Я начал заниматься бизнесом сразу после возвращения из армии. Желание работать было велико, с людьми общаться к тому времени жизнь научила, и, вскоре, собственная компания приносила достаточный доход для вполне комфортного существования моей семьи. В принципе, все было неплохо и можно было остановиться на достигнутом, наслаждаясь маленькими радостями жизни. Благо услуги автомобильного сервис-центра востребованы всегда, невзирая на кризисы и перемену погоды.

Но человеку всегда мало. И не обязательно речь идет о деньгах, хотя материальная составляющая обычно наиболее выпукло демонстрирует достигнутые результаты. Я ввязался в строительный бизнес больше из интереса к процессу, но вскоре осознал, что и масштабы приложения сил, и получаемые со временем доходы там совсем другие. Особенно, если подходить к процессу со всем вниманием, уделяя контролю над расходами и поиску интересных решений достаточно времени.

Это было здорово. Это было интересно. Я чувствовал, что готов преодолевать любые трудности, связанные с этим непростым бизнесом.

Процесс строительства — штука длительная и очень затратная. Строить исключительно на свои деньги — задача, практически, неподъемная. Поэтому очень важно закончив один объект, поскорее его продать, чтобы начать рассчитываться за работы уже на следующем объекте строительства. Бесконечный марафон на выживание, в котором сплошным потоком идут большие деньги, огромное количество документов, муниципальные чиновники всех мастей, подрядчики, покупатели…

Я построил один из лучших своих домов в спальном районе города, и притом, вовсе не на окраине. Тихое место на пересечении небольших улочек. Рядом — сосновая роща.

Дом получился большим и красивым. В таких не стесняются жить звезды шоу-бизнеса и крупные правительственные чиновники. Выполненный по замечательному проекту, снабженный, разумеется, всеми коммуникациями, он производил впечатление на покупателей. Многие приезжали его смотреть не по одному разу. И если он не был куплен моментально, то лишь потому, что стоимость его оказалась несколько высоковата по меркам местного рынка.

Но дом того стоил.

Я вложил в него все свои деньги, включая те, что взял в долг. Именно поэтому строительство следующего объекта оказалось под угрозой остановки. Готовый дом требовалось продать как можно быстрее, тем более, что содержать его становилось все дороже: надвигалась зима и оставлять новое здание без отопления было нельзя. Но отапливать такую громадину в условиях холодной уральской зимы, стоило, прямо скажем, приличных денег.

Покупатели шли нескончаемой чередой, но до оформления документов дело так и не доходило, хотя некоторые потенциальные клиенты приезжали и по два, и по три раза. Я начал сбавлять цену за квадратный метр, но весь дом целиком продолжал оставаться слишком дорогим. Сбрасывать стоимость и дальше становилось почти невозможным — получилось бы, что огромную работу я проделал не только без прибыли, но и в убыток себе.

Дни шли за днями, и постепенно небольшое напряжение, которое я испытывал в самом начале торгов, сперва обернулось постоянной готовностью ответить на любой телефонный звонок в любое время суток, а потом и вовсе обрело черты надвигающей безысходности. Что продавать дом дешевле установленной цены, что сидеть в ожидании покупателя, заморозив остальные проекты, было не просто убыточно, а крайне губительно для всего моего, небольшого, в общем-то, строительного бизнеса.

И в тот момент, когда я совсем уже почти было отчаялся, дом приехали смотреть два молодых человека. За их неброской, но качественной одеждой и уверенными манерами ощущались весьма приличные деньги и привычка оперировать большими делами. Почти сразу я понял, что один из них и есть мой Клиент. Я никогда не был суеверным или набожным, но тут иррациональная уверенность захлестнул меня с головой. Это трудно объяснить, но когда долго ждешь, тот самый Клиент как-то по-особому выделяется из толпы всех прочих проходных клиентов.

Молодой парень, вряд ли старше лет тридцати, внимательно все осмотрел и попросил копии документов для ознакомления. Еще не было никаких договоренностей, еще не было даже предварительного согласия купить мой дом, а я уже был почти уверен: мои мытарства заканчиваются, и на смену темной полосе жизни, приходит очень даже светлая. Благо, я еще успевал, в случае удачной сделки, пустить деньги в новый проект, а значит и неплохо заработать. Что, на фоне перспективы остаться совсем не у дел, было просто замечательно.

Но все изменилось буквально после одного телефонного звонка. Клиент как раз назначил мне новую встречу и мы ходили с ним по гулкому пустому помещению, в котором еще не было внутренней отделки, когда позвонил мой агент, которому я доверил часть работы по окончательной подготовке дома к продаже.

— Знаешь, — сказал он после приветствия, — обнаружился один неприятный нюанс. И я думаю, что тебе необходимо о нем знать до того, как ты продашь свой дом.

Я жестом извинился перед Клиентом и отошел в самый дальний угол, чтобы мой разговор нельзя было случайно услышать. Предчувствие неприятностей сдавили грудь, но я смог спокойно сказать в трубку:

— Проблемы с документами?

— О, нет, — сказал агент. — С документами полный порядок. Сделка абсолютно чистая во всех смыслах. Проблема несколько в другом. Ты построил дом на чужом участке земли.

У меня сразу от сердца отлегло. То, что я только что услышал в телефонной трубке, было в принципе невозможным. Документами, определяющими права собственности на землю я занимался лично, а впоследствии ориентировался по разметке территории, которую проводили работники газовых служб, подводивших к участку свой трубопровод.

— Ты ошибся, — сказал я уверенно. — Документы на землю в порядке.

— Еще раз повторю, документы в порядке, я и не возражаю, — терпеливо сказал он. — Но при строительстве ты залез на чужой участок. Понимаешь? Ты доверился чужим данным, а они оказались ошибочными. Граница между наделами земли проходит где-то внутри дома!

Я почувствовал, как лоб мой покрывается испариной. Как строителю, мне было предельно понятно, чем грозит сложившаяся ситуация. Любое судебное разбирательство гарантированно закончится постановлением о сносе здания. Нет, о сносе всей моей жизни. Ведь после этого, даже просто на покрытие долгов, пришлось бы распродавать все имущество, включая машину и квартиру. И ладно, если бы я жил один — взрослому мужику не так много и надо. Но жена и дети…

— Какие-то проблемы? — я и не заметил, как Клиент подошел поближе и теперь внимательно смотрел мне в глаза. На мгновение мне даже показалось, что он читает мои мысли и сейчас просто развернется и уйдет.

— Нет-нет, все в порядке, — быстро сказал я, убирая телефон. — У меня строительный бизнес, а это все сплошь риски: материалы, рабочие, срывы поставок. Но если бы не справлялся, то и бизнеса бы никакого не было.

Он вежливо улыбнулся и двинулся дальше по дому. Я вытер холодный пот со лба и вышел во двор.

Перед началом строительства я действительно не стал заказывать проведение геодезической привязки, ориентируясь по тому, как положили свои трубы газовики. Тем более, что соседний участок был обычным пустырем без владельца, то есть находился в муниципальной собственности. Но то, что началось как небрежность газовиков и мое разгильдяйство, превратилось в самую настоящую проблему, решать которую требовалось в кратчайшие сроки.

Поскольку Клиент уже «созрел» окончательно, и упускать его было нельзя ни в коем случае, я условился с ним о времени подписания договора купли-продажи, и взялся за поиск выхода из сложившейся ситуации.

Быстро выяснилось, что мой дом стоял под углом к границе с соседним участком и «залезал» на него не по всей длине, а лишь половиной. И всего лишь на метр. Но этот метр мог оказаться решающим фактором во всей моей дальнейшей жизни.

Если смотреть на возникшую проблему глазами обывателя, может показаться, что ничего страшного не произошло. Ну, что такое несколько квадратных метров земли, когда речь идет об участке в десятки «соток»? Но те, кто хоть немного «в теме», понимают, что закону все равно, забрался ли ты на чужую территорию на метр или на сто.

Как ни странно, главной проблемой в решении вопроса стал тот факт, что соседний участок не имел владельца. Будь там хозяин, я бы просто пошел к нему, по-человечески все объяснил, и выкупил бы случайно захваченные метры земли. Даже по самой высокой стоимости, поскольку это все равно были бы копейки по сравнению с грозящими убытками. Но хозяином числился муниципалитет, который просто так такие участки земли никогда не продавал. А расставался с ними лишь через сложную процедуру длительных судебных разбирательств и последующим открытым конкурсом. Очень жестко пресекая при этом любые попытки посягнуть даже на самую малую часть своей территории.

Но и это не было главной проблемой. В конце концов, можно и в конкурсе принять участие, если есть такая необходимость. Однако, соседний участок уже являлся объектом судебной тяжбы, в которой не первый, и видимо не последний год, уныло боролись муниципалитет и какая-то частная контора, пытавшаяся по «липовым» документам присвоить землю себе.

И по всему выходило, что я теперь должен был либо ввязаться в перестройку огромного дома, со всеми вытекающими колоссальными убытками, либо… продать дом Клиенту, с расчетом на то, что пустырь по соседству еще долго никому не понадобится, а ситуация с этим злосчастным метром за границей чужой территории никогда и нигде не всплывет.

Оба варианта были неприемлемы. Но один из них мне предстояло выбрать.

С тем учетом, что в первом случае гарантированно страдала вся семья, а во втором — в основном, только я, выбор свелся к попыткам убедить себя, что другого варианта просто нет.

