Основная задача этой главы заключается в том, чтобы сформировать представление читателя об истории Казахской степи в колониальном контексте. Право в данном случае рассматривается в качестве механизма, с помощью которого формируется имперский опыт по управлению окраинами. Процесс накопления знаний о местном праве при этом непостоянен. Это тактический инструмент — гибкий и манипулятивный, воздействие которого может быть взаимовыгодным (для колонизаторов и колонизируемых) или же отражать интересы лишь одной из сторон. Предложенное наблюдение имеет важное значение прежде всего потому, что во многих научных работах проблемы колониализма все еще ограничиваются понятиями «гегемония», «институциональное регулирование», «цивилизационная миссия», «господствующий правовой режим». Поведение же колонизируемых рассматривается преимущественно в виде адаптации к существующему политическому порядку. Это восприятие генерализирует наше представление о пространстве и времени. Например, для историков характерно утверждение о том, что после присоединения казахских жузов к Российской империи социальные и правовые практики кочевников подверглись незначительному изменению, а сами чиновники без оглядки на существующую реальность стремились реанимировать доколониальные обычаи и правовые нормы казахов. Другое распространенное заблуждение основывается на выстраивании некоего культурного барьера между колонизаторами и колонизируемыми. Однако разные случаи культурных изменений открывают для нас более широкую текстуру колониализма, основанную на сложной социальной динамике, в рамках которой происходила трансформация сознания и поведения не только субъектов колониального управления, но и самих чиновников. Иначе говоря, колониальная ситуация в Восточной, Западной и Средней части Зауральской Орды отличалась от ситуации на нижней и средней Сырдарье. Поэтому колониальный режим каждый раз должен был производить новые конструкции знаний и опыта, позволяющие управлять людьми и территорией.

Вхождение Казахской степи в состав Российской империи — это сложный и неоднозначный процесс, протекавший в течение длительного времени и обусловливавшийся набором разнообразных условий и факторов. Региональная неоднородность Казахской степи, амбивалентность имперской политики, особенности геополитической ситуации, трудности в изучении истории казахских правовых и политических институтов в период, предшествовавший началу XVIII столетия, и другие нюансы позволяют исследователям находить новые горизонты для научных дискуссий. При этом ключевую роль занимает проблема определения статуса казахских жузов/регионов в составе империи[51]. С объективной точки зрения ответ на вопрос, как изменялись формы управления Казахской степью и каким образом такие перемены влияли на трансформацию политического и правового сознания местных жителей, формирует некие концептуальные схемы, которые во многом определяются такими понятиями, как колония, протекторат, вассальные отношения. Как мы увидим, анализ с помощью этих понятий отдельных институтов (особенности ханской власти у казахов, адат, суд биев и др.) не всегда является убедительным и приобретает характер искусственных обобщений. Если имперские власти могли рассматривать свои отношения с казахской кочевой элитой через категории подданства и колониальный контекст, то не исключено, что подходы местной родовой верхушки к восприятию империи были более разнообразны: например, временный политический союз или стратегический альянс, участники которого в зависимости от текущей конъюнктуры способны были менять свои взгляды и тактику поведения. Анализ современных исследований поможет нам понять, что имперскую историю Казахской степи не следует сводить только к принципам линейности. Она включает в себя целый ряд региональных, институциональных, социальных и иных особенностей.

Взгляды исследователей на представленную выше проблематику условно можно разделить на несколько групп. К первой относятся попытки выявить закономерности в политико-правовых отношениях между империей и казахами и показать, что эти взаимодействия развивались по какому-то определенному институциональному сценарию. Большое значение здесь уделяется анализу юридических документов и имперской политики как таковой. Второй подход пытается минимизировать значение политико-правовой терминологии (сюзеренитет, подданство, вассальные отношения и др.), которую историки используют для объяснения процесса вхождения казахских земель в состав Российской империи. Такие выводы делаются на основании утверждения об отсутствии в начале XVIII в. государственности у казахов. Следующая группа исследователей стремится доказать, что сам характер политико-правовых отношений не был облачен на ранних стадиях в форму неопределенности и некоего поэтапного ограничения суверенности казахских земель. Имперская политика с самого начала была колониальной. Другие ученые обращают внимание на комплексность и взаимообусловленность внешних и внутренних процессов, а также на то обстоятельство, что казахи и империя должны были не только ориентироваться на интересы друг друга, но и учитывать влияние других своих политических соседей и конкурентов. В последнее время становится популярным подход, фокус которого смещается от политического контекста к изучению взаимодействия пограничных обществ. В результате этого взаимодействия формируется контактная зона, жители которой не всегда придают большое значение имперской политике, так как руководствуются стремлением к достижению взаимной выгоды и прагматизмом.

Остановимся на каждом из представленных подходов подробнее. Согласно историкам первого направления, после присяги кочевой элиты Младшего и Среднего жузов начался период формально-правового сюзеренитета Российской империи[52]. При этом отношения между казахами и империей были не столько вассальными, сколько союзническими[53]. С середины XVIII в. ситуация меняется — на общеимперском и региональном уровнях формируются попытки по созданию системы управления казахами. Это эпоха так называемого государственно-политического протектората[54]. Следующий этап начинается после отмены ханской власти в Младшем (1824) и Среднем (1822) жузах. Эти реформы заложили принципы колониального управления казахами[55]. Данный анализ изменения политико-правового статуса Казахской степи в составе Российской империи хотя и представляется логичным, однако содержит целый ряд пробелов и положений, аргументированность которых не является убедительной. Прежде всего, понятия вассалитета и протектората по своему содержанию больше тяготеют к средневековой европейской модели вассала и сюзерена, но не к той модели, которую выработали колониальные империи Нового времени, — например, политика Британии и Германии в Восточной Африке[56] или опыт Российской империи по созданию протекторатов в Центральной Азии во второй половине XIX в.[57] С другой стороны, исследования И. В. Ерофеевой, К. А. Жиренчина сосредоточены преимущественно на русско-казахском сценарии, оставляя за пределами внимания читателя подробный анализ других геополитических контекстов. Интересным в связи с этим является вопрос о роли фирманов[58] на ханство, полученных представителями кочевой элиты от правителей центральноазиатских государств[59]. Есть основания полагать, что интенсивность контактов казахов со своими южными, юго-восточными и восточными соседями могла определять важные изменения в политической, общественной и экономической жизни[60]. Пожалуй, одним из самых противоречивых положений, представленных И. В. Ерофеевой, является попытка рассмотреть обычное право через призму понятий «модернизация», «традиция» и «альтернатива». Считая, что древние нормы адата (Касым-хана[61], Есим-хана[62], Тауке-хана[63]), бытовавшие в устной форме, воспринимались некоторыми казахскими правителями как «реминисценция» старины, Ерофеева пытается показать, что хан Младшего жуза Абулхаир, испытав европейское культурное влияние, стал мечтать о реальных властных функциях и прерогативах. Чтобы осуществить это, необходимо было преодолеть указания о формальном статусе ханской власти в обычном праве и ввести его в область «государственного права»[64]. Эта формулировка содержит ощутимые противоречия. Очевидно, что в казахском обществе не было разделения на обычное и так называемое «государственное право». Когда речь идет о модернизации, включая и правовые изменения, историки в основном фокусируются на влиянии Российской империи. Это не совсем верно, так как в XVIII и XIX столетиях и, вероятно, еще раньше местное право испытало сильное влияние мусульманских норм, значительную роль в распространении которых сыграли Кокандское и Хивинское ханства[65]. Важно отметить и то обстоятельство, что адат для казахов не представлялся в виде исторически устойчивой и территориально целостной традиции. Его нормы могли не только иметь региональные различия (в пределах жузов, родовых подразделений и даже отдельных аулов), но и эволюционировать с учетом менявшихся интересов, образа жизни, экономических потребностей[66]. В следующих главах нашего исследования станет очевидным и то, что русские чиновники, в отличие от самих казахов, редко придавали большое значение контекстуальным особенностям адата. Считая, что ориентация на Россию позволяла Абулхаир-хану думать о реформе местного права по своему собственному сценарию, И. В. Ерофеева переоценивает наличие какой-либо значимой автономии в плане принятия решений казахскими правителями. Несмотря на отсутствие строгого контроля, империя могла достаточно жестко реагировать на те или иные факторы проявления самостоятельности, что, по сути, больше отражает формы колониального управления, а не отношения вассала и сюзерена. Одним из проявлений такого контроля было стремление противодействовать попыткам чингизидов[67] самостоятельно кодифицировать нормы местного права. Так, в 1789 г. уфимский и симбирский наместник О. А. Игельстром выступил против обнародованных в Младшем казахском жузе «узаконений» хана Каипа[68].

Близким по содержанию к исследованиям И. В. Ерофеевой и Д. В. Васильева является так называемый формально-правовой подход. Его сторонники основное внимание уделяют изучению правовых актов, закреплявших подданство казахов. Основной аргумент таких работ сводится к тому, что российские юридические документы вплоть до 1780‐х гг. отражали идею вассальных отношений, но не колониальной зависимости, так как не производилось попыток внедрить имперские институты управления и права[69]. Однако буквальное следование языку этих документов не всегда может прояснить контекст конкретных политических ситуаций, тем более сложно утверждать, что в 1780‐е гг., как считают авторы этого подхода, в сознании казахов сложились целостные представления о подданстве и они могли взаимодействовать с империей согласно этим представлениям[70]. Несмотря на закрепление в бумагах положений о вассалитете казахской элиты и официальное признание российского сюзеренитета, те и другие стороны часто выходили за официальные юридические рамки и действовали, руководствуясь разной логикой поведения. В результате появлялись сложные и гибридные формы политического регулирования общественных отношений. Так, в годы протестного движения батыра Срыма Датова (1783–1797) имперская администрация вынуждена была на территории Младшего жуза задействовать в качестве дипломатического посредника первого муфтия ОМДС Мухаммеджана Хусаинова[71]. Он же вошел в состав ханского совета — специального института, который, несмотря на существование ханской власти, должен был решать все важные вопросы управления регионом[72]. Интересно и другое обстоятельство. Отправляя М. Хусаинова в Младший казахский жуз, имперские власти преследовали исключительно политические задачи. Однако часть местного населения воспринимала этого человека прежде всего как муфтия (фактически компетенция ОМДС на Казахскую степь была распространена только в 1820‐е гг.)[73], а не как чиновника, который должен был действовать в интересах Санкт-Петербурга. Подобного рода представления импонировали М. Хусаинову, который в бумагах, адресованных казахам, мог называть себя муфтием, а в документах, направленных в русские канцелярии, выступать совершенно в ином качестве[74].

Противоположную точку зрения представляет А. Ю. Быков. Исследователь объявляет несостоятельными подходы, признающие наличие государственности у казахов в период, предшествовавший их вхождению в состав Российской империи. По его мнению, институциональные представления у местного населения стали складываться только под воздействием колониальной системы управления. В окончательном виде эта картина сформировалась в 1820‐е гг., и связана она была с ликвидацией традиционных институтов. К ним А. Ю. Быков относит ханскую власть, которая до воздействия империи была скорее званием, а не должностью, и обычное право, отражавшее представление о слабости ханской власти (вследствие этого, считает исследователь, хан не мог быть легитимным правителем) и не имевшее письменной традиции[75]. Подобный взгляд содержит определенную генерализацию представлений об институтах и процессах, сформированную благодаря широкому привлечению имперских источников. Прежде всего обратим внимание на недооценку исследователем понятия «легитимность». Источники легитимности казахской элиты не всегда отчетливо прослеживаются в адате. Однако это не означает, что они отсутствуют. Разные контексты формировали и разное восприятие местного права. Если российские монархи и чиновники, говоря о социальной стратификации местного общества, сталкивались с семантической путаницей (в определении функций не только хана, но и бия, например)[76], то для китайских императоров власть казахских ханов носила легитимный характер. Они в официальных документах признавали их потомками Чингисхана (чингизидами)[77]. С этой точки зрения подход А. Ю. Быкова к обычному праву как к механизму, сдерживавшему развитие институциональной системы, является односторонним. Он не отражает ту простую идею, что адат не был «законсервированной традицией», а развивался и видоизменялся вместе с обществом и, следовательно, включал в себя старые и новые представления о функциях и легитимности тех или иных институтов в Казахской степи — например, положение о том, что бий является не только судьей по адату, но и мусульманским судьей (кади)[78].

Некоторые исследователи придерживаются мнения, что уже в первой половине XVIII в. политика Российской империи по отношению к казахам Младшего и Среднего жузов носила колониальный характер. Ее основные проявления — это лишение казахских ханов возможности осуществлять самостоятельную внешнюю политику[79] и казачья колонизация, которая не ограничивалась строительством военно-укрепленных линий, но включала в себя походы вглубь степи, изъятие земель у местных жителей и убийство мирного населения[80]. Нет сомнений, что эти явления достаточно хорошо вписываются в природу колониальных империй и колониальной политики как таковой, однако вопрос о чертах российского колониализма в Казахской степи не разработан на глубоком теоретическом уровне. Проводя подобное исследование, необходимо сделать сравнительный анализ региона с опытом колониальной политики европейских держав в Африке, Юго-Восточной Азии, Океании и на других территориях.

В последнее время делаются попытки комплексного изучения процессов и событий, происходивших в Казахской степи и на сопредельных территориях. В недавно вышедшей в свет монографии японский исследователь Джин Нода справедливо указывает на то, что изучение общественно-политической истории казахов в XVIII — первой половине XIX в. только с точки зрения казахско-русских отношений и на основании соответствующих источников ведет к ограниченным результатам. Он обращает внимание читателей на широкую панораму событий и контекстов, фокусируясь на нескольких векторах развития политического процесса: казахи и Цинская империя, Российская и Цинская империи. При этом казахи пытались взаимодействовать с каждой из вышеназванных империй своим собственным оригинальным способом. В свою очередь Российская империя, учитывая влияние Цинской империи (казахи Среднего жуза признавали себя подданными не только России, но и Китая) на земли современного Восточного и Юго-Восточного Казахстана, вынуждена была проводить на территории Среднего и Старшего жузов более умеренную политику, отличную от той, которая велась в Младшем жузе[81].

Смешение разных форм политического взаимодействия, многообразие региональных особенностей и сложность сопредельных контактов, а также отсутствие какой-либо строгой понятийной верификации правового статуса территорий Казахской степи в XVIII — первой половине XIX в. требует анализа процессов не только на глобальном, но и на локальном уровне. Один из вариантов этого направления исследования — изучение пограничных обществ. К наиболее разработанным моделям такого взгляда относится обращение к истории взаимодействия кочевников с казаками. Недавно эту попытку осуществил Ю. Маликов, взяв за основу взаимоотношения казахов, проживавших на территории современного Северного Казахстана, с казаками Сибирского казачьего войска[82]. Однако, несмотря на всю привлекательность фронтира, его инструментарий следует применять с большой осторожностью. Основные замечания в адрес работы Ю. Маликова заключаются в том, что не всегда инварианты фронтира (в данном случае опора на работу Томаса Баррета по Северному Кавказу и заимствование его идеи «линий неопределенности»[83]) могут быть успешно экстраполированы на другие контактные зоны. Выводы о том, что взаимопроникновение между казачьей и казахской культурами обеспечивалось благодаря отсутствию у каждой из групп «сильной» этнической и религиозной идентичности, также не являются убедительными[84]. Как минимум такое заключение требует анализа разных источников, а не только имперских нарративов, представлявших казахов в качестве «поверхностных мусульман». Идея нашей работы заключается в том, что новая имперская ситуация создает новую фронтирную историю. Ее контекст и характер взаимодействия между пограничными обществами сложно моделировать на основе уже имеющихся аналогов. Особенности этнической, религиозной идентичности, социальный состав пограничных обществ, поддержка властями одних групп в ущерб другим не всегда являются определяющими факторами. Более существенную роль играют возможности и ресурсы (или их отсутствие), которые обеспечивает фронтирная зона.

Распространяя свое влияние на Казахскую степь, Российская империя сталкивалась с различными проблемами в сфере контроля и управления. Важную роль в решении этих трудностей играл процесс формирования колониальных знаний о своих новых подданных. Необходимо было дать этнографическое описание местных групп, изучить их политические и правовые институты, систему социальных и экономических отношений, религиозные воззрения, т. е. те нормы, обычаи и правила, которые помогли бы империи выработать свои собственные подходы для осуществления реформ и проведения политики русификации. Как формировалась система колониальных знаний о казахах? Каким образом она взаимодействовала с так называемыми «туземными знаниями»?[85] Стремясь найти ответы на эти вопросы, мы признаем несколько положений, которые не исключают, а дополняют друг друга. Одним из подходов к отбору колониальных знаний о туземных жителях было представление о цивилизационной миссии[86]. Поэтому между французскими колониями в Африке[87], Северным Кавказом[88], Казахской степью и другими зависимыми территориями можно найти некоторые аналогии имперского восприятия местного общества и реформ, проводимых в соответствии с этим восприятием. Однако общность тех или иных черт колониальной политики не обязательно указывает на то, что ориенталистский дискурс должен воспроизводиться в истории разных империй по одной и той же схеме. Он может различаться и в рамках определенного колониального опыта. В зависимости от региональных особенностей, текущих целей колониального управления, степени влияния научного подхода, особенностей индивидуального мышления самих чиновников и ученых ориентализм приобретал новые черты и видоизменялся[89]. Чтобы читателю было проще представить себе смысл сказанного, приведем пример. Некоторые исследователи российской имперской истории попытались систематизировать траектории развития ориентализма. Так, по мнению О. Е. Сухих, с конца XVIII до середины XIX в. Казахская степь воспринималась путешественниками и чиновниками как чужое и опасное пространство, а населявшие ее кочевники представлялись разбойниками[90]. Такой подход представляет несколько упрощенную и крайне генерализированную версию ориентализма. Даже в официальных бумагах некоторые колониальные администраторы пытались избежать общего взгляда на Казахскую степь. В инструкции 1851 г., составленной для чиновников оренбургского ведомства на случай их столкновения с жителями степи[91], говорилось, в частности, следующее: казахи, кочевавшие вблизи русских военно-укрепленных линий, благодаря сближению и контактам с казаками отличаются от так называемых «дальних или степных киргиз-кайсаков», которые из‐за удаленности от русских укреплений и столкновений с «кокандцами» и «хивинцами» «приняли характер: дикий, грубый, самобытный, своенравный»[92]. Следует считать, что подобного рода инструкции, подготовленные в соответствии с идеологическими, военными, стратегическими задачами того времени, могли отличаться от описаний иного рода — работ востоковедов, уделявших большое значение местным языкам, культурному контексту и особенностям взаимодействий пограничных обществ. Примечательно, что И. Я. Осмоловский, подготовивший труд по казахскому обычному праву, не характеризовал «дальних» казахов, т. е. не находившихся в прямом контакте с русскими укреплениями и их жителями, как диких или грубых. Наоборот, соседство с кокандцами и хивинцами он рассматривал как важный шаг в сторону развития мусульманской грамотности и эволюции правовой культуры[93].

Теперь обратимся к несколько иному контексту. В последнее время исследователи, пишущие о том, что в имперской ситуации не существовало монополии на производство знаний, больше внимания уделяют так называемым местным или «туземным» голосам. Особый интерес здесь представляет проблема «колониального посредничества»[94]. Ян Кэмпбелл показал, что Российская империя в своем стремлении модернизировать Казахскую степь не могла обойтись без местных представителей (ставших переводчиками, чиновниками, военными и прочими колониальными деятелями), которые, приняв императивы модернизации, тем не менее «сохраняли степень интеллектуальной автономии и деятельности»[95]. Такой подход, адаптированный Я. Кэмпбеллом из работ Бернарда Кона[96] и Кристофера Бейли[97], призван продемонстрировать, что «знание в колониальных контекстах должно неизменно зависеть в некоторой степени от туземных акторов, сетей и пониманий; хотя результаты этой кооперации не всегда предсказуемы и прямолинейны»[98]. Конечно, подобного рода анализ является показательным, если мы представляем колониальное воздействие как широкий круг возможностей и сферу достижения взаимных интересов. С этой точки зрения местные элиты могли рассчитывать на карьерный успех в российских бюрократических ведомствах, а также получали возможность перераспределить ресурсы экономического, политического и иного влияния. Для имперских ведомств услуги местных жителей играют особенно важную роль в тех сферах, которые связаны с текущими политическими и административными задачами: составление карт, перепись, изучение обычного права и др. Однако само по себе колониальное посредничество как разновидность знания (колониальное vs «туземное») идентифицировать чрезвычайно сложно. Поэтому исследователи часто определяют его особенности скорее в условных, чем в строгих понятийных и аутентичных формах. В случае Казахской степи эта проблема осложняется еще и тем, что казахский язык занимал по сравнению с татарским и русским менее привилегированное положение. В XVIII — первой половине XIX в. мало было и местных переводчиков[99]. В колониальных учреждениях в основном была представлена казахская элита, прошедшая русские учебные заведения. Однако данных о том, как такое посредничество функционировало в условиях смешанного опыта и разного интеллектуального фона — например, наличие сразу и мусульманского, и русского образования, — мало. С другой стороны, не проясняется и сам опыт элиты иного качества — мулл, кади, аксакалов, биев, дистанцированных от изучения русского языка, системы знаний и привилегий, обеспеченных империей. Если мы не имеем здесь ясной картины, то возникают только фрагментированные или упрощенные представления о формировании «туземных знаний» в период колониальной зависимости, например рассмотрение казахской поэтической традиции «Зар-заман», усиливавшей исламские элементы, только в виде реакции на колониальную политику[100], не допуская, следовательно, что колониальная тематика могла стать составной частью более древней интеллектуальной традиции, развивавшейся в рамках собственных ориентиров. Сталкиваясь с подобного рода трудностями, мы признаем, что будет заблуждением искать путь к интерпретации «туземных знаний» через дихотомические вариации — например, противопоставление модерности и традиции. Очевидно, что «туземные знания» имели гибридный характер и являлись продуктом многих обменов. При этом «туземные знания» одного региона могли стать колониальными в другом[101]. Подобного рода сравнения можно найти и в истории Российской империи. В 1840‐е, когда обсуждалась идея кодификации обычного права для казахов оренбургского ведомства, в качестве образцовых должны были использоваться сборники адата, предназначенные для народов Восточной Сибири (тунгусов, остяков, самоедов, бурятов и др.)[102], составленные по указанию М. М. Сперанского в 1820‐е гг.[103]

Определенного рода заблуждением является и суждение о том, что «туземные знания» нетрудно вычленить из колониального контекста и с их помощью найти «достоверный» язык описания местного общества. В действительности же это очень сложная задача. Местные жители, описывая себя и свое общество через понятия «традиция», «род», «племя» и другие категории, апеллирующие к прошлому и доколониальному опыту, часто скрывают свои истинные намерения, тесно связанные с современным политическим и идеологическим контекстом[104].

Полагая, что понятие «туземные знания» может смутить читателя этой книги, мы не пытаемся его артикулировать в каком-то узком автономном смысле. Производство знаний в Казахской степи — это не настолько очевидное, как может показаться на первый взгляд, противопоставление разных традиций и эпистем (колониальное vs туземное, адат vs шариат, Казахская степь и центральноазиатские ханства), а скорее их смешение и взаимопроникновение. В связи с этим следует подчеркнуть, что гибридность сознания и разнообразие стратегий поведения проявлялись не только среди казахской кочевой элиты. Имперские чиновники, востоковеды, военные действовали в колониальной истории по-разному. Становление отдельных личностей, особенности их мышления, подходы к изучению реальности развивались в разнообразных и зачастую противоречивых условиях. Стремление к совершенствованию колониальной системы управления и политический прагматизм могли сочетаться с научной рациональностью и щепетильностью, а также с требованиями здравого смысла. Все это в совокупности обеспечивало релятивистское представление о знании, основанное на поиске адекватного для той или иной имперской ситуации языка описания реальности. Очевидно, что И. Я. Осмоловский, рассматривая адат как часть исламской правовой культуры, руководствовался не только научным подходом к делу, но и современным политическим прагматизмом, который учитывал необходимость русификации Казахской степи. Однако этот прагматизм и вытекавшая из него оценка действительности были несколько иного характера, отличными от представлений о них В. В. Григорьева, В. А. Перовского и других администраторов. Поэтому сближение адата и шариата и совершенствование языка и методики изучения кочевников, представлявшихся в качестве очевидного ресурса колониального управления для одних имперских деятелей, не было настолько же очевидным для других — тех, кто, прежде всего из‐за политических рисков и бюрократического формализма, не готов был выйти за рамки единых и линейных схем понимания реальности.

Рассматривая производство знаний в колониальном контексте, исследователи, как правило, пытаются указать на его позитивистскую составляющую. Иначе говоря, знание — это основа для административных преобразований (с помощью классификации, систематизации, категоризации) и в то же время следствие длительного социального процесса, выделяющегося своей противоречивостью и непоследовательностью в отношениях между империей и ее подданными. Бернард Кон, изучая Британскую Индию, пришел к выводу, что колониальные чиновники представляли себе местное общество как «серию фактов», влиявших непосредственным образом на эффективность управления. Систематизация и категоризация таких фактов посредством статистических отчетов, этнографических наблюдений, правовых кодексов и прочего позволяли более ясно ставить и решать различные административные вопросы[105]. Корректно ли такой подход, предполагающий, что колониальные империи могли создавать и в выгодном свете использовать связную систему понятий и точных определений, считать эффективным, иначе говоря, находить его полезным для понимания того, как империя могла соизмерять свои познавательные возможности и интеллектуальные ресурсы, а также многообразие исторического контекста с логикой административных преобразований? В случае Казахской степи, особенно для периода XVIII — первой половины XIX в., это представляет значительные затруднения. Причем не только потому, что рост научных знаний отставал от требований совершенствования колониального управления[106]. Как мы уже заметили, колониальные чиновники не готовы были отступить от неких политических и идеологических стереотипов в угоду системе знаний и фактов, с помощью которой можно было бы ускорить сами имперские реформы. Яркой иллюстрацией сказанного является проблема кодификации казахского обычного права, которая так и осталась проектом, несмотря на подготовку разных сборников, в том числе и при активном участии специалистов-востоковедов.

Признавая относительность позитивистского подхода, мы тем не менее не отрицаем, что эффективность и масштаб многих реформ в Казахской степи зависели от производства знаний и ресурсов, которые могли использовать в своей деятельности местные и центральные институты управления. Другой вопрос — это то, что такие знания не были систематизированы и обобщены в какой-либо определенной целостности и непротиворечивости. Разные люди и институты часто представляли свои версии имперского знания (не только явно, но и скрытно), которые, вступая в противоречие друг с другом, затрудняли решение тех или иных задач по управлению Казахской степью и ее реформированию.

В осуществлении имперской политики на территории Младшего жуза важную роль играла Оренбургская пограничная комиссия, образованная в 1799 г.[107] В 1820‐е гг. после отмены ханской власти у казахов Оренбургского ведомства и трансформации местных управленческих структур роль ОПК значительно возросла. Наряду с судебно-арбитражными функциями это учреждение определяло к должностям султанов-правителей, начальников дистанций, аульных старшин[108]. В число главных обязанностей этих лиц входило предотвращение нападений на пограничные линии, защита торговых караванов, информирование российской администрации о ситуации в Степи[109]. Изучая деятельность ОПК, некоторые исследователи склонны переоценивать значение этого учреждения, в том числе преувеличивают его ресурсы и возможности. Так, по мнению А. Л. Перфильева, в 1830–1840‐е гг. ОПК могла эффективно влиять на урегулирование межродовых споров казахов. Произошло это потому, что после отмены ханской власти так называемые народные собрания (суды биев, чрезвычайные съезды и др.), организованные по заказу империи, должны были трансформировать ряд положений обычного права и возложить контроль над исполнением своих решений уже не на ханов, а на колониальную администрацию[110]. Трудно согласиться с А. Л. Перфильевым в том, что такой подход имел большую эффективность и соответствовал менталитету местного общества. Скорее следует принять за основу другие положения и прежде всего обратить внимание на попытки исследователей переосмыслить роль так называемых «туземных акторов» или колониальных посредников[111]. Мы полагаем, что позиции и интересы султанов и биев, участвовавших в урегулировании межродовых конфликтов, не всегда были прямолинейны и предсказуемы. Они соответствовали выбору разных стратегий поведения. Одна из таких стратегий могла включать только формальную опору на имперские знания о Степи и в большей степени зависеть от логики собственных интересов и властных амбиций. Необходимо признать справедливыми и выводы Ж. Джампеисовой. По ее мнению, организация крупных съездов не приносила долговременного результата, так как эффективность «механизмов адата зависела от величины сегментов (т. е. степени консолидации между родами), разрешавших конфликт»[112]. Таким образом, деятельность ОПК и ее знания в контексте, рассмотренном А. Л. Перфильевым, не соответствовали возможностям этого учреждения для поиска более действенных механизмов урегулирования межродовых конфликтов. Российские чиновники не понимали, что обычное право более эффективно справляется с конфликтами в мелких группах, чем в больших[113].

Важной составляющей колониального управления было изучение местных языков. Как обстояло дело с этим в Оренбурге? В 1825 г. в этом городе было открыто Неплюевское (в честь оренбургского генерал-губернатора И. И. Неплюева) военное училище[114]. Основная его задача заключалась в подготовке переводчиков[115], чиновников и военных кадров, происходивших из народов, населявших Оренбургский край. Однако доля казахских детей среди учащихся до середины 1840‐х гг. не была значительной. По данным на 1 января 1839 г., в Неплюевском училище обучалось 77 русских и только 17 «азиатцев»[116]. Всего же это учебное заведение в период между 1825 и 1866 гг. окончило 37 казахов[117]. Есть все основания полагать, что такое число выпускников не могло обеспечить нужд колониального управления. Более значительную роль играли татарские переводчики. Несмотря на рост исламофобии имперских чиновников и оценку татар в качестве культурных и политических соперников[118] русских в Казахской степи (особенно с середины 1850‐х гг.), даже В. В. Григорьев вынужден был признать, что через этих переводчиков (татарских) «велись все сношения с кайсаками, которые во всех совещаниях администрации участвовали как эксперты, без которых ничего не предпринималось, не делалось…»[119] Анализируя штат ОПК за 1856 г., мы находим, что из шести переводчиков четверо были татарами и башкирами, а казахов не было ни одного[120].

Важной задачей ОПК был разбор исков по гражданским и уголовным делам. С одной стороны, эти иски должны были поступать от жителей внутренних регионов Степи и в то же время могли быть следствием конфликтов между казахами и прилинейными (вдоль военно-укрепленных линий) жителями (например, казаками)[121]. В архивах сохранилось значительное число таких исков, направлявшихся как с той, так и с другой стороны[122]. Более того, империя даже планировала подготовить специальных чиновников, которые смогли бы наряду с российским законодательством активно использовать и казахское обычное право в этих разбирательствах[123]. Анализ отчетов и ведомостей ОПК по судопроизводственной части свидетельствует о низкой эффективности учреждения в этой сфере. Так, по состоянию исковых дел на 1 января 1851 г. на балансе ОПК значилось 79 дел (37 — по несогласию супругов и 42 — об обидах). За период с 1 января по 1 мая 1851 г. поступило еще три иска. Из них только один был удовлетворен[124]. С. В. Горбунова считает, что основной причиной низкого качества делопроизводства были формализм и бюрократическая волокита, которые отталкивали казахов. Однако известно, что вязкость и длительность разбирательств были характерны не только для колониальных учреждений, но и для суда биев. Очевидно, что речь не всегда шла о признании неких институциональных и эпистемологических трудностей. Ситуации и контексты были разные. Казахи могли игнорировать также и решения судов биев, обращаясь с апелляциями к колониальным чиновникам и следуя колониальной интерпретации адата. Как мы увидим в четвертой главе, такое смешение знаний и практик не было каким-то возведенным в правило явлением, а представляло собой набор разнообразных хаотических ситуаций, базировавшихся на перманентности интересов, правовых манипуляциях, недоверии к тем или иным биям, русским чиновникам и др.

Наряду с ОПК Российская империя для изучения своих восточных земель и управления ими задействовала и другие учреждения. При этом особую роль должны были играть военные чиновники — некоторые исследователи называют их военными востоковедами[125]. В 1810 г. была создана Канцелярия управляющего квартирмейстерской частью свиты Его Императорского Величества. Офицеры этого учреждения посылались в Казахскую степь с военно-разведывательными целями. В 1815 г. высшим органом военного управления стал Главный (он же Генеральный) штаб. Одной из задач этого ведомства было «собирание всех сведений о земле, где война происходит», в том числе статистическая, этнографическая, историческая и географическая информация[126]. Несмотря на то что в первой половине XIX в. офицерами Генерального штаба были проведены первые крупные военно-статистические обследования[127] казахских земель, мы не должны преувеличивать значения этой деятельности. По мнению Е. С. Сыздыковой, неравномерность и асинхронность процесса вхождения Казахской степи в состав империи определяли локальный характер военно-востоковедческих изысканий. Актуальными становились в первую очередь вопросы, связанные с основными направлениями внешней политики на Востоке[128].

Пожалуй, более разнообразная деятельность по изучению казахских регионов организовывалась чиновниками Азиатского департамента МИД. Возникнув в 1819 г. как реакция на обострение восточного вопроса, департамент должен был принимать участие в управлении присоединенными к Российской империи кавказскими и азиатскими землями. Непосредственно в компетенцию его второго отделения входили дела кочевых народов, отношения с Китаем и Центральной Азией. От других ведомств МИД Азиатский департамент отличался комплексным характером деятельности, так как в сфере его ведомства были одновременно вопросы политического и гражданского характера[129]. В имперском дискурсе административные, консульские, правовые и иные дела восточных окраин зачастую носили политический оттенок. Объяснить это положение правительственные верхи пытались указанием на отсутствие цивилизованных норм права в странах Востока[130]. Благодаря Азиатскому департаменту произошло углубление некоторых специальных отраслей этнографического и востоковедческого изучения. В частности, большое внимание было уделено сбору сведений о казахском обычном праве.

Наиболее планомерный и целостный подход к систематизации и накоплению информации об окраинах Российской империи начался в 1845 г., после учреждения Императорского русского географического общества (ИРГО). Это был период, когда многообещающие проекты должны были сделать науку полуавтономным социальным полем[131], направить усилия ученых на сбор точной и обширной информации. По сравнению с деятельностью правительственных учреждений, ИРГО приняло в свой состав наиболее прогрессивных общественных деятелей. Членами этой организации были не только русские, но и представители местных национальных элит. Таким образом, фокус научных исследований смещался к разработке комплекса прикладных проблем, необходимых как для нужд административного управления, так и для создания постоянных научных программ и формирования собственных научных традиций[132]. Практически сразу же после возникновения ИРГО началась разборка этнографических программ, составной частью которых было и изучение обычного права. В середине XIX в. материалы, относившиеся к истории и культуре казахов, собирали члены географического общества: П. И. Небольсин, М. С. Бабаджанов, Ч. Ч. Валиханов, А. Г. Влангали, Ю. А. Гагемейстер, В. В. Вельяминов-Зернов и др. Одним из первых контакты с ИРГО установил преподаватель тюркских языков в Неплюевском кадетском корпусе И. А. Батыршин, который в последующем стал переводчиком ОПК. Уже в 1850 г. он предложил обществу свою статью под названием «Замечания о характеристических отличиях тюркских наречий в Оренбургском крае». ИРГО отреагировало на эту работу и представило ее для рецензирования известному тюркологу, профессору Казанского университета А. К. Казембеку. Сам же И. А. Батыршин получил предложение заняться сбором информации о быте и культуре казахского и башкирского народов[133].

Круг вопросов, разбираемых в этой главе, показывает нам неудивительную картину того, как практики описания прошлого тесно связаны с особенностями использованных источников и политико-идеологической реальностью. Критический обзор ряда современных исследований убеждает, что знание имперской истории — это не всегда целостная перспектива и не все происходившие события можно свести к какой-либо линейной или закономерной модели объяснения. Очевидно, что история Казахской степи распадается на целый ряд контекстов, каждый из которых следует изучать, руководствуясь разной методологией. Отмечая эту особенность, мы стремимся сказать, что правовая история, включавшая в себя процесс кодификации казахского обычного права, деятельность отдельных имперских чиновников, дискуссии вокруг адата и шариата и другие детали, не может быть сведена только к имперской политике или некоему противостоянию между идеологией правящих верхов и местной традицией. Обзор так называемых колониальных и «туземных знаний», а также описание деятельности имперских учреждений, изучавших Казахскую степь, продемонстрировал, что не существовало какого-либо общепризнанного подхода или взгляда. Многие чиновники, востоковеды, руководители имперских канцелярий и ведомств, как, впрочем и сами казахи, имели собственные взгляды и мнения, а также свое понимание реформ и политики русификации, отличные от того, что предлагалось в Санкт-Петербурге. В следующей главе речь пойдет о том, как разные конструкции имперских знаний в отдельных случаях могли дополнять друг друга, а в других вступать в жесткий конфликт. Некоторые разногласия — например, противопоставление адата и шариата — непосредственным образом влияли на ход имперских реформ. Противоречия между чиновниками сдерживали процесс кодификации, который благодаря смешению разных подходов и языков описания превращался в сложную бюрократическую процедуру.

В этой главе мы расскажем о том, как империя пыталась конструировать казахское обычное право. Работая над кодификацией адата, чиновники «очищали» его от тех элементов, которые рассматривались в качестве «диких обычаев», содержали недопустимые с точки зрения государственных интересов примеси мусульманского права. Отсутствие детально разработанных программ, специалистов с востоковедческой подготовкой, бюрократические коллизии и другие причины привели к тому, что подготовленные сборники не получили удовлетворительной оценки. Знакомство с содержанием некоторых из них убеждает нас в том, что составители правовых кодексов не разбирались в особенностях адата и шариата, не могли отделить современные нормы права от уже вышедших из обращения. Несмотря на то что такие просчеты постоянно повторялись, империя не могла проделать эффективной работы над ошибками, и каждый последующий шаг в кодификационных усилиях был снова обречен на неудачу. Возможно, что необходим был совершенно другой сценарий кодификации обычного права. Существовал ли он? Для того чтобы это выяснить, мы дополняем содержание данной главы более широкой перспективой — сравнением Российской империи с другими колониальными империями, стремившимися кодифицировать местное право своих колоний.

В Российской империи местное неписаное право, как правило, обозначалось многозначным понятием «обычай»[134]. Как правило, так называли нормы обычного права, имевшие с точки зрения имперских властей силу действующего закона, обязательного для исполнения и регламентировавшегося устойчивыми нормами социальных отношений. Одновременно обычаем называли и «древние предания, суеверия, обыкновения», вышедшие из широкого употребления и, таким образом, ставшие необязательными для всеобщего исполнения. Отсутствие терминологической ясности затрудняло четкое разделение между разными видами «обычая» и тем более не позволяло сформулировать вопрос об «источниках обычного права»[135]. В результате на новоприсоединенных территориях многие десятилетия поддерживалось правовое разнообразие. Причем в этом проявлялась не столько сознательная политика, сколько неспособность рационально проанализировать местное право и адаптировать его к общеимперскому стандарту. Это обстоятельство понимали и сами колониальные подданные, получавшие в таких условиях возможности для правовой манипуляции.

Российские ученые-путешественники и чиновники, писавшие о казахах на протяжении большей части XVIII в., в соответствии с представлениями того времени различали в их праве неписаные «обычаи» и «закон» (идентифицируемый с фиксированными нормами шариата). Многие авторы использовали обе категории для обоснования юридической зрелости казахского общества, где руководствовавшиеся обычным правом ханы, султаны, бии отправляли судебные функции, а применение норм шариата позволяло говорить об определенной «правосудной разборчивости»[136]. С другой стороны, в конце XVIII — начале XIX в. происходит переосмысление значения сосуществования «обычая» и «закона» в праве: они начинают противопоставляться друг другу. Обычай теперь сводят к «древним обыкновениям», нормам, которым уже не повинуются, а закон превозносят как кодифицированное гражданское и политическое правило. То, что кодифицированными оказываются лишь предписания исламской религии[137], рождает требование зафиксировать и «гражданское» право (существующее в ранге «обычаев»), при этом ограничив влияние и статус «конфессионального». С этой точки зрения происходит оправдание вмешательства российских властей в местную судебную систему, а в целях «наведения порядка» в обществе, в котором ханы и султаны «никакого правосудия в подчиненном им законе не сохранили»[138], создается, например, Пограничный суд в Оренбурге для разбора уголовных дел казахов Младшего жуза (1786)[139].

В конце XVIII — первой половине XIX в. возникает идея составления сборников казахского обычного права. В 1804–1853 гг. было подготовлено несколько правовых записей и сборников, о которых мы расскажем в этой главе. Встречные усилия по кодификации адата были предприняты как чиновниками сибирского ведомства (с центром в Омске) Казахской степи, так и оренбургского (с центром в Оренбурге). Однако эта работа не была успешно завершена. Подготовленные чиновниками тексты так и не были кодифицированы. Одна из основных причин заключалась в том, что у составителей сборников отсутствовала определенная система к отбору материалов. В результате чиновники часто путали адат и шариат, объявляя последний, как правило, «внешним фактором» в духе расхожего мнения о поверхностной исламизации казахов. Такое обстоятельство заставляло думать о том, что изданный текст может быть проигнорирован не только судебной практикой казахов, но и российской администрацией. Была и другая веская причина, обрекшая на неудачу усилия некоторых составителей сборников. Это обострившаяся в 1840–1850‐е гг. исламофобия имперских чиновников, которые стремились «очистить» обычное право от «исламских напластований». Следствием такой политики было блокирование ряда кодификационных проектов, которые с точки зрения бюрократических верхов не содержали строгого разграничения между адатом и шариатом.

Европейские колониальные державы, захватывая новые территории, неизбежно сталкивались с проблемой включения местных народов в общеимперское правовое поле. Важным этапом на пути реализации этого замысла была кодификация обычного права, которое, как правило, бытовало в устной форме. Обычное право с имперской перспективы представляло собой «остаточную категорию» («residual category»)[140], т. е. тот набор информации, который колониальные власти посчитали нужным включить в сборники, устранив при этом все противное с точки зрения европейской морали и политически нежелательное[141]. Однако процесс кодификации не был таким однозначным, как может показаться на первый взгляд. Он протекал на фоне различных региональных контекстов, требовавших индивидуального подхода к той или иной ситуации. Опыт, приобретенный одной империей, в силу каких-то специфических условий не всегда мог быть заимствован другой. Тем не менее колониальная кодификация имела и свои закономерности. Чтобы установить это, мы хотим описать несколько ее моделей. Такое сравнение поможет прояснить суть следующих проблем. Какие аналоги существуют между Российской империей и другими европейскими странами? Почему, в отличие от других колониальных держав, сборники обычного права, подготовленные русскими чиновниками и ориенталистами, не стали действенным инструментом в практическом правовом регулировании?

Российская политика по отношению к собственным «туземным» подданным, конечно, имела как свои особенности, так и параллели, объединявшие ее с другими колониальными империями, например с Францией. Как отмечают современные исследователи, варианты военно-народного управления, созданные на Северном Кавказе и в Закаспийской области Туркестана, вводились французами в Алжире[142]. Важным в этом контексте является и другое наблюдение: после завоевания в 1857 г. Кабилии (северо-восточной части Алжира) Французская империя столкнулась с берберами[143]. В отличие от своих арабоязычных соседей, берберы рассматривались колониальными чиновниками как слабо исламизированное население. Учитывая этот подход, имперская администрация противопоставляла шариат «светскому» обычному праву, надеясь с помощью поддержки последнего усилить французское влияние в регионе[144]. Как видим, описанная ситуация имеет прямые аналогии с Казахской степью — когда местное кочевое население объявлялось поверхностно исламизированным, а адат становился инструментом колониальной политики. Французские власти, как и власти Российской империи, стремились кодифицировать обычное право. Однако, в отличие от Казахской степи, правовые сборники берберского населения Алжира, подготовленные по заказу колониальной администрации, нашли свое практическое применение — их использовали в качестве судебников в местных магистратах[145]. Хотя эти кодексы стали действенными руководствами, сложно быть уверенным в том, что представленная в них информация воспринималась самими колониальными чиновниками без проблем. Как и в случае И. Я. Осмоловского, снабдившего свой текст цитатами из книг по фикху и пытавшегося доказать, что казахское обычное право является частью обширной исламской правовой культуры, берберские сборники не стали исключением. Они также отражали тесную связь с шариатом, прежде всего потому, что были написаны местными имамами или религиозными учеными[146]. Это обстоятельство затрудняло попытки чиновников установить характер влияния исламского права на берберскую культуру, так как они по-прежнему противопоставляли обычное право и шариат. Пытаясь найти выход из этой проблемы, французские власти отказались от попыток некой стандартизации правовых норм, например от сведения их в единый кодекс. Чиновники также вынуждены были признать и то обстоятельство, что сборники обычного права не следует рассматривать в качестве механизма для модернизации и европеизации местного общества. Основное внимание было сосредоточено на подготовке так называемых «деревенских кодексов», представлявших деревню априори как специфическое правовое пространство, выходящее за пределы других норм, — право соседних деревень, государственное право, мусульманское право[147]. Такой подход, на наш взгляд, позволял больше сосредоточиться на вопросах местной рутины, чем сделать узкий региональный контекст заложником общеимперских стереотипов. В конечном счете французам удалось избежать ошибок, с которыми столкнулись российские власти. Несмотря на этот европейский опыт, Российская империя не готова была отказаться от идеи общего кодекса для инородцев Казахской степи.

Интересное развитие проекты кодификации получают после установления французского протектората в Марокко в 1912 г. Замысел этой реформы основывался на идее постепенного перехода местного берберского населения к французскому законодательству и европейским ценностям. Однако такое более откровенное, чем в Кабилии, намерение осуществить трансформацию местного общества столкнулось с непредвиденными трудностями. Главная из них заключалась в том, что берберские общества и суды были тесно связаны с шариатом, а не с адатом, как предполагала колониальная администрация. Это наблюдение парализовало дальнейшие усилия французских чиновников, полагавших, что они успешно справляются с защитой населения протектората от распространения исламского права[148].

Сравнение Российской империи с Французской полезно не только умением найти априорное сходство в реализации колониальной политики. Империя Романовых была непосредственно знакома с французскими методами управления мусульманами. Так, в 1874 г. после хивинской кампании капитан А. Н. Куропаткин был отправлен с официальной миссией в Алжир[149].

Кроме опыта Французской империи известно также желание некоторых чиновников опереться на подходы Британской колониальной державы. Этой идеи, в частности, придерживался сенатор К. К. Пален, который в 1908 г. отправился в Туркестан в целях инспекции и подготовки рекомендаций для реформы местного управления[150]. К. К. Пален намеревался разработать правила для так называемых казийских судов[151]. Для этого он хотел кодифицировать шариат, собрав все необходимые сведения в один сборник, тем самым игнорируя систему прецедентов и местных обычаев, которые существовали до и после захвата этой территории русскими войсками[152]. Столь амбициозная задача апеллировала к опыту Британской Индии. Основной массив информации, согласно проекту К. К. Палена, предстояло извлечь из русского перевода сочинения по мусульманскому праву «Ал-Хидая»[153] Бурханаддина ал-Маргинани (1123–1197). При этом Н. И. Гродеков, подготовивший русский перевод, опирался не на арабский оригинал, а на английскую версию, созданную британцами для нужд управления своими восточными колониями[154]. Таким образом, случай с «Ал-Хидая» в Туркестане и способ, с помощью которого этот правовой текст был переделан в «англо-мухаммеданский закон», отображает, согласно А. Моррисону, классическую историю «сотворения колониального знания»[155].

Несмотря на существовавшие параллели, мы должны обратить внимание и на то, что ресурсы и условия колониальных империй могли существенно различаться. При взаимоотношениях с народами, находившимися на разных уровнях социально-экономического развития и принадлежавшими к различным конфессиям, возникали большие трудности в подборе методов колониального управления. Так, выбрав в качестве критерия интеграции сословные и социальные разделения (кочевые, оседлые и бродячие инородцы)[156], а не региональные, правительство допустило большую ошибку, пытаясь использовать одни и те же программы для кодификации обычного права в Восточной Сибири[157] и Казахской степи[158]. Конфессиональные различия — буддизм и политеизм Восточной Сибири и мусульманство Казахской степи — были тесно связаны с различиями в социально-экономических и политических отношениях[159]. Подобного рода просчеты были одним из ключевых факторов, обеспечивших провал кодификационных усилий, которые в результате становились продуктом еще более сложного конструирования имперского знания о своих новых подданных, чем опыт некоторых европейских держав.

Примечательно, что одновременно с Казахской степью кодификация обычного права происходила и в другой части Российской империи — на Северном Кавказе. Сравнение этих регионов убеждает нас в том, что подходы к осуществлению кодификации имели большое сходство. В 1840–1860‐е гг. империя организовала несколько крупных кампаний по изучению обычного права народов Северного Кавказа и подготовке соответствующих сборников. Активную роль в этом сыграл лейтенант Д. С. Бибиков, который руководил Канцелярией по управлению мирными горцами. Этот русский чиновник составил опросник из двенадцати пунктов, который должен был использоваться как пособие в ходе сбора информации в различных регионах Северного Кавказа. Согласно исследованиям М. Кемпера, «он (вопросник. — П. Ш., П. С.) был определенно написан от перспективы царской империи», отражая ее административные, правовые и экономические интересы. Многие вопросы основывались на общей этнографической информации, лишь поверхностно затрагивая особенности местной правовой системы, путая при этом адат и шариат. Ориентируясь на интересы местной кавказской знати, имперские чиновники пренебрегали опытом аульных общин. Кодексы обычного права, составленные на основе такого подхода, утрачивали связь с текущими особенностями социальной жизни. По сути, все это предопределило судьбу кодификации, так как подготовленные сборники не могли быть использованы в судах[160]. Другая ошибка колониальной администрации заключалась в том, что поддержка адата рассматривалась как необходимая мера модернизации местного общества в противовес «закостенелости» шариата. Однако расчет не был верным. По мнению историка права М. М. Ковалевского, трансформация жизненного уклада народов Северного Кавказа с точки зрения налаживания тесных отношений с империей и интеграции региона в государственную систему могла быть успешнее, если бы борьба с «более цивилизованным», чем адат, исламским правом не была так ярко выражена[161].

В конце XVIII в. усиливается внимание империи к изучению обычаев и традиций подданных. Казахское обычное право становится частью этнографических описаний. Вторая академическая экспедиция (1768–1772) осуществила одну из первых попыток обобщить сведения об адате и опубликовать их наряду с другими полевыми материалами[162]. Этнографические работы этого времени создают представление о нескольких источниках казахского обычного права. Если указания на шариат, местные обычаи и формы социальных отношений позволяли объяснить черты симбиоза у народов, принявших ислам, то ссылка на пережиточное состояние местного права, акцент на практике естественной справедливости[163] призваны были уравнять казахское право с доисторическим правом народов, находившихся на стадии разложения первобытно-общинного строя[164]. Считая, что казахи — «дети природы»[165], а политическая организация кочевников не способствовала образованию государства (при низком авторитете верховной власти, самоуправстве родовых правителей, отсутствии постоянной армии), русские этнографы впадали в соблазны географического детерминизма. Образ жизни, природно-климатические факторы, характер производства служили аргументами для объяснения генезиса «варварских» и «диких» норм поведения[166].

К этому добавлялась и мысль о борьбе за существование, которая исключала устойчивость правовых традиций и делала привычные для европейского слуха выражения — законопослушность, правовая культура — неприемлемыми для казахского контекста. Ориенталистские темы, заполнявшие метагеографическое пространство и хитросплетения дипломатических и политических отношений, легко вторгались и в область местного права. В результате формировался обобщенный образ общества «без закона», живущего скорее прошлым, чем настоящим[167]. Значение традиционных правовых институтов, как и роль носителей правовых знаний (биев, аксакалов), не получили подробного описания. Интересно, что право на суд со стороны ханов, султанов и старшин признавалось более существенным явлением, чем суд биев[168]. Нет сомнений, что характер подобного описания имел тесную связь с политическим контекстом. Российские власти, для того чтобы укрепить свои позиции в регионе, пытались опереться на доверие лояльной к империи элиты. Раздавая привилегии, можно было не только контролировать ее деятельность, но и добиваться различных социально-политических и экономических выгод. Так, оренбургский военный губернатор Г. С. Волконский, желая усилить азиатскую торговлю Российской империи, предлагал в 1804 г. «суд и расправу» оставить в руках хана и ханского совета[169].

Как в этнографической литературе того времени оценивалась роль шариата? Ссылки на значение мусульманского права не носили системного характера и своей эклектичностью пытались убедить читателя, что выбор между адатом и шариатом для казахов очевиден и связан в основном с вопросами текущей политической конъюнктуры. Такое указание на связь эволюции права с конфликтом местных элит нашло отражение в современных историографических спорах, когда историки, которым представляется естественным аналитически четкое противопоставление адата и шариата, пытаются обнаружить столь же однозначное размежевание между ними в прошлом. Так, С. Л. Фукс полагал, что в конце XVIII в. адат уже был неспособен поддерживать власть ханов и султанов, поэтому казахская знать обратилась к более суровым правовым нормам, т. е. к шариату, и, игнорируя традиционные суды биев, пыталась осуществлять судебную власть в основном с помощью мусульманских духовных лиц[170]. По нашему мнению, С. Л. Фукс, основываясь на марксистско-ленинской методологии, преувеличивает значение социального расслоения в казахском обществе, связывая предполагаемый переход от адата к шариату с «обострением классовой борьбы на почве углубления феодальной эксплуатации»[171]. Противоположного мнения придерживается Вирджиния Мартин. Она считает, что для самих казахов противопоставление адата и шариата не являлось принципиальным и за ним не стоял некий конфликт социальных групп. Доминантная роль принадлежала именно обычному праву в силу его способности формировать комплексную сеть судебных практик, которые объединялись под общим названием «адат». Адат также больше способствовал требованиям эгалитарного кочевого общества, в силу своей доступности и ясности обеспечивая поддержание социальной стабильности и достижение консенсуса[172]. В то же время шариат играл второстепенную роль. Его применение ограничивалось сферой распространения мусульманской книжной культуры[173]. Как мы увидим в следующих главах, представление об однозначной траектории развития адата или шариата у казахов является ошибочным. Это понимали не только чиновники — составители некоторых сборников, зафиксировавших правовое разнообразие, но и сами казахи, которые могли адаптироваться к колониальной ситуации и действовать с выгодой для себя, например оспаривать решения биев у русских чиновников, понимая, что последние не всегда способны к глубокому анализу местной правовой культуры.

В 1780‐е гг. начинает обсуждаться вопрос об использовании казахского обычного права в имперском судопроизводстве. Предлагая программу административных и судебных преобразований в Младшем казахском жузе, глава Симбирского и Уфимского наместничества О. А. Игельстром думал о необходимости заручиться доверием казахской элиты, которая может стать связующим звеном между Степью и российской администрацией. Именно султанов, а не биев О. А. Игельстром хотел сделать чиновниками Пограничного суда в Оренбурге, допуская мысль, что на первых порах эта инстанция может использовать и местное право (адат), и российское[174]. Дальнейшие шаги, считал генерал-губернатор, позволят обеспечить контроль государства над ситуацией в Казахской степи[175]. Знакомство российских чиновников с обычным правом казахов и его последующая кодификация должны были облегчить эту задачу. На предложение О. А. Игельстрома включить в «Свод законов по делам уголовным и гражданским» материалы по адату Совет при Екатерине II откликнулся положительно (в 1789 г.)[176]. Однако сама реформа, как и другие планы главы Симбирского и Уфимского наместничества, не осуществилась[177]. Специальная комиссия по изучению казахского обычного права не была организована.

В начале XIX в. становится популярной идея о том, что фиксация казахского обычного права — это не такая уж и сложная задача. Достаточно найти наиболее полную версию распространенных среди казахов преданий о судопроизводстве времен хана Тауке[178], записать их и сделать в последующем кодексом, востребованным в современной юридической практике. Одна из первых записей «законов хана Тауке» принадлежит Я. П. Гавердовскому, который привлекался правительством для выполнения дипломатических миссий в Центральной Азии. В его рукописи «Обозрение киргиз-кайсацкой степи» были помещены некоторые из «Семи уложений» («Жеті Жарғы») хана Тауке[179]. На практике же оказалось, что чиновники и этнографы осознавали невозможность вычленить из исторического прошлого казахов действующие нормы права и тем более подвергнуть полученный материал какой-либо ясной для них классификации и обобщению. В работе Я. П. Гавердовского содержится не только описание адата, но и некие оценочные суждения, с помощью которых он стремился, например, отделить законы как юридические нормы от обычаев как исторически сложившихся традиций. Однако отсутствие четких классификационных критериев не позволило ему внести ясность в такое разделение. Он следовал за распространенным в то время мнением, согласно которому образ жизни, географическая среда, слабость политических институтов видоизменили прежние правовые нормы и свели их до уровня преданий, традиций, исполнение которых уже не являлось нормой, а было свободным волеизъявлением. Ситуация в таком виде способствовала разложению общественного порядка, многочисленным злоупотреблениям[180]. Типичным примером этой картины стала для Я. П. Гавердовского барымта (бараңта)[181], которую он рассматривал через стадиальные категории — прогресс, цивилизация и т. п. С этой точки зрения он отказывал этому явлению в какой-либо положительной динамике, считая, что на современный момент это уже не норма права, а только «плохой обычай», который благодаря совершенствованию нравов местного общества утратит свою актуальность. Чтобы не ждать, когда это произойдет, следует ускорить маргинализацию барымты, признав ее уголовным преступлением[182], которое подлежит разбирательству в российских судах. Аргументируя свою точку зрения подобным образом, чиновник не только критиковал барымту, но и дискредитировал образ местных судей (биев в данном случае). Последние, согласно Я. П. Гавердовскому, оказались беспомощными заложниками своих прежних необдуманных решений. Санкционировав барымту как правовое явление во времена хана Тауке, бии в начале XIX в. продемонстрировали неспособность бороться с ее современными рецидивами в виде разбоев и грабежей. «Иногда, — писал Я. П. Гавердовский, — даже бии, встретясь нечаянно с шайкой воров (бараңтачи. — П. Ш., П. С.), лишаются всего, что с собой имеют, и должны нагие брести до ближнего аула»[183]. Таким образом, если следовать предложенному описанию, доверие к закону и авторитет местных судей утрачивались[184]. Характерный подход присутствует и при описании куна[185]. Только корысть, полагал Я. П. Гавердовский, стала главным условием замены кровной мести материальным вознаграждением[186]. По нашему мнению, подобные описания не обязательно подчеркивают невежество автора в вопросах местной правовой культуры. Они скорее связаны с тем, что российская администрация торопилась вывести из юридического языка местных судей понятия и явления, которыми сложно управлять. Как показывает исследование Вирджинии Мартин, барымта часто втягивала в свою орбиту представителей самых разных кочевых групп, конфликт между которыми превращался в родовую наследственную вражду, длившуюся многие годы. Имперских чиновников, наблюдавших бесконечные споры, сопровождавшиеся угоном скота и изъятием имущества друг у друга, не покидала мысль о хаосе и угрозе для колониального порядка, которые кроются за подобными инцидентами[187].

В начале 1820‐х гг. было принято решение приступить к кодификации адата. «Устав об управлении инородцев» 1822 г., разработанный Г. С. Батеньковым под руководством сибирского губернатора М. М. Сперанского[188], предписывал российским служащим «…от почетнейших людей собрать полные подробные о сих законах сведения, рассмотреть оные по губерниям в особых временных комитетах, смягчить все дикое и жестокое, отменить и несообразное с другими установками, и, расположив в надлежащем порядке, предоставить местному главному управлению на утверждение»[189].

Как видим, с самого начала ставилась задача избирательной фиксации обычного права, его редактирования в соответствии с общими принципами гуманизма и с прагматической целью приспособления к стандартам формирующегося в этот же период общеимперского законодательства. Опубликованную версию адата предполагалось сделать доступной как для образованных казахов, так и для российской администрации. Чиновники должны были использовать подготовленные сборники для разбора исковых дел, особенно в спорных случаях, повышая тем самым доверие населения Казахской степи к российским присутственным местам.

Эта программа мягкой трансформации казахского общества через реформу правовой сферы вытекала из общей идеологии организации инородческого управления, сформулированной М. М. Сперанским, который полагал, что просвещение способно продвинуть по «цивилизационной лестнице» любой «отсталый» народ, допуская возможность перехода из одного инородческого состояния в другое (например, от кочевого к оседлому), с перспективой дальнейшего прогресса[190]. В соответствии с этой логикой необходимо было адаптировать имперское законодательство к «стадии развития» инородцев, многие из которых были кочевниками. Распространение же на них общеимперских правовых норм должно было осуществляться постепенно, параллельно с использованием местных норм права, собранных и отредактированных российскими чиновниками[191].

На практике реализовать этот план — составить компендиум аутентичных правовых норм, приведенных при этом в соответствие с требованиями имперских институтов, — по разным причинам оказалось невозможно. Поэтому материал в подготовленных сборниках в значительной степени совершенно произвольно компилировался и классифицировался местными чиновниками. Одни обычаи они приравнивали к преступлению, другие объявляли «дикими». Те же, на которые можно было опереться исходя из прагматических соображений, нередко попадали в категорию «имеющих силу закона».

Характерна в связи с этим судьба проекта, инициатором которого выступил сам Сперанский. Созданный в Омске в 1823 г. Особый временный комитет на основании показаний казахских старшин, одного муллы и бия составил сборник обычного права казахов. Сборник в свое время издан не был. Впервые в крайне урезанном виде он был опубликован в 1830 г. в «Отечественных записках» в составе труда Омского областного начальника С. Броневского «О казахах Средней Орды»[192]. Из 208 норм обычного права, записанных Омским комитетом, в публикацию попали только 70. Сравнение записи Броневского с более поздними и полными изданиями (1876 и 1948[193]) позволяет сделать два вывода. Во-первых, омский областной начальник явно покровительствовал казахскому обычному праву. Несмотря на то что уголовные дела формально исключались из компетенции казахских судей в 1820‐е гг. (как четко указал в издании сборника 1948 г. С. В. Юшков[194]), Броневский писал исключительно о местных мерах наказания за такие преступления. Во-вторых, при этом Броневский крайне избирательно представлял социальный состав «местной» (казахской) элиты. В тексте указаны источники, на основе которых собирались материалы, — «из показаний искусных биев и мул[л]ов»[195], но не упоминаются вовсе казахские старшины, составлявшие большинство в Омском комитете[196]. По нашему мнению, избирательность, с которой Броневский подошел к публикации материалов сборника, отражала поиск социально-политического консенсуса с казахским обществом. Вынужденный полагаться на внутриказахские правовые институты и практики, имперский чиновник Броневский при этом пытался маргинализировать роль казахских «светских» властей (родовой знати), подчеркивая юридический авторитет «профессиональных правоведов» (биев и мулл). Эта же цель — умаление власти местной знати и попытка опереться на знатоков обычного права ради его реформирования по стандартам империи — может объяснить благосклонность к исламу в Степи в это время. Так, в 1824 г. Броневский задумал строительство соборной мечети в Омске[197]. При открытии окружных приказов в Омской области в каждый должны были назначаться муллы, а в местах расположения органов местного управления планировалось открывать мусульманские учебные заведения и молитвенные дома. Как и в годы правления Екатерины II, поддержка со стороны мусульманских духовных лиц имперской администрации должна была помочь внушить казахам «почтение и уважение» к реформам правительства[198].

Руководствуясь прагматическими соображениями и не обладая компетенцией, позволявшей хотя бы теоретически разграничивать нормы адата и шариата, в первой трети XIX в. российская администрация в Казахской степи демонстрировала полный оппортунизм в отношении разных источников казахского права, как можно видеть на примере случая в Младшем казахском жузе. Так, в 1816–1821 гг. большой популярностью пользовался султан Арынгазы, который утвердил суд по шариату и за три года вынес смертный приговор более чем 30 казахам[199]. Считая тогдашнего хана Шергазы неспособным восстановить порядок в Младшем жузе и обеспечить выгоды торговли для Российской империи[200], оренбургский военный губернатор П. К. Эссен и начальник ОПК Г. П. Веселитский лоббировали назначение Арынгазы новым ханом и поддерживали его политику насаждения шариатского правосудия. Однако эти планы провалились. В 1820 г. Г. П. Веселитского сместили с должности и новым начальником ОПК стал В. Ф. Тимковский, поддерживавший Шергазы[201]. Итогом провала одной политической интриги стал кардинальный разворот в сфере местного правосудия: Тимковский начал воплощать на практике идеи хана Шергазы, усиливая ОПК людьми, знающими «нравы и законы киргизов»[202]. Именно этими кадровыми перестановками объясняется определенная реставрация идеи «древнего и патриархального» казахского права, основанного на уложениях хана Тауке, произошедшая в 1820‐е гг.

Одновременно с деятельностью сибирской администрации оренбургское ведомство также предпринимало отдельные, менее организованные попытки по сбору и систематизации казахского обычного права. В отличие от Омска, в Оренбурге вопрос о кодификации обычного права еще не поднимался. Речь шла только об этнографическом описании. Особняком здесь стоит работа А. И. Левшина. По уровню она превосходит обычные путевые заметки и служебные записки, приобретая вид специального исследования, охватывавшего историю, культуру, быт и обычное право казахов. По сравнению с более ранними трудами по этнографии казахов работа А. И. Левшина выразительнее рефлексировалась через призму научно ориентированных идей, опиравшихся в основном на идеологию эпохи Просвещения[203]. Получив высшее юридическое образование, А. И. Левшин стал чиновником Азиатского департамента МИД[204]. В Санкт-Петербурге он вращался в передовой для того времени интеллектуальной среде. Частью этой среды был В. Ф. Тимковский — один из основателей Азиатского департамента МИД. К нему А. И. Левшин питал дружеское расположение. Изучая обстановку в Младшем казахском жузе, В. Ф. Тимковский направил специальную записку в МИД, в которой речь шла о предоставлении казахскому народу права на политическое самоопределение. Он был сторонником гуманизации казахско-русских отношений и достичь этой цели планировал путем собирания «верных известий о подлинном состоянии сего кочевого народа». Фактически МИД проявил интерес к этому тексту и в июле 1820 г. направил в Оренбургский край небольшую миссию в составе В. Ф. Тимковского, А. И. Левшина, П. Д. Черкасского и П. А. Корсакова. Наряду с вопросами торговли и политических взаимоотношений экспедиции предстояло изучить особенности совершенствования местного судопроизводства. В 1820–1822 гг., когда В. Ф. Тимковский был начальником ОПК, А. И. Левшин и проводил свою работу по изучению казахов[205].

В ходе исследования А. И. Левшин не ограничивался только поездками по Казахской степи. Он имел доступ к архивам Санкт-Петербурга, Оренбурга и Омска. Это позволило молодому человеку подготовить наиболее полную, как ему казалось, версию уложений хана Тауке («Жеті-Жарғы»)[206]. Она была включена в его самую крупную работу о казахах — «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей», опубликованную в 1832 г.[207] Успех этого издания был достигнут в том числе и благодаря отсутствию на тот момент каких-либо иных крупных публикаций о казахах. Для нас же важно обратить внимание на два положения — оценить уровень научной методологии, которой руководствовался автор, и понять, как текст, созданный на основе разных и порой противоречивых источников, успешно функционировал в пределах российской и казахской административной и этнокультурной среды[208]. Привлекая данные из различных источников, А. И. Левшин одним из первых широко применил сравнительный и критический подход к отбору материала. Он попытался отделить архаические нормы обычного права от возникших сравнительно недавно. По мнению С. Л. Фукса, с этой задачей он в основном справился[209]. Работа А. И. Левшина стала эталоном для многих поколений исследователей казахской культуры и обычного права, а также приобрела большую популярность среди читающей российской и казахской публики. Сразу же после ее публикации положительные отклики поступили от оренбургского военного губернатора П. П. Сухтелена, генерал-губернатора Западной Сибири И. А. Вельяминова, начальника ОПК Г. Ф. Генса. Шестьдесят экземпляров монографии приобрел Азиатский департамент МИД[210]. Роль А. И. Левшина в создании ИРГО и широкая известность в петербургских академических кругах[211] сделали его работу о казахах образцом для других исследователей. Труд А. И. Левшина стал доступен и казахам, владевшим русским языком. Казахский этнограф Ч. Ч. Валиханов ссылался на книгу А. И. Левшина, называя ее автора «Геродотом казахского народа»[212].

Славу «первого историка» А. И. Левшин разделил также и со славой составителя наиболее известной версии правового кодекса «Жеті-Жарғы», включенного в книгу. С 1870‐х гг. ни одна крупная работа по казахскому обычному праву не обходилась без использования версии «законов хана Тауке», записанной А. И. Левшиным. Прежние варианты письменной фиксации уложений хана Тауке (К. Шукуралиева[213], Я. П. Гавердовского, Г. И. Спасского[214], С. Б. Броневского) были не так востребованы. В чем причины успеха А. И. Левшина? Его книга, напечатанная в 1832 г., имелась в библиотеках и канцеляриях Оренбурга, Омска, Санкт-Петербурга и других городов. Известно, что запись адата Я. П. Гавердовского не была издана в XIX в. Тексты Г. И. Спасского, К. Шукуралиева, С. Броневского были достаточно схематичны и в литературном отношении уступали тонкостям литературной обработки, сделанной А. И. Левшиным, позволившей, таким образом, сделать книгу доступной не только академической и бюрократической аудитории, но и обывательской среде. А. И. Левшин, имевший доступ к разным архивам, смог успешно систематизировать и синтезировать ряд материалов, подготовленных его предшественниками. Существует мнение, что исследователь заимствовал значительную часть сведений из сборника Омского комитета 1823 г. и записок Я. П. Гавердовского[215].

Отношение имперских властей к казахскому праву в целом и к адату и шариату в частности начинает меняться в 1840‐х гг. Этому могло способствовать несколько факторов: расставание с романтической верой в «цивилизующую силу» одной лишь правовой реформы, формирование российского законоведения, начавшего проводить принципиальное различие между обычным и конфессиональным правом, а также распространение представления о религии как о ключевом средстве национальной идентификации (и начало экспериментов по русификации западных окраин через обращение в православие)[216].

Так, спустя два десятилетия после оптимистических планов М. М. Сперанского проект кодификации казахского права начали формулировать как рутинную бюрократическую задачу, не имеющую никаких дополнительных политических (а тем более «цивилизационных») целей. К примеру, Положение об управлении оренбургскими киргизами 1844 г. ставило перед ОПК задачу «озаботиться собранием и приведением в порядок киргизских обычаев, имеющих в орде силу закона, дабы составить из оных род особого свода для руководства при производстве и решении тех дел, которые должны разбираться и судиться на основании сих народных обычаев»[217].

Одновременно оформляется негативный по отношению к исламу вектор имперской политики в Степи, который перестает быть производной противоборства разных групп интересов и проявляется даже во вполне заурядных с политической точки зрения эпизодах[218]. К примеру, в 1850 г. ахун Петропавловска Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла ал-Кызылъяри был обвинен в самоуправстве. В жалобе старшего султана Кокчетавского приказа Мендея Токтамышева, адресованной Пограничному управлению сибирскими казахами, сообщалось, что ахун разрешал вступать в брак казашкам, калым за которых был уже выплачен. Несмотря на то что донос был заведомо вызван межличностным конфликтом ал-Кызылъяри с двоюродным братом султана Токтамышева Мустафой Тубейтовым, российские власти предпочли занять сторону султана как представителя казахской управленческой элиты[219]. Чуть позже предписанием от 18 октября 1852 г. Оренбургский и самарский генерал-губернатор В. А. Перовский, как мы уже отмечали, вообще запретил ОМДС вмешиваться в семейно-брачные дела казахов[220]. Это заявление Перовского свидетельствует о накале антиисламских настроений в администрации, поскольку именно в сфере брачных отношений, казалось бы, шариату не было альтернативы в Степи, а российское государство всегда признавало совершение браков между прихожанами сферой ответственности монотеистических конфессий. Просто в середине XIX в. необходимым условием дальнейшей интеграции казахов (или любого другого народа) в имперское общество считалась уже не только унификация в области права, но и культурно-конфессиональная ассимиляция.

Нужно упомянуть и еще один фактор, игравший все возрастающую роль в выработке подходов к казахскому обычному праву. В середине XIX в. в интеллектуальной среде региональных административных центров формировалось полуавтономное экспертное знание. В Оренбурге в разные годы служили востоковеды Я. В. Ханыков, А. И. Макшеев, В. В. Григорьев, В. В. Вельяминов-Зернов, И. Я. Осмоловский, писатели В. И. Даль, А. Н. Плещеев и др. Некоторые из этих деятелей были привлечены к проектам кодификации казахского обычного права. Отдельные сборники, подготовленные чиновниками ОПК, несмотря на институциональные ограничения, смогли сформировать принципиально новое видение местной правовой культуры, учесть ее синкретизм и тем самым показать условность дифференциации обычного права между адатом и шариатом. Однако в новой идеологической реальности 1840–1850‐х гг. этот, казалось бы, объективно-научный подход (показавшийся бы местным властям в начале 1820‐х очевидным) неожиданно приобрел скандальную политическую окраску. Один из таких текстов, отмечавших влияние норм шариата на судебную систему казахов, которая служащими ОПК определялась как традиционная, был подготовлен в 1846 г. чиновником Азиатского департамента МИД Львом д’Андре (? — 1848)[221]. Наряду с подробным описанием телесных наказаний, вводимых шариатом, составитель обнаружил широкое использование в судах биев норм мусульманского права. Отчет Л. д’Андре вызвал бурю: он был назван «вздором», а подготовленный сборник оценивался как неудовлетворительный[222]. Больше всего оренбургские власти были возмущены переоценкой роли биев, а особенно указанием на то, что эти судьи нередко основывают свои решения на нормах шариата. Очевидно, что д’Андре перешел некие институциональные рамки, обусловленные негласным запретом на использование недозволенных с точки зрения общей негативной психологии материалов. Включив в свой текст извлечения из некоторых мусульманских правовых книг и выдержки из Корана, составитель сборника, по сути, проигнорировал инструкции ОПК, предписывавшие чиновникам задачу выявить отношение адата к шариату скорее в ознакомительных, нежели в практических целях. Однако «атака на шариат» была умело скрыта региональной бюрократией. Нарушение негласной идеологической установки на маргинализацию шариата списали на некомпетентность автора[223]. В официальных документах главным недостатком сборника назывался, как правило, эклектичный подбор материалов, не обеспеченных широким сравнительным анализом, противоречивый и непоследовательный в структурном и концептуальном отношении[224]. Если не принимать в расчет идеологический оппортунизм, можно ли назвать претензии к содержанию сборника Л. д’Андре обоснованными? Составитель не владел казахским языком и пользовался услугами переводчика. Видовое разнообразие материала также не было убедительно продемонстрировано. Находясь в Казахской степи всего 2,5 месяца, Л. д’Андре не смог контекстуализировать многие региональные варианты адата. В итоге он вынужден был представить материалы, носящие крайне обобщенный характер (они не отражали особенностей местного права в пределах различий между Западной, Восточной и Средней частями Зауральской Орды)[225]. К тому же в ОПК возникло серьезное сомнение в самостоятельности проделанной работы — экспедиция Л. д’Андре была не первой попыткой добиться реализации Положения 1844 г.[226] Пожалуй, впервые имперская администрация серьезно задумалась о том, что казахи могут быть не только информаторами, но и составителями сборников. Если это так, то какая роль отводилась представителям местных элит в производстве колониального знания? В постколониальных дискуссиях, очерчивающих опыт разных стран, существует три модели описания такой роли. Наиболее популярная идея — так называемое «масштабное присвоение» колонизаторами результатов работы местных интеллектуалов. Другой сценарий — история колониальной Индии, на основе которой была разработана схема диалога колонизаторов и колонизируемых. Этот диалог позволяет говорить, что обе стороны участвовали в производстве знаний на равных. Среднее положение между этими концепциями занимает подход Капила Раджа, согласно которому отношения в рамках колониальной системы основывались на иерархии. Поэтому роли той и другой стороны находились в системе соподчинения, а не диалога[227], и говорить о доминировании какой-то определенной модели сложно. С учетом текущей конъюнктуры и трудностей быстрого и эффективного решения различных задач колониального управления власти вынуждены были обеспечивать существенное разнообразие в своих взаимоотношениях с местными элитами — от готовности (пусть даже формальной) предоставить казахским элитам право экспертного мнения до гарантии возможности принятия решений в системе местного самоуправления[228]. В случае кодификационных проектов 1840‐х гг. более характерно проявила себя первая модель, когда империя оставляла за собой право решения, какие сборники признать, а каким отказать в праве на существование. Вместе с тем нельзя исключать и предположения, что отношения в рамках колониального контекста не измерялись какой-либо единой логикой — когда мера свободы и автономии зависит от решения политического гегемона. Местные элиты могли преодолевать установленные для них институциональные, идеологические и иные рамки, используя в выгодном для себя свете слабости самого колониального управления[229].

В августе 1847 г. ОПК обратилась к султанам-правителям Зауральской Орды с просьбой подготовить собственное собрание норм казахского обычного права. Это поручение было выполнено в июле 1848 г. только султаном-правителем Восточной части Ахметом Джантюриным[230]. Этот казахский чиновник владел русским языком, приобрел навыки коммерции, хорошо разбирался в российском делопроизводстве[231]. Сравнив сборник Л. д’Андре с записью адата А. Джантюрина, руководство ОПК пришло к выводу, что они при незначительных расхождениях очень близки по содержанию[232]. Однако ни один из них не был признан подходящим для кодификации материалов. Чтобы решить эту проблему, ОПК предполагала вновь довериться Л. д’Андре и отправить его в Казахскую степь. В 1847 и 1848 гг. он предпринял некоторые усилия по исправлению своих прежних материалов, выезжал в Зауральскую Орду и встречался с султанами-правителями А. Джантюриным и М. Тяукиным[233], однако выполнить это поручение не успел и в 1848 г. умер от холеры[234].

Одна из трудностей, с которой столкнулись чиновники ОПК, заключалась в отсутствии специальной программы или подробного руководства по сбору информации о казахском обычном праве. Поручик Аитов, губернский секретарь Беглов, попечитель прилинейных казахов Кастырин, Л. д’Андре и другие опирались на собственные представления о подобного рода деятельности и на инструкцию председателя ОПК М. В. Ладыженского. Фрагментарность и бюрократическая ограниченность предписаний высокопоставленного чиновника из Оренбурга привели к тому, что лица, командированные в Казахскую степь, подготовили весьма разнородный и противоречивый материал. Сложившиеся обстоятельства требовали подготовки специальной программы для казахов оренбургского ведомства. Она была составлена 26 октября 1846 г. чиновником для особых поручений А. Г. Шершеневичем[235]. Чем эта программа отличалась от других, например от той, которую использовала имперская администрация для кодификации адата у казахов сибирского ведомства? Очевидно, что в Оренбурге на этот счет существовали разные мнения. Одни чиновники, такие как В. В. Григорьев, настаивали на необходимости использовать опыт М. М. Сперанского и его коллег[236], и это несмотря на то, что деятельность по подготовке правовых кодексов для народов Сибири не увенчалась успехом. Другие, в особенности М. В. Ладыженский, выступали за создание собственного оренбургского проекта кодификации казахского обычного права[237]. Было ли это противостояние обычной бюрократической интригой, или же подходы к интерпретации адата имели принципиальное значение как на региональном, так и на управленческом уровне? Для того чтобы с этим разобраться, мы попытаемся сравнить омскую и оренбургскую программы.