При этом, я даже и не подозревал, насколько тяжелой для меня окажется необходимость обмануть другого человека. Во всяком случае, когда дело касалось десятков миллионов, которые он мог, в итоге, потерять. Ведь помимо стоимости самого дома, ему предстояло вложиться во внутреннюю отделку, стоимость которой могла оказаться не менее трети стоимости всей постройки. Правда, на стороне обмана была надежда, что несколько злополучных метров земли все равно никто и никогда не хватится. Надежда, но не уверенность.

И эта самая «не уверенность» и отравляла все надежды на «авось пронесёт».

На подписание договора я ехал, как на ампутацию у своего организма чего-то очень важного. Нельзя сказать, что я был идеальным во всех отношениях человеком, неспособным на обман. Но когда речь зашла о том, что другие люди из-за меня могут потерять десятки миллионов рублей, что-то внутри натянулось, парализуя мысли, лишая воли, заставляя беспокойно озираться по сторонам, словно я все время забывал, где нахожусь и что вообще тут делаю. Как назло, машин на улицах в это время оказалось удивительно много, и те полтора часа, что я провел в пробках, показались мне настоящей пыткой.

Но отступать было поздно. Решение было принято, и лишь остатки совести жалко сопротивлялись неизбежному.

Во время подписания документов и передачи денег я молчал и смотрел в одну точку. Решение всех моих финансовых проблем лежало передо мной на столе огромной горой пачек банкнот, но вместо радости на душе было горько и тревожно. Ведь это были честно заработанные моим тяжким трудом, не мои деньги.

В голову лезли уже совсем черные мысли. На смену угрызениям совести вдруг пришел страх. Ведь даже по нашим, далеко уже не бандитским, временам, сумма была слишком велика, чтобы человек, который ее потеряет, просто печально вздохнул и пошел дальше по своим делам. И что могут сделать со мной за потерю таких денег, думать просто не хотелось. Но приходилось.

Еще не была подсчитана вся сумма, еще не были улажены все формальности, а я уже начинал прикидывать: что следует сделать в первую очередь, с учетом, что ситуация начнет развиваться по самому плохому сценарию. Первым делом следовало, разумеется, обезопасить семью и обеспечить ей достойное существование на случай, если я однажды просто исчезну без следа.

Наверное со стороны я представлял собой странное зрелище. Клиент и его товарищ поглядывали на меня с недоумением, но ничего не говорили. Нисколько не удивлюсь, если мои ответные взгляды казались им откровенно враждебными, ведь перед моим мысленным взором эти спокойные молодые ребята уже закапывали меня живьем в глухом лесу.

Как заканчивалось оформление последних документов, я даже не запомнил.

Не знаю, оказалось ли это к лучшему, но как раз в это время моя семья по ряду причин надолго задержалась у родственников в другом городе. И оказавшись дома совершенно один, предоставленный самому себе, я, как-то незаметно погрузился в постоянные бесплодные поиски выхода из будущих осложнений из-за сложившейся ситуации.

У меня было неопределенное количество времени до того момента, когда обман вскроется и передо мной возникнет мой Клиент-кредитор с очень большими претензиями. И не факт, что сумма, предъявленная к оплате, будет равна той, что я получил от него в момент продажи дома. Хотя и полученных денег мне уже было не найти.

Неопределенность и невозможность что-либо предпринять сводили меня с ума. Навязчивая идея поселилась в моей голове — во что бы то ни стало, я должен был найти необходимую сумму на случай, если однажды ко мне домой пожалует компания серьезных ребят, готовых ради денег на что угодно.

Друзья отпадали сразу — не было среди моих товарищей людей, способных выложить несколько десятков миллионов. Еще быстрее отпадал вариант с кредитом в банке — ни один толстосум не даст деньги под то обеспечение, что я мог предложить. Продать квартиру? Это жалкие копейки по сравнению с той суммой, что была мне необходима. Бизнес? Он не приносил даже малой толики тех средств, что были нужны, а его продажа тоже мало бы что изменила в сложившемся финансовом тупике.

Сперва, погруженный в постоянные размышления о том, где взять денег, я перестал замечать течение времени. Ежедневно я вставал, завтракал и отправлялся на работу, практически не обращая внимания на то, что ем, и как одеваюсь. В офисе я ходил, почти не обращая внимания на сотрудников, погруженный в собственные мысли о многомиллионном долге, который мне рано или поздно предъявят к оплате. Когда же я вспоминал о семье, которая вскоре должна была вернуться домой, меня и вовсе начинало разбирать самое настоящее отчаяние.

Однажды, через несколько дней, бездумно решая какой-то рабочий вопрос, я вдруг осознал, что не помню, как проснулся и добрался до офиса. Зато в голове продолжали крутиться несколько и вовсе уже бредовых идей, которые я забраковал практически сразу, но не сумел прогнать из головы совсем. Странно, но теперь все эти навязчивые мысли казались мне почти самостоятельными и даже отчасти разумными существами, готовыми разбегаться в ужасе под ударами логики, но немедленно выбирающимися из всех темных углов, стоило сознанию хотя бы ненадолго прекратить отрезвляющий самоанализ.

А трезво мыслить с каждым днем становилось все труднее. Даже самая бредовая идея давала надежду, что все еще можно исправить и обойтись, при этом, без больших жертв. В такие минуты я ощущал, как с души спадает тяжкий груз, как возвращается ощущение радости жизни, а каждый вдох приносит ни с чем несравнимое наслаждение. Но страшный в своей занудной трезвости разум, легко разбивал очередную спасительную идею вдребезги буквально одним доводом, и я снова погружался в пучину отчаяния.

За это я со временем просто возненавидел собственную способность рассуждать здраво. Наверное, в каком-то ином случае я просто отказался бы от этой ужасной способности к трезвому анализу и бросился с головой в объятия очередной «спасительной» идеи, но подспудный страх не давал мне такой возможности. Ведь я понимал, что холодный рассудок прав, а очередная дурацкая идея просто замаскирует надвигающуюся беду и в самый ответственный и критический момент, я окажусь не просто беззащитен, но и абсолютно уязвим. Что в этом случае может случиться, я даже не пытался представить. Было предельно ясно, что случится нечто настолько страшное, что об этом даже лучше не думать.

У меня пропал аппетит и желание заниматься вообще чем-либо еще, кроме поиска выхода из моего абсолютно безвыходного положения. Я почти перестал спать. Ложась в кровать, я продолжал думать про огромные деньги, найти которые не представлялось возможным, про обманутого мной клиента, и про то, как будет жить семья, когда меня убьют.

Тогда я вставал и начинал бродить по темной квартире, пытаясь утомить себя ходьбой настолько, чтобы хотя бы ненадолго отключиться. Но от монотонного движения в темноте и тишине, становилось только хуже. Мне начинало казаться, что я давно умер и лишь моя беспокойная душа продолжает неслышно бродить по оставленной, бренным телом, квартире. Непроглядный мрак, поглотивший комнаты, и ватная тишина, делали мой дом похожим на склеп. И если в окно заглядывала равнодушная Луна, то лишь затем, чтобы напомнить, что за окном продолжается обычная нормальная жизнь, куда мне возврата уже не будет никогда.

В конце концов я падал от усталости на диван и немедленно засыпал. Но и во сне меня продолжали преследовать кошмары. И я просыпался, с ужасом избавляясь от их липких лап, но лишь для того, чтобы снова вспомнить про свою Главную Проблему. И погружался в новый кошмар уже наяву. Хотя, чтобы было явью, а что — сном, сказать наверняка я все равно бы уже наверное не смог.

Товарищи по работе и друзья видели, что со мной происходит что-то неладное и много раз пытались узнать в чем дело, предлагали помощь и готовность разделить мои проблемы, но сумма, которая повисла надо мной дамокловым мечом, была слишком велика, чтобы чье-либо участие могло что-то изменить. Я предельно отчетливо понимал, что любой человек, который узнает о случившемся, автоматически может попасть в поле зрения бандитов, когда они придут за деньгами. Мне казалось, что расскажи я любому из друзей о своей проблеме, она автоматом перекинется и на него, также обрекая на безумие и смерть. И я молчал, как партизан под пыткой или врал настолько неубедительно, что вызывал у товарищей еще большее сочувствие и желание помочь.

В конце концов я перестал ходить на работу. Ведь только закрывшись в собственной квартире, я перестал представлять угрозу для всех тех, кого любил и уважал. Объяснив происходящее со мной болезнью, я перестал открывать двери и старался как можно реже брать названивающий телефон. Блуждая, как тень, из комнаты в комнату, я почти забыл про личную гигиену, еду и сон, лишь ненадолго выныривая из омута непрерывного кошмара.

Однажды, подойдя к зеркалу, я с недоумением уставился на странное отражение, появившееся по ту сторону стеклянного барьера. Безумная мысль вдруг овладела мной целиком. Мне показалось, что я сумел заглянуть в зазеркалье и вызвать оттуда неизвестное существо. Худой человек с обвисшими складками кожи на лице, лохматый и грязный, смотрел на меня подозрительным, но в то же время, каким-то отсутствующим взглядом. Он явно переживал не лучшие времена и на какой-то миг мне даже показалось, что он хочет сбежать из своего зазеркального мира прямо ко мне в квартиру. Внимание, с которым незнакомец уставился на меня, показалось мне настолько пугающим, что я инстинктивно сделал шаг назад и поднял руку, прикрывая лицо. Но и зазеркальный человек тоже испуганно шагнул назад, жалко защищаясь трясущейся ладонью.