Программа, которую использовал Омский комитет, предназначалась не только для казахов Среднего жуза, но и для всех инородцев Сибири[238]. Иначе говоря, перед составителями стояла непростая задача — попытаться выработать общий взгляд на проблему кодификации обычного права для народов, отличавшихся по уровню социально-экономического развития, принадлежащих к различным конфессиям и имевших свои представления о правовых институтах и традициях. Программа, подготовленная в 1821 г., была разделена на три части: права лиц, общие законы и обычаи и частные законы. Каждый из разделов включал в себя несколько пунктов. В соответствии с этими пунктами следовало упорядочить собранную информацию. Так, первая часть — права лиц — подразделялась всего на пять параграфов, требуя от составителя сборника зафиксировать права так называемых почетных людей, духовных (религиозных. — П. Ш., П. С.) лиц и родителей[239]. Подобный упрощенный взгляд оставлял, таким образом, без внимания целый ряд других социальных категорий[240], не игравших, по мнению имперских чиновников, какой-либо значимой роли в жизни своих обществ. Вторая часть в самом общем виде затрагивала вопросы судопроизводства. В третьей происходило существенное смешение материала — наряду с различными уголовными правонарушениями отмечалась важность фиксации сведений о правилах наследования, долговых и религиозных дел[241]. Такой не входящий в существо дела подход стремился отказаться от контекстуализации многих местных особенностей, замещая их европейскими правовыми категориями. Конечно, в приложении оставлялась возможность для так называемых исключений — пункты, не отмеченные в программе, должны были составить особый свод. Вместе с тем проявлялась убежденность в совпадении законов и обычаев у многих народов (по тексту племен. — П. Ш., П. С.). Учитывая это, составители программы надеялись, что один и тот же сборник в качестве правового кодекса можно будет с успехом использовать в разных этносоциальных обществах[242]. В итоге материалы, собранные в соответствии с этой программой, оказались противоречивыми, неясными. Особое недовольство вызвало произвольное установление единых правил и правовых категорий для совершенно разных народов. С другой стороны, в качестве недостатка отмечалась разнородность использованных источников — наряду со сведениями ученых-путешественников в сборниках фигурировали переводы монгольских и китайских кодексов[243]. Все эти особенности, а также постепенная эволюция взглядов имперских чиновников на проблемы казахского обычного права привели к необходимости отказаться от опыта сибирской кампании. Программа, составленная А. Г. Шершеневичем, должна была продемонстрировать новый подход к кодификации адата.

Хотя А. Г. Шершеневич, прежде занимавший различные должности в Тобольском губернском правлении[244], к моменту составления программы провел всего полтора года в Оренбурге, нет сомнения, что он был знаком с проектами кодификации обычного права, которые разрабатывались в Сибири. В его обширной программе, написанной мелким почерком на восьми страницах, так или иначе прослеживается влияние руководства для фиксации обычаев инородцев, подготовленного в 1821 г. В структурном отношении чиновник для особых поручений не проявил оригинальности. Так же как и его предшественники из Сибири, он выделил три рубрики. При этом первый раздел — состав судопроизводства, — несмотря на более подробное содержание, был тематически близок к сибирской программе[245]. Вторую часть своего руководства А. Г. Шершеневич назвал гражданским составом, куда включил права разных социальных групп, семейно-брачное право, правила торговли, скачки, обряды (обрезание, погребение, присяга) и многое другое[246]. Особый раздел составили преступления и наказания[247]. Если сибирская программа производила впечатление избирательного взгляда, который стремился в чрезвычайно общем виде отразить состояние местного права, то руководство А. Г. Шершеневича включало в себя множество вопросов, не все из которых, очевидно, были понятны и самому составителю. В одних случаях чиновник заимствовал язык и положения общего имперского законодательства, не допуская идеи, что такие формулировки не будут восприняты кочевниками, в других же продолжал следовать логике сибирской администрации, разделяя судопроизводство у казахов на светский и духовный суд[248]. Однако само это разделение не фиксировалось в каких-либо специальных понятиях или указаниях, в соответствии с которыми составитель сборника, коему предназначалась эта программа, мог безошибочно определить компетенцию кади, бия или же говорить о том, что эти лица могут совмещать обязанности друг друга. Как видим, такой подход не вносил принципиальной новизны в осмысление особенностей казахского обычного права, противопоставляя, как и прежде, адат и шариат. Несмотря на ощутимые недостатки, программа А. Г. Шершеневича имела по сравнению с программой 1821 г. ряд преимуществ, главное из которых заключалось в том, что по содержанию оренбургского руководства можно было понять, что часть представленного материала знакома составителю не понаслышке: например, указание на важность статуса так называемой «белой кости» (каз. ақсүйек — «аристократ, человек привилегированного сословия»), права и обязанности биев, правила опеки и усыновления и др.[249]

Сыграла ли программа А. Г. Шершеневича какую-либо значимую роль в подготовке сборников казахского обычного права? Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что она не была использована в практических целях. Ни Л. д’Андре[250], ни А. Джантюрин не привлекали работу А. Г. Шершеневича в качестве практического руководства для составления правовых кодексов. Можно считать, что эта оренбургская программа не нашла достойного применения и среди других имперских чиновников, занимавшихся изучением адата[251].

Итак, мы видим, что ни один из кодификационных проектов, над которыми работали чиновники, не был признан успешным. Среди главных причин провала этой работы следует выделить прежде всего невозможность проанализировать разные источники права (адат, шариат) и адаптировать их к имперскому контексту. Отталкиваясь от идеи, что казахское обычное право может быть сведено к некоей упрощенной системе понятий и отношений, сохранившихся со времен хана Тауке (с XVII в.), авторы-составители сборников зачастую демонстрировали некритическое отношение к отбору материала. Однако сравнение различных вариантов и тестирование их среди местных знатоков права (биев, кади) убеждали самих чиновников, что такой сборник является скорее этнографическим пособием, нежели действующим судебником. Отказавшись от очередного кодификационного проекта, империя тем не менее не отказывалась со временем реанимировать эту идею. Новые реформы требовали переосмысления прежних ошибок и выработки новых кодификационных проектов, потому что удачная трансформация местного права должна была стать переходным этапом на пути правовой и политической унификации разных регионов Казахской степи. Так, после введения Положения 1844 г. оренбургские власти решили, что проблема кодификации заключается не столько в выработке специальных методов и подходов для анализа местной правовой культуры, сколько в возможности найти «достоверные и неоспоримые источники». Снабдив своих чиновников соответствующими инструкциями, ОПК попыталась задействовать также и представителей казахской элиты. Желая добиться своей цели благодаря привлечению значительных бюрократических ресурсов, имперская администрация так и не смогла выявить из массива предложенных материалов наиболее удачный. Одни записи обычного права признавались поверхностными, другие — опасными с точки зрения текущей политической конъюнктуры. В связи с этим много нареканий вызвал сборник Л. д’Андре, сведениям которого — о влиянии шариата на адат — не придали серьезного значения из‐за нараставшей в эти годы у представителей имперской бюрократии исламофобии. Таким образом, неудача нового кодификационного проекта имела очевидную политическую подоплеку, которую пытались замаскировать и свести к некомпетентности автора-составителя. Считал ли Л. д’Андре свое положение двусмысленным, когда согласился вернуться в Казахскую степь и проделать работу над ошибками? В нашем распоряжении нет источников, проливающих на это свет. Тем не менее опыт Л. д’Андре не стал исключением, скорее наоборот, он создал предпосылки для выхода процесса изучения казахского обычного права на новый уровень — когда профессиональные востоковеды смогли продемонстрировать невозможность буквального разделения адата и шариата. Однако изменение качества работы не отразилось на ее результатах. Кодификация по-прежнему не выходила за пределы подготовки отдельных проектов, судьба которых была неотделима от текущей политической конъюнктуры и случая — когда личные амбиции влиятельных чиновников оказывались роковыми для тех или иных сборников казахского обычного права.

Несмотря на признание провала работы Л. д’Андре, оренбургская администрация продолжала прилагать усилия для кодификации казахского обычного права. Один из новых проектов был подготовлен в период с 1849 по 1853 г. Его автором был И. Я. Осмоловский — профессиональный востоковед, чиновник Азиатского департамента МИД и ОПК, начальник сырдарьинских казахов. Характерной чертой сборника стало внимание к локальным вариациям степного права и конкретным историческим условиям. Широкое использование текстов ханафитской правовой школы, опора на свидетельства биев и мулл, знакомых с шариатом, помогли ему переосмыслить степень распространения исламских правовых знаний среди казахов, преодолев ограниченность прежних записей адата. Текст Осмоловского отличало стремление отказаться от схематического обобщения разных случаев и желание реконструировать разнообразные контексты местной правовой культуры. Появившись в условиях политизации исламского фактора и активных споров по поводу ограничения влияния ОМДС и татарских мулл в Казахской степи, сборник, подготовленный И. Я. Осмоловским, так и не был опубликован. Он стал жертвой борьбы оренбургских чиновников с так называемым «исламизмом». В этой главе мы подробно проанализируем работу Осмоловского, которая явилась новым шагом в изучении казахского права и отразила опередившую свое время идею о том, что местные адаты были фактически неотъемлемой частью обширной исламской правовой культуры.

Ефим Яковлевич (Иосиф Иоакимович) Осмоловский родился 9 сентября 1820 г. в дворянской семье в Суражском уезде Витебской губернии[252]. Его род восходил к Павлу Евсеевичу Осмоловскому (Могилевский повет Великого княжества Литовского), получившему 5 октября 1511 г. «привилегии на вечность» от короля Польского и Великого князя Литовского Сигизмунда I Старого. При Екатерине II Осмоловские прошли нобилитацию в Российской империи и были внесены в список древних дворянских родов[253]. Однако уже в годы правления Александра I эти привилегии не были подтверждены, и потомку Павла Евсеевича — Якову Степановичу, отцу нашего главного героя, чтобы занять подобающее происхождению положение в обществе, ничего не оставалось, кроме как рассчитывать на карьеру. Находясь на службе более двадцати лет — сначала в Могилевском, а затем в Витебском главном суде, — он все же не достиг заметного успеха и в 1815 г. вынужден был обратиться к министру юстиции Д. П. Трощинскому. В своем прошении Осмоловский уверял высокопоставленного сановника, что его нынешняя должность (коллежский секретарь — 10‐й класс в Табели о рангах) не соответствует выслуге лет[254]. И только «крайне бедное положение» заставляет воззвать к справедливости — учесть его заслуги и присвоить чин титулярного советника (9-й класс в Табели о рангах)[255]. Хотя это прошение и было удовлетворено высшими властями, в социальном плане оно не принесло заметной выгоды. Связано это было с тем, что до 1845 г. титулярный советник не мог получать ни личного, ни потомственного дворянства. Как видим, реалии бюрократической системы Российской империи часто превращали жизнь обычного чиновника в беспросветную рутину, разрушавшую иллюзии о карьерных перспективах и служебном долге[256]. Прошло еще некоторое время, и только в 1832 г. Я. С. Осмоловскому наконец удалось добиться с помощью Витебского дворянского депутатского собрания подтверждения своего дворянского происхождения[257].

Семья Осмоловских владела имением Полово в Суражском уезде Витебской губернии с 57 крепостными мужского пола[258]. Это было небольшое имение, которое не приносило какого-либо существенного дохода, так как находилось в нечерноземной полосе. У четы Осмоловских было шестеро детей: трое мальчиков и три девочки. Старшим ребенком в семье был брат Иосифа Игнатий (родился 24 октября 1818 г.). После окончания Астраханской гимназии в 1839 г. он учился на юридическом факультете Казанского университета[259]. Затем Игнатий Осмоловский вернулся на родину и занимал должность члена приказа общественного призрения в Витебской губернии. Самым младшим членом семьи была сестра Камила (родилась 10 января 1830 г.), окончившая с серебряной медалью педагогические классы Александровского училища при Смольном институте благородных девиц в 1850 г.[260] Кроме Игнатия и Камилы, у Иосифа Осмоловского были братья Павел и Антон, а также сестры Леокадия и Виктория[261].

Первым учебным заведением, оконченным И. Я. Осмоловским, было мужское училище доминиканского ордена в Санкт-Петербурге[262]. Мы предполагаем, что выбор этого учебного заведения был обусловлен не столько желанием Якова Степановича дать сыну римско-католическое духовное образование, сколько материальными трудностями семьи. Известно, что учащиеся духовных учебных заведений могли содержаться за счет церкви, если они были сиротами или из многодетных и малообеспеченных семей[263]. К тому же санкт-петербургские римско-католические учебные заведения пользовались популярностью среди польской, латышской и литовской молодежи из Витебской, Виленской и Ковенской губерний[264].

В середине 1830‐х гг. семейство Осмоловских из Витебской губернии переезжает в город Астрахань. Иосиф Осмоловский в 1836 г. вслед за братом Игнатием поступает в Астраханскую мужскую гимназию[265]. В этом учебном заведении, образованном в 1786 г., несколько лет спустя (в 1795 г.) был открыт особый класс калмыцкого, татарского, турецкого, персидского и армянского языков. Это было связано с необходимостью подготовки переводчиков восточных языков для различных ведомств Российской империи[266], однако не только. Транзитное расположение Астрахани — на пересечении торговых путей из Ирана в Нижний Новгород (Макарьевская ярмарка) и Санкт-Петербург — обеспечивало большой приток в город мусульманских купцов. Местные власти были недовольны тем, что в качестве переводчиков выбираются люди «малосведущие» в русском языке или армяне[267]. Такое положение вещей негативно отражалось на темпах коммерческих операций. Учитывая это, власти периодически публиковали объявления о приеме желающих в астраханскую гимназию. В этих объявлениях говорилось, что обучение будет безвозмездным (бесплатным) и, кроме русских[268], приняты будут другие этнические и сословные категории — например, иранцы (по тексту — «персияне»), желающие освоить русский язык[269]. Однако реальное положение вещей отличалось от того, на что рассчитывали власти, вводя преподавание восточных языков в Астраханской мужской гимназии. Местные чиновники от образования неоднократно сетовали, что мало кто из выпускников этого учебного заведения мечтает стать переводчиком, рассматривая такую профессию как вынужденную или малопривлекательную. Так, директор училищ Астраханской губернии М. С. Рыбушкин в 1843 г. доводил до сведения попечителя Казанского учебного округа М. Н. Мусина-Пушкина, что в период с 1835 по 1843 г. в восточных классах гимназии обучалось не более двадцати человек. При этом из русских (т. е. природных подданных) «с большой надеждой» занималось восточными языками четверо — двое поступили в Казанский университет, один в первую Казанскую гимназию и другой на гражданскую службу (стал переводчиком). Из армян «ни один курса преподавания помянутых языков не окончил»[270]. При этом речь шла не только о проблемах подготовки кадров, но и об уровне преподавания восточных языков, например об отсутствии в учебной программе арабского языка[271]. Обращая внимание на эти особенности, отец Иосифа Осмоловского Яков Степанович решил устроить своего сына на казенное содержание[272] в первую Казанскую гимназию — учебное заведение, пользовавшееся большой популярностью среди желающих поступить после его окончания в Казанский университет[273]. С этой целью в 1837 г. на имя директора первой Казанской гимназии Н. А. Галкина было подано прошение, однако бумага была отклонена на основании того, что штат казенных воспитанников уже укомплектован. В 1839 г. Я. С. Осмоловский предпринял еще одну попытку устроить сына в Казани. Отказ был получен и на этот раз, но уже с иной формулировкой — для продолжения обучения в первой Казанской гимназии требуется знание арабского языка, который в Астраханской гимназии не изучается[274]. Очевидно, не желая терять несколько лет и начинать все сначала, т. е. переводиться из пятого класса астраханской гимназии в первый класс казанской, Осмоловский до окончания курса остался в Астрахани.

В сентябре 1840 г. И. Я. Осмоловский, несмотря на свои проблемы с арабским языком, поступает на восточный разряд Казанского университета по персидско-арабской словесности[275]. Его аттестаты об итогах обучения в Астраханской гимназии говорят нам, что этот выбор не был случайным. Так, среди результатов ноября 1837 г. только по рисованию успехи Осмоловского были оценены как достаточные. Все остальные отметки — отлично и хорошо. Особенно преуспевал он в знании латинского и персидского языков[276]. К тому же это желание поддержал и отец, Яков Степанович, отмечая в своем сыне «наклонности к наукам»[277].

Студенты и преподаватели польского происхождения не были редким явлением в Казанском университете[278]. В 1830–1850‐е гг. на восточном разряде философского факультета при среднем ежегодном наборе 20–40 студентов[279] работали поляки-востоковеды: известный монголовед О. М. Ковалевский, профессор китайского языка И. П. Войцеховский, практикант китайского языка А. И. Сосницкий[280]. Польские студенты попадали в Казанский университет разными путями. Так, в апреле 1839 г. из Киевского университета в Казанский за сочувствие польскому восстанию 1830 г. были переведены восемь студентов. Один из них, А. Г. Станиславский, остался в университете и в 1851 г. получил степень доктора юридических наук[281].

Казанский университет был не только местом ссылки. В 1840‐е гг. его восточное отделение считалось одним из самых престижных и продуктивных в научном отношении подразделений[282]. Так, Л. Н. Толстой, отдавая предпочтение арабско-турецкому отделению, свой выбор объяснял желанием «сделать впоследствии дипломатическую карьеру»[283]. К 1844 г. кроме арабского, турецкого, персидского, татарского, монгольского, китайского языков студенты восточного разряда могли изучать также санскрит (с 1842 г.) и маньчжурский язык (с 1844 г.)[284]. В эти годы среди преподавателей были ведущие специалисты в различных областях востоковедения, о которых знали и за пределами Российской империи[285]. Например, известный специалист по мусульманскому праву А. К. Казембек[286], уже упомянутый О. М. Ковалевский, крупный тюрколог И. Н. Березин, получивший в 1845 г. после трехлетнего путешествия по Востоку звание экстраординарного профессора. Степень магистра восточной словесности в 1840 г. получил В. П. Васильев — известный в последующем синолог[287]. Несмотря на то что студентов на восточном факультете Казанского университета было немного (в период с 1842 по 1852 г. курс окончило только 75 человек, причем в 1842 и 1843 гг. обучалось всего 23 и 24 студента соответственно[288]), власти стремились покровительствовать востоковедению. Они были крайне заинтересованы использовать востоковедов в дипломатической, переводческой и административной деятельности. С другой стороны, местная профессура, наоборот, ориентировала студентов преимущественно на научное, а не на политическое поприще. В сознание будущих ученых закладывались объективные принципы «погружения в многообразие местных культур»[289]. Подготовка востоковеда включала в себя не только изучение языков, основ религии и быта, но и знание их региональных особенностей. Студенты должны были вырабатывать профессиональную тактику «сближения» с местным населением («вести себя сколь возможно скромнее, осмотрительнее и вежливее»), изучать и копировать исторические и культурные реликвии[290]. Чтобы представить себе уровень профессиональной подготовки выпускника восточного разряда, мы должны отметить, что с 1840 г. от студентов, окончивших курс, требовалось предоставлять сочинения, включавшие извлечения из печатных и рукописных произведений на восточных языках. При этом содержание материала должно было рассматриваться в историческом, географическом, литературном и историко-филологическом контекстах[291].

Как в практическом отношении реализовывались государственные задачи, возлагавшиеся на восточный разряд Казанского университета? Как правило, молодые люди, окончившие курс, не стремились стать переводчиками или чиновниками в провинции. Так, Оренбургское губернское правление, испытывая недостаток в таких кадрах, 15 декабря 1845 г. обратилось к администрации Казанского университета с просьбой объявить выпускникам о наличии вакантных мест переводчиков татарского языка в этом учреждении. Однако желающих не оказалось. В конечном счете декан факультета вынужден был в добровольно-принудительном порядке выдать предписание отправиться в Оренбург студенту армянской словесности В. Чернышеву, заявив, что хотя татарский язык им и не изучался, он освоил его, когда был учеником первой Казанской гимназии[292]. Обстоятельства, связанные с тем, что многие выпускники не работали после окончания университета по специальности, заставляли государство усиливать контроль над их трудоустройством. Прежде всего это касалось студентов, находившихся на казенном содержании. Так, только в 1837 г. на 14 казенных студентов восточного разряда было израсходовано 7 тысяч рублей. Увеличилась и зарплата преподавателя, составив в этом же году 1600 рублей. Желая избежать нецелевых расходов, государство обязывало молодых востоковедов-выпускников прослужить 6 лет по распределению правительства. С этой точки зрения профессор Казанского университета К. К. Фойгт с удовлетворением писал, что молодые люди, окончившие курс восточной словесности в гимназии и университете, уже занимают разные должности в Санкт-Петербурге, Казани, Тобольске, Омске, Оренбурге, Астрахани, Одессе, Тифлисе, Иркутске, а также служат в посольствах и миссиях на Востоке[293].

Как сложилась судьба И. Я. Осмоловского после окончания университета? Переводчики требовались не только в Оренбурге, но и в высших правительственных институтах. В 1843 г. Азиатский департамент МИД обратился к попечителю Казанского учебного округа М. Н. Мусину-Пушкину с просьбой прислать в Санкт-Петербург подготовленного выпускника восточного разряда Казанского университета для замещения должности переводчика татарского языка. Эта бумага была переадресована профессору Казанского университета А. К. Казембеку, который в свою очередь остановил свой выбор на И. Я. Осмоловском[294]. Давая характеристику своему ученику, Казембек прежде всего обращал внимание на следующие его качества: «…может очень свободно переводить с турецкого и татарского языка и даже из труднейших сочинений, но разговорный язык еще ему не так знаком, как это следовало бы быть переводчику татарского языка»[295]. Учитывая такие обстоятельства, Казембек сам брался в течение года подготовить Осмоловского и разработал специальную программу для дальнейшего совершенствования его языковых навыков. Эта программа включала в себя индивидуальные занятия с текстами под руководством Казембека, а также временное проживание среди татар для приобретения навыков разговорной речи[296]. В октябре 1844 г. профессор Казанского университета доводил до сведения М. Н. Мусина-Пушкина, что работа с И. Я. Осмоловским успешно завершена и он может отправиться в Санкт-Петербург[297]. Таким образом, окончив Казанский университет и получив степень кандидата восточной словесности[298], Осмоловский занял место переводчика татарского языка в Азиатском департаменте МИД.

Оказавшись в Санкт-Петербурге, молодой человек получил прекрасную возможность наряду с делами службы организовывать и научные изыскания, работать в архивах и библиотеках. В 1846 г. в газете «Северная пчела»[299] он публикует статью под названием «Исследование о месте Сарая, столицы Кипчака или Золотой Орды»[300]. Пытаясь выявить местоположение города Сарая, И. Я. Осмоловский привлек источники на арабском, персидском языках, использовал современные исследования на немецком и французском, опирался на данные русских летописей, изучал мнения русских историков, в том числе ссылался и на казанские материалы. Cноски, встречающиеся в статье, позволяют предполагать, что автор был знаком с коллекцией восточных рукописей из Национальной библиотеки Парижа (или пользовался привезенными кем-то копиями, или сам там работал). Сопоставив данные из разных источников и исследований, И. Я. Осмоловский, взяв за основу сведения восточных авторов, пришел к выводу, что Сарай находился не на месте уездного города Астраханской губернии Царева, а, наоборот, в 60 км от Астрахани, где располагалось прежде Селитренное городище[301]. При этом такое возможное название столицы Золотой Орды, как Сарай ал-Джадид («Новый Сарай»), встречавшееся на монетах хана Джанибека (Жанибека) (1342–1357), он относил к другому городу[302]. Новейшие исследования в целом соответствуют основным научным выводам И. Я. Осмоловского: Сарай находился на месте Селитренного городища[303]. Однако вопрос о локализации Сарай ал-Джадида остается открытым[304].

В марте 1848 г. И. Я. Осмоловский был командирован МИД в ОПК для временных занятий по драгоманской части[305]. Это назначение, призванное в целом решить определенные кадровые проблемы российской администрации, соответствовало и желанию реализовать новые реформы по управлению Казахской степью.

Оренбург в середине XIX в. являлся крупным административным центром, однако его научный потенциал находился только в стадии формирования и, как правило, определялся не уровнем местной научной инфраструктуры (учебные заведения, научные общества, библиотеки), а степенью квалификации ученых и общественных деятелей, в силу разных причин оказавшихся в городе, и, наряду с этим, потребностями администрации по осуществлению прикладного этнографического изучения края, т. е. в основном тех направлений, которые были востребованы для реализации задач политико-административного и экономического преобразования периферийных территорий империи. Так, востоковед В. В. Григорьев, попавший в Оренбург в 1851 г. и прослуживший здесь 11 лет (1851–1862), сразу же по приезде восклицал, что город его приятно поразил: «…есть, о чем поговорить с толком, и есть с кем. Тьма местных интересов и общество таких людей, с которыми не везде встретишься»[306]. И действительно, во времена В. В. Григорьева в городе и его окрестностях по делам службы находись такие известные личности, как востоковеды В. В. Вельяминов-Зернов[307], А. И. Макшеев, А. И. Бутаков, В. Д. Дандевиль[308], поэт А. Н. Плещеев[309] и др. Однако смена обстановки, переезд из Санкт-Петербурга разительно влияли на ощущение перемен. Приступив к службе в ОПК, В. В. Григорьев вынужден был с грустью признать, что чуть ли не единственной его продуктивной научной работой остается составление татарско-русского словаря, так как местные материалы не могут удовлетворить его научных нужд, и он мечтает о перемещении в Оренбург своей петербургской библиотеки[310]. Своеобразным подтверждением сказанного является другая зарисовка оренбургской жизни того времени, принадлежащая перу К. А. Белавина: «Нет публичной библиотеки. Журналы и газеты мало читаются. Есть все же некоторые книги, но некому их читать»[311]. Эта черта российской провинциальной жизни была характерна для многих отдаленных уголков империи, тем более что удаленность от крупных центров страны весьма значительно сказывалась на развитии местного общества[312]. В 1848 г., согласно запискам генерала Н. Г. Залесова, в Оренбург доставлялись только две газеты — «Русский инвалид» и «Северная пчела». Но и эти «печальные газеты доходили до Оренбурга через 16 дней по выходу, а весной в распутицу через месяц и более»[313]. Таким образом, для ученого, которому необходимо иметь доступ к широкому кругу современных исследований, рукописям, переезд в Оренбург мог означать не самые обнадеживающие перспективы научной карьеры, а если же пребывание в Оренбурге было временным, то появлялась хорошая возможность собрать ценные исторические и этнографические материалы (например, для А. И. Левшина, В. В. Вельяминова-Зернова).

Первые годы в Оренбурге И. Я. Осмоловский проводил насыщенно и разнообразно: был переводчиком при ОПК, исполнял обязанности чиновника особых поручений, что позволяло ему совершать частые поездки в Казахскую степь[314]. В 1848–1849 гг. служебные обязанности не отнимали у И. Я. Осмоловского слишком много времени и он находил возможности для организации научного досуга в Оренбурге[315]. К 28 годам он в дополнение к изученным ранее турецкому, арабскому, персидскому и татарскому языкам освоил казахский и чагатайский[316]. Позже начальник ОПК В. В. Григорьев высоко оценивал способности своего подчиненного, проявленные при исполнении некоторых поручений администрации в Казахской степи, отмечая, что Осмоловский знал «основательно язык киргизов»[317]. В эти годы на И. Я. Осмоловского возлагалась обязанность подготовить не имевший прежде аналогов сборник правительственных постановлений и законов по Зауральской Орде с момента присоединения к Российской империи и по текущий момент, который он успел довести до 1775 г.[318] Интерес к восточным культурам, развившийся в годы учебы в Астраханской гимназии и Казанском университете, мотивировал востоковеда к организации самостоятельных экспедиций в Казахскую степь. Нужно заметить, что такого рода предприятия в целом поощрялись местными властями. Инициатива И. Я. Осмоловского по поводу путешествия вглубь Зауральской Орды в целях «ознакомления с дальними киргизскими родами» была удовлетворена оренбургским и самарским генерал-губернатором В. А. Перовским практически сразу же — в мае 1852 г.[319], а несколькими месяцами ранее (в феврале того же года) другой чиновник ОПК — Г. С. Карелин — также получил разрешение на организацию научных изысканий в уральских степях[320]. Очевидно, что начальник губернии придавал этим миссиям не только научное значение. С этой точки зрения поездка И. Я. Осмоловского должна была принести двойную пользу: с одной стороны, научная миссия, связанная с изучением местных языков, а с другой — важность сведений (этнографических, политических, экономических и др.), способных облегчить продвижение империи в сторону границ Хивинского и Кокандского ханств. Четырехмесячные передвижения по дальним казахским аулам вблизи реки Сырдарьи позволили реализовать и научную, и политическую задачу[321].

Помимо ученых и бюрократических занятий, И. Я. Осмоловскому приходилось участвовать в практическом политическом регулировании. В период с 1848 по 1853 г. ОПК активно использовала его по драгоманской части. Для российского правительства драгоманы из русской или европейской среды были не просто переводчиками с формальными обязанностями по точной передаче содержания текста, но и доверенными лицами империи, искусными дипломатами, т. е. деятелями, на которых империя могла бы положиться в непредсказуемой и тонкой дипломатической игре[322]. «Драгоману надо приучить себя, — писал в конце XIX в. ветеран этой службы, — ко всякого рода ответам и возражениям ex-promto и ex-abrupto — и это на языке, тонкости которого далеко еще им не усвоены… При производстве переговоров, знакомство их (драгоманов. — П. Ш., П. С.) с характером главных сановников правительства и их умения согласовать действия свои с истиной… делает услуги их в высшей степени важными»[323]. Таким образом, драгоман становился доверенным лицом имперской дипломатической службы, его знания и опыт служили залогом успешной внешней политики. В середине XIX в. к использованию драгоманов из местной и особенно мусульманской среды власти относились настороженно. Рассуждая в таком духе, В. В. Григорьев писал, что если представится возможность, то следует избегать поручать данные обязанности в Казахской степи мусульманам[324].

На драгоманском поприще И. Я. Осмоловский оказал немало услуг правительству. Так, завершая свою исследовательскую поездку по казахским аулам вблизи Сырдарьи, 12 августа 1852 г. драгоман присоединился к генерал-лейтенанту И. Ф. Бларамбергу, отправленному вглубь Казахской степи с целью рекогносцировки местности[325]. Фактически это был военно-разведывательный поход, в ходе которого И. Ф. Бларамберг попытался овладеть кокандской крепостью Ак-Мечеть (современная Кзыл-Орда, Республика Казахстан). Однако штурм не удался, и для ведения переговоров понадобились услуги И. Я. Осмоловского[326]. Отмечая его заслуги, губернатор В. А. Перовский в рапорте на имя военного министра писал, что без помощи «этого отличного чиновника» И. Ф. Бларамберг испытал бы большие трудности при взаимодействии с кокандцами и казахами[327]. В частности, И. Я. Осмоловскому было поручено составить специально «в восточном высокопарном стиле» ультимативное письмо на персидском языке к коменданту Ак-Мечети[328]. Таким образом очередное серьезное дело усилило позиции И. Я. Осмоловского в глазах высшего сановника оренбургского края. Уже летом 1853 г. он становится доверенным лицом В. А. Перовского, который во время движения в сторону Ак-Мечети доверял востоковеду как исполнение личных поручений, так и решение пограничные дел, а также урегулирование разных неурядиц в Казахской степи[329]. К такого рода разбирательствам И. Я. Осмоловский привлекался не первый раз. В марте 1848 г. он участвовал в качестве посредника при султане-правителе Западной части Зауральской Орды М. Тяукине в разборе внутренних противоречий между казахскими родами[330], а в июне 1853 г. попытался уладить конфликт между управляющими отделений кичкене-чиклинского рода Бекмурзой Алдеевым и Улубеком Таимовым[331]. Умение воздействовать на кочевую элиту приносило в конечном счете ожидаемые результаты. В октябре 1853 г. И. Я. Осмоловский с удовлетворением сообщал В. А. Перовскому, что ему удалось убедить биев организовать работы по реконструкции плотины на реке Яныдарья[332]. Для империи укрепление на этих рубежах было важной стратегической задачей, включавшей в себя строительство военных крепостей на границе с Кокандским и Хивинским ханствами, обеспечение безопасности караванной торговли и развитие земледелия среди местного населения[333].

В 1849 г. ОПК возложила на И. Я. Осмоловского новую обязанность. Он должен был дополнить, исправить и в целом привести в надлежащий вид материалы по казахскому обычному праву. Прежний опыт был признан неудачным, а планы по кодификации адата сохраняли свою силу, поэтому к отбору кандидата для этой работы предъявлялись высокие требования. Отметив качественную языковую подготовку, научный багаж, необходимый для изучения Востока, опыт общения с местным населением, власти не сомневались, что И. Я. Осмоловский — оптимальная кандидатура. Работа над сборником обычного права заняла у него несколько лет. В 1849–1851 гг. он совершил несколько поездок в Казахскую степь. Был в Восточной, Средней и Западной частях Зауральской Орды, а также посетил Внутреннюю Орду. Итогом проделанной работы стал «Сборник киргизских обычаев, имеющих в орде силу закона». При первом знакомстве с текстом ОПК дала ему положительную оценку, признав собранные сведения достаточно полными и удовлетворительными[334]. Примечательно, что одновременно со сбором и изучением адата И. Я. Осмоловский выполнял и другие поручения оренбургской администрации — составлял списки влиятельных и почетных казахов Восточной части Зауральской Орды, участвовал в судебных разбирательствах[335]. С одной стороны, такая разносторонняя деятельность позволила ему окунуться в изучение норм и практик казахской повседневности с их последующей интерпретацией на основе сравнительного анализа, выявления контекстуальных различий, идентификации понятийного аппарата и в конечном счете перевода на русский язык. С другой стороны, непосредственная вовлеченность востоковеда в реализацию правительственных политических задач в некоторой степени компрометировала объективность академической работы.

Прежде чем приступить к выполнению задания, И. Я. Осмоловский должен был внимательно ознакомиться с инструкцией ОПК. Ему предписывалось тщательно изучить сборник обычного права, составленный султаном-правителем Восточной части Зауральской Орды А. Джантюриным в 1848 г.[336], сравнить его со сборником д’Андре, определить, в чем их сходство и недостатки, после чего дополнить собранный материал новыми сведениями, привести их в систему и устранить лишнее[337]. Характер некоторых предписаний заметно отличался от того, что поручалось чиновникам ОПК в 1846 г. На этот раз ОПК выражала сомнения, что сведения биев могут быть бесспорным источником казахского права. Бии в данном случае рассматривались не только как правовые информаторы, но и как обычные люди, способные в личных интересах манипулировать обстоятельствами и тем самым передавать материалы, не основанные на «народных обычаях»[338]. Решением этой проблемы стало указание на необходимость расширить круг респондентов и проверить показания биев данными, полученными от других влиятельных кочевников (аксакалов, старшин, султанов). В одном из пунктов инструкции, оформленном стилистически небрежно и сомнительном с точки зрения практического применения, говорилось о том, что «было бы весьма полезно» определить отношение адата к Корану и Сунне[339].

Анализируя инструкцию в содержательном плане, нельзя не заметить, что в своих основных чертах она воспроизводила тот формальный характер, который определял круг подобных задач для чиновников ОПК несколькими годами ранее. В документе специально не оговаривались важные для составителя сборника детали: например, стоит ли включать дела уголовного характера, многие из которых еще с конца XVIII в. стали разбираться в российских учреждениях[340]; чем «житейские привычки» (которые ОПК предписывала исключать из сборника) отличаются от обычаев, «имеющих прямую силу закона»[341], и т. п. Такая условность была связана как с отсутствием какого-либо удачного опыта верификации казахского обычного права в разных контекстах имперской жизни[342], так и со стремлением избежать институционализации тех или иных правовых практик, роль которых в текущих обстоятельствах рассматривалась или с точки зрения двойных стандартов[343], или в концепциях переходного состояния[344]. Поэтому латентный характер знакомства с адатом видоизменялся ситуационно, реагируя в первую очередь на тенденции политической жизни и потребности административного управления.

В отличие от Л. д’Андре, который провел в Казахской степи два с половиной месяца (с 13 июля по 21 сентября 1846 г.) и уже 3 ноября 1846 г. представил в ОПК свой свод обычного права[345], И. Я. Осмоловский потратил на эту работу значительно больше времени. В 1849–1850 гг. были совершены поездки к казахам Зауральской и Букеевской Орды, затем он работал над сверкой и систематизацией материалов[346]. В 1852 г. И. Я. Осмоловскому представилась возможность отправиться вглубь Казахской степи к границам центральноазиатских ханств. Ему импонировала мысль дополнить свои материалы данными из других регионов Казахской степи[347]. Однако участие в походе на Ак-Мечеть в 1853 г. и последующее перемещение на новое место службы вдали от Оренбурга помешали реализации этих планов. В конечном счете задача по подготовке сборника к публикации легла на плечи других оренбургских чиновников.

Материалы, собранные в течение первой поездки в Восточную часть Зауральской Орды (с 9 июля по 22 декабря 1849 г.), должны были составить основу сборника. Однако Осмоловский постепенно пришел к мысли, что казахское обычное право невозможно целостно понять только на основе знакомства с отдельным регионом или племенем. Докладывая в мае 1850 г. о предварительных результатах своей работы над сборником, он осознал, что необходимо сопоставить разные региональные варианты адата[348], поэтому не спешил с выводами, заявляя, что «…удержался от сделания общего взгляда на киргизские обычаи и от определения отношения их к Алкорану и вообще шариату»[349]. Таким образом, от первого варианта сборника востоковеду пришлось отказаться и он стал рассматриваться только в качестве чернового пособия.

Ровно через год, с июля по ноябрь 1850 г., состоялась вторая командировка И. Я. Осмоловского в Среднюю и Западную части Зауральской Орды, а также в Букеевскую Орду[350]. Обращая внимание на региональные особенности адата, чиновник ОПК убедился, что его подход, связанный с необходимостью отказаться от общего взгляда на казахское обычное право, является правильным. Осмоловский подчеркивал, что адат прошел сложный период трансформации под воздействием внутренних и внешних факторов, которые изменили самобытность народа, в том числе и его правовые представления[351].

Версия сборника, которая легла в основу нашей работы, прошла сложную историю подготовки: поиск аутентичных свидетельств и их критический обзор в Казахской степи, систематизация и сведение данных к единой форме, составление комментариев в Оренбурге. Можно также утверждать, что, помимо инструкций ОПК, Осмоловский для оценки важности сведений, полученных от местных информаторов, руководствовался и другими критериями. При отборе респондентов чиновник обращал внимание на хорошее знание казахских обычаев, преданность российскому правительству, влияние на народ и другие факторы[352]. Социальный состав опрошенных не был однородным. Конечно, на общем фоне заметно выделялся уже известный нам султан-правитель Восточной части Зауральской Орды Ахмет Джантюрин. Однако среди информаторов встречались и другие личности, выбор которых не всегда мог быть одобрен в Оренбурге, например образованный бий[353] и мулла (молда)[354] Илеман Тюлегенев (Еламан Тулеген ұғлы). Грамотность и лояльность к империи не были единственными критериями для отбора кандидатов. Примечательно, что основной костяк составили люди «без всякого образования», но «превосходно знающие киргизские обычаи». К ним относились казахские бии: Балгоджа Джангурчин (Балғудже Йамғурчи ұғлы), Наурызбай Казыбаев (Наурузбай қазыбай ұғлы) и Кусулбай Сатубалдин (Қусулбай Сатубалды ұғлы)[355].

«Чтобы не подвергнуться в описании обычаев односторонности»[356], чиновник ОПК считал необходимым не только записать то, что ему говорили информаторы, но и осуществить предварительное тестирование готовившихся материалов на их «целевой аудитории». Так, завершив исследование в Восточной части Зауральской Орды, по пути в Оренбург Осмоловский сделал вынужденную остановку. Узнав о собрании биев и почетных казахов в Михайловском укреплении, он посчитал нужным прочитать свой сборник публично и спросить, «не находят ли они какого-либо недостатка в нем, или чего-нибудь противного киргизскому быту»[357]. Для оценки качества полученных сведений использовались и другие методы. К наиболее эффективному относилось наблюдение за изучаемыми юридическими практиками. Обратив внимание на то, как бий Балгоджа Джангурчин умело заключил салават[358] между казахами Оренбургского и Сибирского ведомств, Осмоловский уже не сомневался в ценности представленных им сведений, вместе с тем отмечая, что Б. Джангурчин — один «из первейших и умнейших биев во всей Восточной части орды»[359].

Сроки выполнения задания затягивались не только из‐за особенностей научной организации труда. Важную — если не исключительную — роль играли технические и материальные трудности. Так, в августе 1849 г. И. Я. Осмоловский просил начальство продлить его пребывание в Восточной части Зауральской Орды, объясняя это тем, что он не успел подготовить все необходимые материалы. Причина такой задержки заключалась в трудности добиться от биев и других почетных казахов эффективной обратной связи: «…нужно или ездить самому к ним, или требовать их к себе»[360]. В августе 1850 г. чиновник-востоковед вновь обращается в ОПК с просьбой об отсрочке. Ежедневные собрания значительной части влиятельных казахов Средней части Зауральской Орды, связанные с необходимостью урегулировать разногласия с другой частью орды, не позволили быстро провести сверку сборника[361].

Переезды в пределах Казахской степи не были увеселительной прогулкой. Например, от Оренбурга до ставки султана-правителя Средней части Зауральской Орды нужно было проехать 120 верст, от ставки султана-правителя Средней части до ханской ставки Букеевской Орды — еще 600 верст. Обратная же дорога в Оренбург была самой трудной и продолжительной — 815,5 версты. Затраты на путешествия не всегда укладывались в планируемую смету расходов. В октябре 1850 г. И. Я. Осмоловский просил ОПК возместить ему собственные издержки в сумме 5 рублей 82 копейки, так как обстоятельства пути — глубокие пески, осеннее время и необъезженность лошадей — вынудили взять еще и третью лошадь[362]. Иногда дорожные переживания компенсировались за счет удачного стечения обстоятельств на месте. Так, поездка к казахам Букеевской Орды в августе 1850 г. совпала со временем осенней ярмарки, на которую приехали многие почетные и влиятельные люди. На сбор информации было затрачено всего несколько дней. Однако сэкономленное при этом время тут же пропало: на поиск одного из важных информаторов — султана-правителя Западной части Орды Мухаммедгали Тяукина — ушло более месяца[363].

Вернувшись в Оренбург в ноябре 1850 г., востоковед сразу же приступил к подготовке сборника, сохранившегося под названием «Киргизские обычаи, имеющие в орде силу закона»[364]. Закончена эта работа была 21 декабря 1851 г. В содержательном отношении текст был разделен составителем на две части — основную и приложение. Структура первого раздела сборника не отличается значительной оригинальностью и имеет аналогии с другими записями обычного права, подготовленными не только в Казахской степи, но и на Северном Кавказе[365]. В первой главе дается характеристика социальных групп, населявших Казахскую степь, — с этой информации начинались многие сборники обычного права[366]. Вторая и третья главы дают представление о нормах семейного и имущественного права, фиксируя различия между отдельными частями Зауральской и Букеевской Орды. Комментарии, составленные к сборнику, свидетельствуют о попытке Осмоловского избежать искусственной однозначности при фиксации норм местного права, отображая разные случаи правовой практики — использование и адата, и шариата. Главы пятая, шестая и седьмая содержат сведения о судопроизводстве, преступлениях и наказаниях у казахов[367]. При этом, в отличие от ранних сборников, составитель, по всей видимости, пытался создать судебник не только для практического применения, который включал бы правовые нормы, отредактированные в соответствии с российскими представлениями о «цивилизованности» и необходимости гуманизации обычного права (задача, поставленная еще М. М. Сперанским). Существенное смешение материала, включающее в себя объяснение происхождения тех или иных понятий, обширный сравнительный материал из истории и правовой жизни мусульманских народов Ближнего Востока, ссылки на наказания по шариату, а также на уже вышедшие из обращения нормы права, позволяет рассматривать сборник Осмоловского также и в качестве этнографического пособия, ориентированного на максимальное устранение пробелов в области местного права[368].

Вторая часть работы И. Я. Осмоловского является самой оригинальной. Озаглавленная «Особые замечания на сборник киргизских обычаев», она включила в себя попытки составителя определить соотношение адата и шариата. Снабжая этот раздел различными комментариями из мусульманской правовой литературы, составитель явно не сомневался в том, что местная правовая культура базируется на широком употреблении норм как адата, так и шариата[369].

Почему смешение материала было характерно для многих сборников обычного права? Означает ли это, что ни составители, ни те, кто давал им инструкции, не имели ясного представления о критериях, с помощью которых можно обнаружить различия между нормами действующего права и теми, которые уже вышли из обращения? Другой вопрос: как отделить этнографический материал от юридической практики, чем отличается адат от шариата? Анализируя формальный язык инструкций ОПК, мы обращаем внимание также и на то, что в 1840‐е гг. актуальными (если не образцовыми) оставались программы кодификации для Восточной Сибири[370], утвержденные в 1820‐е гг. М. М. Сперанским. Иначе говоря, бюрократический подход к проекту кодификации подразумевал создание идеального правового кодекса, подготовленного раз и навсегда, т. е. отбора из множества случаев, которые, по мнению чиновников, можно успешно генерализировать и в дальнейшем — самое главное — убедить окружающих, что это и есть сборник адата, имеющий силу закона у казахов. Поэтому язык правительственных документов содержал такие эссенциалистские формулировки, как «исконно казахские обычаи», «неопровержимые свидетельства» и т. п. Сравнение разных сборников адата убеждает, что их составители учитывали не только формальный характер требований имперской администрации. Сталкиваясь со сложными обстоятельствами на месте, чиновники вынуждены были руководствоваться собственными соображениями о критериях отбора того или иного материала. Проиллюстрируем это положение несколькими примерами. Первое, к чему мы хотели бы привлечь внимание читателя, — это оценка значения закята, сугума (соғым)[371] и шибаги (сыбағи)[372] у казахов. Л. д’Андре в разделе «О закяте и сборах, основанных на обычаях» сообщает, что эти практики функционируют у казахов в форме налогов. И. Я. Осмоловский, в отличие от него, решил не включать описание закята, сугума и шибаги в основную часть своего сборника, ограничившись указанием, что после ликвидации ханской власти в Казахской степи такие сборы перестали быть обязательными[373]. Руководствуясь этим соображением, составитель посчитал нужным отнести подобного рода материал к этнографическому дополнению, в котором дается общая информация о нормах закята, принятых в исламе, и производится небольшая отсылка к особенностям взимания сугума при хане Джангире[374]. Сопоставляя информацию из обоих сборников (д’Андре и Осмоловского) с источниками разных видов, мы приходим к другим выводам. Прежде всего следует подробнее остановиться на закяте. Как показали исследователи, закят не образовывал в Казахской степи (как и во многих регионах Российской империи) специального налога, а представлял собой вид благотворительного пожертвования, свободного приношения[375]. В отношении сугума следует заметить, что эта практика сохранилась и у современных казахов и, как и в XIX в.[376], скорее представляет собой жест хорошего отношения — угощение родственников и уважаемых людей во время осеннего забоя скота, нежели является обязательной фиксированной выплатой. Вместе с тем напрашивается и другое объяснение причин расхождений в описании закята у д’Андре и И. Я. Осмоловского. Возможно, восприятие д’Андре, не имевшего специальной востоковедческой подготовки, более выразительно оформлялось бюрократическим языком, чем восприятие И. Я. Осмоловского, который отсылает нас к многочисленным исключениям и деталям. Похоже, что для д’Андре закят был частью ориенталистского взгляда на ислам, и ему импонировала мысль, что империя может освободить кочевников от этих «принудительных» налоговых обязательств. В административно-бюрократических документах второй половины XIX в. эта идея получает большое распространение[377].

Противоречивыми по своему содержанию являются и другие положения сборников обычного права середины XIX в. Остановимся на проблеме рабства. И. Я. Осмоловский пишет о рабстве как об отжившем свой век социальном феномене, констатируя при этом, что рабство встречается только среди тех казахов, которые еще не вошли в состав Российской империи[378], а кочуют в пределах владений Хивинского и Кокандского ханств. Очевидно, что это не совсем так. Джефф Эден аргументированно показал, что после присоединения Казахской степи к Российской империи рабство все еще сохранялось[379]. Следовательно, такое явление, как рабство, нельзя понять, опираясь только на формальный язык чиновничьих донесений. Борьба с рабством всегда была козырем для колониальной политики разных империй, которые рассматривали этот вопрос в тесной связи с необходимостью общих реформ социально-экономических отношений и политической системы. Выходя за пределы колониального дискурса, мы можем обнаружить, что во многих случаях рабство не было таким ужасным и бесчеловечным явлением, как его представляли себе чиновники[380]. Джефф Эден приводит примеры, когда рабы (афганцы, каракалпаки, туркмены и др.) не принимали так называемого русского освобождения и, не желая возвращаться на родину, хотели остаться со своими семьями среди казахов, придерживаясь обычаев и традиций местной культуры. С другой стороны, важно отметить, что российские чиновники недооценивали масштабы рабства, потому что большая часть казахов покупала своих рабов за пределами базаров — в Степи[381]. Констатируя тот факт, что рабство как социальное явление не встречается среди казахов, Осмоловский тем не менее допускает в других разделах сборника разные смысловые аллюзии на эту тему, делая проблематичным целостное восприятие текста. Особенно ярко это проявляется, когда он пишет о положении женщины. Осуществляя семантические манипуляции, составитель сборника казахское слово жесир (жесір — «вдова») производит от арабского ясир («невольник, пленник, раб»). Это позволяло ему уравнивать статус замужней женщины, которая может стать вдовой, с положением рабыни. Ни у Л. д’Андре, ни у Н. И. Гродекова нет подобного сравнения. Таким образом, понятие, извлеченное из широкого контекста[382], который не объясняется Осмоловским, затрудняет для читателя процесс его объективной идентификации применительно к казахскому обычному праву.

Еще один пример, свидетельствующий о том, что социокультурный контекст оказывал большое влияние на содержание сборников обычного права, — это вопрос о присяге/клятве. Мы считаем, что постепенная интеграция Казахской степи в административно-политическое и правовое поле империи делала проблему присяги все более актуальной. Причем наряду с присягой по адату большое распространение в середине XIX в. получает и описание присяги по шариату[383]. Согласно В. Мартин, такая присяга/клятва (на Коране) была новшеством для казахов и являлась следствием имперского усилия вселить в сознание своих кочевых подданных представления о моральности и этичности, а также уважение к закону[384]. Если империя придавала важное значение присяге на Коране[385], то почему сами чиновники пытались убедить окружающих, что отношение казахов к присяге тесно связано с тем, что они не были глубоко верующими мусульманами, но относились к религии поверхностно?[386] Сборник Осмоловского не дает ответа на этот вопрос. Скорее он уводит нас в сторону идеализации присяги, фокусируясь на том, что присяга по адату более важна для казахов, чем присяга по шариату, а человек, привлекающийся для этой процедуры, должен обладать подходящими качествами, например честностью[387]. С трудом верится, что казахи, сталкиваясь с разнообразными бюрократическими практиками в рамках нововведений Российской империи, думали так, как писал Осмоловский. Более убедительным здесь, на наш взгляд, оказался Н. И. Гродеков, который связал особенности присяги с контекстом самой колониальной ситуации. В этом отношении предпочтение присяги по шариату или адату не обязательно измерялось требованиями морали или традиции. Отсюда появление лжеприсяги — как вынужденной меры, связанной с возможностью манипулировать бюрократическими обстоятельствами, которые навязывала империя, и, как вариант, запутывать следствие или избегать наказания[388]. Очевидно и то, что такое поведение не столько грубый прагматизм, сколько умение найти дополнительные ресурсы для достижения личного и общественного успеха. В связи с этим очень важно отметить, что присяга гораздо быстрее, чем другие нормы местного права, становится частью колониальной системы управления и составители сборников обычного права, особенно Л. д’Андре и И. Я. Осмоловский, сталкиваются с проблемой описания этого обстоятельства. В конечном счете они вырывают свой текст из колониального контекста и обеспечивают разнообразие в характеристике практик принесения присяги, включая и те, которые уже вышли из обращения и являлись обычным этнографическим материалом, тем самым поддерживая представление, что все эти виды присяги, вне зависимости от участия кочевников в имперской жизни, в той или иной степени важны для казахов.

Одна из ключевых проблем, которую должны были решить чиновники ОПК, — это отношение адата к шариату. Сборник И. Я. Осмоловского вслед за текстом Л. д’Андре демонстрировал, что не существовало какого-либо единообразия в понимании адата и шариата и тем более подхода к тому, как можно их разделить или соотнести. Как известно, материалы Л. д’Андре были восприняты очень противоречиво, то есть чиновники видели в итогах этой работы нечто большее и одновременно с этим нечто меньшее, чем сам автор. Одна из причин такой оценки заключалась в том, что многие нормы шариата составитель сборника представил в качестве положений казахского обычного права. Такой взгляд был следствием не осознанного подхода к проблеме, а скорее отсутствия необходимой подготовки и опыта в изучении юридических практик казахов, поэтому определение адата получило абстрактный характер и, по существу, оказалось ближе к имперской манере противопоставлять обычай закону. С этой точки зрения адат для д’Андре — это «обычаи, не имеющие вовсе источников своего основания», которые всегда оказываются в менее выигрышном положении, чем кодифицированное право, каковым является шариат. Очевидно, чтобы подчеркнуть такие различия, составитель сборника снабдил свой текст многочисленными выдержками из Корана[389]. Однако эти вставки только усилили, а не устранили сомнения в отношении того, что сборник может быть полезен для кодификации[390]. Читая сборник И. Я. Осмоловского, мы обнаруживаем ряд интересных особенностей, которые не встречаются в материалах казахского обычного права, подготовленных другими чиновниками оренбургского ведомства. Сформировав свои представления о местной правовой культуре в том числе и благодаря наблюдению за юридическими практиками казахов в разных регионах степи, Осмоловский описал новые черты адата, смешавшиеся с теми, которые существовали ранее. В этом смысле он отделил современное состояние адата от его длинной патриархальной традиции, определявшей специфику обычного права в контексте понятий «исконно киргизские обычаи», «древний обычай» и т. п. Какие положения сборника и служебные документы говорят нам, что Осмоловский не сомневался в существовании «нового адата»?[391] Если Н. И. Гродеков большое внимание уделил таким нововведениям, как использование письменных актов, замена счета на скот счетом на деньги, заочное решение суда биев и др.[392], то Осмоловский, кроме изменений, носивших формально-бюрократический характер, добавил ряд понятий и практик, которые, как он считал, были связаны с особенностями, создавшими условия для распространения шариата. Одно из таких условий — постоянные контакты казахов с хивинцами и бухарцами[393]. Благодаря этим контактам, заключал Осмоловский, у казахов получили распространение персидские термины танкефил[394] и заркефил[395] — понятия, характеризующие особенности поручительства в шариате[396].

Другой контекст, очерченный составителем сборника, — это не столько трансформация адата под влиянием разных факторов, сколько фокус на разнообразии проявлений самого шариата. Так, в отношении правил наследования И. Я. Осмоловский обратил внимание на то, что до отмены ханской власти у казахов оренбургского ведомства (1824) существовало условие, согласно которому, если нет наследников до шестого колена, имущество умершего переходит к хану. Этому правилу следовали не все казахи. В Букеевской Орде, где ханская власть сохранялась до 1845 г., использовали другое положение шариата — когда имущество умершего переходит не к хану, т. е. в государственную казну (байт ал-мал), а к друзьям покойного[397]. Очевидно, что такое утверждение требует уточнений, так как правило о переходе имущества к хану или правителю как норма шариата было широко распространено среди оседлого населения центральноазиатских ханств, а практика наследования друзьями умершего нам неизвестна[398]. В любом случае, допущение, что казахская правовая культура состоит из разных источников, включающих изменения как в адате, так и в шариате, указывало на необходимость выработки нового подхода к изучению обычного права[399].

Понять содержание сборника Осмоловского мы можем не только через артикуляцию термина «новый адат» или выявление его структурных особенностей. Очевидно и то, что местную правовую культуру не всегда легко проанализировать в рамках внешних и внутренних изменений. Более важно осознать другую перспективу — насколько объективно или субъективно смысл «нового адата» отражал общественные отношения в колониальном контексте. Не случайно поэтому замечание самих колониальных чиновников, в данном случае адъютанта западно-сибирского генерал-губернатора Г. Х. Гасфорда, казахского этнографа Ч. Ч. Валиханова, который считал, что адат, зафиксированный по русскому заказу, не всегда отражает реальные юридические практики, а может быть следствием манипуляции[400]. Отсюда стремление этого казахского деятеля защитить адат путем его архаизации[401] и упоминание о том, что его исламская составляющая также связана с колониальным воздействием[402]. В отличие от Ч. Ч. Валиханова, И. Я. Осмоловский попытался выйти за рамки примордиалистского понимания адата. Вопрос генезиса местного права его интересовал в меньшей степени. Гибридность адата и его современные вариации занимали более важное место в сборнике. Поэтому И. Я. Осмоловский стремился отказаться от таких эссенциалистских категорий, как традиция или менталитет, которые ставят знак равенства между всеми казахами вне зависимости от их рода и территории проживания. Этот подход реализовывался благодаря плотности описания[403]. Эта плотность сводится к значительной детализации, сравнительному анализу и характеристике контекста. Возьмем, например, раздел сборника об опеке. Осмоловский обратил внимание, что не везде в Казахской степи опека основывалась на правилах шариата. И только среди казахов Восточной части Зауральской Орды, где была больше распространена мусульманская грамотность, в правилах опеки отражено воздействие мусульманского права. Объясняется это следующим образом: «Хотя у киргизов нет названий ни вали (араб. „искренний друг“, „опекун“. — П. Ш., П. С.), ни васи (араб. васый — „завещатель“, „опекун“, „попечитель“. — П. Ш., П. С.), ни назира (араб. „наблюдатель“, „надсмотрщик“. — П. Ш., П. С.), однако ж старший ближайший родственник обыкновенно имеет наблюдение за воспитанием малолетнего и надзора за его имуществом. У киргизов нет обычая принимать под надзор имущество малолетних при свидетелях на том основании, что, во-первых, никто не решится обидеть своего родственника; тем более, что в Алькоране говорится, что Бог (Аллах) не простит никогда тому, который воспользуется хоть самой ничтожной вещью из достояния малолетних; во-вторых, имущество малолетних известно не только всем его родственникам, но даже одноотделенцам и однородцам, следовательно, воспользоваться имуществом малолетнего тайно — нет никакой возможности, а явно — не допустят родственники, ни одноотделенцы, потому что, как выше сказано, имущество малолетнего считается священным»[404].

Читая текст, подготовленный И. Я. Осмоловским, мы также понимаем, что разделение между адатом и шариатом не было для него принципиальной задачей, в противном случае пришлось бы сделать содержание сборника менее разнообразным. Поэтому указание на то, что нормы адата и шариата могут дополнять друг друга и восприниматься местным населением как неразделимый элемент правовой культуры, было серьезным вызовом для высшей имперской бюрократии Оренбурга. В этом отношении Осмоловский не удивлялся тому, что казахи для осуществления процедуры примирения использовали не только распространенный у них салават, но и принятую в шариате мировую сделку — сулх[405]. В то же время отсутствие ряда норм мусульманского права не обязательно говорит о желании местного населения исключить их из своей правовой культуры. Скорее нужно говорить о специфике условий, не создавших благоприятной возможности для распространения тех или иных норм права. По этому поводу в разделе о наследстве Осмоловский пишет, что причину неотделения от семьи родителей усыновленных сыновей следует искать только в характере патриархально-родовых отношений казахов, которые не позволили распространиться практике, принятой в шариате[406].

При этом мы не можем говорить, что адат и шариат для самого Осмоловского были категориями исключительно антропологического фокуса, лишенными в этом плане упрощенных обобщений и критических описаний. Невозможно также вести речь о наличии строгой методики работы с материалом, которую автор мог постоянно держать в голове. В ряде случаев, когда ему не хватало знания предмета для анализа или если он хотел сделать язык описания достаточно ясным, Осмоловский прибегал к типичному имперскому (ориенталистскому) противопоставлению «невежества» и «образованности». Так, в качестве основной причины того, что срок для вступления в новый брак разведенных женщин и вдов (идда’) казахи определили сами, Осмоловский выделял невежество и отсутствие образованных мулл[407]. Такое объяснение заставляет читателя думать, что в мусульманском праве этот вопрос имел какой-то очевидный для всех ответ. Однако это не так. Среди мусульман Российской империи по этому поводу существовали разногласия, в которых не могло разобраться и ОМДС[408]. Встречаются в сборнике и более противоречивые места, чем вопрос об идда’, — например, когда составитель не смог разобраться, какое содержание должен выдавать муж своей бывшей жене, и вследствие этого делал вывод, что ни по адату, ни по шариату такого правила не существует[409]. Очевидно, что такое упрощение не было механическим просчетом, а отражало европейскую формализацию местного права через понятия «закон», «образование» и др. Поэтому отсутствие аналогий между адатом и шариатом иногда воспринималось составителем как имплицитное (неявное, скрытое) знание. Это означает, что, стремясь обеспечить логичность и доступность повествования, автор-составитель не гнушался использовать формализацию (шаблонность в описании) и схематизм.

Какова была судьба работы, проделанной Осмоловским? Сначала материалы поступили на рассмотрение в ОПК, которая признала сборник «полным и удовлетворительным»[410]. В это время председателем ОПК был М. В. Ладыженский (с 1844 по 1853 г.), о котором отзывались как о гуманном начальнике «не по тогдашнему времени». Выдающийся топограф, в прошлом — преподаватель военной истории и стратегии в военной академии, он пригласил в комиссию многих прогрессивно думающих образованных людей, например друга Т. Шевченко А. Венгржиковского[411]. Однако ни на следующий год, ни после сборник Осмоловского опубликован не был. В апреле 1853 г. В. А. Перовский, игравший активную роль в судьбе этого сборника, отмечал, что «дело это остается в [Оренбургской пограничной] комиссии без движения»[412]. На это повлиял ряд обстоятельств. Во-первых, сам И. Я. Осмоловский в 1852 г. поставил перед собой цель ознакомиться с обычаями казахов, кочевавших вблизи границ центральноазиатских ханств. Поэтому в 1853 г. он решил сделать еще одну сверку материалов. Во-вторых, вмешались соображения бюрократического характера. Начальник ОПК М. В. Ладыженский всецело поддерживал идею кодификации адата и даже предлагал составить для казахов на основе сборника И. Я. Осмоловского особый отдел судебных законов Российской империи[413]. Такое «повышение» текста в имперской иерархии только осложнило его перспективы. В этот период разрабатывался новый проект «Положения об управлении оренбургскими казахами», и возник вопрос: следует ли готовить издание норм казахского обычного права в соответствии с прежним «Положением» от 1844 г. или ждать утверждения нового? В пользу последней идеи говорил тот факт, что один из разделов сборника Осмоловского — по преступлениям и наказаниям — не соответствовал существующим правилам судопроизводства в отношении уголовных дел казахов[414]. МИД, руководствуясь идеями вице-директора Азиатского департамента Н. И. Любимова, в 1851 г. рекомендовал тем не менее ускорить публикацию сборника, считая, что «систематическое расположение» статей «не составляет важного вопроса, а главное, чтобы не было в них каких-либо упущений и неточностей»[415]. Генерал-губернатор края В. А. Перовский отчасти разделял эту точку зрения и предлагал издать сборник, не дожидаясь утверждения проекта нового «Положения об управлении оренбургскими казахами». По его мнению, «соединение сверх того свода обычаев с самим положением отдалило бы утверждение последнего на неопределенное время»[416].

Осенью 1853 г. сборник вернули из канцелярии оренбургского и самарского генерал-губернатора в ОПК с просьбой ускорить его рассмотрение. Почти сразу же, 13 сентября, ОПК приняла решение создать особую комиссию из числа двух оренбургских чиновников, трех представителей Зауральской Орды и одного казачьего офицера. Присутствие самих казахов считалось необходимым для объяснения при составлении свода законов различных «недоразумений и неточностей», а также дополнения пропущенных вопросов[417]. Комиссии предстояло еще раз внимательно изучить собранные материалы и после внесения необходимых уточнений и исправлений подготовить окончательный вариант сборника.

Следует заметить, что И. Я. Осмоловский уже не принимал участия в этой работе, так как после похода на Ак-Мечеть был оставлен для прохождения дальнейшей службы на Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии. Его место эксперта в комиссии занял известный востоковед В. В. Вельяминов-Зернов[418], который был командирован в ОПК в 1851 г. Как знаток восточных языков (в частности, казахского и арабского) и текстолог, он должен был проверить качество перевода на русский язык двух сборников по мусульманскому праву, хранившихся в ОПК[419], а также внимательно изучить содержание материалов, представленных И. Я. Осмоловским[420]. Имеющиеся в нашем распоряжении материалы позволяют лишь косвенно судить о занятой В. В. Вельяминов-Зерновым позиции[421]. Во всяком случае, комиссия так и не пришла к какому-либо определенному решению, поэтому результаты ее работы были признаны неудовлетворительными[422]. Сам же В. В. Вельяминов-Зернов в 1856 г. покинул Оренбург[423].

Судьбу сборника фактически решило назначение в 1854 г. новым главой ОПК известного востоковеда В. В. Григорьева (1818–1881), который в своей деятельности руководствовался своеобразной идеологической доктриной, близкой славянофильству. Он не был противником кодификации казахского обычного права — более того, считал, что необходимо вернуть казахам судопроизводство в полном объеме, и именно на основании адата. Приступив к обязанностям председателя ОПК, Григорьев констатировал, что это учреждение не справляется с потоком дел и не имеет достаточных ресурсов для проведения следствия в Казахской степи. Поэтому он поддержал мнение нового оренбургского и самарского генерал-губернатора А. А. Катенина относительно предоставления следствия и разбора всех тяжб казахов, включая и уголовных, биям[424]. В. В. Григорьев пытался обосновать идею несостоятельности преждевременного вмешательства российской администрации в казахское обычное право[425]. В частности, он выступал против основанного на имперских законах введения института опеки в Степи, полагая, что это «учреждение противоречит основным понятиям киргизов о родовой собственности». Исподволь развивая «гражданственность» среди кочевого населения, необходимо было подготовить почву для принятия казахами имперских правовых и культурных норм, которые со временем станут «естественными» для них: «С развитием гражданственности между киргизами под попечительным русским управлением заменять мало-помалу грубые их обычаи постановлениями русского законодательства»[426]. «…когда бы Киргизы, наслышавшись об опеке от русских, сами пожелали введения этого учреждения, то тогда, разумеется, Областное правление не в праве отказать от вмешательства в устройство этого дела»[427].

Сочетая идею цивилизационной миссии Российской империи и веру в «естественную предрасположенность» каждого народа к определенным культурно-правовым формам, Григорьев воспринимал дуальную основу казахского обычного права (адат и шариат) крайне политизированно. Рассчитывая на то, что хорошим примером и заботливым обращением с «добрыми дикарями» имперские власти помогут казахам перейти на более высокую эволюционную ступень, он надеялся, что в ходе этой социальной эволюции казахи «естественно» усвоят русскую культуру — язык, религию и право, оставив в прошлом как архаическое наследие не только адаты, но и свое культурное своеобразие[428]. С этой точки зрения ислам воспринимался как главное препятствие, нарушающее связь казахов со своими «подлинными» обычаями и мешающее цивилизаторской миссии России. Поэтому Григорьев готов был всячески «оберегать» кочевников от мулл и «всех среднеазиатцев», которые, по его словам, «портят и сбивают с толку наших киргизов», усвоивших только поверхностно основы ислама[429]. Эти взгляды предопределили судьбу сборника И. Я. Осмоловского, потому что Григорьев рассматривал казахскую правовую культуру в ином ракурсе, чем его подчиненный, демонстрировавший синкретизм адата и шариата. Когда Григорьев говорил об адате, он имел в виду несколько особенностей, и прежде всего нормативность. Иначе говоря, насколько казахское обычное право соответствует закону в европейском смысле этого понятия. Идеализируя кочевое общество, рассматривая его через призму соответствия европейской модели общечеловеческого прогресса (дикость — варварство — цивилизация), Григорьев сводил адат к ментальным характеристикам. Третья черта — это рассуждение о некоей неизменности и вечности местного права, которое не способно к естественной внутренней эволюции. Поэтому только внешнее влияние может видоизменить адат. Очевидным источником такой трансформации являлись для Григорьева две взаимоисключающие силы: империя и ислам. Считая, что из двух зол казахи выберут меньшее, Григорьев не сомневался, что шариат — это временное явление в местной правовой культуре.

В 1857 г. В. В. Григорьеву было поручено довести до конца работу специальной комиссии, изучавшей материалы И. Я. Осмоловского. Рассмотрев содержание сборника, Григорьев не только выступил против его публикации, но и раскритиковал работу людей, приложивших усилия к проверке материалов. Считая, что сборник противоречит текущим правительственным задачам[430], так как отражает не «исконно киргизские обычаи», а положения «магометанского шариата»[431], Григорьев настаивал на фундаментальности разграничения адата и шариата[432]. Он еще раз напоминал правительству, что публикация сборника может стать «доныне» неведомым шагом «к утверждению магометанства в степи»[433] и препятствовать «улучшению со временем общественного и нравственного быта киргизов»[434]. Все же Григорьев не оставлял надежды подогнать материалы сборника под «правильную» концептуальную схему и ставил в известность оренбургского и самарского генерал-губернатора А. А. Катенина о своем желании лично заняться этим вопросом. Однако ручаться за успех дела он не был готов, отмечая, что «очищение (курсив наш. — П. Ш., П. С.) составленного комиссией труда от магометанского элемента, которым он пропитан, требует и значительного времени, и нескольких поездок в степь»[435]. Времени для нового масштабного проекта у него так и не нашлось. Из письма нового оренбургского и самарского генерал-губернатора А. П. Безака следует, что В. В. Григорьев в 1861 г. все еще не приступил к работе над сборником[436]. Как известно, уже на следующий год он оставил Оренбург для продолжения академической карьеры в Санкт-Петербурге[437].

Не сумев отредактировать сборник Осмоловского в желательном идеологическом ключе, Григорьев не пожелал выпустить его из-под своего контроля. Вероятно опасаясь, что в его отсутствие новая администрация в Оренбурге может реанимировать идею публикации сборника, В. В. Григорьев захватил его в Санкт-Петербург вместе с другими бумагами и хранил вдали от посторонних глаз. Этот беспрецедентный для государственного служащего шаг — изъятие из делопроизводства официального документа (подготовленного по поручению ОПК сборника права, обсуждавшегося разными административными инстанциями) и сокрытие его — объясняется особым значением, которое Григорьев придавал этому документу, считая, что он может причинить «в неумелых руках» вред России. Титульный лист, предваряющий рукопись обнаруженного нами сборника, содержит приписку: «Василий Васильевич всячески оберегал эту рукопись и придавал ей видное значение, но в то же время, заботясь о благе России, держал ее под спудом в виду неоднократности уже случаев, когда наши чиновники-администраторы, не поняв дела, вводили разные антипатриотические меры»[438].

Серьезность отношения Григорьева к сборнику Осмоловского объясняет, почему не были обнаружены какие-либо копии или черновые записи сборника в архивах оренбургской администрации. Вероятно, они были уничтожены или вывезены самим Григорьевым. Такой шаг сделал эту часть наследия И. Я. Осмоловского недоступной не только для его современников, но и для коллег-потомков. Например, А. И. Макшеев в конце XIX в. в своих воспоминаниях об И. Я. Осмоловском сообщал, что «этот замечательный труд остается до сих пор погребенным в архивах»[439].

Справедливости ради надо признать, что идеологические соображения В. В. Григорьева были не единственным фактором, определившим судьбу сборника И. Я. Осмоловского. Осознание к 1840‐м гг. принципиального различия между адатом и шариатом (пусть и существующего главным образом в теории) было использовано разными группами внутри имперской администрации и разными социальными элементами в Степи в ходе многочисленных конфликтов интересов. Совершенно очевидно, что взгляды чиновников Санкт-Петербурга и Оренбурга на судьбу казахского обычного права расходились. Министерство иностранных дел пыталось ускорить кодификацию казахского обычного права, рассматривая эту реформу в качестве основы для новых проектов по преобразованию административной и судебной системы (с этой целью в Оренбург в 1846 и 1848 гг. и были направлены чиновники Азиатского департамента МИД Л. д’Андре и И. Я. Осмоловский). Полагая, что Казахская степь еще не готова к административной и юридической интеграции в составе империи, Н. И. Любимов, вице-директор Азиатского департамента МИД, предлагал создать для разбора исков казахов при султанах-правителях специальный совет с большими полномочиями, в котором будут заседать в основном старшины, а не бии[440]. Однако служащие Оренбурга опасались, что эта реформа сделает их заложниками «Положения об управлении оренбургскими киргизами» 1844 г., параграф 60 которого гласил: «киргизы, если пожелают, могут между собой разбираться словесным мировым судом при Пограничной комиссии; в противном случае комиссия разбирает оные, применяясь к киргизским обычаям и с возможным упрощением законодательства…»[441]

Идея Н. И. Любимова не нашла понимания в Оренбурге, потому что местные чиновники делали ставку не на старшин, а на суд биев. Л. д’Андре, подготовивший официальный отчет ОПК, недвусмысленно давал понять, что МИД не может объективно оценить ситуацию в Казахской степи. Ввести новый институт — значит «изменить в орде образ судопроизводства», а следовательно, и «изменить народные обычаи»[442]. Очевидно, что каждая из сторон имела свое понимание того, как можно с помощью ставки на ту или иную социальную группу укрепить власть империи в регионе, и вопрос, какая из этих групп больше тяготеет к представлению о том, что чиновники называли «народными обычаями», имел инструментальное значение.

Во второй половине 1850‐х гг. проблема кодификации казахского обычного права утратила актуальность и затерялась в массиве бюрократических и политических изменений. В 1856 г. сторонник этой идеи Н. И. Любимов покидает Азиатский департамент (был его директором с 1852 г.) и переходит на службу в первое отделение пятого департамента МИД[443]. Его место занимает Е. П. Ковалевский[444]. Об атмосфере того времени можно судить по письмам В. В. Вельяминова-Зернова к В. В. Григорьеву. После переезда в Санкт-Петербург в 1856 г. Вельяминов-Зернов занял место переводчика татарского языка в Азиатском департаменте МИД. Одно из первых писем из столицы свидетельствует, что его автор с оптимизмом смотрел на свое новое назначение: «Азиатская политика, мне кажется, изменится к лучшему. Я много и часто говорил с Ковалевским; по-видимому, он понимает дело, и понимает его в тысячу раз лучше, чем Любимов»[445].

Однако уже несколько месяцев спустя (9 января 1857 г.) Григорьев получает от своего бывшего подчиненного совершенно иное по содержанию письмо: «Потерся я в нашем министерстве и убедился, что Ковалевский и Департамент в них ровно ничего не понимают. Толкуют такую чушь, что просто уши вянут: рассуждают о киргизской национальности, о неприкосновенности мусульманства и т. п. вздорах[446]. Пишу Вам, чтобы Вы приняли это к сведению и не ждали бы от Министерства ничего толкового»[447].

Такой анализ ситуации отображает несколько важных обстоятельств: во-первых, противоречия во взглядах оренбургских и санкт-петербургских чиновников в отношении российской политики в Казахской степи; во-вторых, романтизм, с которым В. В. Вельяминов-Зернов встречает очередную ротацию в высших эшелонах власти, ожидая от Е. П. Ковалевского — известного русского путешественника, писателя, человека с большим опытом службы в Египте, Черногории, Китае, участника первого похода В. А. Перовского в Хиву 1839 г. — таких преобразований и изменений во внешнеполитической жизни, о которых сам Вельяминов-Зернов, вероятно, мечтал в провинциальном Оренбурге. Получив должность переводчика татарского языка, востоковед, несмотря на кажущуюся малопривлекательность этого поста[448], имел значительное влияние на деятельность Азиатского департамента и в 1857 г. информировал Григорьева, что все дела Казахской степи, как и Центральной Азии (по тексту Средняя Азия[449]), находятся в его руках. Поэтому Вельяминов-Зернов любезно соглашался держать в курсе местных событий своего бывшего начальника[450]. Такое положение и общественный вес обычного переводчика татарского языка не должны смущать читателя. Случай Вельяминова-Зернова представляет собой вид колониальной субъектности, когда переводчик способен говорить от лица империи и зачастую избирательно определять манеру и стиль такого общения (дипломатический жаргон, лексика, словарь). Проиллюстрируем сказанное на примере вклада Вельяминова-Зернова в российско-хивинские отношения. Так, в 1858 г. из Санкт-Петербурга в Хиву было отправлено посольство, которое по пути задержалось в Оренбурге. В. В. Григорьев имел возможность ознакомиться с копиями хивинских писем императора Александра II, министра иностранных дел А. М. Горчакова и директора Азиатского департамента Е. П. Ковалевского. В восхищении от этих писем он писал Вельяминову-Зернову: «Прочитавши эти письма, я пришел в совершеннейший восторг, это ваша работа, мой милейший Владимир Владимирович. Вот что называется писал с пониманием дела: видно по тону, от кого и кому писано. Особенно хорошо письмо от Ковалевского; всего три фразы, но золотые. Если в них есть хоть одна, которая принадлежит ему собственно, я готов простить ему все грехи путешествия его в Китай и Африку»[451].

Справедливости ради следует отметить, что Вельяминов-Зернов был не единственным специалистом в той сфере, которую отводил себе в письмах к Григорьеву. В качестве экспертов по Центральной Азии, как и знатоков восточных языков, он использовал своих многочисленных знакомых в Санкт-Петербурге, Оренбурге и других регионах империи. При этом люди, на которых опирался Вельяминов-Зернов, не обязательно служили в МИД. Одним из них был Хусаин Фаизханов, ученик известного татарского ученого Шихабаддина Марджани, который с 1854 г. занимался преподаванием восточных языков в Санкт-Петербургском университете и имел доступ к архиву МИД[452]. Известно также, что в 1857 г. Вельяминов-Зернов пытался привлечь к работе в Азиатском департаменте ставленников В. В. Григорьева — переводчиков ОПК Н. Ф. Костромитинова[453] и казаха А. Сейдалина[454]. Серьезно рассчитывая на одного их них, Н. Ф. Костромитинова, Вельяминов-Зернов даже организовал обед у главы МИД князя Горчакова[455].