Глядя на него сквозь растопыренные пальцы, я вдруг понял, что смотрю на собственное отражение. И то существо, что вызвало у меня сперва сострадание, а потом и страх — это я сам.

Машинально пытаясь сделать из колтуна на голове хоть какое-то подобие прически, я провел рукой по голове. На ладони осталась прядь волос. Я попытался приложить ее обратно, но добился прямо противоположного эффекта — волосы клочками лезли из головы при малейшем прикосновении. Самое же неприятное заключалось в том, что это не испугало меня. Мне было все равно.

Дни шли за днями. Я практически потерял счет времени, погружаясь все глубже в какое-то странное сомнамбулическое состояние. Планы, один безумнее другого, продолжали возникать в моей голове, давая мимолетную надежду и растворяясь в небытие. Несколько дней я вынашивал идею уехать в другую страну, желательно, на другую сторону земного шара. Внимательно изучая карту мира, я предвкушал, как буду ходить где-то там, в теплой стране, беззаботный и счастливый. Узнавал, сколько стоят билеты и прикидывал, какая сумма мне понадобится на первое время, пока я не найду способ открыть собственный бизнес. Все эти сладкие грезы разбились о простое соображение, что всех своих родственников я вывезти все равно не сумею. А значит…

Я продолжал ходить по квартире, накручиваяежедневно, наверное, десяток километров. Только в тот момент, когда ноги подкашивались от усталости, я погружался в короткое блаженное забытье, но проходило не более четверти часа и ужасающая реальность вновь заставляла меня подниматься и отправляться в бесконечный путь.

Наконец, я придумал, как гарантированно решить мою проблему. Страха не было, ведь смерть обещала завершение бесконечных мучений. И несколько часов я с упоением обдумывал разные способы сведения счетов с жизнью. Благо, это казалось делом достаточно легким, а главное — быстрым. И если в тот момент я не наложил на себя руки, то лишь потому, что понимал: как и в случае с планом побега за границу, я не решал проблему полностью, а лишь трусливо перекладывал ее на свою семью.

Не знаю, чем бы все закончилось, но как раз в это время жена с детьми вернулась домой. И наваждение отступило. Я словно вынырнул на поверхность после долго пребывания под водой, и сделал глубокий вдох. Одиночество больше не было моим угнетающим волю и разум, спутником.

Правда, чувство облегчения длилось недолго. Ведь, появление семьи стало новым катализатором для моих страхов. Я как-то раньше даже не задумывался о том, что опасность для близких людей, представляемая чисто умозрительно, выглядит совсем иначе, когда родные находятся постоянно перед глазами. И вместо состояния готовности улетучиться из своего тела, пришло ощущение приземленности и постоянного давления прессом страха за тех, кто давно стал дороже, чем собственная жизнь.

Наверное, все могло оказаться проще, если бы я смог в этот момент начать бояться с самого начала, как если бы не было этих безумных недель одиночества наедине с собственными кошмарами. Теперь же, перебрав все мыслимые и немыслимые варианты, мой разум метался среди собственных неумолимых выводов, как перепуганный насмерть зверь в горящей клетке. Если представить, что сознание человеческое способно испытывать агонию, наподобие умирающего тела, я бы сказал, что то было самое ее начало.

Разумеется, я посвятил жену в причины моего явно ненормального состояния, но ничем помочь мне она все равно не могла. А ее попытки хоть как-то меня успокоить и привести в чувство, вызывали во мне лишь раздражение. Ведь я понимал, что она просто хочет обмануть меня. И этот обман во благо, казался теперь злом не меньшим, чем предательство. Обмануть же меня подобным образом было просто невозможно — все, что она могла мне сказать, я сам себе говорил не один десяток раз и столько же раз уничтожал встречной безжалостной критикой.

Жена не понимала моего состояния и очень хотела помочь, поэтому ни мои грубые ответы, ни мое откровенно психованное состояние не остановили ее. Но каждая ее попытка сделать шаг мне навстречу вызывала у меня все большее раздражение. Умом я понимал, что именно с нами происходит, но ничего поделать с собой не мог. Ведь страх, в том числе и за нее, сжигал меня изнутри, делая ее частью враждебного для меня мира.

В какой-то момент времени мной овладела прямо-таки навязчивая идея. Следовало срочно написать доверенность, благодаря которой жена могла бы управлять имуществом без меня. Это во многом развязало бы мне руки, решись я на какой-то шаг, не требующий отлагательства. Увлеченный этой мыслью, я принялся убеждать жену, что нам надо срочно переписать на нее все имущество и выписать все необходимые доверенности, а заодно и развестись: придут за мной — а с меня и взять нечего!

Она долго отказывалась, мотивируя тем, что ничего менять в нашей жизни не хочет, и что как верная жена пройдет все невзгоды вместе со мной от начала и до конца. Я здорово злился и становился в своем стремлении добиться желаемого, все агрессивнее и настойчивее. Наконец, она сдалась. Глядя на меня бесконечно уставшим взглядом, она сказала:

— Хорошо. Давай съездим и напишем все нужные доверенности.

— Съездим? Куда съездим? — испуганно спросил я.

— Как это куда? К нотариусу, конечно.

А вот об этом я как-то сразу и не подумал. Выйти за пределы собственной квартиры казалось немыслимым. И чем больше жена говорила, что надо еще съездить во множество мест и переделать кучу дел, тем большим ужасом я проникался. Ведь там, снаружи, пришлось бы общаться со множеством людей. А я уже почти отвык от общения с посторонними.

Никуда я, разумеется не поехал.

Наверное в этот момент жена впервые прочувствовала, что дело зашло слишком далеко. И предложила вызвать врача. Это вызвало у меня приступ гнева, которым я пытался прикрыть свой страх. И она отступилась.

Снова потянулись бессонные ночи и бессмысленные серые дни. Я словно жил отдельно от остального мира. Совсем рядом моя семья продолжала что-то делать, чем-то заниматься, а для меня все это проходило где-то за большим стеклом. Но если я был готов оставаться в таком состоянии бесконечно долго, жена окончательно утвердилась в мнении, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Как-то раз она зашла в комнату и бросила на диван передо мной телефон. Это было настолько на нее непохоже, что я удивился и даже отвлекся на несколько секунд от созерцания собственных мрачных мыслей.

— Тебе надо просто поговорить с этим клиентом, — сказала она. — Нужно определяться и все решать.

— Ты не понимаешь! — закричал я на нее. — Это невозможно!

— Это ты не понимаешь, — сухо сказала она. — Я только что звонила ему и все рассказала. А он сейчас будет звонить тебе.

У меня внутри разом все оборвалось.

— Ты не могла этого сделать! — севшим голосом прошептал я, но в этот момент зазвонил телефон.

Я вздрогнул и посмотрел на экран. Звонил мой Клиент. Жена не солгала.

— Возьми трубку, — сказала она спокойным голосом. — Пора заканчивать этот балаган.

Я послушно взял телефон, словно не имея больше сил сопротивляться чужим командам.

— Привет, — сказал в трубке голос моего Клиента. — Мне сейчас твоя жена звонила и рассказала нечто странное. Что якобы часть моего дома стоит на чужом участке, и что лучше мне деньги в МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ДОМ больше не вкладывать. Это что? Правда?

— Да, — слабым голосом сумел выдавить я.

— Зашибись, — ошарашенно сказал клиент. — А ты что, разве во время заключения сделки еще не знал об этом?

Парализованный ужасом от того, что прямо в данный момент происходит все, чего боялся на протяжении многих месяцев, я что-то пытался сказать, но сумел лишь с трудом выдавить несколько бессвязныхзвуков.

— Ну ладно, я все понял, — зловещесказал Клиент и отключился.

Я страшным взглядом посмотрел на жену.

— Что ты наделала?! — до сих пор не знаю, крикнул я эту фразу или просто подумал.

Она ничего не ответила. Просто повернулась и ушла. Я же остался сидеть, неподвижно глядя в стену.

То, чего я так боялся уже несколько месяцев, свершилось. Клиент все знал. И «гостей» теперь следовало ждать в любой момент. Правда, это ничего не меняло. К этому я был готов уже давно. Простой геометрический узор на стене вдруг расплылся в мутное пятно. С моими глазами что-то происходило: они словно вздулись и по щекам моим текла кровь. Холодная кровь, от которой щеки буквально заледенели, и казалось, вот-вот покроются льдом.

Я испуганно всхлипнул и отер лицо ладонью. Против ожидания, крови на ладонях не оказалось, хоть я и чувствовал, как она заполняет глаза и льется вниз, в бездонную тьму, куда вот-вот должен был рухнуть и я.

Странно, но и после Самого Важного Звонка, в моей жизни не изменилось ровным счетом ничего.

Я все ждал, когда же за меня возьмутся всерьез, но Клиент видимо решил сперва поиздеваться надо мной — дать мне помучиться в миазмах собственного ужаса. Сам же, при этом, он наверняка уже обложил мой дом со всех сторон, чтобы не дать сбежать мне или кому-то из моей семьи.