С другой стороны, самоуверенность В. В. Вельяминова-Зернова в плане оценки собственного влияния на дела Центральной Азии объясняется еще и тем, что для МИД этот регион в 1850‐е гг. не был приоритетом во внешней политике империи. Очевидно, что основное внимание данного правительственного ведомства было отвлечено на другие проблемы — Крымскую войну (1853–1856), движение имама Шамиля на Кавказе. С этой точки зрения интересным представляется письмо командующего Сыр-Дарьинской военной линией А. Л. Данзаса командиру отдельного оренбургского корпуса А. А. Катенину, в котором Данзас критикует российскую центральноазиатскую политику в целом, делая акцент на том, что в Санкт-Петербурге нисколько не пытаются вникнуть в особенности местных дел: «Из всех распоряжений, делаемых в Санкт-Петербурге умозрительно или на авось, ибо собирать данные составляет труд, а люди с высшими взглядами труда не любят…»[456] Настаивая на необходимости местной инициативы, автор письма просил А. А. Катенина «объяснить в Санкт-Петербурге, что такое Сырдарья, в каком она положении, какие ее средства и какую жалкую роль играем мы в Средней Азии, на которую хотим иметь влияние и поддержать достоинство империи, как выражается министр иностранных дел»[457].

Такой драматизм в описании происходящего усиливал желание местных чиновников взять ситуацию под контроль, доказав тем самым, что даже несмотря на непоследовательность и медлительность решений центра империя способна держать руку на пульсе. Поэтому в 1854 г. В. В. Григорьев в письме к своему другу П. Савельеву заявлял: «Хива, Бухара, Кокан[д] принадлежат теперь к моему ведомству; покуда не шевелятся и там (в Санкт-Петербурге. — П. Ш., П. С.); что будет вперед, известно Аллаху»[458]. Очевидно, что в этих словах были заложены не только амбиции, но и расчет, связанный с определенной долей политической ответственности. Поэтому иметь в Санкт-Петербурге такого человека, как В. В. Вельяминов-Зернов, было крайне важно.

Какое значение имели все эти политические изменения для судьбы сборника И. Я. Осмоловского? Нет сомнений, что В. В. Вельяминов-Зернов мог иметь непосредственное влияние на обсуждение вопроса кодификации казахского обычного права в Санкт-Петербурге в том ключе, какой был выгоден В. В. Григорьеву. Очевидно, дополнительную роль сыграло и личное отношение переводчика Азиатского департамента к И. Я. Осмоловскому, сформировавшееся еще в годы службы в Оренбурге. В своих письмах он не стеснялся «на комплименты», надеясь взвалить груз вины за какие-то местные проблемы на плечи своих супротивников. Так, в письме от 5 марта 1853 г. сообщается: «Я бы с удовольствием угостил зарядом из гороха или клюквы любого из попечителей прилинейных киргизов. В особенности руки чешутся у меня на Первухина. Такая кривоногая и кривошейная фигура, что может быть только под пару Осмоловскому»[459].

Следует заметить, что на этом история со сборником И. Я. Осмоловского не закончилась. В 1865 г. интерес к его работе проявило Министерство внутренних дел. В это время разрабатывался проект Положения по управлению Казахской степью[460] и была создана специальная комиссия, в задачи которой, помимо других дел, входило изучение казахского обычного права. Исходя из этой перспективы, МВД был сделан запрос в архив Областного правления оренбургскими казахами (ОПОК)[461] по поводу предоставления членам комиссии сборника И. Я. Осмоловского, который, по мнению столичных чиновников, должен был сыграть важную роль в подготовке нового Положения[462]. Однако ОПОК не без удивления должно было констатировать, что в архиве учреждения сборника не оказалось[463]. Фактически, как мы видим, слова В. В. Григорьева о потенциальном влиянии сборника И. Я. Осмоловского на будущее России не были лишены оснований. Сменив мундир чиновника на костюм преподавателя, он все еще продолжал играть существенную роль на имперской политической кухне[464].

После провала оренбургских кодификационных проектов интерес к казахскому обычному праву несколько ослаб. Однако правительство не спешило отказаться от своих прежних планов. Как мы заметили выше, подготовка новых реформ в Казахской степи могла реанимировать сборник И. Я. Осмоловского или по крайней мере отдельные его положения. Этому помешал В. В. Григорьев. Из-за его действий работа, проделанная И. Я. Осмоловским, не была доступна тому кругу лиц, который продолжал заниматься изучением казахского обычного права. По этому поводу Н. И. Гродеков, крайне заинтересованный в такого рода материалах, с сожалением писал, что «труд его (Осмоловского. — П. Ш., П. С.) однако, не был издан и, таким образом, погиб для дела»[465]. В контексте сказанного важно разобраться со следующими вопросами: к каким результатам пришли исследователи адата второй половины XIX — начала XX в., учитывая отсутствие такого важного с методологической и источниковедческой точки зрения текста, как сборник И. Я. Осмоловского? Были ли труд И. Я. Осмоловского и его язык созвучны новым подходам к интерпретации казахского обычного права?

Прежде чем говорить о конкретных работах и людях, которые за ними стояли, мы должны обратить внимание на общую характеристику времени, в условиях которого создавались новые сборники казахского обычного права. В 1860‐е гг., в эпоху либеральных реформ Александра II, вместе с изменением системы судопроизводства происходит стремительный рост числа профессиональных юристов. Резкое повышение образовательного уровня чиновников, занятых в правовой сфере, приводит к тому, что в 1870 г. в Петербургском, Московском, Харьковском и Одесском округах, как наиболее показательных примерах, 80 % судей имели высшее образование[466]. В это же время модернизируется правовое сознание общества. Политика империи на восточных окраинах получает неоднозначную и порой весьма критическую оценку. Среди влиятельных представителей либеральной общественности такое мнение, в частности, озвучил известный русский философ В. С. Соловьев, требовавший «узаконить равноправность вер и народов Российской империи»[467]. На фоне этих изменений не следует забывать и про другие факторы — более существенные с практической точки зрения. Вторая половина XIX в. знаменуется бурным развитием науки и всплеском интереса разных научных обществ к обычаям и традициям инородческого населения государства. На серьезный научный уровень выходит этнография. В империи издается несколько этнографических журналов и сборников[468]. Этнография обретает статус самостоятельной дисциплины и преподается в рамках университетского курса. Все это в конечном счете приводит к росту качества полевого исследования — разрабатываются особые приемы и методы наблюдений, методики обработки результатов, правила записи обычаев и традиций. Получают дальнейшее развитие и этнографические программы. Так, в 1887 г. создается новая «программа для собирания сведений об юридических обычаях». В отличие от своих аналогов первой половины XIX в. (описанных нами во второй главе), эта программа была чрезвычайно обширной — включала в себя 31 раздел и более 2000 вопросов. В ее подготовке участвовали ведущие ученые: М. М. Ковалевский, М. Н. Харузин, Н. Н. Харузин, Е. И. Якушкин и др. Новая программа способствовала стремлению составителей сборников местных обычаев и права продемонстрировать «непредвзятый взгляд и критическое отношение к фактам народной жизни»[469]. Наряду с изучением русского народа, проживавшего в европейской части государства, происходит развитие отдаленных региональных центров. Во второй половине XIX в. детальному исследованию Казахского края помогло образование филиалов ИРГО: Оренбургского в 1868 г., Западно-Сибирского в 1877 г. и Семипалатинского подотдела в 1902 г.[470] Одновременно с этнографией на новый уровень выходит востоковедение. Появляется ряд востоковедческих обществ и центров. Формируются научные школы. Между учеными намечается серьезное расхождение в осознании значения своей работы. Одни стремятся абстрагироваться от современной реальности и погрузиться благодаря этому в глубокое изучение текстов. Другие размышляют о привязке своей деятельности к практическому осуществлению колониальной политики[471]. В этом контексте следует осторожно относиться к выводам Натаниэля Найта, который противопоставляет российскую модель востоковедения британской и французской как наиболее близких по его мнению, к саидовской схеме ориентализма[472]. Эта идея, однако, не получает поддержки со стороны других исследователей, указывающих на то, что переплетение между знанием и властью среди имперских востоковедов Центральной Азии проявлялось даже более заметно, чем в Британской Индии[473].

Параллельно с изменениями, охватившими значительную часть Российской империи, происходила дальнейшая реорганизация административной и правовой системы Казахской степи. Новый порядок, установленный Временным положением 1868 г., предусматривал создание так называемого народного суда. Заседатели этого суда — бии — должны были избираться сроком на три года и утверждаться в этом звании военным губернатором. Тем самым имперская администрация, реанимируя идею прежних судов биев, стремилась превратить этот институт в колониальное учреждение, предписывая ему разбирать иски исключительно на основе казахского обычного права[474]. Однако желание противопоставить адат и шариат и тем самым ограничить влияние ислама вновь не увенчалось успехом. Как в случае Л. д’Андре и И. Я. Осмоловского, местные реалии выходили за рамки единого административного подхода. В Казахской степи продолжала сохраняться правовая гибридность, основанная на тесном переплетении разных правовых практик и традиций: бии одновременно с адатом использовали шариат, некоторые русские чиновники вынуждены были по различным соображениям отступить от требований имперского закона, дозволяя казахам судиться не только у биев, но и у кади[475]. В таких условиях продолжается сбор сведений о казахском обычном праве. Этот интерес, несмотря на свертывание кодификационных планов, обусловливался разными причинами. Многие сборники по структуре и содержанию представляли собой скорее этнографические очерки, чем действенные судебники. Подобного рода описания становились своеобразными пособиями для чиновников, которые по долгу службы в Казахской степи стремились понять особенности местного жизненного уклада и быстрее адаптироваться к окружающим реалиям. Конечно, идея изучения адата связывалась и с прагматическими соображениями. Русификация окраин, переселенческая политика, расширение компетенции мировых судов и другие преобразования были рассчитаны на постепенное вытеснение местных традиций и практик. Поэтому колониальные чиновники стремились зафиксировать разнообразие казахских обычаев, чтобы модернизировать или полностью устранить некоторые из них, правда, более гуманными методами, чем те, которые осуществлялись по отношению к барымте или амангерству еще в первой половине XIX в. Рассматривая адат в качестве некоего переходного звена к усвоению основ европейской культуры, колониальная администрация надеялась нивелировать угрозы, которые могли возникнуть в реализации этого намерения. Вот почему в сборниках казахского обычного права мы находим столь разные и порой противоречивые сведения о взаимодействии адата и шариата.

По сравнению с первой половиной XIX в. во второй его половине появляется множество разнообразных материалов, описывающих нормы казахского обычного права. Остановимся лишь на некоторых из них. В целом многие сборники, а также социальный облик людей, работавших над ними, удачно вписывались в основные черты своего времени. Поэтому в основу нашего изложения будет помещен герменевтический анализ, совмещенный со структурно-типологическим методом. К первой группе трудов по казахскому обычному праву можно отнести работы самих инородцев или представителей «туземной» интеллигенции. Многие из них, прошедшие русские учебные заведения, занимали различные должности в органах управления Казахской степью — были переводчиками, секретарями, чиновниками для особых поручений, служащими статистических комитетов. Рассматривая себя в качестве связующего звена между интересами своего рода, этнической группы и империи, эти лица становились колониальными посредниками. Если в первой половине XIX в. работы некоторых инородцев замалчивались, то во второй представители «туземных» обществ начали играть активную роль в производстве колониальных знаний[476]. Одним из таких деятелей был И. Ибрагимов. Занимая должность переводчика при туркестанском генерал-губернаторе, этот образованный башкир написал несколько трудов по казахскому обычному праву[477]. Хотя в своих работах он часто подвергал критике татарских мулл, которые распространяли шариат среди казахов[478], эта его позиция не порывала с исламом как частью собственной культуры. Со временем И. Ибрагимов намеревался оставить Туркестан и продвинуться по служебной лестнице еще выше — занять должность муфтия Оренбургского магометанского духовного собрания. Он пытался убедить директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД М. Р. Кантакузена в том, что его многолетний опыт службы в Сибири и Центральной Азии может помочь в деле «сближения русского православного населения с мусульманским»[479]. Как видим, позиция обоюдной пользы и выгоды (для империи, русских, мусульман и самого Ибрагимова) обосновывается претензией на обладание экспертным знанием, игравшим важную роль в перераспределении привилегий и социальных статусов в имперской системе.

Однако вернемся к работам И. Ибрагимова, говоря точнее — к одной из них, «Заметкам о киргизском суде»[480]. Этот очерк, содержание которого, по словам самого автора, основано на личных наблюдениях, содержит весьма примечательную картину развития казахского обычного права в имперском контексте. Сама эта картина не лишена противоречий, особенно на фоне уже описанных нами сборников. Так, в своей заметке И. Ибрагимов реанимирует понятие «барымта», которое рассматривается не как грабеж и разбой, а в качестве действующей нормы адата[481]. Таким образом, он идет вразрез с Л. д’Андре и И. Я. Осмоловским. Последние, как известно, не стали включать информацию о барымте в свои сборники. Очевидно, что указание на эти различия не делают текст И. Ибрагимова лишенным здравого смысла по причине того, что империя к моменту публикации статьи (1878) все еще сталкивалась с широким бытованием барымты[482]. Однако это явление не было ключевой проблемой работы чиновника канцелярии туркестанского генерал-губернатора. Его основной интерес заключался в необходимости проанализировать эффективность судебной системы, сложившейся после введения Временного положения 1868 г. При этом наше внимание привлекают несколько моментов. Один из них — сравнение прежних (доколониальных) и нынешних биев. Современные бии, по мнению автора, все больше утрачивают популярность, потому что утверждаются русскими чиновниками. Все это приводит к функционированию так называемых теневых сторон судопроизводства, т. е. практик, альтернативных суду биев, не прописанных в имперском законодательстве, — например, третейский суд, суд старейшин или аксакалов[483]. Подобного рода анализ, несмотря на кажущуюся критику имперских реформ, является лишь вариантом развития того самого знания по улучшению и дальнейшей модернизации правовой системы, которое адаптировано к колониальному контексту[484]. По сути, указание на эффективность разовых третейских судов или судов аксакалов не сводилось к отказу от судов биев или требованиям по пересмотру имперского законодательства. И. Ибрагимов стремился указать на разнообразие правовых практик, опыт которых нельзя не учитывать в условиях различных сложных разбирательств.

Круг лиц, вовлеченных в работу над материалами по обычному праву, не ограничивался только башкирами или татарами. Активное участие в этой деятельности принимали и сами казахи. Одним из них был султан Тлеу-Мухаммед Сейдалин. После окончания Неплюевского кадетского корпуса он добился значительных успехов в продвижении по службе — в 1861 г. был назначен помощником султана-правителя Восточной части Зауральской орды, с 1869 г. стал старшим помощником Николаевского уездного начальника, в 1892 г. — актюбинским уездным начальником (Тургайская область)[485]. Во многом этот успех был достигнут благодаря его личным качествам. Однако здесь не обошлось и без влияния В. В. Григорьева, который возлагал на братьев Сейдалиных[486] большие надежды и оказывал протекцию каждому из них[487]. Опыт и знания Т. Сейдалина помогали колониальной администрации решать круг самых разнообразных проблем по управлению Казахской степью — он был задействован в работе по подготовке Временного положения 1868 г., занимался вопросами землеустройства казахов, разбирал иски между несколькими враждовавшими родами, был автором ряда работ, посвященных устному народному творчеству и этнографии казахов[488]. Помимо этого, по поручению военного губернатора Тургайской области Л. Ф. Баллюзека Т. Сейдалин участвовал в работе по сбору сведений о казахском обычном праве. По мнению Л. Ф. Баллюзека, казахский султан внес в это дело посильный вклад[489]. Что же представляет собой сборник адата, подготовленный колониальной администрацией Тургайской области? Это достаточно обширный текст, состоящий из одиннадцати глав и сочетающий в себе элементы этнографического описания (включая обычаи, уже вышедшие из обращения) и фиксацию правовых норм того времени[490]. Анализ содержания сборника позволяет сделать несколько выводов. Так, сразу же бросается в глаза стремление составителей указать на расположенность местных адатов к европейской правовой культуре — гласность и публичность суда, «система заступничества за истца и ответчика их родовичей, напоминающих защитников в европейских судах»[491]. Этот ориенталистский подход, сглаживающий некоторые различия и рассчитанный на русское культурное влияние, в действительности оправдывал необходимость «цивилизационного очищения» казахского обычного права от его «грубых пережитков». К таковым, в частности, относился калым. По мнению авторов сборника, «трудно совместить в одном и том же народе» калым, «столь грубо относящийся к значению женщины, унижая ее до степени животного», и дух «неприкосновенности права личной свободы»[492]. Очевидно, что, признавая калым в качестве «странного явления»[493], колониальные чиновники да и сам Т. Сейдалин стремились вынести эту норму за рамки казахской правовой культуры. Подобного рода правовое конструирование имеет много общего со сборниками первой половины XIX в. Главное отличие заключается лишь в том, что Т. Сейдалин, сыгравший ключевую роль в подготовке этого сборника, не смотрел на местную правовую реальность во многих случаях только с точки зрения имперского и европейского закона. Поддерживая цивилизационную миссию империи, он, как представитель местного общества, видел вместе с тем в обычном праве нечто большее, чем другие колониальные чиновники. Адат для Т. Сейдалина определялся еще и такими понятиями, как моральность, обычай, этикет, социальная система[494]. Другая важная черта сборника сводится к нивелированию роли шариата в казахской правовой культуре. Составители подчеркивали, что исламское право востребовано лишь в немногих случаях семейно-брачных разногласий, потому что казахи отдают предпочтение своим «коренным обычаям»[495]. Это замечание кажется еще более удивительным в связи с тем, что среди информаторов сборника указаны два казахских ахуна и муллы[496]. Очевидно, что собранные материалы были тщательно отредактированы на предмет их очищения от норм шариата. Принимал ли в окончательной сверке полученных сведений участие сам Т. Сейдалин, нам не известно, однако можно допустить, что он разделял мнение других колониальных чиновников, стремившихся освободить адат от «исламских напластований» и таким образом гарантировать себе удачную карьеру в бюрократических ведомствах империи[497].

Перейдем, наконец, ко второй группе трудов, посвященных казахскому обычному праву. Это работы востоковедов, владевших местными языками, обладавших навыками научной деятельности, разбиравшихся в тонкостях полевой и этнографической работы. Бесспорно, что одним из самых видных представителей этого направления был Н. И. Гродеков. После окончания Александрийского сиротского кадетского корпуса и Константиновского военного училища он принимал деятельное участие в завоевании Центральной Азии. Однако его интересовал не только пыл сражений. Участвуя в боевых действиях, Н. И. Гродеков находил свободное время для научных занятий — подготовил несколько работ по истории Хивинской экспедиции 1873 г. и провел исследование Хивинского оазиса[498]. В 1883 г. Н. И. Гродеков становится военным губернатором Сыр-Дарьинской области. Управляя обширной территорией, населенной кочевыми и оседлыми казахами, сартами, каракалпаками, узбеками, дунганами и другими этническими группами, он столкнулся с большими трудностями в сфере практического правового регулирования. Решить эту проблему чиновник пытался несколькими путями. Один из них, как мы помним, был связан с подготовкой русского издания классического арабского труда по мусульманскому праву «Ал-Хидая». Эта работа была напечатана в 1893 г.[499] Однако больше всего губернатора беспокоило отсутствие сборников, которые позволили бы ему разобраться с особенностями казахского обычного права. Наблюдая изменения, происходившие в Российской империи в целом и в сырдарьинском регионе в частности, Н. И. Гродеков вынужден был констатировать, что прежний адат (при казахских ханах, при влиянии Кокандского и Хивинского ханств) отличается от современного[500]. Этому способствовало распространение новых порядков, установившихся после имперского завоевания, — новых форм социально-экономических отношений, различных коммерческих операций (залог, аренда, получение векселя) и др.[501] Задействовав ряд специалистов, в особенности другого востоковеда — В. П. Наливкина[502], Н. И. Гродеков выпустил в 1887 г. большую работу по обычному праву казахов Сыр-Дарьинской области. Она называется «Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт». Так как мы уже не раз затрагивали те или иные моменты этой книги, только коротко обратимся к вопросам, которые она рассматривает. В свой труд Н. И. Гродеков включил материалы с историко-культурным содержанием (предания, легенды, причитания по умершему — каз. жылау), информацию о степени распространения шариата, проблемах землепользования у казахов, о влиянии имперских реформ на социально-экономическую жизнь местного населения и др. Эта работа стремится показать региональные различия адата. Она иллюстрирует то, как отдельные нормы права изменялись с течением времени и постепенно адаптировались к новым условиям жизни[503]. Все эти характеристики позволяют нам найти нечто общее между сборниками И. Я. Осмоловского и военного губернатора Сыр-Дарьинской области, с той лишь особенностью, что труд И. Я. Осмоловского в связи с его недоступностью для читателей и ученых не стал, в отличие от издания Н. И. Гродекова, классическим трудом по казахскому обычному праву.

Отмечая преимущества сборника обычного права, выпущенного Н. И. Гродековым, мы хотели бы уделить внимание контексту, который оказывал самое непосредственное влияние на ход этой работы. Прежде всего необходимо поставить себя на место военного губернатора Сыр-Дарьинской области и оценить круг стратегических и тактических вопросов, требовавших его участия. В отличие от Зауральской Орды, в Туркестанском крае, особенно при генерал-губернаторе К. П. фон Кауфмане[504], чиновники вынуждены были сдерживать открытые проявления исламофобии, руководствуясь политикой «невмешательства и игнорирования»[505]. Однако и эта политика не всегда реализовывалась без проблем — хотя власти и вынуждены были констатировать нараставшую склонность к исламу и шариату среди местных кочевых казахов, они не оставляли надежд с помощью административных мер оградить адат от шариата[506]. Естественно, что Н. И. Гродекову в силу занимаемой должности приходилось активно участвовать в этой деятельности, тогда как И. Я. Осмоловский, находясь на службе в Оренбурге, не был вовлечен в какие-либо проекты большого государственного значения — он не участвовал в подготовке проекта Положения по управлению оренбургскими казахами и его позиция в отношении ислама в Казахской степи не прослеживается, особенно на фоне бурно обсуждавшейся в эти годы идеи изъятия казахов из ведомства ОМДС[507]. Иными словами, это сравнение еще раз подчеркивает, что ориентализм мог проявляться по-разному, и в случае Н. И. Гродекова степень взаимопроникновения между знанием и властью была более существенна, чем в оренбургский период И. Я. Осмоловского. Важно здесь понимать и ту особенность, что содержание сырдарьинского сборника зависело не только от количества и качества проделанной работы. Большую роль играли внешние раздражители — вопросы политического и административного характера, часто обсуждавшиеся в кулуарах и волновавшие умы чиновников. Самая ключевая проблема того времени — подготовка проекта нового положения по управлению Туркестанским генерал-губернаторством. Для обсуждения этого вопроса было организовано несколько комиссий[508]. Одну из них, собранную в июле 1884 г., возглавлял Н. И. Гродеков[509]. В протоколе, подписанном военным губернатором Сыр-Дарьинской области, противопоставлялись не вызывавшая у чиновников сомнения склонность многих казахов к шариату и государственные интересы. Подчеркивая популярность ислама среди казахов, Н. И. Гродеков тем не менее настаивал на запрете судов по шариату и официальной поддержке адата, который, по его мнению, должен был стать шагом в сторону принятия русских судов[510]. Делая такой вывод, комиссия предлагала всячески поддерживать родовое начало у казахов, сохранение которого может помешать их сближению с «более культурными мусульманскими народностями» (сарты, татары)[511].

Теперь вновь обратимся к сборнику Н. И. Гродекова. Учитывая вышесказанное, не стоит удивляться тому, что первые четыре главы (всего глав двенадцать) книги посвящены значению степеней родства у казахов. Какие еще вопросы интересовали комиссию 1884 г.? Большое внимание уделялось проблеме куна. Хотя империя стремилась к отказу от куна, особенно в делах уголовного характера, эта политика реализовывалась неэффективно, в основном из‐за нехватки русских судов. Поэтому комиссия, возглавляемая Н. И. Гродековым, предлагала сохранить кун в регламентации уголовных правонарушений. Эта рекомендация опиралась на печальный опыт по управлению казахами оренбургского ведомства. Отмена империей куна в этом регионе привела к его тайному взиманию и, таким образом, лишь компрометировала «успехи» русского судопроизводства[512]. Резюмируя сказанное, следует заметить, что информация о куне как о действующей норме правового регулирования помещена Н. И. Гродековым в двенадцатую главу книги[513].

Определенный поворот в изучении казахского обычного права происходит в начале XX в. Он не ограничивается требованием прикладных задач (потребности управления, приращение знаний и др.) и более решительно сводится к требованиям научного изучения. Такой подход должен был основываться на стремлении сочетать современные мировые достижения в области этнографии, антропологии и особенно юриспруденции с объективностью оценки самого исследователя. С этой точки зрения юрист Л. А. Словохотов подвергал жесткой критике работы по казахскому обычному праву, написанные в XIX столетии. В качестве недостатков отмечался субъективизм, этнографический характер описания, шаблонность[514]. Такая критика, конечно, не была беспочвенной. Л. А. Словохотов пытался доказать своим читателям, что он хорошо разбирается в обстоятельствах дела и может предложить взамен нечто отличное от трудов своих предшественников. И действительно, обратим внимание прежде всего на его концепцию генезиса и эволюции адата. Выпускник Демидовского лицея, профессиональный юрист, товарищ прокурора окружного суда в Оренбурге Л. А. Словохотов был человеком широкой книжной культуры, увлеченным передовыми идеями своего времени[515]. Хотя и недостаточно целостно, он стремился отмежеваться от европоцентристского подхода к казахской правовой культуре. Россию, по его мнению, «скорее можно причислить к азиатским государствам, чем к европейским». Считая, что русская жизнь на протяжении долгого времени находилась под влиянием монгольских и тюркских племен, Л. А. Словохотов актуализировал необходимость изучения казахского обычного права «в видах лучшего выяснения русского»[516]. Сама по себе такая постановка вопроса только начинала приобретать популярность и получила свое завершенное оформление в трудах евразийцев[517]. Обращаясь к конкретному историческому и юридическому материалу, Л. А. Словохотов смотрел на адат как на живую органическую систему, подверженную с течением времени активным изменениям[518]. Эти трансформации были следствием многих факторов: взаимодействие казахов с другими этническими группами, влияние ислама, русского образования и крестьянской переселенческой семьи[519]. Как видим, такой подход вполне сближает работу профессионального юриста с трудами востоковедов — И. Я. Осмоловского и Н. И. Гродекова. Однако указания на разнообразие источников права и особенности контекста не сводятся у Л. А. Словохотова к признанию какой-либо целостности в правовой культуре кочевников. Он был убежден, что казахский адат лишен порядка, перепутан наслоениями и поэтому современные правовые отношения носят хаотический характер[520]. Этот взгляд во многом сформировался под влиянием формально-юридического подхода, связывающего такое представление с отсутствием в течение долгого времени письменной фиксации адата и убежденности в том, что местное право кочевников можно подвергнуть строгой систематизации. Таким образом, Л. А. Словохотов, несмотря на убедительность некоторых аргументов, связанных с генезисом и эволюцией адата, в остальных вопросах повторял ошибки своих предшественников. Эти просчеты были связаны с отсутствием ясного понимания того, что представляет собой адат. Обращаясь к казахскому обычному праву, имперские чиновники да и сам Л. А. Словохотов пытались увидеть в первую очередь закон и процессуальные нормы, обязательные для всеобщего исполнения. Однако обычное право, как убедительно продемонстрировала Джудит Бейер, не поддается строгой категоризации, а является более гибким культурным механизмом, адаптирующим в ходе своего развития множество значений. Подчеркивая неоднозначность салта (который можно рассматривать в качестве аналога адата) в Кыргызстане как для внешних наблюдателей, так и для самих местных жителей, исследователь приходит все же к выводу, что его основа не сводится к некоему хаотическому набору элементов или неупорядоченному развитию, лишенному какой-либо логики и постоянства. Салт зависит от внутренней системы моральных и правовых соглашений и сводится к представлению о существовании общего пути мирового порядка[521].

К каким выводам пришел Л. А. Словохотов, рассматривая соотношение адата и шариата? В отличие от И. Ибрагимова и Т. Сейдалина, он не стремился минимизировать влияние ислама на Казахскую степь. Не сомневаясь в том, что казах «все более и более делается мусульманином»[522], оренбургский юрист тем не менее считал местную религию переплетением шаманизма и ислама[523]. Называя себя сторонником «правового и общегражданского прогресса», Л. А. Словохотов, несмотря на критику европоцентризма, решительно выступал против шариата. Этот взгляд основывался на убеждении в том, что мусульманское право не способно к развитию и в силу этого не может ускорить прогресс казахов[524]. Таким образом, здесь мы не находим какой-либо принципиально новой позиции. Л. А. Словохотов, хотя и не настолько явно, как В. В. Григорьев, стремился противопоставить шариат и адат. Последний рассматривался в качестве ресурса для цивилизационного сближения империи с Казахской степью. Поэтому неудивительно, что Словохотов решил пренебречь фактическим материалом и обосновать свое мнение, основываясь на трудах таких мыслителей и писателей, как Э. Ренан, Р. Шпрингер, В. Ирвинг, а также на работах русских ориенталистов (В. В. Григорьева, Н. И. Ильминского), отличавшихся известной долей исламофобии[525].

Подводя итоги, следует заметить, что период второй половины XIX — начала XX в. знаменуется значительным разнообразием сборников и записей казахского обычного права. Появление большинства из них не было связано с потребностями кодификации. Эти работы представляли собой этнографические очерки, обзорные работы, попытки систематизации и научного анализа. Однако были и такие авторы (особенно Н. И. Гродеков), которые стремились развить подходы своих предшественников — других востоковедов (например, И. Я. Осмоловского) и увидеть в адате динамично развивавшуюся правовую систему, которая является обширной частью исламской правовой культуры. Однако их выводы не всегда носили принципиальный характер. Политические реалии и служебное положение ставили Н. И. Гродекова в двойственное положение, заставляя периодически пренебрегать теми или иными научными догадками и в угоду государственным интересам противопоставлять адат и шариат. Другая интересная черта того времени — интерес к казахскому обычному праву среди самих инородцев, находившихся на имперской службе. Этот феномен колониального посредничества уже не сводился к массовому присвоению знаний, когда «туземцы» рассматривались только в качестве информаторов. Во второй половине XIX в. обе стороны (инородцы и русские) стремились к совместному производству знаний, создавая свои собственные, часто непохожие друг на друга версии казахского обычного права.

Рассматривая деятельность И. Я. Осмоловского с точки зрения особенности общественно-политических, правовых, культурных процессов в Российской империи в целом и Казахской степи в частности, мы приходим к выводу, что его пример не только важен для изучения казахского обычного права, но интересен еще и тем, как профессиональный востоковед артикулирует свои отношения с властью. Можно ли сказать с этой точки зрения, что главный труд И. Я. Осмоловского был недооценен правительством, потому что автор стремился проигнорировать в своем описании политический контекст? Анализ содержания сборника не убеждает нас в этом. Выполняя заказ оренбургской администрации, И. Я. Осмоловский явно понимал, что итоги его работы могут иметь важное практическое значение для нужд колониального управления, поэтому он попытался преодолеть сложности, с которыми столкнулись его предшественники, и прежде всего отказаться от буквального следования инструкциям ОПК и составить текст, который бы имел строгую структуру и ясность изложения, подчиненную в большей степени логике полевой работы автора, чем формально-бюрократическому подходу, связанному со случайным отбором материала. Поэтому сборник И. Я. Осмоловского был несколько раз пересмотрен и снабжен многочисленными ссылками на региональные варианты адата. Такой подход позволил заметно нивелировать типичные ошибки колониальных чиновников, смотревших на местное право через призму абстрактных понятий и выражений — традиция, «исконно киргизские обычаи», «присущие всем казахам» и т. п. Считая так, мы вместе с тем не утверждаем, что научный подход был главным достоинством текста И. Я. Осмоловского. Преобладание описательной манеры над оценочной было характерной особенностью многих научных работ того времени в области этнографии и востоковедения[526]. Другой нюанс, который затрудняет целостное восприятие сборника и позволяет увидеть в нем одновременно продукт и независимого научного мышления, и политической ангажированности, — это наличие некоторых характерных упрощающих обобщений и недостаточно критических описаний. В тех случаях, когда И. Я. Осмоловскому не хватало знания предмета для анализа, он прибегал к типично имперскому (ориенталистскому) противопоставлению «невежества» и «образованности». С другой стороны, колониальная трансформация адата была для него таким же очевидным явлением, когда он писал о рабстве или барымте, как и трансформация шариата под влиянием Хивы или Коканда. Обращая внимание на эти особенности, мы не утверждаем, что в сознании И. Я. Осмоловского существовало представление об иерархии знания, согласно которой востоковед мог четко разграничить главное и второстепенное, понимая, что власть, от которой он зависит, обладает привилегией на монополизацию знания. Не оспаривая значения имперской политики в Центральной Азии, И. Я. Осмоловский пытался указать, что эффективность власти напрямую связана с ее способностью постоянно рефлексировать (учиться на ошибках) и проявлять концептуальное разнообразие. Этот тезис получит развитие в следующей главе, где, помимо прочего, будут затронуты вопросы участия И. Я. Осмоловского и других чиновников в политическом, правовом и конфессиональном регулировании на Сырдарье.

Нет сомнений, что сборник И. Я. Осмоловского благодаря совмещению разных идей и контекстов не имел какого-то единого восприятия не только среди его коллег — чиновников ОПК, но и в научной среде. Одни востоковеды — А. И. Макшеев и Н. И. Гродеков — давали ему высокую оценку. Другие, такие как В. В. Григорьев, приходили к совершенно противоположным выводам, прилагая усилия, чтобы изъять этот документ из делопроизводства. Можно ли назвать сложившиеся обстоятельства трагическим совпадением и допустить тем самым, что труд И. Я. Осмоловского мог бы иметь более счастливую судьбу, если бы на месте В. В. Григорьева был другой человек? Ответ на этот вопрос не так очевиден, но ясно, что случай Казахской степи с точки зрения имперской политики по отношению к адату не уникален. Курс на политизацию ислама был ярко выражен на Северном Кавказе. Осуществлялось это благодаря усилиям многих колониальных ведомств и чиновников, а не отдельных наиболее радикальных управленцев. В нашей истории против И. Я. Осмоловского важную роль сыграло и то обстоятельство, что у него, в отличие от В. В. Григорьева, не было возможностей влиять на судьбу сборника за пределами Оренбурга. Поэтому связи в Санкт-Петербурге становились для председателя ОПК дополнительным козырем, с помощью которого он мог держать руку на пульсе и адаптировать свои управленческие решения к текущей политической конъюнктуре.

В этой главе мы продолжим рассказ о судьбах главных героев книги, однако теперь рассмотрим их деятельность на фоне новой имперской ситуации — завоевания нижнего и среднего течения Сырдарьи и образования сложной контактной зоны, в условиях которой происходило взаимодействие разных этнических и социальных групп. Как мы убедимся, фронтирная история позволила И. Я. Осмоловскому, В. В. Григорьеву, а также новым действующим лицам переосмыслить свой прежний опыт и вновь приступить к конструированию реальности. И. Я. Осмоловский получает широкий простор для реализации своих идей и знаний: разбирает иски казахов по адату и шариату, решает вопросы приграничного взаимодействия между казахами, кокандцами, хивинцами, каракалпаками, пытается сделать из Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии зону притяжения интересов разных обществ. В. В. Григорьев в угоду прагматическим соображениям вынужден согласиться с некоторыми инициативами своего подчиненного, понимая, что имперская ситуация на Сырдарье иная — отличная от других регионов Казахской степи. Вместе с тем вниманию читателя предлагается не только повествование о дальнейшей судьбе И. Я. Осмоловского и В. В. Григорьева, но и интересные переплетения имперской политики, анализ фронтирного поведения самих казахов, специфика культурных и экономических контактов в районе Сырдарьи.

В 1840‐е гг. Российская империя активизирует усилия, связанные с завоеванием ряда территорий Центральной Азии. Одним из векторов этой политики был Мангышлак и нижнее течение Амударьи, вдоль русла которой в 1846 г. возводится Новопетровское укрепление (с 1939 г. — форт Шевченко)[527]. Другое направление — это Заилийский край. Там в 1854 г. закладывается укрепление Верный (сейчас город Алматы, Республика Казахстан), а в 1855–1859 гг. организуются военно-разведывательные и научные экспедиции в районе озера Иссык-Куль и гор Тянь-Шаня[528]. Одновременно с этим начинается продвижение вдоль нижнего и среднего течения Сырдарьи. В 1847 г. на берегу Аральского моря возводится Раимское (Аральское) укрепление. В 1848–1853 гг. в низовьях Сырдарьи строится Казалинский форт[529]. Дальнейшие шаги приводят к штурму в 1853 г. кокандской крепости Ак-Мечеть (сейчас это город Кзыл-Орда, Республика Казахстан) и созданию Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии[530]. В центре нашего внимания окажутся события и процессы (не столько военные, сколько социально-экономические, правовые, культурные), разворачивавшиеся в непосредственной близости к этому стратегическому объекту в период между 1853 и 1864 гг.

Чтобы определить место сырдарьинского региона в контексте имперской политики, следует разобраться с некоторыми общими вопросами: почему империя стремилась к завоеванию Центральной Азии? Была ли эта политика спланирована или же она носила стихийный характер? Изучая эти проблемы, многие из современных историков приняли на вооружение взгляды исследователей иного рода — колониальных деятелей и ориенталистов, принимавших непосредственное участие в описываемых событиях. Поэтому экономические расчеты империи были признаны в качестве одного из ключевых мотивов продвижения в Центральную Азию. Они включали в себя необходимость уменьшить расходы на провоз товаров до Бухары, перевести всю торговлю из Бухары на берега Сырдарьи, а Оренбург сделать главным складочным местом товаров, открыть возможности судоходства по Аральскому морю и Сырдарье, проложить путь российским купцам в Китай через Яркенд[531]. Не менее популярным доводом, объясняющим захват новых территорий, было сведение имперской политики к освободительной миссии, призванной защитить подданных-казахов от набегов враждебных соседей — жителей Хивинского и Кокандского ханств[532]. Сводя таким образом завоевание Центральной Азии к набору разнообразных факторов и некоему хаотическому восприятию действительности со стороны разных имперских инстанций, некоторые исследователи пытаются оставить без ответа вопрос, было ли завоевание Центральной Азии спланировано или сопровождалось только самостоятельными действиями русских генералов[533]. Конечно, личные амбиции и непоследовательность решений — это характерные черты колониальной ситуации. Однако сложно согласиться с тем, что бюрократические противоречия не позволяют найти каких-либо закономерностей в имперской политике и затрудняют целостное восприятие местных событий. Учитывая эти соображения, мы стремимся показать, что ситуация на Сырдарье, несмотря на временную неопределенность[534], не противоречила общим задачам империи по завоеванию Центральной Азии. Хотя стратегические планы в ходе столкновения с местными обстоятельствами часто утрачивали актуальность и в методах и подходах по управлению территорией чиновникам приходилось действовать по-разному, контроль над происходящим со стороны высших правительственных ведомств не ослабевал[535]. С этой точки зрения следует согласиться с Александром Моррисоном, который считает, что продвижение Российской империи в Центральную Азию нельзя называть стихийным процессом или экономическим расчетом. Несмотря на то что не существовало официально одобренного плана военной кампании, инициатива завоевания региона исходила от Санкт-Петербурга, а местные военные деятели, учитывая нечеткость правительственных указаний, приступили к самостоятельному планированию графика наступления[536].

В сентябре 1853 г., месяц спустя после взятия русскими войсками кокандской крепости Ак-Мечеть, возник вопрос о разделе границы между Хивинским ханством и Российской империей на левом берегу Сырдарьи. Граница была важна прежде всего для того, чтобы контролировать действия казахов, кочевавших между реками Кувандарья и Сырдарья. Обе стороны понимали, что особенности хозяйственного быта кочевников, перемещавшихся по большой территории и соперничавших за власть и ресурсы, могут ухудшить и без того непростые отношения между ними[537]. Поэтому граница контекстуализировалась не столько как рубеж[538], определявший пределы военных и геополитических амбиций, сколько как статус-кво, или паритет (равенство сил и возможностей), убедившись в существовании которого кочевники не будут провоцировать разнообразные конфликтные ситуации[539]. Однако договориться о границе представители Российской империи и Хивинского ханства не смогли. В результате несогласованность вопроса о разделе сферы влияния на Сырдарье позволяла казахам, кочевавшим между хивинской крепостью Ходжанийаз и русским фортом № 3[540], добиваться собственных прагматических выгод и игнорировать те или иные политические обстоятельства. Так, некто Чиркенбай из Среднего жуза, кочевавший вблизи Ходжанийаза, отказался платить закят начальнику хивинского укрепления, аргументируя это тем, что он русский подданный. Чиркенбай этот, как докладывал И. Я. Осмоловский, до прихода русских проживал под Ак-Мечетью и находился в кокандском ведомстве. Однако уже после занятия Ак-Мечети российским гарнизоном он решил откочевать в сторону крепости Ходжанийаз[541]. В этом контексте неудивительно, что судьба Ходжанийаза и границы была решена не военным или дипломатическим путем, а стечением обстоятельств, которые напрямую не зависели от Российской империи или Хивинского ханства. Российские войска, воспользовавшись тем, что эта хивинская крепость в 1855 г. была разрушена казахами шомекеевского рода, следовавшими собственной логике поведения — угнать скот и забрать имущество, — впоследствии закрепились на территории, покинутой хивинцами[542].

Пример с Ходжанийазом не исключение. Тем не менее он позволяет понять, что события 1850‐х гг. на Сырдарье не следует рассматривать только через призму военной истории — с ее планом завоевания, постоянной инспирацией силы и подчеркиванием значимости границы как очевидного для всех элемента престижа и гегемонии. Несмотря на значительное военное продвижение по территории современного Южного Казахстана, влияние Российской империи простиралось только вдоль нижнего и среднего течения Сырдарьи[543]. Ее правый и левый берега представляли собой буферные зоны, занятые казахскими кочевыми и оседлыми группами. Кокандское и Хивинское ханства также не могли очертить строгие рамки своего влияния на кочевников по причине определенной децентрализации собственного административно-политического устройства и благодаря тому, что понятия «граница» и «территория» до столкновения с Российской империей не играли определяющей роли в отношениях с казахами. Более существенным был контроль не над территорией, а над народами[544].

С учетом сложившихся обстоятельств мы предлагаем рассматривать события на Сырдарье в период с 1853 по 1864 г. в рамках теории фронтира, т. е. сложной контактной зоны, процессы и отношения в пределах которой не были строго регламентированы и в силу этого подвергались динамичным политическим, экономическим, социальным, культурным и иным влияниям. Особенности существования зоны, которую мы называем сырдарьинским фронтиром, определялись рядом условий. Во-первых, показательна была социальная и этническая неоднородность местных обществ — кочевые и оседлые казахи, кокандцы, хивинцы, бухарцы, военные гарнизоны, русские переселенцы, торговые караваны, двигавшиеся из разных регионов Центральной Азии, Среднего Востока и внутренних губерний Российской империи. Во-вторых, большая удаленность от крупных административных и политических пунктов сырдарьинской периферии (расстояние от форта Перовский до Оренбурга составляло 1322 км, до Санкт-Петербурга — 3516 км) часто вынуждала местные власти действовать по ситуации, а не ждать инициатив из центра. В-третьих, в 1840–1850‐е гг. колониальные притязания еще не обеспечивались большим военным присутствием и значительной силой оружия, и это было очень существенно[545]. Попытки усилить сырдарьинскую линию при помощи дополнительных военных контингентов не приносили заметного успеха. Так, после взятия Ак-Мечети на Сырдарью были передислоцированы башкирские строительные батальоны. Однако уже через несколько лет солдаты стали дезертировать в казахские аулы[546]. Важным обстоятельством было и соседство между Российской империей, Кокандским и Хивинским ханствами. Оно обострялось проблемой демаркации границы, а также невозможностью полностью контролировать казахские родоплеменные группы, передвигавшиеся вдоль Сырдарьи. При этом мы должны понимать, что количественный и качественный состав участников фронтирной истории был разнообразен, здесь действовали не только Российская империя, центральноазиатские ханства и казахи, а переплетались интересы и тактики множества групп и политических элит. С одной стороны, находились местные русские чиновники, взгляды и действия которых могли отличаться от мнений их начальников в Оренбурге и Санкт-Петербурге. С другой стороны, еще более противоречивой была ситуация в Хивинском ханстве, так как его административная структура не была централизованной, прежде всего с точки зрения отношений между центром и периферией. Это порой позволяло высокопоставленным хивинским чиновникам (хакимам[547], мехтерам[548], диванбеги[549]) действовать самостоятельно — речь идет о политических интригах в целях усиления собственных властных позиций и вплоть до ведения переговоров с русскими администраторами по урегулированию разногласий на сырдарьинском фронтире. Так как последнее замечание является крайне важным для контекстуализации событий на Сырдарье, проиллюстрируем сказанное двумя примерами, условно назвав их хивинским и российским вариантами. Начнем с хивинского случая. В 1846 г. казахский султан Ермухаммед Касымов (Илекей) получил фирман от хивинского хана Мухаммад-Амина, позволявший ему управлять казахами в районе нижнего течения Сырдарьи и собирать закят в пользу Хивы[550]. Такие назначения были удобным средством контроля за казахскими кочевыми группами[551], которые, перемещаясь на большие расстояния, лишь формально признавали власть хивинского хана. Поэтому нет сомнений, что продвижение казахской элиты на ключевые позиции в административной системе центральноазиатских ханств не было каким-то чрезвычайным событием. Однако контекст подобных назначений имел более сложный характер, чем это может показаться на первый взгляд. Важную роль в получении ханского фирмана Илекеем сыграл влиятельный чиновник Мухаммад-Якуб-мехтер, который с помощью возвышения этого казахского султана сместил своего противника Бек-Джана-Нияза диванбеги — высокопоставленного чиновника, находившегося при дворе хивинского хана. Спустя несколько лет этот диванбеги спровоцировал новую политическую интригу, в ходе которой добился ареста Илекея и тем самым вернул себе расположение хивинского хана, заняв прежнюю позицию при дворе[552]. Несмотря на это, властные притязания Е. Касымова не ослабли. В 1852 г. он смог бежать из-под ареста на территорию Казахской степи, находившуюся под Российским управлением. Имперские власти, заинтересованные в том, чтобы контролировать действия казахов в районе нижнего течения Сырдарьи, сделали Ермухаммеда Касымова управляющим шомекеевским родом[553]. Эта история показывает нам два момента. Мы видим, во-первых, что властные отношения в Хиве имели гибкий характер. В ходе конкуренции за те или иные должности чиновники, находившиеся при дворе хивинского хана, могли использовать разные ресурсы, в том числе вовлекать влиятельных представителей казахской знати, которые играли важную для Хивы роль в системе управления отдаленными регионами ханства[554]; во-вторых, что фронтирный контекст создает выгодные условия для выхода за пределы одного сценария властных отношений и гибкой адаптации к другому: лишившись должности и авторитета в Хиве, Илекей спустя некоторое время возвращает значительную часть своего прежнего влияния на казахов, признав себя подданным Российской империи.

Перейдем к так называемому российскому варианту. Как и хивинский, он не был лишен противоречий и сложного переплетения тактик и интересов. Учитывая разнообразные местные трудности, сырдарьинские чиновники в своих письмах в Оренбург были склонны к балансированию между драматизацией происходящего и здравым смыслом в оценке ситуации. На наш взгляд, такое поведение не обязательно обусловливалось необходимостью подчеркнуть собственную беспомощность в сложной фронтирной обстановке или поставить более широко под сомнение действия имперского центра. Скорее это была обычная лингвистическая стратегия, призванная воздействовать на своих руководителей в том контексте, который представлял наибольшую выгоду автору бумаги. Так, в октябре 1858 г. командующий Сыр-Дарьинской линией А. Л. Данзас обрушивает на своего начальника в Оренбурге А. А. Катенина (оренбургского и самарского генерал-губернатора) ряд эмоциональных писем с нареканиями в адрес российской центральноазиатской политики. В письме от 7 октября для придания большего эмоционального окраса А. Д. Данзас сравнивает действия империи в районе Сырдарьи с водным потоком, который распространяется хаотически и так же незаметно исчезает, как и появляется, не принося пользы ни себе, ни окружающим: «Мы же, как выразился один русский публицист, ширимся как вода по ровной плоскости, стереть и ничего не останется. Если не было средств занимать Сыра, не к чему было бессознательно проникать в этот край; если край этот нужен, то следовало занимать его не на фу-фу или, надеясь, что авось как-нибудь изворотимся, что мы, мол, умные, а там все дураки»[555].

Всего через два дня А. А. Катенину отправляется еще одно письмо — менее эмоциональное и провокационное, чем предыдущее. В нем А. Д. Данзас поддерживает решение оренбургского и самарского генерал-губернатора, которое, несмотря на свою внешнюю политическую несообразность, по сути не может быть иным, учитывая конкретные обстоятельства сырдарьинского фронтира. В письме говорилось: «…все прикочевавшие из кокандских пределов киргизы прибыли не на временное кочевание в наши пределы, а на подданство России; но так как они не пожелали кочевать на реках Сарысу и Чу, а близ форта Перовский не доставало им удобных мест, то они, пользуясь разрешением вашего превосходительства, откочевали и откочевывают снова в кокандские пределы»[556].

Анализируя этот текст, следует указать, что риторика о «цивилизационной миссии» империи, призывы защитить казахов от «налогового бремени» со стороны Хивы и Коканда, а также другие мотивы официального дискурса по поводу продвижения России в Центральную Азию, на которые мы обратили внимание в начале этой главы, утрачивают злободневность при столкновении с чередой местных обстоятельств. Очевидно, что особенности хозяйственной деятельности казахов, тесно связанной с природно-климатическими условиями, играли более важную роль, чем политический контекст. Анализ динамики численности казахского населения в районе Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии показывает, что она не определялась продолжительностью пребывания там российских военных гарнизонов. Так, в 1857 г. на Сырдарье находилось 3853 кибитки казахов. Из них 2472 приходилось на долю игинчей — оседлых жителей (каз. ігінші — «пахарь, земледелец») и 1381 — на долю кочевников. В 1859 г. наблюдается другая картина — на Сырдарье уже 7944 кибитки. Однако на следующий год их стало меньше — 6777. Часть местного населения из‐за недостатка воды переместилась в более плодородные земли — в пределы Коканда и Хивы, а также ближе к Оренбургской линии[557].

Именно сюда, на сырдарьинский фронтир, после похода на Ак-Мечеть в августе 1853 г. И. Я. Осмоловский был назначен заведующим над кочующими вблизи форта Перовский казахами. С октября 1854 г. он становится управляющим всеми сырдарьинскими казахами, находившимися под контролем российской администрации[558].

В июле 1854 г., спустя некоторое время после образования Сыр-Дарьинской линии, был подписан Высочайший указ об учреждении командования этим стратегическим рубежом империи на юго-востоке[559]. Через два года, 14 августа 1856 г., принимается к исполнению еще один важный документ — «Инструкция командующему Сыр-Дарьинской линией и пограничному чиновнику МИД»[560]. Эти документы должны были в виде опыта в течение нескольких лет регламентировать вопросы управления территорией, которую пыталась контролировать Российская империя на Сырдарье[561]. Согласно замыслу В. А. Перовского, автора инструкции при участии чиновников ОПК В. В. Григорьева, В. Н. Плотникова и др.[562], главные функции управления на Сырдарье находились в руках командующего линией и старшего чиновника МИД. Каждый из них имел небольшой штат сотрудников, в который входили офицеры, помощники, письмоводители и переводчики. Местное управление возлагалось в основном на казахских чиновников[563]. Командующий линией и старший чиновник должны были сами подбирать кадры, доводя свои решения до сведения генерал-губернатора в Оренбурге. Бумаги И. Я. Осмоловского показывают, что империя на Сырдарье эффективно использовала свой прежний опыт кооптации местных элит. Здесь не только работала уже отлаженная система подотчетных людей[564], но и делались попытки использовать выгоды самой фронтирной ситуации, например гарантирование статус-кво казахской управленческой элиты, находившейся под контролем Хивинского и Кокандского ханств и сохранявшей при смене политического сюзерена значительную долю своих социальных и властных привилегий.

Обязанности казахских чиновников заключались в полицейском надзоре, организации кибиточного сбора, судопроизводстве по обычному праву. Пытаясь примериться к особенностям местного управления, инструкция предписывала делопроизводство вести словесно, избегая переписки[565]. При этом официальный статус казахского языка сохранялся не только при взаимодействии со старшим чиновником, но и при ведении самими казахами всех местных дел и судебных разбирательств[566]. Такая ситуация заметно отличалась от других регионов Казахской степи, где статус татарского языка в качестве связующего элемента в имперской бюрократической системе оспаривался редко[567]. В этом контексте можно допустить, что отдельные пункты инструкции были близки к идеи коренизации[568], которая в 1860‐е гг. стала постепенно сходить на нет, что в свою очередь было связано с интеграцией региона в административно-политическую систему Российской империи, крестьянской и казачьей колонизацией, усилением российского военного контингента в целях продвижения вглубь Центральной Азии.

Одним из самых сложных вопросов была проблема организации судопроизводства. Нет сомнений, что при составлении инструкции 1856 г. использовалось Положение по управлению оренбургскими казахами 1844 г. Однако его правовая часть была значительно видоизменена. Начнем с того, что все важные дела (на сумму, превышающую 30 рублей серебром)[569] следовало разбирать не в ОПК[570], а у старшего чиновника МИД, который в этих случаях должен был отдавать предпочтение обычному праву. Место русского закона оговаривалось ситуацией, когда обе стороны судебного разбирательства будут настаивать на его применении. Кроме того, инструкция позволяла И. Я. Осмоловскому быть апелляционной стороной и в то же время самостоятельно выбирать правовых посредников, т. е. контролировать суд биев[571]. Таким образом, старший чиновник должен был не только координировать всю вертикаль судебной власти, но и разбираться в ее процессуальных особенностях. Поступая так, В. А. Перовский и другие авторы инструкции стремились к возможному упрощению судопроизводства. Пытаясь исправить ошибки, допущенные ОПК, инструкция усиливала централизацию судебной власти в одних руках и вводила в употребление более ясные представления об акторах правового разбирательства. Например, понятие «словесный мировой суд», применяемое в Положении 1844 г.[572], было заменено прежними категориями — судом биев[573], однако по существу документ не вносил глобальных изменений, скорее делалась подмена понятий. Согласно инструкции, бии, как и заседатели словесного мирового суда, становились скорее русскими чиновниками, чем независимыми правовыми экспертами. С другой стороны, ссылка на учет правового разнообразия (адат и русские законы) прозвучала как некое очевидное явление. Это предполагало, что не только старший чиновник, но и лица, которых он может задействовать в судопроизводстве, потенциально были готовы к введению той юридической практики (использование российскими чиновниками казахского обычного права), которая не основывалась на успешном опыте, в том числе и в годы подготовки кодификационных проектов в первой половине XIX в.

Важно обратить внимание и на другую особенность — сложность управления группами, которые не были привязаны к определенной территории и вследствие нехватки ресурсов, а также социальных противоречий и других факторов сохраняли высокую мобильность в пределах фронтирной зоны. Понимая, что силовой контроль над деятельностью таких групп осуществлять сложно, власти оставляли за кочевниками свободу выбора в маршрутах передвижения по фронтирной территории, включая проживание на землях, находившихся под влиянием Кокандского и Хивинского ханств. Более того, инструкция юридически закрепляла своеобразное двоеподданство казахов, позволяя им подчиняться всем требованиям своих новых политических сюзеренов, а также при необходимости возвращаться в российскую часть фронтирной зоны и исполнять обязанности, налагаемые местной администрацией[574]. Это обстоятельство позволяло кочевникам добиваться гораздо большей свободы действий, чем та, которую допускала инструкция, — выгодно использовать фронтирную ситуацию, избегая внешнего силового воздействия. Так, 29 ноября 1858 г. командующий Сыр-Дарьинской линией А. Л. Данзас докладывал в Оренбург: «…киргизы (кочующие по Буканским горам. — П. Ш., П. С.) при приближении времени сбора с них закята (кокандскими чиновниками. — П. Ш., П. С.) спокойно откочевывают на Яныдарью, и когда приходит время кибиточной подати (собираемой русскими. — П. Ш., П. С.) — отходят к Буканским горам. Пользуясь этой свободой, не платя никому подати, они на этот год позволили себе и более: ограбление наших возчиков, посланных бухарскими купцами из форта Перовский в Бухару за товарами»[575].

Как видим из процитированного документа, кроме уплаты кибиточной подати, российские власти особое значение придавали развитию караванной торговли. Стараясь всячески подчеркнуть значение Сырдарьи в качестве важной торговой магистрали, инструкция открывала доступ к этой фронтирной зоне всем желающим, в качестве непременного условия выдвигая отсутствие каких бы то ни было препятствий к продвижению караванов. Если же такие препятствия возникали, в особенности если они носили юридический характер, требовалась быстрота в их урегулировании. Поэтому И. Я. Осмоловский вместе с комендантами фортов лично должен был участвовать в устранении разногласий, выбирая путь к примирению сторон[576]. Несмотря на то что инструкция предусматривала целый ряд репрессивных мер по отношению к тем категориям населения Центральной Азии, которые приобретали в глазах империи маргинальный статус (муллы, беглые татары, бродяги)[577], практическая реализация этих положений проходила не без проблем. Например, некоторые муллы, кроме обязанностей, связанных с религиозным культом, занимались и торговой деятельностью[578]. Часть беглых татар, покинувшая пределы внутренних губерний России и обосновавшаяся на территории Центральной Азии, могла выдавать себя в ходе караванной торговли с империей за бухарцев, кокандцев или хивинцев[579]. Учитывая все эти сложности, Н. В. Балкашин, временно исполнявший обязанности оренбургского и самарского генерал-губернатора, предлагал в 1854 г. не вводить в отношении торговли постоянных нормативных ограничений, включая и контроль за сбором пошлины, «а оставить предмет сей в настоящем его положении впредь до большего упрочения нашего на Сырдарье»[580].

Большое внимание имперские власти уделяли организации судопроизводства на Сырдарье. При этом, как и в Положении 1844 г., важное место было отведено вопросу о колониальной трансформации адата. Однако речь уже не шла о кодификации. Передавая в руки старшего чиновника МИД большие полномочия в сфере судопроизводства, авторы сырдарьинской инструкции не сомневались, что настало время сделать адат полноправной частью колониальной юстиции — когда местные русские чиновники не только контролируют решения биев, но могут обойтись и без них[581], так как знают, какие нормы обычного права можно применить в том или ином случае, и имеют представления о том, как проанализировать различия и сходства между адатом и шариатом (что было одной из ключевых проблем для чиновников ОПК). Очевидно, что такой подход предполагал рост доверия казахов к местному колониальному управлению как с точки зрения его компетентности в процессуальной сфере, так и в плане бюрократической эффективности. Основывались ли взаимоотношения между казахами и русскими чиновниками на доверии и является ли доказательством такого доверия рост числа обращений к лицам и институтам, которые отражали интересы колониальной юстиции, представителями которой были не только русские чиновники, но и бии, султаны-правители, назначенные имперской администрацией? С другой стороны, несомненный интерес вызывает и вопрос о влиянии фронтирной ситуации на правовое сознание имперских чиновников и казахов. Как в этих условиях менялось поведение правовых акторов?

Для ответа на поставленные вопросы мы рассмотрим несколько историй правовых разбирательств. При этом читатель должен понять, что наряду с процессуальными особенностями нас интересуют и поведенческие стратегии акторов колониальной ситуации — русских чиновников, биев, султанов, обычных людей. Первая история в основном обращает наше внимание на проблему власти и контроля в колониальном контексте. Начнем с того, что в 1858 г. Каинбай Яйсанбаев подал жалобу на имя оренбургского и самарского генерал-губернатора А. А. Катенина, в которой требовал от некоего Аксары Аблаева вернуть калым, выплаченный за его дочь Якшыкызы[582]: якобы Аблаев нарушил условия брачного договора и выдал дочь не за него, Яйсанбаева, а за другого человека. Генерал-губернатор передал иск правителю Средней части Зауральской Орды султану Мухаммеджану Баймухаммедову. Тот, выяснив, что Аблаев кочует на Сырдарье, поручил произвести разбирательство бию Улубеку Таимову[583] и помощнику И. Я. Осмоловского поручику Губскому. Однако ни Губский, ни Таимов не предприняли каких-либо активных действий, чтобы решить вопрос. По этой причине Яйсанбаев через год снова напомнил о своей просьбе, но уже не генерал-губернатору, а М. Баймухаммедову. Правитель Средней части Зауральской Орды на этот раз задействовал другого русского чиновника — есаула Ю. И. Карамышева[584], предписав ему при вынесении заключения по иску Яйсанбаева руководствоваться нормами обычного права[585]. Приступив к следствию, Ю. И. Карамышев спустя некоторое время должен был констатировать, что претензию Яйсанбаева удовлетворить не может, так как его обидчик Аблаев уже не кочует на Сырдарье, а переместился в хивинские владения[586]. Очевидно, что Яйсанбаев, столкнувшись с бюрократическими проволочками и новыми непредвиденными трудностями, не оставлял усилий решить это дело в свою пользу. В конце концов его жалоба попала на стол к И. Я. Осмоловскому. Изучив все обстоятельства случившегося, начальник сырдарьинских казахов пришел в недоумение: почему правитель Средней части Зауральской Орды присвоил себе власть, которая ему не принадлежит? Заявив, что «все почетные бии и ордынцы, кочующие на Сырдарье», подчиняются только ему, И. Я. Осмоловский настаивал на том, что султан-правитель не имел права вмешиваться в это дело, тем более поручать его кому-либо, включая русских чиновников[587]. Опасался ли И. Я. Осмоловский, что запутанность этого разбирательства подорвет контроль и власть империи на Сырдарье? Чтобы с этим разобраться, попробуем прояснить контекст описываемых событий. Начнем с одного из главных действующих лиц — султана М. Баймухаммедова. Проанализировав его поступок, мы не думаем, что он стремился сознательно превысить свою власть, cкорее бюрократическому замешательству способствовали текущие обстоятельства. Очевидно, что каждая из сторон судебного разбирательства имела свои представления о том, как соотнести логику имперских реформ с обстоятельствами на месте. А. А. Катенин, пришедший на смену В. А. Перовскому, решил не обременять себя очередной бюрократической проблемой и без промедления передал иск своему подчиненному — султану М. Баймухаммедову. Таким образом, генерал-губернатор не стал разбираться в особенностях действующего имперского законодательства по отношению к казахам, а реализовал обычный бюрократический подход, переложив ответственность за дальнейший ход дела на плечи подчиненного. С формальной точки зрения А. А. Катенин не мог поступить иначе, так как за правителем Средней части Зауральской Орды был закреплен контроль над казахами кичкене-чиклинского рода, к которому принадлежал Аблаев. Однако генерал-губернатор не учитывал того, что кичкене-чиклинский род кочевал не только в районе Уральского укрепления, где находилась ставка правителя Средней части Зауральской Орды, но и возле Аральского укрепления[588], казахи которого должны были руководствоваться инструкцией 1856 г., а не Положением 1844 г. Более того, обидчик Яйсанбаева свободно перекочевал на территорию Хивинского ханства, т. е. вышел за пределы одного правового режима и попал в другое юридическое поле, подорвав тем самым представление оренбургских чиновников о существовании каких-то фиксированных рамок колониальной юстиции. В отличие от генерал-губернатора, оценка ситуации М. Баймухаммедовым, основанная на большом опыте практического регулирования местных дел, была более гибкой. Он попытался найти в сложившихся обстоятельствах компромисс, поэтому поручил разбирательство одновременно и бию кичкене-чиклинского рода (т. е. это действие должно было стать формальным по отношению к генерал-губернатору), и русскому чиновнику. Передача этого же иска через некоторое время другому русскому чиновнику — есаулу Карамышеву — с предписанием разобрать его на основании адата еще больше убеждает нас в том, что султан-правитель не навязывал собственных правил игры, обусловленных представлениями о некоей казахской традиции или властными амбициями, а перестраховывался, желая одновременно сохранить хорошие отношения с Оренбургом и интегрироваться в колониальный контекст на периферии. Султан понимал, что использование адата русскими чиновниками — лишь механизм для колониального управления, а не сознательная политика поддержки местного права.

Перейдем к позиции И. Я. Осмоловского. Его критическое отношение к действиям султана-правителя имело серьезные основания, так как иск Яйсанбаева превышал установленный сырдарьинской инструкцией размер в 30 рублей серебром, к тому же в момент его подачи ответчик располагался в казахских кочевьях возле Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии. Однако недовольство И. Я. Осмоловского вызвало не только это обстоятельство. Тон письма, направленного султану-правителю М. Баймухаммедову, позволяет уловить присутствие личных амбиций, частью которых, возможно, были и переживания, что из‐за каких-то местных интриг личные планы старшего чиновника МИД по поводу преобразований на Сырдарье могут не реализоваться[589]. Доказательством существования таких планов является переписка И. Я. Осмоловского с оренбургскими чиновниками. В рапорте от 12 августа 1853 г., т. е. сразу же после прибытия на новое место службы, начальник сырдарьинских казахов отмечал, что доверие казахов к русской власти растет день за днем и все приказания чиновников исполняются «в точности»[590]. Несколько месяцев спустя, 2 ноября 1853 г., И. Я. Осмоловский пытался убедить В. А. Перовского в том, что назрела необходимость реформировать местную судебную систему. Речь шла о создании особой казахской комиссии, которая под контролем старшего чиновника МИД должна была заниматься судопроизводством на Сырдарье. При этом сам И. Я. Осмоловский, подчеркивая свое влияние на местных биев, должен был стать гарантом успешности такой реформы[591]. Почему начальнику сырдарьинских казахов очень важно было обозначить собственную значимость и убедить начальство в Оренбурге, что империя делает очевидные успехи в своей центральноазиатской политике? Мы ведь знаем, что не все сырдарьинские чиновники разделяли эту убежденность. Скорее всего, это было нечто большее, чем обычные карьерные переживания. В этом случае имперский ориентализм сближает И. Я. Осмоловского, В. В. Григорьева и других ответственных деятелей, которые, несмотря на заявления о поддержке обычного права и опасения, связанные с перегибами в реализации колониальной политики, оставались русскими чиновниками и мыслили имперскими категориями. Однако это не означало, как мы увидим в дальнейшем, что И. Я. Осмоловский опирался на мнения оренбургского начальства и стремился любыми путями воплотить их в жизнь. Будучи более интенсивно, чем кто бы то ни было, вовлечен в сферу практического правового, экономического, политического и иного регулирования на Сырдарье, И. Я. Осмоловский сталкивался с многообразными условиями и факторами, адаптация которых к колониальному контексту не могла осуществляться без проблем. Чтобы урегулировать те или иные сложные ситуации, он вынужден был подвергать критической оценке административные распоряжения, инструкции и нередко полагаться на собственное понимание обстановки и ресурсы, которые он может задействовать для ее урегулирования.

Для оценки важности сказанного мы предлагаем читателю обратить внимание на другой пример — когда личный опыт и знание контекста позволяют чиновнику приступить к практическому правовому регулированию, не имея под рукой правительственных инструкций и иных документов, определяющих порядок такого разбирательства. Предоставим слово А. И. Макшееву: «Вскоре после взятия Ак-Мечети[592] пришла к нему (Осмоловскому. — П. Ш., П. С.) киргизская девушка, лет 14, с просьбой вступиться за нее. Она была сирота, воспитывалась у муллы в Ак-Мечети, и когда крепость была взята русскими и пленные женщины распущены по домам, не знала, где ей преклонить голову. Нашлись, однако, какие-то дальние родственники, которые ее приютили, а теперь оспаривают ее между собою и каждый желает отдать замуж и получить калым, но она не хочет выходить ни за одного из предлагаемых ей женихов. Осмоловский собрал к себе в кибитку, кроме девушки и ее родственников, всех окрестных биев и после угощения чаем предложил родственникам доказать свои права на девушку, а биям решить, кому она должна принадлежать. Начались горячие прения, продолжавшиеся несколько часов; наконец бии, обратясь к Осмоловскому, сказали, что они никак не могут договориться, и просят его решить дело по своему усмотрению. Родственники присоединились также к этой просьбе. Тогда Осмоловский начал говорить: „Девушка осталась ребенком после отца и матери и никто из родственников не взял ее к себе, не содержал и не воспитывал, следовательно, не имеет на нее ни малейшего права. Заботы воспитания до самого совершеннолетия принял на себя человек посторонний, мулла, и если бы он еще жил, ему одному принадлежало бы право располагать рукою воспитанницы“. Так, так, единогласно прокричали киргизы. „Но он погиб, защищая Ак-Мечеть. Крепость была завоевана храбростью и кровью русских, и все права на находящееся в ней имущество и людей перешли к ним. Они одни сделались владельцами и господами Ак-Мечети и всего в ней находившегося, следовательно и девушки“. Верно! Справедливо! — проговорили киргизы. „Понятно, однако, — продолжал Осмоловский, — что девушка, считаясь собственностью русских, на самом деле может принадлежать только одному лицу, представителю их, которым в настоящем случае являюсь перед вами я“. Киргизы, родственники и бии с восторгом шумели, „девушка должна быть твоя“, а сама виновница процесса искоса и несколько изумленно смотрела на Осмоловского, который продолжал: „Итак, вы находите справедливым, чтобы девушка принадлежала мне, и я принимаю на себя право располагать ею по своему усмотрению“. Киргизы опять прервали речь радостными криками, думая, вероятно, что наконец нашли слабую струнку своего начальника, но Осмоловский обратился к девушке с окончанием речи: „Право, данное мне биями, я передаю тебе самой, ты можешь сама выбрать себе жениха и получить калым в свою пользу“. Девушка и киргизы были сначала изумлены, потом пришли в истинный восторг и прославили Осмоловского новым Соломоном»[593].

Как можно проанализировать этот текст? Прежде всего мы видим, что образ русского чиновника утрачивает свою имманентность по отношению к объектам завоевания и покорения и приобретает синкретический характер. Представления о колониальной гегемонии совмещаются с местным восточным колоритом. Образ Соломона в данном случае не следует понимать только как изобретение А. И. Макшеева, пытавшегося очертить перспективу принятия казахами правил господствующего имперского дискурса. В этой картине запечатлена, на наш взгляд, и некая моральность, этическая система и комплиментарность, значение которых для местных жителей отлично понимал сам И. Я. Осмоловский, когда участвовал в этом судебном разбирательстве. С другой стороны, нет сомнений, что, принимая гибкие решения и обладая большим опытом взаимодействия с местным населением, русские чиновники разрушали некий эссенциализм мнений о колониальной политике и имперской угрозе. Так, наблюдая удачную трансформацию бывшего военного офицера в провинциального администратора (уездного начальника), востоковед В. П. Наливкин не без интереса отмечал, что в Туркестанском генерал-губернаторстве чиновник, «снабженный тогда относительно широкими полномочиями, в глазах народа являл собой прямого заместителя бека или хакима ханских времен, окруженный в народном представлении ореолом большого авторитета и власти»[594]. Одновременно с этим следует обратить внимание и на другие особенности текста А. И. Макшеева и понять, что не все в нем может быть достоверным. Для начала заметим, что работа была написана в конце XIX в. (в 1896 г.), когда события, связанные с завоеванием Центральной Азии, стали частью истории и литературных героических повествований. Сами же авторы в произведениях, предназначенных массовому читателю, стремились скрыть или заретушировать просчеты и ошибки того времени, способствуя восприятию своего текста в форме целостного непротиворечивого сюжета, воспринимаемого как положительный опыт управления, направленный на благо местных жителей. Действиям же русских чиновников зачастую придавался характер безмятежной уверенности — они знают, что и как нужно делать, в какой момент следует вмешаться, чтобы противостоять местной жестокости и насилию, непроизвольной жертвой которого должна была стать героиня рассказа — казахская девушка. У нас складывается впечатление, что русский чиновник способен не только подчинить своему влиянию самых разных участников этой истории, но и препятствовать без особого труда местным манипуляциям. В результате местное общество лишается права голоса и вынуждено практически безвольно подчиниться логике, выстроенной колониальным чиновником. Несмотря на то что автор пытается вырвать образ Осмоловского из большой колониальной истории и показать, что он обладает индивидуальностью, текст производит двойственное впечатление и содержит ряд характерных для ориентализма зарисовок — выстраивание неких «закономерных и объективных» линий, прослеживающихся как борьба дикости и цивилизации, закона и произвола[595].

Обратим внимание читателя на другой случай правовых разбирательств. Он позволит сместить фокус исследования с проблем бюрократического регулирования к вопросам правового сознания и манипуляции. Яснее будет нам и позиция русских чиновников по поводу правовой гибридности на Сырдарье. История эта началась задолго до основания Сыр-Дарьинской линии и завоевания Ак-Мечети. В 1840 г. Танкибай Каракалпаков из чиклинского рода, со слов которого мы и ведем наш рассказ, вступил в брак с Чунукей Чудраевой из ташинского рода. После четырех совместно прожитых лет Чунукей пропала без вести. Узнав об этом, родственники женщины решили, что ее исчезновение связано с тем, что Каракалпаков плохо с ней обращался, и при помощи местных биев стали вынуждать его выплатить кун. Прошло еще некоторое время, и пропавшая Чунукей нашлась. Оказалось, что с ней все в порядке и она проживает у казаха шомекеевского рода Баяндила Алучакова на положении его супруги. Каракалпаков через кого-то из биев обратился к Алучакову с требованием вернуть ему законную жену, но это требование удовлетворено не было, так как Алучаков в это время кочевал в хивинских пределах. В 1851 г. дело получило новый оборот. Алучаков в результате стычки с кокандцами был убит. Его супруга Чунукей, согласно правилам амангерства, перешла вместе с дочерью, появившейся в этом союзе, к брату Алучакова — Монау. У них родился сын Кармыс. Так как бии не смогли разобраться с этим делом в том контексте, который был выгоден Каракалпакову, спустя несколько лет после образования Сыр-Дарьинской военно-укрепленной линии он решил обратиться к русской администрации и в 1860 г. направил прошение поручику Губскому, который в свою очередь распорядился, чтобы бий Юлдузбай Буранбаев из шомекеевского рода (т. е. из рода обидчиков Каракалпакова) доставил к нему главную героиню нашего рассказа. После того как поручение было выполнено, Губский передал Чунукей ее первому мужу, объяснив при этом, что ее супружеские отношения с братьями Алучаковыми не были законными. Одновременно с этим Каракалпакову были переданы и дети Чунукей, появившиеся от отношений с Алучаковыми[596]. Свое решение по этому поводу Губский аргументировал тем, что оно соответствует и адату, и шариату: «По обычаю дети киргиз в этих случаях должны принадлежать первому законному мужу, что и гласит закон магометанский»[597].

Рассмотренный случай показывает, как Каракалпаков использовал обстоятельства русского завоевания и, несмотря на прежние решения биев по этому делу, принял выгодную для себя колониальную интерпретацию адата и шариата[598]. Если для Губского такое заключение было обусловлено необходимостью остаться в рамках имперской законности, продиктованной инструкцией 1856 г., то для Каракалпакова колониальный суд был лишь инструментом для достижения собственных интересов. Очевидно, что он хотел усыновить этих детей и стать их опекуном не столько из‐за проявления отцовских чувств к чужим детям, сколько из‐за материальной выгоды. Например, он мог выдать девочку замуж и получить в результате этого хороший калым. Говоря в данном случае о гибкости правового сознания, мы имеем в виду следующее: Каракалпаков хорошо понимал, что до русского завоевания бии и кади объяснили бы ситуацию не так, как Губский. Принимая имперскую интерпретацию адата и шариата, он рассматривал ее не как норму, которая соответствует его представлениям о казахской правовой культуре, а только как возможность реализовать собственные интересы в этом конкретном случае. Однако на этом история не закончилась, а приобрела новый неожиданный для русской администрации поворот. Решение Губского попытался оспорить сын Баяндила Алучакова Уразбай. Оказалось, что именно Уразбаю его дядя Монау после смерти брата поручил опекунство над девочкой. Он так же, как и Каракалпаков, надеялся выдать ее замуж и получить калым. Вмешательство сырдарьинских чиновников лишило его этой надежды. Несмотря на существование сырдарьинской инструкции, Уразбай не стал обращаться к кому-либо из местных русских чиновников, а подал иск сразу в Оренбург В. В. Григорьеву. Начальник областного правления оренбургскими казахами потребовал от Ю. Карамышева разъяснить ему обстоятельства дела. Последний подтвердил законность действий недавно скончавшегося Губского[599]. Это решение не изменило намерений Уразбая получить от Каракалпакова по крайней мере компенсацию за воспитание девочки. Обвинив Ю. Карамышева в различных злоупотреблениях, он решил больше не иметь дела с В. В. Григорьевым и написал письмо к оренбургскому и самарскому генерал-губернатору А. П. Безаку[600]. Известно, что А. П. Безак более гибко и сдержанно подходил к исламу и центральноазиатской политике в целом, чем В. В. Григорьев. Новый оренбургский и самарский генерал-губернатор был сторонником веротерпимости и предлагал правительству отложить реформирование мусульманских институтов в Казахской степи до более удобного времени[601]. Между ним и В. В. Григорьевым существовали очень сложные отношения. Поводом для разлада были взаимные обвинения в злоупотреблениях, которые привели к снижению бюрократической эффективности оренбургского областного правления[602]. Обращаясь к А. П. Безаку, Уразбай использовал эти очевидные трудности колониального управления как важный ресурс для продвижения своих собственных интересов. Генерал-губернатор проявил внимание к делу, однако не стал оспаривать решений Губского и Ю. Карамышева и посчитал, что в этой ситуации либерализм неуместен. Понимая, что его мнение может оказать влияние на результаты разногласий с В. В. Григорьевым, а также стать дополнительным аргументом в пользу гегемонии колониальной юстиции, А. П. Безак приказал «подвергнуть киргиза Уразбая Баяндилова взысканию каковое может подействовать и на других киргиз, покушавшихся на отнятие друг у друга жен, надеявшихся единственно на свою силу»[603].

Оренбургские чиновники принимали многие свои решения с оглядкой на возможную реакцию на них из Санкт-Петербурга, в то же время обстановка на Сырдарье с учетом сложившейся политической конъюнктуры не располагала к тактике административного давления и жестким наказаниям. Условия фронтира диктовали иную логику поведения — необходимость заручиться доверием и поддержкой местных казахов. Успех в этом деле мог нейтрализовать разные конфликты, обеспечить безопасность караванной торговли, стабилизировать отношения между казахами хивинского, кокандского и российского ведомств и др. Поэтому И. Я. Осмоловский и его подчиненные, осуществляя практическое правовое регулирование, оперировали более гибкими подходами и понятиями, например в отношении амангерства, которое задолго до укрепления русских войск на Сырдарье было выведено империей из официального употребления, как норма казахского обычного права. На Сырдарье местные чиновники не готовы были принять эту общеимперскую риторику. Наоборот, они отказались форсировать вопрос об устранении амангерства. В своем отчете за 1860 г. И. Я. Осмоловский писал: «Этот варварский обычай искоренить вдруг не было никакой возможности, по крайней мере приняты все меры к ослаблению его и потому положено было, что женщина, лишившаяся своего первого мужа, должна была выходить за его брата или родственника, [но] по смерти этого последнего, она распоряжается своей рукой как хотела. И так как самый старейший из родственников мужа всегда получает ее руку, то и женщина скоро делается свободной. Потом сделано было распоряжение, что в случае желания выйти замуж за какого-нибудь родственника мужа предоставить ей это право несмотря на прочих кандидатов супружества»[604].