Я буквально кожей ощущал, как мое жилище стало точкой притяжения чужого внимания. Сперва это проявлялось лишь в особом чувстве, словно кто-то подглядывал за мной в замочную скважину. Понимая, что это невозможно, я старался избавиться от этого чувства, отвлечься на что-нибудь другое, но вскоре более явные признаки заставили меня поменять точку зрения.

Достаточно было чуть внимательнее отнестись к деталям, окружающей меня обстановки, чтобы выявить следы чужого присутствия. Тень, мелькнувшая за окном среди ночи. Грязный след от мужского ботинка рядом с порогом дома рано утром. Случайно проникший сквозь перекрытия звук шагов по крыше. Огромное количество мелких деталей складывалось в стройную и достаточно очевидную картину вторжения в мой привычный обыденный мир.

Я старался не показывать, что замечаю все эти мелочи и вел себя как всегда. И те, кто окружил меня своим незримым враждебным вниманием, расслабились, стали допускать все более и более грубые просчеты и небрежности. Я же следил за их деятельностью с возрастающим напряжением, понимая, что бесконечно все это продолжаться не может, и рассчитывал угадать тот момент, как мой противник решит нанести окончательный удар.

Но тот, кто меня заказал, оказался настоящим утонченным садистом. Вместо того, чтобы все сделать быстро и грубо, он продолжал издеваться надо мной. На чердаке моего дома теперь кто-то почти все время ходил, даже не стараясь приглушать шаги. Иногда оттуда доносилось странное шипение и характерный звук волочения чего-то тяжелого по полу. Возле соседних домов, но так, чтобы все время видеть мои окна, регулярно дежурили машины, сменяя друг друга через каждые несколько часов. Странные люди медленно прогуливались по улице днем, искоса поглядывая на мои окна, а когда я в порыве гнева распахивал внезапно шторы, чтобы показать им, что вижу их, уходили, как ни в чем не бывало.

Но худшее ждало меня впереди. Однажды ранним утром я обнаружил, что две лампы в коридоре не горят. Казалось бы, и что с того? Но длительное многомесячное хождение по этому коридору позволило быстро заметить подвох. Теперь горело ровно тринадцать ламп. Не девять, не четырнадцать, а именно тринадцать. Кто-то из Них перешел невидимую границу и вторгся в мой дом. И вроде бы я ранее не был склонен к суевериям, но кто же не знает про плохие предзнаменования, связанные с «чертовой дюжиной»?

Черт тут, конечно, был не при чём. Мне просто грубо намекнули, что все мои попытки отсидеться ни к чему хорошему не приведут.

Сама мысль о том, что здесь, в моем доме ходил незамеченным кто-то чужой, привела меня в ярость. Но стоило мне забыться на минуту и подойти к входной двери, как волна ужаса накрыла меня с головой и отбросила обратно в прихожую.

Я ЧУТЬ БЫЛО НЕ ВЫШЕЛ НА УЛИЦУ!

Обливаясь холодным потом, я, что было сил, припустил по коридору и насколько это было возможно быстро, оказался в маленькой глухой комнатке, у которой была одна дверь и ни одного окна. Только там я ощутил себя хотя бы в относительной безопасности.

Сидя на полу среди какого-то старого хлама я вдруг особо остро ощутил свою уязвимость перед лицом окруживших меня опасностей. Раз твари пробрались в дом, да еще и посчитали возможным нагло издеваться надо мной, значит ни одного убежища у меня просто не осталось. В этот момент я горько пожалел, что не стал в своё время покупать домой огнестрельное оружие. Пара помповых ружей, бронежилет и крупнокалиберный револьвер могли бы значительно изменить соотношение сил в этой неравной схватке.

Именно там, в печальных размышлениях о необходимости каким-то образом обезопасить свой дом, меня и застала жена.

— Давай обратимся к врачу, — мягко сказала она. — Ведь так не может продолжаться вечно.

— Конечно, не может, — ответил я сварливо. — Однажды эти твари зарежут меня среди ночи и все на этом сразу закончится.

Она, словно не слыша моих слов, устроилась рядом и успокаивающе погладила меня по руке.

— Нам все равно нужно на что-то жить. Может быть съездишь на работу? Посидишь, с мужиками пообщаешься. Там ты будешь в полной безопасности.

Пораженный до глубины души её словами, я повернулся к ней всем телом и уставился, словно видел в первый раз.

— Как я могу выехать из дома?! Там же они!

— Я сегодня выходила, обошла весь двор, побывала в магазине и никого постороннего не видела.

— Ты просто не понимаешь! — сказал я ей своим самым убедительным голосом.

— Да что мне понимать? — неожиданно рассердилась она. — Ты же стал настоящим психом! Тебе нужен врач! Раз боишься выходить на улицу — давай вызовем такси!

Она была так настойчива, она так сильно хотела повлиять на мое поведение, что страшное подозрение появилось в моей голове. И прежде, чем исчезнуть, заставило меня содрогнуться с ног до головы. Нет, этого не могло быть! Моя жена не могла быть в сговоре с этими! Не могла! Не могла, и точка!!

Не в силах сдерживать эмоции и не желая, чтобы жена видела меня слабым, я резко поднялся и вышел из своего убежища. Впереди был огромный коридор, опасность в котором могла прятаться в сотне мест, но разговаривать с женой дальше казалось мне куда страшней. Да и просто выше моих сил.

А тем же вечером, перед ужином, я вдруг понял, зачем жена заводила разговор о работе. Она пыталась мне намекнуть, что еды осталось мало. И что над моей семьей нависла угроза голода. А я, как мужчина, ем больше, чем может позволить себе наш бюджет.

Этого не могло быть, ведь на проживание деньги у нас были, но страшное подозрение точило меня несколько часов, пока, оказавшись за столом, я не убедился, что еды достаточно. И даже присутствует определенное изобилие.

Правда, кусок в горло все равно не лез. Я не работал уже несколько месяцев, а значит и не имел права на эту еду. Под внимательным взглядом жены я кое-как съел несколько ложек супа, сказал, что наелся и быстро ушел.

А через пару часов, в темной комнате, лежа на холодной кровати, я вдруг как-то особенно отчетливо ощутил чувство голода, удовлетворить которое не имел права. Сквозь небольшое занавешенное окно я смотрел на краешек Луны, подглядывающей за мной между рамой и гардиной, и буквально всем своим существом ощущал, как жесточайший голод терзает мои внутренности.

Умом я понимал, что никакого голода быть не должно — не так уж и давно я ел в последний раз. Но чувства были сильнее разума. Мне просто хотелось ЖРАТЬ!

Ночью я не выдержал. Резко сев на кровати, я несколько минут прислушивался, пытаясь определить, не поджидает ли кто меня за дверью. Потом осторожно вышел в коридор и бесшумно прокрался на кухню. Ни посуды, ни кастрюли с супом на столе не было, и понадобилось несколько секунд отчаянных усилий, чтобы убедить себя, что суп и вся прочая еда — в холодильнике, а посуда — в посудомойке или в шкафу, а вовсе не спрятаны от меня. Стараясь не шуметь, я открыл холодильник и набрал из него полные руки продуктов. Едва сдерживаясь от страстного желания съесть все немедленно, я точно так же тихо вернулся в свою комнату и только тогда позволил себе наброситься на еду.

Но наевшись до отвала, я ощутил жгучий стыд. Всегда ненавидел «крыс», а теперь вот сам, как самая распоследняя «крыса» своровал еду у собственной семьи. Кровь бросилась мне в лицо, и было очень хорошо, что этого никто не мог видеть. Раньше мне было страшно, голодно и немного жалко себя, а теперь я не знал, куда деваться от чувства стыда. И какое из этих состояний я готов терпеть дольше, не пожелал бы решать и самому заклятому врагу.

Луна продолжала нагло подглядывать в щель между рамой и занавесками. Я смотрел на светло-желтый прямоугольник окна и по моему лицу катились крупные слезы.

Несмотря на твёрдую решимость больше никогда не воровать еду, на следующую ночь я снова не сдержался. До этого весь день я отказывался от завтрака, обеда и ужина, ссылаясь на отсутствие аппетита, а на самом деле сгорая от стыда за кражу продуктов накануне, и не считая возможным быть иждивенцем на шее у жены. Но как только на дом опустились сумерки и семейство начало готовиться о сну, я внезапно ощутил уже знакомые позывы просто зверского голода.

Несколько часов я отчаянно держался, не давая воли своим инстинктам. Причем, держался в буквальном смысле слова, поскольку сидел на полу, обхватив руками ножку кровати, лишь бы не помчаться за едой на кухню. Потом усталость взяла свое и я задремал. А когда очнулся, в лицо мне светила слабая лампочка из холодильника, а руки жадно выгребали с полок колбасу, масло, сыр и даже майонез. А карман штанов оттопыривал неизвестно откуда появившийся, батон.

Я снова унес продукты в свою комнату и ел там в полной темноте, словно животное, давясь от жадности и ощущая, как наливается кровью лицо от невыносимого чувства стыда. Насытившись, я некоторое время сидел, тупо разглядывая светлый прямоугольник окна на фоне абсолютно тёмной комнаты. Ветки деревьев отбрасывали на него свои тени. Тонкие тёмные линии качались в такт неслышимым порывам ветра.