Таким образом, этот служебный документ показывает, что путь колониальной трансформации адата в этом конкретном регионе не мог основываться на простом удалении тех или иных понятий и отношений. Он должен был включать их расширенную интерпретацию и новые толкования. Такой подход, как надеялся И. Я. Осмоловский, позволит смягчить амангерство и адаптировать его новые значения к меняющейся системе ценностей и интересов казахов.

Последний пример, который мы хотим рассмотреть, — это вопрос о том, каким образом женщины пытались использовать колониальную ситуацию в своих интересах. Как правило, такие голоса, воспринимавшиеся чиновниками в качестве подчиненных и второстепенных, могли адаптироваться к ориенталистскому и имперскому дискурсу, согласно которому казахская женщина не могла защищать свои права в патриархально-родовом обществе и занимала маргинальную социальную нишу (особенно вдова)[605]. В 1859 г. Балекей Чортамбаева из дюрткаринского (торткара) рода подала жалобу на имя оренбургского и самарского генерал-губернатора А. А. Катенина. В своем прошении она сообщала, что муж ее, Ильчибай Исельбаев, 12 лет назад (в 1847 г., т. е. до присоединения этой территории к Российской империи), кочуя на Сырдарье (возле Каратюбе), был нанят Джайсанбаем Джантелевым из кипчакского (кыпшак) рода для того, чтобы пасти его скот. В течение девяти лет Ильчибай и его жена Балекей пасли скот Джантелева и за это время значительно расширили собственное хозяйство[606]. Однако продолжению такой идиллии, по словам Чортамбаевой, помешали трагические обстоятельства. Джантелев проявил личный интерес к Балекей и стал ее домогаться. Узнав об этом, Исельбаев затеял ссору с обидчиком жены и был убит. Дальнейшие события потерпевшая сторона излагала следующим образом: Джантелев, воспользовавшись удачно сложившимися для себя обстоятельствами, не только обратил в невольницу Чортамбаеву, но и забрал все их с мужем совместно нажитое имущество. После этого он откочевал в сторону Бухары и расположился возле Букан-Тау. Прошло еще немного времени, и Джантелев из‐за стычек с кокандцами вблизи Бухары решил признать себя русским подданным. Воспользовавшись закреплением империи в районе среднего течения Сырдарьи, он переместился к форту Перовский в аул своего родственника — бия аргынского рода Таната Джанкова. Там, как русский подданный, Джантелев заплатил кибиточную подать. Повествуя о дальнейших перипетиях своей трагической жизни, Чортамбаева сообщала, что благодаря перекочевке на российскую территорию она, наконец, нашла возможность воззвать к закону и справедливости. Решив воспользоваться услугами бия Таната Джанкова, она не достигла цели, так как бий, оказавшись родственником Джантелева, оставил это дело без внимания. Драматический тон рассказчицы вновь увлекает нас неожиданными поворотами повествования. После всех этих испытаний судьба проявила благосклонность к страданиям женщины: случайно через аул Таната Джанкова проезжал родственник Чортамбаевой Буликбай Кожбанов (из рода торткара), который передал этот горестный рассказ родственникам ее покойного мужа. Те решили, что только русский начальник сможет им помочь. В результате Барджик Ихлясов, двоюродный брат погибшего Ильчибая Исельбаева, приехал в аул бия Таната Джанкова с официальной бумагой от начальника форта Казалы и освободил ее. На этом история, казалось бы, должна была завершиться. Однако Балекей Чортамбаева не успокоилась. Не удовлетворившись тем, что Джантелев передал в ее собственность 6 лошадей[607] и 4 жеребят, она обратилась к русскому чиновнику форта Казалы Ю. И. Карамышеву с просьбой призвать «убийцу» к ответственности и заставить вернуть все имущество — не только то, что принадлежало ей и ее мужу Ильчибаю Исельбаеву, но и ту часть, которую Джантелев должен был выплатить им в качестве компенсации за поденную работу. Ю. И. Карамышев передал это дело в руки бия Таныча Сартаева, который не приступил к разбирательству, сославшись на необходимость получить специальное разрешение от высшего оренбургского начальства. Эта очередная бюрократическая проволочка заставила Чортамбаеву обратиться непосредственно к генерал-губернатору А. А. Катенину[608]. Этот последний передал прошение И. Я. Осмоловскому, так как подобного рода дела находились в компетенции старшего чиновника МИД. И. Я. Осмоловский поручил разбирательство управляющему шомекеевским родом султану Ермухаммеду Касымову. Разобравшись в обстоятельствах дела, Касымов представил своему начальству совершенно иную историю — отличную от той, которую пыталась рассказать Чортамбаева в своей жалобе к генерал-губернатору. В ходе расследования оказалось, что Джантелев убийства не совершал, а Исельбаев умер своей смертью не на Сырдарье, а на Кувандарье. Таким образом, решив, что основная претензия по отношению к Джантелеву несправедлива, Ермухаммед Касымов окончил дело салаватом, т. е. примирением обеих сторон, отсудив, однако, в пользу Чортамбаевой 20 лошадей в качестве компенсации за наемную работу[609], одновременно признав, что ее требование о возврате собственного имущества (кибитка с вещами, бараны, верблюды и лошади) не является законным, так как Джантелев на это имущество не посягал и «все это выведено ею напрасно»[610].

Какие выводы мы можем сделать из этой истории? Прежде всего нам интересно то, что, как и в предыдущем случае, казахи отдают предпочтение суду русской администрации, а не суду биев. Можно предполагать, что родственники Исельбаева, сфабриковав против Джантелева обвинение в убийстве, надеялись использовать Чортамбаеву в качестве свидетельницы, чтобы взыскать кун. С учетом того, что русские чиновники не могли строго зафиксировать размеры куна[611], открывался широкий простор для манипуляций с этой правовой процедурой — как со стороны казахов, так и со стороны империи. Немного удивительной выглядит и настойчивость самой Чортамбаевой, которую не смущают трудности. Она осваивает логику бюрократического системы Российской империи и не видит необходимости ходить от одного чиновника к другому на Сырдарье, решив обратиться сразу к генерал-губернатору. Другое дело, что сам мотив такого обращения также представляет попытку с помощью колониальной интерпретации обычного права добиться результата, который мог быть совершенно иным при разбирательстве биев или кади. Претензии к Джантелеву в данном случае были важны для нее еще и потому, что она надеялась получить часть наследства мужа, на которое при прочих равных возможностях его родственников она претендовать не могла[612], иначе говоря, опять рассчитывая на то, что чрезвычайно сложный вопрос о наследстве по адату и шариату будет рассмотрен русской администрацией только формально и в пользу пострадавшей стороны.

Одной из важнейших обязанностей заведующего сырдарьинскими казахами следует считать сбор сведений о происшествиях в соседних ханствах (Кокандском, Хивинском, Бухарском). Эта информация отправлялась в Оренбург, а оттуда в Санкт-Петербург. Такой контроль над происходящим должен был стать важным ресурсом для координации усилий по безопасности границы и дальнейшего продвижения империи вглубь Центральной Азии. Для обеспечения эффективности в сборе разведданных И. Я. Осмоловскому предписывалось иметь постоянных лазутчиков и даже разрешалось вести частную переписку с комендантами кокандских и хивинских крепостей[613]. Объемы информации, поступавшей к старшему чиновнику МИД, были настолько колоссальны, а обработка их так трудоемка[614], что в 1858 г. командующий Сыр-Дарьинской линией А. Л. Данзас предлагал назначить к И. Я. Осмоловскому помощника[615]. Тем не менее трудности этой работы не снижали рвения и служебной инициативы заведующего Сырдарьинскими казахами. Являясь поборником дальнейшего завоевания Центральной Азии, он часто ставил под сомнение достоверность сведений, поступавших к нему от его разнообразных лазутчиков[616]. Пытаясь найти решение этой проблемы, И. Я. Осмоловский в 1854 г. разрабатывает план самостоятельной экспедиции в Бухару[617].

Почему была выбрана Бухара, а не Хива или, например, Коканд? И каким образом заведующий сырдарьинскими казахами намеревался заверить правителей соседних ханств в том, что его поездка носит частный, а не политический характер? В секретной записке, составленной 21 мая 1854 г., И. Я. Осмоловский пытался убедить В. А. Перовского в том, что Бухара на данный момент — более дружественное к России государство, чем Хива и Коканд[618]. А так как Бухарский эмират, по мнению старшего чиновника МИД, — главный соперник империи в Центральной Азии, то заключение мира с этим государством приведет к ослаблению позиций других центральноазиатских ханств[619]. Однако это предложение было скорее планом на будущее, чем реальной задачей экспедиции. Обязанности заведующего сырдарьинскими казахами не предполагали возможности ведения официальных переговоров с властями соседних государств. Основная цель миссии заключалась в необходимости оценить обстановку на месте и подготовить почву для успешной реализации геополитических планов империи. Из того, что И. Я. Осмоловский помещал Бухару в центр политических событий, происходящих в Центральной Азии и на ее границах, можно сделать вывод об отсутствии у него сомнений в том, что его поездка может помочь правительству получить «положительные сведения» не только о самом эмирате, но и о Коканде, Хиве и даже английской Индии. Считая, что имперские лазутчики «по своему невежеству… могут возбудить подозрение правительственных лиц Бухары», старший чиновник МИД собирался обойтись без помощников в этом деликатном деле[620].

И. Я. Осмоловский был уверен, что такая поездка вызовет опасение со стороны бухарских властей. Поэтому он предлагал В. А. Перовскому, чтобы тот написал письмо к кушбеги[621]. Это письмо должно было завуалировать главные причины экспедиции и убедить местные власти в ее неофициальном характере — якобы европеец желает приобщиться к высокой культуре и науке Востока. Текст, составленный собственноручно И. Я. Осмоловским, изобилует ориенталистскими вариациями: «Живя в форте Перовский, так недалеко от Бухары, с которой наше правительство в таких хороших дружественных отношениях, мне было [бы] весьма приятно побывать в Бухаре; к этому меня побуждает вековая слава этого города, высокое образование ее обитателей и такие прекрасные медресе — учебные заведения. Мне тоже учившемуся на своем веку кой-чему хотелось бы воспользоваться удобным случаем познакомиться с людьми образованными и учеными, закупить книг, а также запастись и материальными средствами для своего домашнего обихода…»[622].

Как видим, образец письма, подготовленный И. Я. Осмоловским, является разновидностью колониального дискурса, в рамках которого разные способы описания Востока предстают в качестве инструментов контроля, манипулирования или инкорпорирования того, что выступает как явно иной мир[623].

Состоялась ли эта экспедиция? Весной 1854 г. для решения различных организационных вопросов, связанных с поездкой в Бухару, И. Я. Осмоловскому было предписано явиться в Оренбург[624]. Дальнейшие события разворачивались по плану, предложенному заведующим сырдарьинскими казахами. В январе 1855 г. в Бухару был отправлен доверенный казах, который должен был доставить письмо В. А. Перовского к кушбеги. Однако, явившись на место, посыльный вынужден был констатировать, что высокопоставленный бухарский чиновник, которому предназначалась бумага оренбургского и самарского генерал-губернатора, уехал с эмиром в Самарканд. Опасаясь за свою жизнь, казах решил дождаться кушбеги в Бухаре. Прошло несколько месяцев. Новых известий от посыльного все еще не было. В это время до Оренбурга стали доходить сведения о новых набегах кокандцев на форт Перовский. Решив, что эта напряженная ситуация требует непосредственного вмешательства И. Я. Осмоловского, В. А. Перовский свернул дело с подготовкой экспедиции и приказал старшему чиновнику МИД вернуться на Сыр-Дарьинскую линию[625].

В 1857 г. идея с организацией миссии была реанимирована. В эти годы стратегические планы империи в отношении завоевания Центральной Азии приобрели более очевидный, чем прежде, характер. 16 октября 1857 г. Александр II утвердил доклад министра иностранных дел А. М. Горчакова об отправке русского посольства в Хиву и Бухару. Задача этого посольства основывалась не только на идее И. Я. Осмоловского досконально изучить местную ситуацию. Миссии флигель-адъютанта Н. П. Игнатьева, кроме того, предписывалось укрепить влияние России в Хиве и Бухаре, противодействовать сближению между центральноазиатскими ханствами и Британской империей. Н. П. Игнатьев, отправившийся в 1858 г. сначала в Хиву, а затем в Бухару, только частично решил задачи своего посольства[626].

Чем примечательна история с бухарской экспедицией? Во-первых, мы видим, что Сыр-Дарьинская линия становится своеобразным испытательным полигоном для опробования разных политических действий по отношению к соседним государствам. Эти действия хотя и носили завуалированный характер, но отражали стремление империи к дальнейшему военному продвижению вглубь Центральной Азии. Во-вторых, наблюдается характерная для колониальной ситуации история, когда интеллектуалы (например, востоковеды), оказываясь на отдаленных пограничных рубежах, все больше воспринимают империю как «прогрессивную силу»[627]. В этом случае мы находим много общего между В. В. Григорьевым и И. Я. Осмоловским — для них обоих, если следовать логике Александра Маршалла, «мир военной информации и востоковедение в значительной степени дополняли друг друга»[628]. Иначе говоря, противоречия во взглядах на адат и шариат, которые очертили разные способы мышления и восприятия действительности между двумя востоковедами в Оренбурге, на фоне разработки принципиально важных на тот момент военных стратегий и политических тактик становились менее значимыми на Сыр-Дарьинской линии. Хотя точки зрения на российскую центральноазиатскую политику могли варьироваться в тех или иных деталях, но в целом И. Я. Осмоловский и В. В. Григорьев разделяли необходимость служения колониальному режиму и русификации окраин.

Сырдарьинский фронтир представлял собой не только стратегический плацдарм для дальнейшего продвижения империи вглубь Центральной Азии — в первую очередь он являлся зоной столкновения и взаимодействия разноукладных способов хозяйствования: кочевого, полукочевого, оседлого животноводства, земледелия, торговли, различных промыслов. С другой стороны, здесь наблюдался значительный симбиоз народов и культур, контактировавших друг с другом: русских, казахов, бухарцев, кокандцев, хивинцев, каракалпаков, бухарских евреев и др. Учитывая эти особенности, мы должны проанализировать, каким образом Российская империя регулировала социально-экономические и культурные процессы, происходившие вдоль нижнего и среднего течения Сырдарьи. Не менее важный вопрос — как на эти изменения реагировали различные акторы фронтирной истории.

Одной из ключевых проблем, которую пытались решить имперские власти, было развитие на Сырдарье земледелия, призванного обеспечить продовольствием военные гарнизоны и способствовать переходу кочевых казахов на оседлость. Для этого требовались значительные усилия, так как долина Сырдарьи могла развиваться только в условиях искусственного орошения, т. е. благодаря устройству арыков, резервуаров, плотин. Хотя в период, предшествовавший русскому завоеванию, различные земельные участки вдоль Сырдарьи уже были возделаны казахами[629], однако постоянные военные стычки с соседями (кокандцами, хивинцами), засуха и другие факторы приводили к уходу со многих уже возделанных территорий. Не оправдали себя и попытки укрепить местную экономику благодаря созданию земледельческих поселений, состоявших из казаков Оренбургского казачьего войска[630]. Хозяйство многих из них ограничивалось лишь разведением небольших огородов и содержанием домашней птицы[631]. В непростых условиях жизни необходимо было разработать стратегический план по развитию земледелия. Его содержание сводилось к обсуждению двух положений: освоить Сырдарью благодаря русским поселенцам из внутренних губерний или ограничиться стимулированием хлебопашества среди казахов?[632] Как известно, переселенческая политика была действенным инструментом в утверждении русского влияния в различных регионах империи[633]. Предполагалось, что Сырдарья также испытает наплыв переселенцев, поэтому в 1857 г. стал обсуждаться вопрос о русской колонизации берегов Сырдарьи. Иначе говоря, некоторые чиновники из Санкт-Петербурга[634] решили, что настало время закрепить за собой нижнее и среднее течение Сырдарьи не только военным, но и экономическим способом, т. е. сделать эту территорию интегрированной частью государства, а русских крестьян-переселенцев использовать как проводников в осуществлении данного намерения. Именно И. Я. Осмоловский и командующий линией генерал-лейтенант А. О. Дебу сыграли решающую роль в том, чтобы убедить В. В. Григорьева и оренбургского и самарского генерал-губернатора А. П. Безака не торопиться с идеей русской колонизации Сырдарьи. Среди аргументов, которые В. В. Григорьев представил в специальной записке в 1862 г., наибольшее значение придавалось сложным природно-климатическим условиям и социальной необустроенности края. Выделяя эти особенности, начальник областного правления оренбургскими казахами не отказывался от экономической колонизации, а предлагал только на время ее отложить[635]. Однако не все доводы И. Я. Осмоловского убедили В. В. Григорьева. Возражая против экономической колонизации, старший чиновник МИД опасался обострения отношений между местными казахами и русскими крестьянами, которые могут лишить казахов их земельной собственности[636]. В. В. Григорьев полагал, что этой ситуации не надо придавать столь драматический характер, потому что у казахов нет земельной собственности, а есть земельное владение — когда земля принадлежат не конкретному человеку, а роду и племени[637]. В Санкт-Петербурге прислушались к мнению В. В. Григорьева, и колонизация Сырдарьи была отложена до 1870‐х гг.[638]

Учитывая, что вопрос с колонизацией не получил одобрения, следовало сделать упор на развитие земледелия в среде казахов. По наблюдениям коменданта форта № 1 Ю. Карамышева, в 1861 г. казахи, занимавшиеся хлебопашеством вдоль Сырдарьи, отдавали предпочтение просу и меньше сеяли ячмень и пшеницу. Однако земледелие в этих краях было рискованным. В одни годы, отмечал имперский чиновник, сырдарьинские казахи имели достаточное количество хлеба для обеспечения своих семей, поставляя при этом излишки на продажу военным гарнизонам; в другие годы саранча и маловодье не оставляли ничего от прежнего благополучия земледельцев[639]. Казахи вынуждены были бросать свои земельные угодья и откочевывать на более плодородные территории — в Коканд и Хиву. Российской администрации ничего не оставалось, как закрывать на это глаза[640]. С другой стороны, империя не противилась и обратному процессу — желанию казахов, кочевавших на территории центральноазиатских ханств, покинуть эти земли и перебраться поближе к Сыр-Дарьинской линии. По мнению И. Я. Осмоловского, «с нашей стороны нужно некоторое снисхождение, по крайней мере, настолько, чтобы ладить с киргизами и не отталкивать их, когда они просят о покровительстве… Поэтому безусловное запрещение перекочевывать в наши пределы было бы, кажется, не совсем удобно»[641]. Такая тактическая гибкость распространялась не только на казахов, но и на другие этнические группы, например на каракалпаков, которым дозволялось размещаться вблизи казахских кочевий[642]. Так в орбиту взаимодействий на сырдарьинском фронтире вовлекались разнообразные социальные и этнические группы. Это позволяло российской администрации надеяться на возможности использования дополнительных стратегических ресурсов в ходе дальнейшего завоевания Центральной Азии.

Данные таблицы показывают, что казахи кочевали по обе стороны Сырдарьи и многие из них располагались в непосредственной близости к русским военным укреплениям. Количественный и качественный состав родоплеменных групп был разнообразен — не только казахи Младшего жуза, но также и Средней жуз. Достаточно представительной была и сословная группа — кожа, не инкорпорированная в родовую структуру[643]. Численность выпасаемого скота, особенно у рода шомекей, позволяла русским гарнизонам надеяться, что неурожай зерновых может быть восполнен мясной продукцией. И действительно, в 1857 г. И. Я. Осмоловский докладывал командующему Сыр-Дарьинской линией А. Л. Данзасу, что казахи поставляют на базар форта Перовский коров, баранов, а также шкуры и баранье сало. Однако местные цены не всегда устраивали кочевников, и некоторые из них предпочитали сбывать свою продукцию не на Сыр-Дарьинской линии, а в Бухаре, Туркестане или на внутренних имперских ярмарках (например, в Троицке)[644].

Хотя активной циркуляции людей и ресурсов по обоим берегам Сырдарьи способствовали разнообразные факторы (колебание природно-климатических условий, голод, родовые столкновения и др.), нет оснований утверждать, что империя не пыталась урегулировать эту хаотичность. Анализируя трудности, которые не позволяют успешно развивать земледелие на Сырдарье, старший чиновник МИД в качестве выхода из сложившейся ситуации в 1861 г. предложил построить военные укрепления в районе реки Яныдарьи. Утверждение русских на пространстве между Яныдарьей и Сырдарьей, считал И. Я. Осмоловский, принесет большие выгоды: можно будет развить земледелие в этом плодородном районе (что обеспечит сокращение расходов казны на продовольствие), защитить караванный путь из Бухары, обезопасить военные укрепления и казахов от набегов со стороны Хивы[645].

Ситуация фронтира не только обусловливала своеобразное направление развития процессов и явлений, отличающееся от более интегрированных имперских пространств, но и формировала психологию и неординарную манеру поведения людей. С одной стороны, это могли быть деятели с широким интеллектуальным кругозором, глубоким творческим потенциалом, которые в других контекстах — в условиях жесткого административного управления и бюрократического выхолащивания личной инициативы — имели меньше шансов проявить себя. С другой стороны, фронтирная история не всегда открывала путь к успеху. Карьерный крах был таким же неизбежным явлением при одних обстоятельствах, как ореол славы и почета — при других. Очевидно и то, что не все чиновники стремились получить назначение на Сырдарью и, оказавшись в стесненных для себя условиях, рассматривали новое место службы скорее как ссылку и провинциальное прозябание, чем как широкий простор для реализации возможностей. В этом случае ценность места не связывалась с необходимостью его освоения и преобразования за счет собственных интеллектуальных и бюрократических ресурсов, а способствовала достижению корыстных целей и удовлетворению личных амбиций. Фронтирная история не только формировала образы колониальных чиновников, но и выдвигала на передний план представителей местных элит, которые умели гибко маневрировать между разными полюсами силы и, учитывая характер происходивших изменений, продвигать свой взгляд на будущее этой контактной зоны. В центре нашего повествования — судьбы двух персонажей имперской истории, разные обстоятельства жизни которых свели их на Сырдарье. Это М. Б. Первухин, заместитель И. Я. Осмоловского, попечитель оренбургской дистанции прилинейных казахов, и уже известный нам влиятельный султан Ермухаммед Касымов, управляющий шомекеевским родом.

Михаил Первухин родился в 1811 (1813?) г. в Вятской губернии. Он происходил из обер-офицерской семьи[678], которая не имела родового поместья[679]. Его отец Б. И. Первухин сначала работал почтовым экспедитором в Сарапульской почтовой экспедиции, затем сменил род деятельности и перешел на службу в Казанскую казенную палату, заняв должность копииста (писаря-переписчика)[680]. В 1831 г. М. Б. Первухин окончил 1-ю Казанскую гимназию и поступил в Казанский университет на отделение словесных наук[681]. Отдав в гимназии предпочтение восточным языкам, молодой человек продолжил их изучение и в университете. При этом он не был в числе выдающихся студентов, демонстрировал отменные знания (отметки «хорошо» и «очень хорошо») лишь по своим любимым предметам — арабскому, татарскому и персидскому языкам. Другие языки — французский и латинский (с отметками «слабо»)[682] — оставляли желать лучшего. Как студент с казенным содержанием, Первухин после окончания университета должен был перейти на государственную службу. В 1834 г. он занял место комнатного надзирателя[683] в 1-й Казанской гимназии[684]. Одновременно с этим ему было поручено преподавание татарского языка, что, по его словам, велось на безвозмездной основе[685]. Не имея других источников существования и желая избежать нареканий со стороны начальства, М. Б. Первухин не осмеливался возражать. После появления в 1836 г. нового Устава гимназии внимание к преподаванию восточных языков усилилось. Это позволило нашему герою изменить свой статус и добиться назначения на должность старшего учителя арабского языка с жалованьем 1375 рублей в год[686]. Чтобы оценить значение такого положения, следует указать, что в качестве других учителей восточных языков в гимназию были приглашены профессор Казанского университета А. Казембек, профессор русской словесности К. К. Фойгт[687] (с 1838 г.), известный монголовед А. В. Попов[688]. Отношения с некоторыми из них у М. Б. Первухина были исключительно доброжелательными. Так, в связи с отъездом по служебным делам в Санкт-Петербург (с 1 февраля по 26 июня 1837 г.) А. Казембек просил доверить свое место М. Б. Первухину, так как последний «имеет отличные сведения в татарском языке». Руководство гимназии поддержало это прошение, передав ему два класса, осваивавших в это время курс татарской грамматики[689].

Сфера деятельности М. Б. Первухина, однако, выходила за рамки одного лишь преподавания. Были у него и собственные научные и образовательные интересы. В 1838 г. М. Б. Первухин подготовил к печати учебное пособие по грамматике и синтаксису арабского языка. Это пособие было направлено попечителем Казанского учебного округа М. Н. Мусиным-Пушкиным на рецензию к А. Казембеку. Отзыв был в целом положительным, однако предлагалось произвести некоторые изменения в тексте для упрощения его научного содержания, которое без необходимых исправлений может быть «утомительным» для воспитанников Казанской гимназии[690]. Нет сведений, что М. Б. Первухин успел довести эту работу до конца. Другой проект, который ему все же удалось реализовать, — турецко-татарско-русский словарь, изданный в 1840 г.[691]

В том же 1840 г. Первухин ушел из гимназии. Можно предполагать, что это увольнение не было случайным. Самой веской причиной, очевидно, были финансовые трудности. В 1839–1840 гг. М. Б. Первухин не смог выполнить своих долговых обязательств на общую сумму 1500 рублей, проигнорировав претензии кредиторов. В итоге эти люди обратились к руководству гимназии, которое приняло решение произвести вычет необходимых сумм из зарплаты должника в рассрочку[692]. Такое положение тяготило М. Б. Первухина[693], поэтому он принял решение оставить Казань.

Сменив в течение двух лет несколько профессий и мест проживания, М. Б. Первухин в конце концов остановил выбор на Оренбурге. В 1842 г. он устроился столоначальником в Оренбургскую палату государственных имуществ, а два года спустя, в 1844 г., перешел на службу в ОПК в качестве старшего переводчика[694]. В 1845 г. Первухина направили во Внутреннюю казахскую орду с задачей разобраться в сложившейся после смерти хана Джангира общественно-политической ситуации[695]. Воспользовавшись поддержкой своего однокашника по Казанскому университету С. И. Матвеева[696], правителя русской канцелярии хана Внутренней Орды, Первухин легко приобрел расположение оренбургского начальства и после перемещения своего покровителя на более высокий пост[697] занял его место[698]. Однако на этом его карьерные успехи кончились, потому что его взгляды на характер управления во Внутренней Орде разошлись с мнением оренбургского военного губернатора В. А. Обручева[699]. М. Б. Первухин был против возвышения брата Джангир-хана султана Адиля и предлагал усилить управление не за счет местной элиты, а благодаря расширению представительства русских чиновников. Эта идея не понравилась В. А. Обручеву, который, прибыв в Астрахань (где располагался правитель русской канцелярии) и оценив ситуацию, посчитал, что идеи Первухина «оказались слишком преувеличенными, неосновательными и пристрастными». Военный губернатор решил не торопиться с кардинальными реформами и сохранить влияние султана Адиля. Придя к такому заключению, В. А. Обручев предписал ОПК отозвать М. Б. Первухина из Внутренней Орды и «назначить вместо него чиновника испытанной благонадежности»[700].

В 1850 г. М. Б. Первухин становится попечителем Оренбургской дистанции прилинейных казахов в укреплении Николаевское[701]. Было ли подобное назначение следствием дальнейшего ухудшения отношений между ним и В. А. Обручевым, сказать сложно. Есть источники, в которых говорится, что человек, определенный на должность попечителя, не был в милости у начальства, и подобная служба становилась своего рода ссылкой[702]. Тон письма В. В. Григорьева, написанного в 1856 г. попечителю Орской дистанции А. А. Бобровникову, пронизан подобными намеками, однако следует помнить, что эти строки предназначены человеку, к которому председатель ОПК имел дружеское расположение: «Вы единственный попечитель, на честность и ум которого я надеюсь. Настаиваю на этом и потому, между прочим, что не пройдет быть может 4 месяцев, как получите вы другое место, где уже будет конец близкому вашему знакомству с киргизами»[703].

Сложно сказать, насколько подобная переписка проливает свет на особенности колониального управления в Казахской степи. Другого рода источники, например инструкция 1847 г., разработанная ОПК, позволяют увидеть в личности попечителя нечто большее, чем образ маргинала, обыгрывавшийся на страницах личной переписки. Согласно этому документу, главной обязанностью попечителей было урегулирование конфликтов между казахами и линейными жителями (казаками, русскими поселенцами, проживавшими вблизи военно-укрепленных линий). Кроме того, этим чиновникам предписывалось следить за торговлей, взиманием налогов (кибиточного сбора) и курировать другие сферы социально-экономических отношений[704]. В действительности же круг обязанностей попечителей был шире, чем это предусматривала инструкция. Можно с уверенностью утверждать, что попечители выполняли и политические функции, собирая разведданные о положении в центральноазиатских ханствах[705]. Они же вмешивались в вопросы конфессионального регулирования, в некоторых случаях пытаясь административными методами ограничить влияние ислама на казахов[706]. Критикуя работу попечителей, мы не думаем, что В. В. Григорьев недооценивал значение правительственной инструкции, утвержденной МИД. Будучи педантичным руководителем, он уделял большое внимание подбору кадров и был очень требователен к себе, считая, что ему по силам решить круг местных проблем, которые оказались не по плечу его предшественникам и современникам[707]. Неудивительно поэтому, что оценки и настроения такого человека менялись так же быстро, как и текущая бюрократическая и политическая конъюнктура. Присвоив себе основные заслуги в устранении проблем делопроизводства ОПК и определив круг виновных, В. В. Григорьев готов был пересмотреть и свое отношение к попечителям. В 1859 г. он выступил с предложением усилить власть этих чиновников за счет снижения влияния казахских султанов-правителей[708]. Поэтому в числе попечителей в годы председательства В. В. Григорьева значился не только его друг А. А. Бобровников[709], но и известный этнограф В. Н. Плотников, который разделял взгляды В. В. Григорьева на «мусульманский вопрос» в Казахской степи[710].

Осознавая значение своей новой должности и ее выгоды для дальнейшего карьерного роста[711], М. Б. Первухин смог добиться уже при В. А. Перовском[712] различных служебных привилегий. 10 июня 1853 г. он был отмечен начальником края за усердие в службе денежной премией в размере 350 рублей серебром. Спустя два месяца последовала еще одна награда — «знак отличия безпорочной службы за 15 лет». В 1854 г. Первухин перебирается в Оренбург, чтобы занять должность советника ОПК по ее уголовному отделению[713].

В дальнейшем судьба ненадолго свела М. Б. Первухина и И. Я. Осмоловского. Оба они — выпускники Казанского университета, оба по разным причинам оставили крупные города и научные центры и оказались на имперской периферии. Однако, несмотря на общность профессиональных интересов и большой опыт деятельности в системе колониального управления, И. Я. Осмоловский и М. Б. Первухин мыслили разными категориями. По-разному они представляли себе и задачи, которые актуализируются не имперскими директивами, а самой жизнью. В 1855 г. И. Я. Осмоловский вынужден был оставить Сырдарьинскую линию и приехать в Оренбург для подготовки экспедиции в Бухару. Его заместитель М. Б. Первухин стал временно исполнять обязанности начальника сырдарьинских казахов[714]. Была ли эта замена равноценной? Как М. Б. Первухина воспринимали другие чиновники и казахи? Один из возможных ответов на эти вопросы содержат письма русского поэта А. Н. Плещеева, который служил в форте Перовский[715]. Сравнение социальных портретов местных чиновников было не только излюбленным занятием А. Н. Плещеева-литератора, но и просто развлечением для столичного человека в унылой провинциальной обстановке. Так, в письме к своему покровителю В. Д. Дандевилю, находившемуся в Оренбурге, А. Н. Плещеев писал 21 июня 1855 г.: «…г. Первухин — крайне подозрительная личность. Киргизы его ненавидят. Слухи про него ходят страшные, и если хоть десятая доля их справедлива, то он просто достоин виселицы. Но по слухам ведь заключать трудно. Одно я положительно знаю, что Осмоловского ждут киргизы как Бога; и я сам не раз слышал, как говорили старшины, что худо будет, если он нескоро вернется. Что Первухин взяточник — это здесь говорит каждый; но что он такой человек, который из всего сумеет вывернуться, — это тоже очень возможно. Крючок большой руки»[716].

Сложно сказать, насколько такая оценка достоверна. Возможно, что на фоне бурно разыгравшейся в местной обстановке ностальгии и апатии А. Н. Плещеев сгустил краски, синтезировав в образе М. Б. Первухина все крайне чувствительные для него недостатки местного общества. Сравнение Осмоловского и Первухина — тоже показательный пример конструирования идеальных образов, которые важны для общественного и политического дискурса, например поиск «козлов отпущения», виновных в просчетах колониального управления. С другой стороны, в Осмоловском Плещеев, возможно, разглядел тип чиновника, который не смог или не хотел обнаружить в Оренбурге[717]. Вообразив, что это идеал, поэт заретушировал благодаря плотности ориенталистских зарисовок некоторые из его возможных недостатков. Представляя, что он находится на Востоке (что сквозит в его письмах к В. Д. Дандевилю), который еще не сплавился (т. е. не утратил черты своей оригинальности) в котле имперской бюрократии, А. Н. Плещеев попытался показать, что власть в этих условиях может быть более гуманной и справедливой не только с точки зрения человека, который ее осуществляет, но и в глазах местного общества, наделяющего источник власти большим авторитетом[718]. Пример М. Б. Первухина только усиливает положительность образа И. Я. Осмоловского. Конечно, подтверждение слов А. Н. Плещеева мы находим и в других источниках из круга доброжелателей И. Я. Осмоловского[719]. Однако не всегда имидж руководителя становится преградой или моральным табу для злоупотреблений на местах. Как это часто бывает, к человеку привыкают, он становится удобным, все знают его сильные и слабые стороны, поэтому выгодно эксплуатируют образ начальника в своих собственных целях.

Что происходит, когда появляется М. Б. Первухин? Это новый человек, который, не успев обжиться в местной среде, получает большие властные полномочия. В силу тех или иных личных убеждений и жизненного опыта он начинает диктовать собственные правила игры. Вновь обратимся к А. Н. Плещееву: «При Осмоловском розыски делались гораздо деятельнее и успешнее, а теперь едва бежит — и след простыл»[720].

Это не обязательно говорит о том, что М. Б. Первухин из‐за коррупции и различных злоупотреблений снизил эффективность местного судопроизводства. Есть сведения, что его расследования и подходы к урегулированию конфликтов были организованы так же тщательно[721], как и при И. Я. Осмоловском. Скорее речь идет о том, что он не смог конкурировать с образом И. Я. Осмоловского еще и потому, что не обладал такими же связями и ресурсами, как его непосредственный начальник. Поэтому М. Б. Первухин долго не задержался на новом месте и в 1856 г. оставил форт Перовский[722].

Уделив большое внимание сравнению этих двух чиновников, мы должны заметить, что имидж И. Я. Осмоловского не всегда был положительным. Во многом это зависело от контекста, в котором фигурировал тот или иной чиновник. Чувствуя, что стоит «на твердых ногах» в форте Перовский[723], И. Я. Осмоловский не мог надеяться на такую же уверенность при реализации своих замыслов в Оренбурге или Санкт-Петербурге. В письме к В. В. Григорьеву от 1 сентября 1854 г. И. Я. Осмоловский пишет, что не может полностью довериться переписке, так как она дает почву его врагам в Оренбурге превратно толковать его действия на Сырдарье и распространять в отношении него разные ложные мнения. Приведем отрывок: «…для объяснения по многим делам по управлению мною Сырдарьинскими киргизами, большею частью изложение которых почти не возможно для меня на бумаге, потому что многое показалось бы чисто схоластическим, в особенности вследствие составленного уже обо мне широкообидного для меня мнения в Оренбурге. Хотя я и не знаю по каким данным, но что это мнение существует, в этом я убежден…»[724].

О том, что сомнения И. Я. Осмоловского по поводу оценки его деятельности на Сырдарье имели какие-то основания, сообщает, например, письмо В. В. Григорьева, написанное В. В. Вельяминову-Зернову в 1857 г.: «О-ий (Осмоловский. — П. Ш., П. С.) показал себя при управлении Сыр-Дарьинскими киргизами совершенным… вверился разным негодяям, а те, воспользовавшись этим, пустились пакостничать. Кибиточная подать на Сыре, говорят, сбирается не то по три, не то четыре раза в год. Участвовал он в этих злоупотреблениях или не участвовал, все равно: в первом случае он и… во-втором о… которого нельзя посадить ни на какое порядочное место»[725].

Как сложилась дальнейшая судьба М. Б. Первухина? Известно, что в 1858 г. он вышел в отставку. Не прошло и года, как он возвращается на службу, но уже в новом качестве. Он перебирается в Тверскую губернию и занимает должность чиновника в Тверской провиантной дистанции. В период между 1859 и 1863 гг. происходит смена еще нескольких профессий и мест службы. В конце концов М. Б. Первухин возвращается к тому, с чего начинал: в 1863–1865 гг. работает учителем татарского языка в 1-й мужской Астраханской гимназии[726]. Скончался М. Б. Первухин там же, в Астрахани, в 1871 г.[727]

Теперь перейдем к биографии иного рода — рассмотрим поведение представителей казахской элиты в условиях фронтирной ситуации. Один из характерных примеров — история султана Ермухаммеда Касымова (ок. 1819–1883). Провозглашенный в 1843 г. казахами, кочевавшими по обе стороны нижнего течения Сырдарьи[728], ханом, этот человек добился большого влияния, играя на противоречиях между правителями центральноазиатских государств. В 1844 г. Е. Касымов получил фирман от бухарского эмира Насруллы-хана (1826–1860) об официальном подтверждении его ханского титула. Такой же документ был получен от хивинского хана Мухаммад-Амина (1845–1855)[729]. Почему возвышение Илекея играло важную роль для различных политических акторов? Эта практика была удобным средством контролировать казахские кочевые группы[730], которые, перемещаясь на большие расстояния, лишь формально признавали власть хивинского хана или бухарского эмира. Кочевки самого Е. Касымова включали пространство от р. Иргиз (летом) до приаральских Каракумов (зимой). В 1847 г. он располагался на левом берегу Сырдарьи вблизи Кувандарьи. Кроме того, хивинскому хану было выгодно, что этот влиятельный казахский правитель собирал закят с подведомственных ему родовых подразделений, контролировал пошлину с торговых караванов и совершал набеги на казахские кочевые группы, подчиненные Российской империи. Несмотря на конфликты и противоречия между Хивой и Кокандом, Илекею удавалось проявлять гибкость и извлекать выгоду. В 1847–1848 гг. он заключил мир с комендантом кокандской крепости Ак-Мечеть Якуб-беком. Ситуация стремительно меняется в 1849 г., когда по подозрению в шпионаже в пользу бухарского эмира хивинские власти арестовали Е. Касымова и заточили в тюрьму. Просидев под арестом несколько лет, в январе 1852 г. Илекей смог вырваться на свободу, совершив побег на территорию Казахской степи, находившуюся под контролем Российской империи[731]. Оказавшись в другом политическом поле, Е. Касымов не растерялся. Он быстро адаптировался к новым условиям и попытался извлечь из них выгоду. Явившись в Оренбург, принял русское подданство, отрекся от ханского титула[732] и вернул себе власть над казахскими кочевыми группами. Русская администрация не только приняла его на службу, но и сделала управляющим шомекеевским родом[733]. Кроме того, Е. Касымов стал одним из главных действующих лиц в подготовке похода русской армии на Ак-Мечеть. Вероятно, при других обстоятельствах такой взлет не был бы возможен. Не все имперские чиновники готовы были поддержать столь неоднозначного человека. Однако ситуация складывалась так, что оренбургский и самарский генерал-губернатор В. А. Перовский, принимая Илекея на службу, полагал: «по влиянию его на киргизов чумекеевского (шомекеевского. — П. Ш., П. С.) рода и знанию кокандцев может быть нам полезен»[734]. Другие чиновники, например переводчик ОПК И. Батыршин, стремились убедить начальство, что Ермухаммед Касымов противоречивый человек. Он скрытен, и в деле русского с казахом или с каким-нибудь другим мусульманином заступится за последнего[735]. И. Я. Осмоловский также не был склонен доверять бывшему хану. Приставленный к Илекею во время похода на Ак-Мечеть, он информировал начальство обо всех своих подозрениях, очевидно испытывая к нему не только служебное недоверие, но и личную неприязнь[736]. Важно заметить, что такое отношение со стороны Осмоловского начинает постепенно меняться. На наш взгляд, это не было связано с тем, что заведующий сырдарьинскими казахами внезапно осознал свои заблуждения. Скорее он столкнулся с проблемой ограниченности человеческих ресурсов, с помощью которых можно было поддерживать зыбкое равновесие на Сырдарье[737]. Оценив обстановку на месте, И. Я. Осмоловский уже в конце апреля 1853 г. принял решение сделать ставку не на бия Ярлыкапа Манасова, а на султана Е. Касымова, так как позиция казахского бия все еще вызывала сомнение у имперских чиновников[738]. Благодаря влиянию Илекея русский чиновник совершил несколько удачных политических маневров. В 1856 г. он добился перехода в российское подданство около двухсот кибиток казахов карасакалова рода[739]; в 1859 г. поручил Е. Касымову командование военными отрядами, призванными остановить набеги казахов с кокандской стороны[740].