Я смотрел на хаотичное движение, медленно погружаясь в состояние, которого никогда раньше не испытывал. Сознание точно проходило сквозь тяжелый и раскаленный до бела расплав дичайшего многомесячного напряжения, бесконечных страхов, стыда и разочарований, и поднималось все выше и выше, в абсолютном спокойствии, готовясь покинуть не только ущербное тело, но и захудалую грязную планетку на окраине микроскопической галактики. Я отчетливо видел, нисколько этому не удивляясь, как скользнули вниз бетонные стены, мелькнули светлые пятна стропил, а потом над головой раскинулось звездное небо, с невероятной силой затягивая меня в свои глубины.

Поднимаясь все выше, я различал огни ночного города, а дальше, за ними, непроницаемые пятна бездонной тьмы, из которой за мной пристально смотрели чьи-то недобрые глаза. Теперь я понял, что много месяцев этот тяжелый взгляд сопровождал меня повсюду, подавляя даже малейшую мысль об освобождении. Но сейчас, все самое страшное осталось внизу, а сияющее мириадами звезд небо, обещало счастливое спокойствие и тихое безвременье.

На душе было легко и свободно, как не бывало наверное никогда со времени далекого детства. И я нежился в этих счастливых мгновениях, как рыбка, попавшая из мутного протухшего аквариума в чистейшее озеро. С каждым мгновением я не просто поднимался все выше — скорость моего полёта все возрастала, а подо мной сияли уже не огни ночного города, а изогнутая книзу поверхность планеты. Чувство спокойствия и возвышенной радости сменилось сперва тревогой, а потом и страхом. Ощущение полёта сменилось страшным прозрением: я не поднимался, а падал куда-то в небо, словно верх и низ для меня поменялись местами.

С трудом извернувшись, чтобы посмотреть себе за спину, я обнаружил, что с огромной скоростью лечу прямо в черное пятно, уже заслонившее собой полнеба. Сквозь эту вязкую и бесконечно мощную темноту не мог бы пробиться даже лучик света, не говоря уже о таком вполне материальном объекте, как тушка неудачливого бизнесмена. Я падал прямо в черную дыру и уверенность в этом росла даже быстрее, чем я ускорялся в своём падении. Мой страх превратился сперва в истерику, а потом и в слепую панику.

Чёрная дыра, место, откуда нет возврата, каким-то образом нашла меня и решила забрать в свою чудовищную темноту. И я падал в неё, ощущая, как мощные гравитационные волны начали разрывать моё тело молекулу за молекулой. А еще мне казалось, что чёрная дыра уже давно была во мне самом, и я безропотно рушился в нее, схлапываясь к её центру, как самая настоящая старая, и порядком ослабевшая, звезда. И за миг до того, как превратиться в абсолютное ничто, я закричал что было сил, оставляя после себя хотя бы попытку сказать что-то миру напоследок.

Перед глазами поплыли цветные огни, сливаясь в нестерпимо яркий свет и леденящий холод вдруг обрушился на мое лицо. Я перестал кричать и часто заморгал, пытаясь понять, что же со мной произошло. В комнате горел свет, а надо мной склонилась жена с кружкой в руке.

— Думаю, все-таки нам стоит показаться врачу, — сказала она, сочувственно вглядываясь в моё лицо. — Я всё надеялась, что как-то обойдётся, но с каждым днём становится только хуже.

— Нет, — хрипло сказал я, отмахиваясь от неё, как от мухи, и отирая воду с лица рукавом. — Уйди.

Она покачала головой и принялась собирать обёртки и пустые пакеты, оставшиеся от моего ночного пиршества. От стыда за то, что она всё поняла, про воровство из холодильника, меня буквально накрыло бешенством.

— Уходи! — закричал я на неё, словно это она была виновата во всём, что со мной происходило. — И не смей больше ко мне заходить! Слышишь?! Не смей!

Она посмотрела на меня с обидой, но не сказала ни слова, и, выключив свет, просто вышла за дверь. Я смотрел ей вслед и задыхался от противоречивых чувств. Во мне всё ещё жил страх падения в чёрную бездну, откуда, и я понял это только теперь, за мной продолжал пристально следить чей-то враждебный взгляд.

Мне кажется, в ту ночь я все-таки забылся сном. Во всяком случае, я не хочу верить в то, что бродящие по комнате в темноте кошмары были настоящими. При этом, я продолжал оставаться в сознании и поворачивался в кровати с боку на бок, старясь отделаться от мучительного давления чужого взгляда из темноты, которая, как я понимал, была теперь со мной всегда.

Когда же утренний свет немного разогнал ночной сумрак, кошмары не убрались прочь, а прижались к стенам, продолжая двигаться в хаотичном рваном ритме, и, постепенно сливаясь с узором на обоях, стали почти незаметными. Но, даже когда стало совсем светло, я продолжал краем глаза видеть их слабое движение на стенах и полу.

Утром за завтраком жена сделала вид, что ничего особенного ночью не случилось. Всё снова было как обычно, и это чувство неизменности, которое я так боялся потерять, теперь представлялось мне чем-то вроде вязкого болота, не дававшего мне сделать решительное движение и выбраться наружу.

Эта мысль засела в моей голове и отправившись в свой обычный обход дома, я теперь думал только об этом. Всё было неспроста, и страшная догадка, ещё не особо осознаваясь, медленно обрастала недостающими деталями, готовясь появиться на свет и произвести страшную сенсацию.

В доме явно кто-то орудовал, делая мне раз за разом все новые устрашающие намёки. Это раз. Условия, в которых я оказался, держали меня, точно липкая паутина несчастную муху, и ничего сделать с этим я не мог. Это два. Жена следила за мной ночью, когда я всего-то взял немного продуктов, чтобы утолить страшный голод. Это три. Она всё время пытается сбагрить меня врачам, чтобы те закрыли меня в больницу. Это четыре. А в-пятых…

Я остановился напротив двери в большую комнату, пытаясь вспомнить, о чём только что думал, а видел лишь жену с веником в руке, и в майке с большими цифрами 6 и 7 на груди.

Что-то щёлкнуло в голове, всё окончательно ставя на место. Если сложить эти две цифры, получится число 13. Чёртова дюжина. Новый, более чем прозрачный намёк. От человека, которому я безоговорочно верил, и кому доверял больше, чем себе.

— Так вот в чём дело, — задыхаясь от ужаса и дикого разочарования, тихо сказал я, боясь сорваться на истеричный визг. — Ты — одна из них! Ты — предала меня!

— Успокойся, — сказала она с недоумением. — Это просто веник. Я мету пол. Что тебе не понравилось?

— Майка! — закричал я, вне себя от обуревавших меня чувств. — Я все понял! Шестьдесят семь — это тринадцать!

Её глаза округлились, а она посмотрела на свою грудь.

— Это же твоя старая майка, — сказала она, наконец, растерянно. — Я её надела, чтобы прибраться. Сейчас сниму, если она тебя так раздражает.

— Поздно! — заорал я, развернулся и бросился бежать в свою комнату.

Ночные кошмары бежали по обоям справа и слева от меня, скалились весело под ногами в глубинах узоров паркетной доски, сверкали лукавыми глазёшками в лампах и зеркалах.

Всей этой беснующейся толпой мы ворвались в комнату и закружили по ней, не желая останавливаться.

Не знаю, сколько я бежал по кругу, прежде, чем передо мной возникла непреодолимая стена. Я попытался оббежать её справа и слева, но у меня ничего не получилось. Я посмотрел ей прямо в лицо и поразился, насколько она может быть твёрдой и холодной.

— Ну все, хватит, — сказала она. — Я вызываю «скорую».

— Ты не сделаешь этого, — злорадно сказалкто-то внутри меня уверенным голосом. — Я все равно никуда не поеду.

— Все, что с тобой происходит, давно вышло за любые мыслимые рамки, — сказала она терпеливо. — Ты ведь убиваешь себя!

— И чем мне помогут врачи?! — закричал я на нее. — Может у них в машине «скорой» стоят чемоданы, набитые деньгами? Что они смогут сделать? Ничего! Выслушают и поедут обратно на свою станцию, спирт лакать!

Она бросила на меня убийственный взгляд, но больше не говоря ни слова, вышла из комнаты. А я побрел на кухню.

Там-то меня и застали трое людей в белых халатах. Жена вошла следом, предложила им присесть. Я же сделал вид, что меня все это не касается. Пока жена рассказывала одному из врачей мою историю, я с интересом разглядывал узор на полу. В искрах звездного света мчались куда-то красивыезвери и чем дольше я всматривался в их плавные движения, тем дольше мне хотелось на них смотреть. Тем более, что один из них мне даже подмигнул.

Чужой ботинок грубо вторгся в поле зрения, разом разрушив всю чудесную красоту узора. Я поднял голову и в упор посмотрел на того, кто посмел нарушить мой созерцательный транс.

Человек с профессионально добрым взглядом, нежно заглядывал мне в глаза.

— Это правда? — спросил он участливым голосом.

— Что? — сварливо ответил я вопросом на вопрос.

— Все, что рассказала ваша жена?

— Ну, положим, правда. И что?

— Давайте съездим с нами в клинику. Там вас посмотрят специалисты.

— И что дальше? Они смогут решить мои финансовые проблемы?

— Нет, молодой человек, — засмеялся врач, — мы такими проблемами не занимаемся.

— Тогда я никуда не поеду.

— Но позвольте спросить: чем вы сейчас заняты?

— Решаю свои проблемы, — твердо сказал я.

— И как? Есть успехи?

Я промолчал, с трудом подавляя желание стукнуть его кулаком прямо по белой шапочке.

— Сколько времени вы таким образом решаете свои проблемы? — как ни в чем ни бывало продолжал расспрашивать врач.

— Месяцев шесть-семь, — мрачно ответил я.

— Ну, вот смотрите, — сказал врач. — Вы все равно сидите и ничего у вас при этом само не решается. Давайте проедем к психологу. Вы с ним поговорите. И, возможно, что-то у вас двинется с мертвой точки. Вы же при этом ничего не потеряете.

— Что?! — закричал я на него. — Что может сдвинуться?! Я уже все ходы передумал, я все перебрал в голове! Нету выхода! Нет ни единого шанса!

— Я все-таки настаиваю на посещении больницы, — мягко возразил он. — Вам нечего бояться. Больница рядом. Ваша жена поедет с вами. Просто поговорите со специалистом и сразу же поедете обратно. Какой-то час времени и вы снова будете дома.

— Я совершенно нормальный, — сдерживать раздражение становилось все труднее. — Неужели вы не понимаете, что я не псих! Мне просто нужны деньги! Много денег! А взять их негде!

— Не упрямьтесь, — продолжал мягко увещеватьврач, но я заметил, что крепкие ребята в белых халатах за его спиной начали медленно придвигаться, чтобы оказаться поближе. — Нужно совсем немного времени. Доктор вас просто посмотрит.

— Нет! Я никуда не поеду! Здесь без меня жена одна не справится! А вам, вместо того, чтобы людей мучить, следовало бы ехать и заниматься настоящими больными!

— В таком случае, — сказал врач, — я вынужден поставить вас в известность, что мы имеем право, на основании того, что видим, доставить вас в больницу принудительно. Вы же здравый человек. Зачем вам эта нелепая возня?

Крепкие ребята в белых халатах оказались вдруг совсем рядом и я понял, что особого выбора мне не оставлено. Я могу сохранить пристойный вид и вроде бы добровольно последовать за этими людьми, а могу попытаться закатить скандал, но конечный результат все равно будет тот же самый, хоть уже и не такой благолепный.

— Похоже, выбора у меня и правда нет, — сказал я, криво улыбаясь, и голос мой дрогнул, сел и сорвался на шепот.

— Ну что вы, — ласково попенял мне доктор. — К чему эти шекспировские трагедии? Съездим, проветримся, воздухом подышим.

Все вместе мы вышли из кухни, причем крепкие ребята-санитары бережно поддерживали меня под руки, вроде как помогая не упасть.

И мы поехали в больницу.

Только оказавшись в машине «скорой помощи», я понял, что покинул такой надежный собственный дом, из которого не выходил уже много месяцев. Страх опалил грудь огнем, на лбу выступила испарина. Чужие люди везли меня куда-то в холодное бездушное место, где помочь мне равно бы не смогли, а вот обеспечить массу неприятностей — запросто. Тем более, что мелькающие за окном городские кварталы скоро сменились редкими домиками, рощицами и пустырями: мы явно ехали не в обычную клинику, а в больницу, предназначенную для лечения душевнобольных. В ужасе я смотрел то на врачей, то на уткнувшуюся в платок, жену, и понимал, что никакие разговоры уже не помогут. Меня везли в самую настоящую «психушку».

Осознав, что от меня мало что зависит, я погрузился в странный транс, словно меня оглушили, но не лишили способности понимать происходящее и содрогаться от страха. Впрочем, это продолжалось недолго. Уже вскоре мы приехали.

Страшная тяжелая дверь, в подъезде мрачного здания, явно повидавшая не только клиентов карательной советской психиатрии, но и жертв царизма, стала для меня настоящим символом безнадежности и невозможности повернуть все вспять. Я слабо дернулся, скорее инстинктивно протестуя против неизбежного, нежели пытаясь и в самом деле освободиться, но крепкие ребята в белых халатах дело свое знали безупречно. Даже не заметив моего трепыхания, они буквально внесли меня внутрь и безжалостная гильотина двери навсегда отсекла меня от прежней жизни.

Короткий коридор, двери без ручек, и вот передо мной уже другой доктор, но все с тем же поддельным участием в профессионально добрых глазах. Впрочем, мне было уже все равно. В полном отчаянии я уставился куда-то внутрь себя и не издал ни звука, пока жена снова пересказывала врачу историю моих злоключений.

— Мне все ясно, — сказал доктор, наконец, обращаясь уже ко мне. — Не хотите немного у нас подлечиться?

— Как же вы не понимаете: мне не от чего лечиться! — сказал я отчаянно. — Мне просто надо много денег. И все! Я абсолютно здоров! Почему вы этого понять не можете?

— Так я вас совсем ненадолго приглашаю, — разулыбался врач. — Полежите недельку, отдохнете, наберетесь сил и уже здоровеньким поедете домой.

— Нет, — отрезал я, как можно более грозным голосом. — Мне необходимо вернуться домой немедленно!

— Санитар! — гаркнул доктор, не обращая на мое выступление ни малейшего внимания.

Из коридора в кабинет ввалился здоровый мужик с лицом запойного пьяницы, сломанным носом и красным глазом, явно недавно пострадавшим от удара. Его огромные руки были как минимум вдвое больше моих. А мрачное выражение лица подавляло любые мысли о возможности сопротивления. Он встал позади меня, и словно даже отбросил в мою сторону холодную тяжелую тень.

— Прошу, ознакомьтесь вот с этими бумагами. Их необходимо подписать для прохождения у нас курса лечения, — сказал врач, снова обращаясь ко мне.

— Ничего подписывать не собираюсь, — упрямо сказал я, буквально кожей ощущая нависшего позади санитара.

— Послушайте меня, — спокойно продолжал врач, — я вам все объясню, и, возможно, после этого вы передумаете.

Я предчувствуя, что ничего хорошего он мне не скажет, промолчал, и уставился в пол.

— Как врач, — продолжал доктор, — я делаю заключение, что вам просто необходимо у нас полечиться. Но если вы откажетесь, мы подадим на вас в суд. И до вынесения приговора вы будете находиться у нас. Обычно на ожидание решения суда, уходит месяц.

По моей спине стекал холодный пот. Руки крупно подрагивали, а ног я и вовсе не чувствовал.

— Далее. Как правило, суд становится на нашу сторону, и это значит, что следующие шесть месяцев вы проведете здесь, на принудительном лечении. Каковое может оказаться вовсе не похожим на лечение добровольное.

Он выразительно посмотрел на меня и от этого доброго взгляда меня словно проморозило до самых внутренностей.

— А добровольно — просто отдохнете у нас пару неделек, как в санатории. Поспите, как следует. А мы за вами понаблюдаем. И все, — почти весело закончил он.

Я понял, что мне предлагают выбор без выбора. Лоб мой покрылся обильной холодной испариной. Но погрузиться в переживания мне не дали: врач понял по моему взгляду, что я «сломался» и сунул мне бумаги под нос. В наивной попытке оставить себе лазейку, я поставил намеренно странную закорючку, ни капли не похожую на мою настоящую подпись, но это никого особо не взволновало.

— Забирай, — равнодушно кивнул врач санитару, и на мое плечо легла тяжелая и твердая, как лапа годзиллы, рука санитара.

— Ты не волнуйся. Я сейчас куплю все, что необходимо и привезу, — затараторила жена, но ее голос долетал до меня словно через толстый слой ваты. Я слышал ее, но не понимал того, что она мне говорит.

Мы вышли в жуткий обшарпаный коридор, стены которого были выкрашены зеленой пузырящейся от старости краской, и медленно двинулись, раздвигая тяжелые волны удушливого больничного запаха карболки и отсыревшей штукатурки. Серые бетонные ступени старой лестницы оказались вышарканы до глубоких впадин и отполированы до зеркального блеска тысячами ног безвестных психов, поднимавшихся и спускавшихся по ней последние десятки лет.

Вход в коридор второго этажа оказался перекрыт дверью. Напуганный и лишенный последних сил, я покорно ждал, пока санитар откроет ее.

Сразу за дверью я увидел парня, судя по одежде относящегося к числу пациентов. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Внутри вдруг пробудилась надежда, что я не останусь здесь совсем один без единой нити, тянущейся ко мне из прошлой жизни. Сразу вдруг стало легче на душе.

— Привет! — сказал я ему. — Ты как здесь оказался?

Несмотря на знакомое лицо, я так и не вспомнил, ни как его зовут, ни где я мог встречаться с ним раньше.

— Здорово! — бодро ответил он.

— Блин, как же классно, что я тебя здесь встретил, — сказал я с облегчением и остановился, намереваясь поговорить.

— Ладно-ладно, — заторопился он вдруг, кидая быстрый взгляд на санитара за моей спиной. — Тут сейчас нельзя разговаривать. Иди устраивайся, все нормально будет.

Почувствовав себя несколько увереннее, я вслед за санитаром прошел в небольшую комнату, предназначенную для медперсонала. Там обнаружилось несколько медсестер и санитаров, и все они с любопытством уставились на меня. Я снова ощутил страх и смущение.

— Ну, чего встал? — откровенно по-хозяйски спросила габаритная медсестра, сидевшая на кушетке. — Есть во что переодеться?