Парадоксально, но в условиях фронтирной ситуации империя вынуждена была поддерживать барымту, т. е. практику, которая еще с начала XIX в. стала рассматриваться как уголовное преступление, а не правовой механизм[741]. Иногда это было чуть ли не единственным способом восстановить временное равновесие и баланс сил между конфликтующими сторонами. Так, в 1861 г. командующий Сыр-Дарьинской линией А. О. Дебу доводил до сведения оренбургского и самарского генерал-губернатора А. П. Безака, что «кокан[д]цы» (вероятно, в этом контексте речь идет о казахах, кочевавших на территории Кокандского ханства) ограбили не только четыре каравана, но и отогнали четыре тысячи лошадей у шомекеевцев[742], подчиненных подполковнику Е. Касымову. Начальник военной линии принял решение совершить ответный набег, который должен был возглавить управляющий шомекеевским родом султан Илекей, потому что «подобные поступки со стороны кокан[д]цев и особенно ташкен[т]ского бека не должны были бы, в строгом смысле, как подрывающие и торговлю нашу со среднеазиатскими владениями, и влияние на киргизов, проходить безнаказанно, но пассивное положение, в котором обстоятельства сдерживают войска Сыр-Дарьинской линии <…> становится преградой, чтобы всякая воинственная попытка не выказала в ущерб силы нашего оружия этой действительной бессредственности»[743].

Таким образом, мы видим, что колониальная администрация находит в барымте дополнительный ресурс управления, который способен защитить престиж империи и стать одним из способов демонстрации силы. Однако, санкционируя барымту, российские власти не всегда готовы были предугадать ее последствия, придерживаясь в этом случае прагматической тактики. Об этом красноречиво сообщает тот же рапорт А. О. Дебу: «Допущение киргизов до баранты в отмщение кокан[д]цам потребует тоже уверенности их в нашей самостоятельности — к защите и поддержке на случай прорыва хищного соседа в их кочевья. Разбросанность последних, растяжение [Сыр-Дарьинской] линии, заставляют поневоле смотреть как бы сквозь пальцы на страдальческое и неопределенное положение наших киргизов»[744].

Как сложилась судьба Илекея в дальнейшем? Он дослужился до звания войскового старшины и в 1870 г. вышел в отставку. Однако эта история могла бы иметь совсем иной финал. В 1868 г. Е. Касымов уличил свою жену Сулу-ханым в супружеской неверности, застав ее со своим двоюродным братом султаном Адилем Саукумовым. Зарубив шашкой обидчика, Илекей подговорил одного из своих сыновей убить также и Сулу-ханым. Дело попало к туркестанскому генерал-губернатору К. П. фон Кауфману, который приказал разобрать иск брата Сулу-ханым Басчи-кожи Тлепходжина по адату и взыскать с Е. Касымова кун. Интересно, что суд биев, который должен был окончательно решить судьбу бывшего казахского хана, проявил благосклонность к Илекею и оправдал его — освободил от наказания за оба преступления[745].

Ситуация на Сырдарье воспринималась многими чиновниками как стратегическая неопределенность. Особенно их беспокоило, необходимо ли было занимать Сырдарью и куда двигаться дальше. По этому поводу в Оренбурге в 1859 г. было организовано специальное совещание. В его работе участвовали оренбургский и самарский генерал-губернатор А. А. Катенин, председатель ОПК В. В. Григорьев, управляющий канцелярией оренбургского и самарского генерал-губернатора А. А. Арцимович, обер-квартирмейстер отдельного Оренбургского корпуса В. Д. Дандевиль, капитан Н. Г. Залесов, чиновник по дипломатической части и известный этнограф М. Н. Галкин-Враской[746]. Наиболее решительную позицию занимал В. В. Григорьев. Сторонник дальнейшего продвижения империи в Центральной Азии, он выступал за необходимость объединения Оренбургской и Западно-Сибирской военно-укрепленных линий и завоевания Ташкента и Туркестана[747]. Совершенно противоположная точка зрения высказывалась А. А. Арцимовичем. Он заявлял о бесполезности дальнейшего расширения границ империи и настаивал на целесообразности обратить усилия не на завоевания, а на внутреннее устройство государства[748]. Однако эта позиция не была поддержана другими участниками собрания. В. Д. Дандевиль и Н. Г. Залесов пытались убедить А. А. Катенина в том, что утверждение империи на Сырдарье было ошибкой и в дальнейшем следует сосредоточить главные усилия на продвижении вверх по реке Амударья. Такая стратегия оправдывалась прежде всего экономическими выгодами, связанными с использованием этой водной магистрали в качестве торгового пути[749]. М. Н. Галкин-Враской предложил обратить внимание на восточный берег Каспийского моря, который, по его мнению, из‐за медлительности империи может быть занят англичанами[750]. Как видим, участники совещания не пришли к какой-либо согласованной позиции, тем не менее большинство из них высказалось за дальнейшее завоевание Центральной Азии и соединение двух военных линий. Их предложения были отправлены в Санкт-Петербург[751].

Конечно, судьба сырдарьинского фронтира и российской центральноазиатской политики решалась не в Оренбурге. В столице империи идеи о соединении двух линий, несмотря на разногласия среди министров, были поддержаны[752]. В конечном счете дальнейший план завоевания Центральной Азии утверждался самим царем, для которого военные интересы были выше интересов коммерческих и дипломатических. Значимую роль играл и престиж империи. Однако и это продвижение, как и занятие Сырдарьи, не очерчивало каких-либо глобальных планов. Взятие Ташкента должно было помочь империи сотворить новую границу, а Кокандское ханство сделать марионеточным государством[753]. Таким образом, сырдарьинский фронтир — это лишь небольшой эпизод имперской истории, который заканчивается в 1864–1865 гг. после взятия российскими войсками Туркестана, крепости Аулие-Ата, Ташкента и образования Туркестанской области, в состав которой входит Сыр-Дарьинская линия[754]. Изменение конфигурации сил переводит отношения между бывшими фронтирующими группами на новый уровень — это уже не приграничное сотрудничество и контактная зона, позволявшая использовать широкие возможности для манипуляции и обмена, а выбор между фактической лояльностью и открытым сопротивлением. Странным образом политические изменения и бюрократические перипетии накладывают отпечаток и на судьбу главных героев нашей истории. И. Я. Осмоловский не стал участником новых завоевательных походов империи в Центральной Азии. Апоплексический удар оборвал его жизнь в 1862 г., в тот момент, когда он инспектировал Сыр-Дарьинскую линию. Ему было всего 42 года[755]. В том же году во время исполнения своих служебных обязанностей умирает и непосредственный начальник И. Я. Осмоловского, командующий линией А. О. Дебу[756]. По удивительному стечению обстоятельств происходит бюрократическая ротация и в Оренбурге. В. В. Григорьев в 1862 г. оставляет свою должность и возвращается к академической карьере в Санкт-Петербурге. Не находим мы среди действующих лиц хорошо знакомых читателю этой книги других представителей высшего эшелона административной власти — В. А. Перовского и А. А. Катенина. На смену прежним приходят новые управленцы и военные чиновники. Именно они формируют очередные сценарии имперской политики в Центральной Азии. Однако это уже другая история.

Укрепление империи на Сырдарье создает новую колониальную ситуацию — отличную от той, что была в Оренбурге и его окрестностях. Перед И. Я. Осмоловским и его подчиненными открывается широкий простор для личной инициативы. С другой стороны, империя уже не стремится к кодификации обычного права. Однако колониальная трансформация местного права продолжается. Она приобретает совершенно иной характер, чем был прежде. Наряду с адатом и русскими законами, чиновники активно апеллируют к шариату. Изменения происходят не только в правовой сфере. На берегах Сырдарьи проверяются разные модели политического, экономического и культурного взаимодействия империи с соседями и противниками. В это же время происходит рост научного интереса к центральноазиатскому региону. Он сопровождается попытками ускорить колонизацию этого края. Таким образом, политические интересы тесно переплетаются с исследовательскими задачами, имевшими прикладное значение.

В чем особенность сырдарьинского фронтира? Фронтир — это продукт разнообразных влияний и контекстов. По одну сторону располагалась империя и центральноазиатские ханства, отношения между которыми были противоречивыми, по другую — казахские кочевые группы. Ни одна из этих сторон не обладала реальными ресурсами для контроля фронтирной территории, поэтому отношения между фронтирующими группами не имели какого-то строго зафиксированного сценария и основывались на реализации тех или иных ситуационных стратегий, приводящих к локальному успеху. Одним из проявлений такого процесса была гибкость правового сознания. Как показывают разные источники, казахи легко адаптировались к колониальной правовой системе: если для самих имперских чиновников правовая гибридность была скорее временной уступкой и вынужденным обстоятельством, чем возведенным в принцип правилом, то для местных жителей это была возможность реализовать свои личные амбиции и притязания. Очевидно, что ситуация на Сырдарье имела не так много аналогий с имперской политикой в других регионах Казахской степи. Российские чиновники готовы были не только признать важную роль шариата в сфере практического правового регулирования, в противовес росту исламофобии чиновников из Оренбурга, но и реанимировать нормы адата, которые были маргинализированы много лет назад и устранены из сборников русских чиновников. Прагматические соображения — необходимость найти дополнительные ресурсы для колониального управления — делали барымту инструментом силового воздействия.

Фронтирная история позволяла выдвинуться на главные роли чиновникам и местным элитам, которые в иных условиях, например в Оренбурге, не имели шансов на успех. Используя слабость влияния центра, свой опыт и осведомленность в местных делах, И. Я. Осмоловский за короткое время смог добиться значительного влияния на казахов и сосредоточить в своих руках многие вопросы местного управления. Большую власть получают и представители казахской элиты. Фронтирная ситуация заставляет империю отказываться от репрессивных мер по отношению к некогда потенциально опасным противникам и, наоборот, использовать их опыт и авторитет для нужд колониального управления. Такова история султана Е. Касымова, который смог извлечь выгоду из изменившейся геополитической обстановки — принял подданство Российской империи и вернул себе прежнее влияние на казахов, кочевавших в непосредственной близости к нижнему течению Сырдарьи.

Российский государственный исторический архив

577 — Главное выкупное учреждение Министерства финансов

821 — Департамент духовных дел иностранных исповеданий

853 — В. В. Григорьев

1251 — М. М. Сперанский

1400 — Документы из уничтоженных дел Сената и Министерства юстиции

А. Н. Плещеев в форте Перовский (по неизданным письмам) // Минувшие годы. 1908. № 10.

Архив барона О. А. Игельстрома // Русский архив. 1886. Кн. 3.

Архив Государственного совета. Т. 1. Ч. 2. СПб., 1869.

Бабаджанов М. С. Заметки киргиза о киргизах // Этнография казахов Букеевской Орды: библиотека казахской этнографии. Т. 19. Астана, 2007.

Бабков И. О. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири (1859–1875). СПб., 1912.

Батыршин И. Краткий дневник, веденный переводчиком Искендером Батыршиным во время похода на Акмечеть // История Казахстана в документах и материалах: Альманах. Вып. 2 / Отв. ред. Б. Т. Жанаев. Астана, 2012.

Бларамберг И. Ф. Военно-статистическое обозрение земли киргиз-кайсаков Внутренней (Букеевской) и Зауральской (Малой) Орды. СПб., 1848.

Бларамберг И. Ф. Воспоминания. М., 1978.

Борисов С. Беседа с указным муллой // Томские епархиальные ведомости. 1889. № 13.

Броневский С. Б. О казахах Средней Орды. Павлодар, 2005.

Валиханов Ч. Ч. Замечания на третью часть описания Киргиз-казачьих орд [А. И. Левшина] // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. Алма-Ата, 1984.

Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе у киргизов Сибирского ведомства // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Алма-Ата, 1985.

Валиханов Ч. Ч. О мусульманстве в степи // Валиханов Ч. Ч. Избранные произведения: библиотека казахской этнографии. Т. 1. Астана, 2007.

Валиханов Ч. Ч. Письмо к профессору И. П. Березину // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. Алма-Ата, 1984.

Валиханов Ч. Ч. Следы шаманства у киргизов // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Алма-Ата, 1985.

Вельяминов-Зернов В. В. Памятник с арабско-татарскою надписью в Башкирии // Труды Восточного отделения Императорского археологического общества. 1859. Ч. 4.

Веселовский Н. И. Василий Васильевич Григорьев по его письмам и трудам. 1816–1881. СПб., 1887.

Владимиров В. Историческая записка о 1-й Казанской гимназии. Ч. 1–3. Казань, 1867–1868.

Военно-статистическое обозрение Российской империи: Киргизская степь Западной Сибири. СПб., 1852.

Воронец Е. Н. Нужны ли для России муфтии? М., 1891.

Гавердовский Я. П. Обозрение Киргиз-кайсакской степи или описание страны и народа киргиз-кайсацкого // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Т. 5. Алматы, 2007.

Георги И. Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов: В 4 ч. Ч. 2. СПб., 1799.

Герман Ф. И. О киргизах // Вестник Европы. 1822. Ч. 122. № 3.

Горемыкин И. Л. Свод узаконений и распоряжений правительства об устройстве сельского состояния и учреждений по крестьянским делам, с воспоследовавшими по ним разъяснениями, содержащимися в решениях Правительствующего Сената и в постановлениях и распоряжениях высших правительственных учреждений. Т. 1. Изд. 5-е. СПб., 1903.

Грен А. Н. Заметки об укреплениях в Оренбургском крае и на Сыр-Дарьинской линии в особенности. СПб., 1861.

Грен А. Экспедиция для исследования Джаныдарьи летом 1859 г. // Туркестанский сборник. Т. 386. СПб., 1883.

Григорьев В. В. (подписался как султан Миндали Пиралиев). О бухарском хлопке и о возможности разведения хлопчатника на Сыр-Дарье // Северная пчела. 1862. № 110.

Григорьев В. В. Среднеазиатские дела. М., 1865.

Гродеков Н. И. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт. Т. 1. Ташкент, 1889.

Гродеков Н. И. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт. Т. 1. М., 2011.

Даль В. И. Письмо к Гречу, из Уральска // Северная пчела. 1863. № 230–231.

Дневник Бонч-Осмоловской Марины. Генеалогический форум / http://forum.vgd.ru/post/480/31831/p1528140.htm#pp1528140.

Документы архива хивинских ханов по истории и этнографии каракалпаков / Подбор документов, введение, перевод, примечания и указатели Ю. Э. Брегеля. М., 1967.

Драгоман. Из записок старого дипломата / Русский архив. 1886. Кн. 3.

Ерофеева И. В. Рукописное наследие поручика Я. П. Гавердовского по истории, географии и этнографии Казахской степи // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Т. 5. Алматы, 2007.

Ерофеева И. В., Жанаев Б. Т. Путевой дневник переводчика И. А. Батыршина о военном походе В. А. Перовского на Акмечеть // История Казахстана в документах и материалах: Альманах. Вып. 2 / Отв. ред. Б. Т. Жанаев. Астана, 2012.

Журнал оренбургского муфтия. Публикация подготовлена М. П. Вяткиным // Исторический архив. 1939. Т. 2.

Залесов Н. Г. Записки Н. Г. Залесова // Русская старина. 1903. Т. 114. Ч. 1.

Ибрагимов И. И. Заметки о киргизском суде. Из записок Императорского русского географического общества по отделению этнографии. СПб., 1878.

Ибрагимов И. И. Очерки быта казахов. 2-е изд., доп. Астана, 2007.

История Букеевского ханства. 1801–1852 гг.: Сборник документов и материалов. Алматы, 2002.

История Казахстана в документах и материалах: Альманах. Вып. 3 / Отв. ред. Б. Т. Жанаев. Караганда, 2013.

История Казахстана в русских источниках XIX — начала XX в. / Сост. И. В. Ерофеева, Б. Жанаев. Т. 6. Ч. 6. Алматы, 2006.

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867): Сборник документов и материалов / Сост. В. Я. Басин, К. Ж. Жунисбаев, Ф. Н. Киреев, В. С. Мусаева, Т. Ж. Шоинбаев. Алма-Ата, 1964.

Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. М., 2010.

Краткое описание о киргис-кайсаках. 1795 г. // История Казахстана в русских источниках. Т. 4. Алматы, 2007.

Крафт И. И. Судебная часть в Туркестанском крае и степных областях. Оренбург, 1898.

Кэстль Д. Дневник путешествия в году 1736‐м из Оренбурга к Абулхаиру, хану Киргиз-Кайсацкой Орды / Пер. с нем. В. Штаркенберга, В. Скорого. Алматы, 1998.

Кющеваля-Клареньи. Ход русских завоеваний в Средней Азии // Туркестанский сборник. Т. 359. СПб., 1883.

Левшин А. И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы, 1996.

Логофет Д. Н. Страна бесправия: Бухарское ханство и его современное состояние. СПб., 1909.

Макшеев А. И. Путешествия по Киргизским степям и Туркестанскому краю. СПб., 1896.

Мангышлак 1847–1920 гг.: Сборник архивных документов / Сост. З. Ижанов. Алматы, 2016.

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Киргизская степь Оренбургского ведомства / Сост. Л. Мейер. СПб., 1865.

Материалы по истории Казахской ССР (1785–1828 гг.). Т. 4 / Отв. ред. М. П. Вяткин. М.; Л., 1940.

Материалы по истории политического строя Казахстана. Сборник документов и материалов. Т. 1 / Сост. М. Г. Масевич. Алма-Ата, 1960.

Материалы по казахскому обычному праву. Сборник / Под ред. С. В. Юшкова. Алма-Ата, 1948.

Машанов М. А. Современное состояние татар-мухаммедан и их отношение к другим инородцам: Доклад профессора Казанской Духовной Академии М. Машанова миссионерскому съезду 1910. Казань, 1910.

Миропиев М. А. О положении русских инородцев. СПб., 1901.

Михайловский А. И. Преподаватели, учившиеся и служившие в Императорском Казанском университете (1804–1904 гг.): Материалы для истории университета. Ч. 1. Казань, 1901.

Насенов Б. Об истории бывшего Абракинского района бывшей Семипалатинской области: Сборник документов и материалов. Т. 1. Кн. 1. Новосибирск, 2002.

О слухах и событиях в Средней Азии (20 апреля 1853 — 31 июля 1862 г.): Сборник документов / Сост. Б. Т. Жанаев. Т. 1. Караганда, 2016.

Окраины России: Сибирь, Туркестан, Кавказ и полярная часть Европейской России / Под ред. П. П. Семенова. СПб., 1900.

Осмоловский И. Я. Ведомость о влиятельнейших и почетнейших ордынцах Восточной части орды // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков / Сост. И. В. Ерофеева, Б. Т. Жанаев. Т. 8. Ч. 2. Алматы, 2006.

Осмоловский И. Я. Исследование о месте Сарая, столицы Кипчака или Золотой Орды // Северная пчела. 1846. № 80–81.

Остроумов Н. Исторический очерк народного образования на Сырдарьинской линии. Ташкент, 1881.

Памятники российского права: В 35 т. Т. 5. Памятники права 1725–1762 гг.: учебно-научное пособие / Под общ. ред. д-ра юрид. наук, проф. Р. Л. Хачатурова. М., 2014.

Паули Ф. Х. Этнографическое описание народов России. СПб., 1862.

Первухин М. Б. Турецко-татарско-русский словарь с присовокуплением употребительных арабских и персидских слов. Казань, 1840.

Плотников В. Н. Заметки на статью г. Алтынсарина «Очерки киргизских обычаев», читанную в Оренбургском отделе Императорского русского географического общества, 23 марта 1868 г. // Туркестанский сборник. Т. 87. СПб., 1873.

Плотников В. Н. Очерк обычаев при сватовстве и свадьбе у киргизов Оренбургского ведомства // Туркестанский сборник. Т. 87. СПб., 1873.

Подробный атлас Российской империи. СПб., 1860.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2. Т. 39. № 28392. СПб., 1867.

Программа для собирания юридических обычаев // Этнографический сборник. Вып. VI. СПб., 1864.

Рыбаков С. Г. Курай — башкирский музыкальный инструмент. СПб., 1896.

Рычков П. Нижайшее представление о состоянии киргиз-кайсацких орд и о способах к приведению их к спокойному пребыванию и к исполнению подданнических должностей // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Первые историко-этнографические описания казахских земель. XVIII в. / Сост. И. В. Ерофеева. Т. 4. Алматы, 2007.

Самоквасов Д. Я. Сборник обычного права сибирских инородцев. Варшава, 1876.

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. 2-е изд. СПб., 1875–1876.

Свод законов гражданских // Свод законов Российской империи. Т. 10. Статья 3371. СПб., 1842.

Словохотов Л. А. Народный суд обычного права киргиз Малой Орды // Труды ОУАК. Оренбург, 1905. Вып. XV.

Спасский Г. Киргиз-кайсаки Большой, Средней и Малой Орды // Сибирский вестник. 1820. Т. 9, 10.

Туркестанский альбом. Часть историческая (1871–1872) / Сост. Т. А. Терентьев. Ташкент, 1872.

Устав об управлении инородцев // Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. Т. 38. № 29126. СПб., 1830.

Фархшатов М. Н. «Дело» башкирского шайха Зайнуллы Расулева: Царское правительство и суфизм. Сборник документов. Уфа, 2008.

Хорошхин А. П. Сборник статей, касающихся Туркестанского края. СПб., 1876.

Чернавский Н. М. Оренбургская епархия в прошлом и настоящем // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. Вып. 10. Оренбург, 1901–1902.

Абаза К. К. Завоевание Туркестана. М., 2008.

Абашин С. Н. и др. Россия — Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII — начале XX вв. Т. 1. М., 2011.

Абашин С. Н. и др. Советский кишлак: Между колониализмом и модернизацией. М., 2015.

Абашин С. Н. и др. Центральная Азия в составе Российской империи. М., 2008.

Абдиров М. Ж. Завоевание Казахстана царской Россией и борьба казахского народа за независимость (Из истории военно-казачьей колонизации края в конце XVI — начале XX в.). Астана, 2000.

Абдуалы А. Б. Взаимоотношения Казахстана и Хивинского ханства во второй половине XVIII — 60‐х гг. XIX века. Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Тараз, 2006.

Абдурасулов У., Сартори П. Неопределенность как политика: размышляя о природе российского протектората в Средней Азии // Ab Imperio. 2016. № 3.

Арапов Д. Ю., Бабич И. Л. и др. Северный Кавказ в составе Российской империи. М., 2007.

Афанасьева А. «Освободить… от шайтанов и шарлатанов»: дискурсы и практики российской медицины в Казахской степи в XIX в. // Ab Imperio. 2008. № 4.

Балабиев К., Турекулова Ж. Гибридность и когерентность правовых практик у казахов: суд аксакалов в системе правовых институтов и практик (вторая половина XIX — начало XX в.) / Ab Imperio. 2018. № 3.

Басилов В. Н. Исламизированное шаманство народов Средней Азии и Казахстана. М., 1991.

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 г.: Биобиблиографический словарь. М., 2005.

Батунский М. А. Россия и ислам. Т. 2. М., 2003.

Бекмаханов Е. Б. Присоединение Казахстана к России. М., 1957.

Бендин А. Ю. Владимир Соловьев о проблемах веротерпимости в Российской империи // Россия и Вселенская Церковь: В. С. Соловьев и проблема религиозного и культурного единения человечества / Ред. В. Порус. М., 2004.

Благова Г. Ф. История тюркологии в России (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2012.

Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. М., 2002.

Бобровников В. О. Что вышло из проекта создания инородцев? (ответ Джону Слокуму из мусульманских окраин империи) // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. 2. М., 2012.

Бобровников В. О., Конев А. Ю. Свои «чужие»: Инородцы и туземцы в Российской империи // Ориентализм vs. ориенталистика: Сб. статей / Отв. ред. и сост. В. О. Бобровников, С. Дж. Мири. М., 2016.

Брусина О. И. Труд Н. И. Гродекова «Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области» и проблемы изучения обычного права народов Средней Азии // Гродеков Н. И. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт. Т. 1. М., 2011.

Быков А. Ю. Ханская власть у казахов: звание и/или должность // Этнографическое обозрение. 2006. № 3.

Васильев Д. В. Россия и Казахская степь: административная политика и статус окраины. XVIII — первая половина XIX века. М., 2014.

Васильев Д. В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии (середина XIX в.). М., 2015.

Верт П. Православие, инославие, иноверие: Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи / Пер. с англ. Н. Мишаковой, М. Долбилова, Е. Зуевой, П. Верта. М., 2012.

Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков в России. СПб., 1879.

Вишленкова Е. А. Культурное пограничье Казанского университета // Образование и просвещение в губернской Казани: Сб. статей. Вып. 1. Казань, 2008.

Вишленкова Е. А., Галиуллина Р. Х., Ильина К. А. Русские профессора: университетская корпоративность или профессиональная солидарность. М., 2012.

Воскул А. И. Этнографическая программа Русского географического общества // Русский фольклор XXXVI. Материалы и исследования. СПб., 2012.

Вульпиус Р. Вестернизация России и формирование российской цивилизаторской миссии в XVIII веке // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917): Сб. статей / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус. М., 2010.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003.

Вяткин М. П. Батыр Срым. Алматы, 1998.

Вяткин М. П. Султаны и бии // Древний мир права казахов: Материалы, документы и исследования: В 10 т. Т. 2. Алматы, 2003.

Галиев В. З. Основание города Казалинска // Отан тарихы (Отечественная история). 2010. № 1.

Глущенко Е. А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. М., 2010.

Гоков О. А. Миссия Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару / http://kungrad.com/history/st/missia.

Горбунова С. В. Обучение казахов в Неплюевском военном училище (кадетском корпусе) (1825–1866 гг.) / Культура, наука, образование: проблемы и перспективы: Материалы IV Всероссийской научно-практической конференции. Ч. 1 / Отв. ред. А. В. Коричко. Нижневартовск, 2015.

Горбунова С. В. Оренбургская пограничная комиссия и политика России в Младшем казахском жузе. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2002.

Градовский А. Д. Начало русского государственного права. Т. 1. М., 2006.

Густерин П. В. Е. П. Ковалевский — дипломат и востоковед // Вопросы истории. 2008. № 8.

Дворянский календарь. Справочная родословная книга российского дворянства. Тетрадь 16. М., 2011.

Джампеисова Ж. Казахское общество и право в пореформенной степи. Астана, 2006.

Джандосова З. А. География Центральной Азии. Учебное пособие. СПб., 2005.

Джераси Р. Окно на Восток: империя, ориентализм, нация и религия в России / Пер. с англ. В. Гончарова. М., 2013.

Долбилов М. Д., Сталюнас Д. «Обратная уния»: из истории отношений между католицизмом и православием в Российской империи 1840−1873. Вильнюс, 2010.

Доминиканцы // Православная энциклопедия / http://www.pravenc.ru/text/178851.html.

Ерофеева И. В. А. И. Левшин и его труд «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей» // А. И. Левшин. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы, 1996.

Ерофеева И. В. Казахские ханы и ханские династии в XVIII — середине XIX вв. // Культура и история Центральной Азии и Казахстана. Проблемы и перспективы исследования. Алматы, 1997.

Ерофеева И. В. Родословные казахских ханов и кожа, XVIII–XIX вв. (история, историография, источники). Алматы, 2003.

Ерофеева И. В. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы, 2007.

Жиренчин К. А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX века. Алматы, 1996.

Загидуллин И. К. Мусульманское богослужение в учреждениях Российской империи (европейская часть России и Сибирь). Казань, 2006.

Загоскин Н. П. Деятели Императорского Казанского университета (1805–1900 гг.). Опыт краткого биографического словаря профессоров и преподавателей Казанского университета за первые 95 лет его существования. Казань, 1900.

Зуев А. «Конквистадоры империи»: русские землепроходцы на северо-востоке Сибири // Регион в истории империи: Исторические эссе о Сибири. М., 2013.

Ибрагимова З. Х. Военно-народное управление на Северном Кавказе (вторая половина XIX — начало XX века) // Военно-исторический архив. 2011. № 4.

Избасарова Г. Б. Служба В. Ф. Тимковского в Оренбургском крае // Вестник Оренбургского государственного педагогического университета. 2016. № 1.

Ислам на территории бывшей Российской империи: Энцикл. словарь / Ред. С. М. Прозорова. Т. 1. М., 2006.

Исторический очерк педагогических классов Санкт-Петербургского Александровского института. 1848–1898 / Сост. М. М. Захарченко. СПб., 1898.

История Актюбинской области / http://myaktobe.kz/archives/38760.

История Казахской ССР (с древнейших времен до наших дней): В 5 т. Т. 3. Алма-Ата, 1979.

Кабузан В. М. Распространение православия и других конфессий в России в XVIII — начале XX в. (1719–1917 гг.). М., 2008.

Каганович А. Друзья поневоле: Россия и бухарские евреи, 1800–1917 / Науч. ред. А. Миллер. М., 2016.

Кадио Ж. Лаборатория империи: Россия / СССР, 1860−1940. М., 2010.

Касымбаев Ж. Государственные деятели казахских ханств (XVIII в.). Т. 1. Алматы, 1999.

Касымбаев Ж. Государственные деятели казахских ханств XVIII — первой половины XIX в. Т. 2. Хан Айшуак. Алматы, 2001.

Касымбаев Ж. Государственные деятели казахских ханств в XVIII–XIX вв. Т. 3. Хан Жанторе (1759–1809). Алматы, 2001.

Кемпер М. Арабоязычная этнография адата по русскому заказу? // Дагестанские святыни. Кн. 3 / Сост. и отв. ред. А. Р. Шихсаидов. Махачкала, 2013.

Керимова М. М. Жизнь, отданная науке: семья этнографов Харузиных. М., 2011.

Ковалевский М. М. Современный обычай и древний закон: Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении. Т. 1. М., 1886.

Кузембайулы А., Абиль Е. А. История Казахстана (с древнейших времен до 20‐х годов ХХ века). Алматы, 1996.

Куликов В. И. «Для рассмотрения всех вообще азиатских дел составить Особый комитет». Документы об Азиатском комитете. 1819–1848 гг. // Исторический архив. 2009. № 1.

Кюгельген А. Легитимация среднеазиатской династии мангитов в произведениях их историков (XVIII–XIX вв.) / Пер. с нем. Алматы, 2004.

Лукомский В. К., Модзалевский В. Л. Малороссийский гербовник. СПб., 1914.

Мажитова Ж. С. Шариат и/или адат в казахском праве (первая половина XIX в.) // Исламоведение. 2015. Т. 6. № 3.

Мажитова Ж. С., Ибраева А. Г. Суды биев и правовой плюрализм в Казахской степи (по материалам Оренбургской пограничной комиссии) // Вестник КазНПУ. 2017 / https://articlekz.com/article/18096.

Максимова О. Д. Правовое регулирование общественных отношений якутов Российской империи в XIX — начале XX века. Дис. … канд. юрид. наук. М., 1998.

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939 / Пер. с англ. О. Р. Щелоковой. М., 2011.

Масанов Э. А. Очерк истории этнографического изучения казахского народа в СССР. Алма-Ата, 1966.

Матвиевская Г. П. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Очерк истории. М., 2016.

Матвиевская Г. П. Яков Владимирович Ханыков, 1818–1862. М., 2006.

Мацузато К. Генерал-губернаторство в Российской империи: от этнического к пространственному подходу // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004.

Министерская система в Российской империи: К 200-летию министерств в России. М., 2007.

Найт Н. Наука, империя и народность: Этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 // Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005.

Наумкина В. В. Обычное право кочевых народов Восточной Сибири в правовой системе Российского государства XIX — начала XX в. Дис. … д-ра юрид. наук. М., 2010.

Ниязматов М. Россия на Востоке: противостояние великих держав (XIX в.). СПб., 2014.

Нуртазина Н. Ислам в Казахском ханстве (XV–XVIII вв.). Алматы, 2009.

Остроумов Т. Исторический очерк Астраханской 1-й мужской гимназии за время с 1808 по 1914 г. Астрахань, 1914.

Панарина Д. С. Граница и фронтир как фактор развития региона и/или страны // История и современность. 2015. № 1.

Перфильев А. Л. Межродовые конфликты казахов и их урегулирование (80‐е гг. XVIII в. — 60‐е гг. XIX в.). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Томск, 2011.

Пономарева С. А. Григорий Иванович Спасский: исследователь Сибири и Алтая. Автореф. дис. … канд. ист. наук. Томск, 2017.

Пыпин Л. П. Религиозные движения при Александре I. Пг., 1916.

Радван М. Римско-католические духовные заведения Санкт-Петербурга в XIX в. (1842–1917 гг.) / http://www.cathseminary.ru/history/1842–1917.

Ремнев А. В. Вдвинуть Россию в Сибирь: империя и русская колонизация второй половины XIX — начала XX века // Регион в истории империи: Исторические эссе о Сибири. М., 2013.

Ремнев А. В. Российская империя и ислам в казахской степи (60–80‐е годы XIX в.) // Расы и народы: современные этнические и расовые проблемы. Вып. 32. М., 2006.

Рзаев А. К. Мирза Казем-Бек. Баку, 1965.

Рудаков В. Г. Вопрос о существовании двух Сараев и проблема локализации Гюлистана // Ученые записки Татарского государственного университета. 1999. Вып. 7.

Саид Э. Ориентализм: Западные концепции Востока / Пер. с англ. А. В. Говорунова. СПб., 2006.

Сартори П., Шаблей П. Судьба имперских кодификационных проектов: адат и шариат в Казахской степи // Ab Imperio. 2015. № 2.

Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе: специфика универсального. М., 2009.

Семенов П. П. История полувековой деятельности Императорского РГО, 1845–1895. 1896. Ч. 1–3.

Семенова Н. Л. Служба В. В. Григорьева в Оренбургском крае // Россия — Восток: взаимодействие стран и народов: Труды Х Всероссийского съезда востоковедов, посвященного 125-летию со дня рождения выдающегося востоковеда Ахмет-Заки Валиди Тогана. Кн. 1. Уфа, 2015.

Скрынникова Т. Пограничные идентичности: буряты между Монголией и Россией // Регион в истории империи: Исторические эссе о Сибири. М., 2013.

Султангалиева Г. С., Койшигарина Г. М. Формирование казахского чиновничества в первой половине XIX века. На материалах Неплюевского кадетского корпуса // Вестник КарГУ. 2006 / https://articlekz.com/article/5330.

Сухих О. Е. Образ казаха-кочевника в русской общественно-политической мысли в конце XVIII — первой половине XIX века: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Омск, 2007.

Схиммельпенник ван дер Ойе Д. Ориентализм — дело тонкое // Ab Imperio. 2002. № 1.

Сыздыкова Е. С. Российские военные и Казахстан: вопросы социально-политической и экономической истории Казахстана XVIII–XIX вв. в трудах офицеров Генерального штаба России. М., 2005.

Сызранов А. В. Ислам в Астрахани: история и современность. Астрахань, 2007.

Тесля А. А. Источники (формальные) гражданского права; Нечаев В. Право обычное // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. XXIVА (48). СПб., 1898.

Тодорова М. Есть ли русская душа у русского ориентализма? Дополнение к спору Натаниэля Найта и Адиба Халида // Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005.

Толыбеков С. Е. Кочевое общество казахов в XVII — начале XX века: политико-экономический анализ. Алма-Ата, 1971.

Трубецкой Н. Наследие Чингисхана. М., 1999.

Тулебаева Ж. М. Казахстан и Бухарское ханство в XVIII — первой половине XIX в. Алматы, 2001.

Уортман Р. С. Властители и судьи: развитие правового сознания в императорской России. М., 2004.

Ушакова Н. Е. Среднее духовное образование Верхнего Поволжья во второй половине XIX — начале XX в. Ярославль, 2013.

Фойгт К. Ф. Обозрение хода и успехов преподавания азиатских языков при Казанском университете // Журнал Министерства народного просвещения. 1843. Ч. 39.

Фукс С. Л. История казахского права по русским источникам XVIII–XX вв. // Древний мир права казахов: Материалы, документы и исследования: В 10 т. Т. 2. Алматы, 2003.

Фукс С. Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана, 2008.

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В., Сенюткина О. Н. Хусаин Фаизханов — у истоков общественного движения мусульман-татар. Н. Новгород, 2006.

Халид А. Российская история и спор об ориентализме // Российская империя в зарубежной историографии. М., 2005.

Хисамова Ф. М. Татарский язык в восточной дипломатии России (XVI — начало XIX в.). Казань, 2012.

Хлобустов О. М. Госбезопасность России от Александра I до Путина / http://www.rummuseum.ru/portal/node/2537.

Четвернин В. А. Современные концепции естественного права. М., 1988.

Шаблей П. С. Ахун Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла ал-Кызылъяри у казахов Сибирского ведомства: исламская биография в имперском контексте // Ab Imperio. 2012. № 1.

Шаблей П. С. Компетенция Оренбургского магометанского духовного собрания в сфере разбора исковых дел у казахов в XIX в. // Отан тарихы (Отечественная история). 2013. № 1.

Шаблей П. С. Л. А. Тихомиров о национальной и конфессиональной политике Российского государства: история и современные задачи // Научные труды Института бизнеса и политики. М., 2008. Вып. 5.

Шаблей П. С. Распространение накшбандийа-муджадидийа в Казахской степи в XIX в. // Суфизм и мусульманская духовная традиция: тексты, институты, идеи и интерпретации. СПб., 2015.

Шангин А. М. Свод степных законов Восточной Сибири как начальная попытка кодификации обычного права сибирских народов // Труды Института государства и права РАН. Статьи аспирантов и стажеров Института государства и права. М., 2009. № 4.

Эйхенбаум Б. Из студенческих лет Л. Н. Толстого // Эйхенбаум Б. О прозе. Сб. статей. Л., 1969.

Энгельштейн Л. Комбинируя неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49.

Эткинд А. Бремя бритого человека, или Внутренняя колонизация России // Ab Imperio. 2002. № 1.

Ярмуллин А. У истоков башкирской республики. Уфа, 2017.