— Есть, — нехотя сказал я.

— Ну, так переодевайся.

— Что, прямо здесь?

— А где еще-то? — засмеялась она. — Больше вроде негде.

Остальные тоже заржали, но вместо окончательного смущения, я вдруг понял, что им абсолютно на меня наплевать. И от этого даже стало легче. Поэтому я уже без малейшего стеснения разделся и облачился в спортивный костюм.

Палата, в которую меня отвели, отделялась от общего коридора массивной дверью с небольшим окошком из оргстекла. За дверью оказалось вполне просторное помещение, в котором вдоль стен стояло два десятка коек. Большие окна без штор, стены, давно не видевшие ремонта, затаившиеся под одеялами люди…

Санитар подвел меня к пустой койке и бросил на нее стопку постельного белья.

— Застелить сам сможешь? — равнодушно спросил он.

— Смогу, — сказал я.

Он кивнул и ушел. А я остался один в палате, наполненной странными людьми. Душевнобольными людьми. То есть, самыми настоящими психами.

До этого момента с настоящими сумасшедшими мне общаться как-то не доводилось. Я огляделся. По соседству со мной на кровати лежал худой старик. Сосредоточиться на его внешности не удавалось из-за огромной темно-красной опухоли, размером с пивную банку, что беззастенчиво росла у него прямо под нижней челюстью. В ответ на мой оценивающий взгляд старик недобро зыркнул в ответ и я смущенно отвел глаза.

Чуть поодаль на кровати ворочался молодой парень землисто-желтого цвета. Мне доводилось раньше видеть наркоманов, поэтому никаких сомнений в наклонностях этого соседа по палате, у меня не возникло. «Торчок» равнодушно смотрел вверх и моим кратковременным вниманием ничуть не тяготился.

Еще один сосед — здоровый бородатый мужик — больше всего походил на обычного бомжа, подобранного санитарами где-то на вокзале. Мужик смотрел на меня одним глазом, словно пытался пробурить во мне дыру и заглянуть вовнутрь. Его взгляд мне показался опасным — слишком расчетливо и жадно он смотрел на меня. Мне показалось, что он уже мысленно прикидывал, что можно отобрать у новичка.

Остальных я сразу не разглядел, тем более, что они лежали почти полностью спрятавшись под одеялами. Видно было, что контингент в палате подобрался самого разного возраста и габаритов, но ничего больше ясно не было.

Я быстро застелил кровать, лег и накрылся простыней, стараясь не привлекать лишний раз к себе чужое внимание. Но ничего особенного не происходило и постепенно я успокоился.

В полной тишине прошло около получаса.

Понемногу мои соседи по палате начали подавать признаки жизни. Седой мужик лет пятидесяти, душераздирающе завыл, обильно пуская жидкую слюну и лишь через несколько секунд я понял, что это он так зевает. Еще через несколько минут на середину палаты выбрался молодой парень и вдруг заорал дурным голосом:

— Выпустите меня отсюда! Я совершенно здоров! Я нормальный!!

— Я тоже здоров! — заорал старик, лежавший по соседству, и начал подниматься.

— И меня отпустите! — заорал кто-то с другого конца палаты.

Контингент бодро отходил ото сна, и, было похоже, совершал привычные процедуры, заменявшие им утреннюю зарядку и умывание. Вскоре уже по всему помещению беспорядочно бродили самые разные люди. Можно даже было представить себе, что все происходит в обычной больнице: то там, то тут обитатели палаты останавливались и затевали разговоры, некоторые неспешно двигались мимо моей кровати, косясь любопытными взглядами на новичка, и не решаясь, видимо, подойти поближе. Но стоило приглядеться, как становилось заметным, что практически все в палате выглядят неухоженными, а то и откровенно грязными. Странные пятна на одежде, о происхождении которых не хотелось даже гадать, даже на значительном расстоянии вызывали стойкий рвотный рефлекс.

— Истину говорю вам, — проникновенным голосом сказал на удивление безликий и серый мужичок в грязной рубахе. — Всё мне подвластно в этом мире. Всё! Эти недалёкие так и не поняли, на кого подняли руку, заточив в сие узилище!

Он картинно обвел рукой палату, но на него никто не обратил ни малейшего внимания.

— Я — Бог! — радостно возвестил мужичок, видимо и не рассчитывавший на особый успех. — Кто хочет на свободу? Только скажите — я всех отпущу. Мне только пальцами щелкнуть…

Невежливо перебивая «бога» характерно зашумела, ударяясь о воду, мощная струя. Я осторожно посмотрел в ближний к дверям угол. «Удобства», оказывается, были прямо здесь, в палате, представляя собой большое ведро, в простонародье называемое «парашей». И какой-то псих, выделывая замысловатые движения тазом, пытался этими удобствами воспользоваться. Получалось у него не очень, и я поспешил отвести глаза.

«Бог», правда, в своих альтруистических побуждениях оказался настойчив.

— Иди сюда, — строго сказал он молодому парню, оказавшемуся поблизости. — Ты знаешь, кто перед тобой?

— Не-а.

— Я — Бог!

— Врёшь ты все…

— Честно. Вот честно. Смотри, я пальцы вот так сложил — это значит, что все честно.

— Отстань.

— Ты что, не веришь мне? — обиделся «бог». — А ты знаешь, что я могу тебя отсюда выпустить в любой момент? Только веди себя хорошо да попроси меня как следует.

— Да ну…, — недоверчиво сказал парень, но в его голосе я отчетливо расслышал слабую надежду на маленькое чудо.

Мне даже стало жаль его и я продолжал прислушиваться к разговору.

— Ну, ты хочешь на свободу? Хочешь поехать домой?

— Конечно!

— Смотри, — деловито сказал «бог», — все очень просто. Вот, скажи: когда ты хочешь выйти на свободу?

— Я бы и сейчас…, — робко сказал парень, но так просто сбить «бога» с толку ему не удалось.

— Число! — строго потребовал тот. — Скажи, какого числа ты хочешь выйти отсюда?

Парень беспомощно огляделся по сторонам, пошлепал губами, явно не в силах сориентироваться в календаре, и наугад брякнул:

— Тринадцатого.

— Все, решено! Я запомнил, тринадцатого ты выходишь, — твердо сказал «бог». — И можешь не благодарить — мне не трудно было.

— Спасибо! Спасибо!! — обрадовался парень, и мне показалось, что он даже хочет упасть «богу» в ноги.

За их спинами сразу двое пациентов требовали от третьего спеть песню. Тот вяло отбрыкивался, но, казалось, его сопротивление было не слишком упорным.

— Ты вчера классно пел, — наседали на него «поклонники». — Вот и пой, давай.

— Вместе? — то ли спросил, то ли предложил тот.

— Вместе! Крылатые качели!

И они затянули на три дурных голоса кто во что горазд, не попадая ни в тональность, ни в такт, про качели, которые всё летят и летят.

С одной из кроватей вдруг поднялся здоровенный детина. Высокий и широкий в плечах, настоящая мышечная машина, а не человек. Венчала эту гору мяса весьма скромных размеров голова с крохотными глазками. На каком-то детском, по внешнему виду лице, бродила глупая улыбка.

Здоровяк неспеша прошелся по палате взад-вперед, потом остановился возле одной из кроватей, повернулся и снял штаны, показав ее хозяину толстые ягодицы. Выглядело это на редкость омерзительно. Я хотел отвернуться, но дикость происходящего словно магнит притягивала взгляд.

Немного постояв, здоровяк натянул штаны, отошел в сторону, приспустил штаны спереди и принялся мочиться прямо на пол. На характерный журчащий звук никто не обратил внимания — судя по всему, такое происходило здесь регулярно. Закончивопорожняться, здоровяк вернулся на свою кровать и она жалобно заскрипела сеткой под его весом.

Я уже думал, что на этом представление будет завершено, как вдруг со стороны здоровяка в центральный проход между кроватями вылетел комок мокрого тряпья. А следом вышел и его владелец без штанов и трусов. И снова никто даже головы не повернул. Немного постояв с идиотской улыбкой, здоровяк натянул на себя тряпье, тщательно расправляя каждую складочку и выравнивая белье относительно, одному ему видимого, ориентира. И стремительным шагом вернулся на кровать.

— А вот та — моя, — послышалось от зарешеченного окна.

Я посмотрел в ту сторону.

Два человека смотрели через стекло на больничный двор и, улыбаясь, тыкали туда пальцами.

— Вот и врешь, не твоя.

— Как не моя? Я что, по-твоему, жену свою не узнаю?

— Тогда вот та — моя.

— Ты уже показывал жену.

— А это не жена. Это сестра. Видишь, сумочка у нее в руках? Это она мне передачку несет.

— А вон та — моя…

В проход вылетел комок тряпья, а следом снова нарисовался здоровяк без трусов. Постоял, глупо улыбаясь, снял майку и остался абсолютно голым. На него по-прежнему никто не обращал ни малейшего внимания. После небольшой паузы здоровяк резко нагнулся, схватил одежду и принялся одеваться. Аккуратно натянул трусы, штаны, выровнял каждую складочку на одежде, отряхнулся и снова вернулся на кровать.

Вскоре за мной пришел санитар и отвел в крохотную белую комнатку, где меня ждала жена. Она успела съездить в магазин и привезти мне самое необходимое на первое время. Я всё ещё был на неё обижен, но теперь она, как ни крути, оставалась единственным связующим звеном с миром нормальных людей. И я усилием воли раздавил свою обиду, как гнилой орех.

Я попросил привезти мне темную одежду спортивного типа в которой, как уже заметил, ходило большинство пациентов. Мне не следовало выделяться, чтобы как можно меньше привлекать к себе внимание агрессивного контингента.

Вернувшись в палату, я обнаружил, что несколько больных как-то нехорошо посматривают в мою сторону. Мне стало страшно и я быстро залез под одеяло. Сразу подумалось, что если днём я худо-бедно смогу отмахаться от нападающих и продержаться до появления санитаров, то ночью шансов у меня практически не останется.

Удивительно, но я и думать забыл о своей беде, мысли о которой почти полгода грызли мой разум, как вечно голодные черви. Здесь опасность была зримой, явной и грубой. Речь шла не о больших проблемах когда-то там, на карту было поставлено животное выживание здесь и сейчас.

Видимо заскучав, обитатели палаты начали подговаривать одного молодого потребовать от санитаров воды. Недолго думая, тот принялся барабанить в дверь и орать во все горло:

— Эй, вы, там! Проснитесь, вашумать! Я хочу пить! Принесите мне воды! Дайте пить, суки!

Ответная реакция не заставила себя ждать.

В палату спокойно вошли два здоровых санитара, без видимых усилий подняли извивающегося крикуна за руки и бросили на кровать. И тут же ловко привязали руки и ноги к металлическим дужкам специальными вязками. Вся операция заняла считанные секунды и вскоре о визите представителей лечебного учреждения напоминало лишь дергающееся тело на кровати.

В открытое окно с улицы летели комары. Психи вяло отмахивались от надоедливых насекомых и только привязанный к койке парень оставался беззащитен перед многочисленными кровососами.

— Саня! Брат! — завопил парень, пытаясь стряхнуть с головы сразу добрый десяток комаров. — Отвяжи мне руку! Заедают ведь!

Наркоман, лежавший недалеко от меня, неуверенно привстал, подумал и лег обратно.

— Саня! — продолжал надрываться молодой. — Ну, помоги же!

Несмотря на то, что лишь несколько минут назад его половиной палаты подговаривали потребовать воды, никто из психов больше не обращал на молодого ни малейшего внимания. Тот продолжал дергаться и ругаться, но помогало ему это слабо.

— Саня! — заорал он снова. — Ну развяжи хотя бы ногу! Я спину совсем отлежал, болит все!

Наркоман снова неуверенно посмотрел по сторонам, задержал взгляд на двери, а затем, решившись, качнулся вперед, и в каком-то то ли замедленном падении, то ли в слабой пародии на ходьбу, переместился к кровати молодого. Не исключено, что санитары ждали подобного маневра и контролировали ситуацию через глазок. А может, опыт им подсказал, когда настанет время вмешаться. Но стоило наркоману лишь нависнуть над ногами молодого и протянуть тонкую и синюю от вен руку к вязке, как дверь распахнулась и два амбала в белых халатах стремительно ворвались в палату.

Практически не напрягаясь, они легко вернули наркомана на свое место и тут же привязали и его к железным дужкам. Наркоман горестно мычал, но на него никто не обращал внимания. Грохот закрывающейся двериоглушил и надолго раздавил слабый дребезг панцирной сетки по соседству.

Я со страхом ждал, что будет дальше. Если сейчас и меня попросят отвязать одну руку, я не рискну даже сдвинуться с места. Но что будет потом? Не захотят ли психи отомстить мне ночью?

Наркоман словно услышал мои мысли. С трудом повернув голову, он уставился на меня мутными глазами и просипел:

— Слышь, братан, отвяжи меня, а?

— Ну вот смотри: в этом нет никакого смысла, — сказал я ему как можно более миролюбиво. — Ты вот потрогал того пацана, и что? И ему не помог, и самого тебя привязали. А если я попробую помочь тебе, твое положение не изменится, но меня тогда тоже привяжут. Будем страдать вдвоем, вместо того, чтобы страдать одному. Два ведь больше, чем один? Значит хуже. Правильно?

Он задумался. На лице его явственно отражалась попытка осознать предложенный логический вывод.

— Ну ладно, — сказал он наконец, и морщины на его лбу разгладились. — Тогда накрой меня одеялом, чтобы комары не кусали.

Я аккуратно расправил на нем одеяло, он еще немного поворочался и затих.

Как-то само собой установилось временное затишье. Оценив по достоинству стремительный профессионализм санитаров, психи на некоторое время утратили активность, разбрелись по углам или притаились на кроватях под простынями. Впервые с момента появления здесь, я ощутил, как напряжение понемногу отпускает меня. Какое-то время мне явно ничего не угрожало и появилась возможность всё как следует обдумать.

Мне до сих пор не верилось, что я оказался в самой настоящей больнице для сумасшедших. Страх стал настолько привычной частью меня, что никакого особого стресса я даже не чувствовал. Сменились декорации, сменились оттенки грозивших мне неприятностей, но в целом я продолжал оставаться словно бы отделенным от обычного мира тонкой стенкой то ли надежды, то ли глубокой внутренней убежденности, что происходящее со мной, не более, чем затянувшийся кошмар. Я осознавал происходящее, но до конца не верил, что оно действительно имеет ко мне отношение.

Внезапно дверь открылась и в палату, в сопровождении санитара, зашел высокий молодой парень.

— Вот, сюда ложись, — показал ему санитар на единственную пустую койку. — Спи спокойно, завтра со всем разберемся. И чтоб тебя не слышно и не видно было.

Парень послушно лег и некоторое время ворочался с боку на бок, отгоняя надоедливых комаров. А потом вдруг сказал протяжным и печальным голосом:

— А что, может окно закроем? А то летят и летят.

— Пасть закрой, — неожиданно грубо рявкнул на него дедок в наколках. — Окно закроешь и что? Дерьмо твое нюхать?

Дедок явно не по-наслышке знал, что такое тюрьма, и связываться с ним длинный побоялся.

Через всю палату пролетели мокрые штаны, а следом, сверкая голой задницей, рысью промчался полуголый абмал. На него по-прежнему никто не обращал внимания, и это, как мне показалось, вызывало у него настоящую жажду деятельности. Довольно быстро одевшись, он встал у двери и стал что-то высматривать через окошко в коридоре. Внезапно, неизвестно откуда в его руке появилась сигарета и он очень громким шепотом рявкнул:

— Эй, ты! Дай подкурить! Подкурить дай! Слышь! Слышь!

В окошке мелькнула рука с зажигалкой, амбал с наслаждением затянулся и окутался дымом. Вся палата бросила свои дела и с напряженным вниманием смотрела теперь только на амбала. А тот, получив свои несколько секунд внимания, а может даже и славы, принялся быстрыми затяжками истреблять сигарету. И тут я понял, что он не просто боится, а буквально сходит с ума от страха, но бросить сигарету теперь просто выше его сил.

Кто-то в коридоре заорал дурным голосом, а следом раздался тяжелый множественный топот. Психи, как заправские солдаты первого года службы, моментально попрыгали в кровати и закрылись одеялами чуть ли не с головой. Амбал жалобно пискнул, заметался и вдруг бросил дымящийся чинарик под ближайшую кровать. Но добежать до своего места уже не успел.

Дверь с грохотом распахнулась и в палату ворвались санитары.

Один из них сразу засёк дымящийся чинарик и с яростью в голосе закричал:

— Ты что, тварь, больницу спалить хочешь?!

Чинарик затушили, амбала моментально скрутили, хоть он и был по внешнему виду намного массивнее и крепче санитаров, и принялись привязывать к койке. Амбал орал дурным тонким голосом, но на его крики внимания никто не обращал.

— Меня нельзя привязывать! — надрывался амбал, тщетно пытаясь освободиться. — У меня больное сердце! Я могу умереть! Оставьте хоть одну руку! Не привязывайте руку!

Спокойно закончив начатое, санитары исчезли также стремительно, как и появились. Амбал моментально заткнулся, словно его выключили. В полной тишине прошло несколько минут.

И тут я понял, что давно не ходил в туалет. Раньше об этом как-то не думалось, да и выбираться из своего угла на середину палаты, где отрывались психи, было как-то страшновато. А теперь, когда всё немного успокоилось, появилась возможность по-быстрому справить малую нужду. Не став мешкать, я выскользнул из-под простыни и быстро прошел к ведру с парашей. Видимо продолжая оставаться под впечатлением от последнего налёта санитаров, все продолжали тихо лежать по местам. Поэтому я спокойно сделал все дела и вернулся на свою кровать со странным чувством одержанной победы.

Вскоре пришел санитар и велел идти за ним. В коридоре он вручил мне баночку, показал, где находится туалет, и сказал я должен сегодня сдать анализ мочи. Я растерянно повертел баночку в руках и послушно двинулся в туалет. И там, разумеется, дело застопорилось: несмотря на все усилия, организм ни в какую не желал мне помочь. Мне представлялось, что сейчас я вернусь к санитару с пустой банкой, и он за это привяжет меня к койке. При мысли об этом мне стало дурно.

— Что такой хмурый, братан? — спросил какой-то парень в пижаме, входя в туалет.

— Да вот, — я растерянно покрутил баночкой.

— Да это разве проблема? — радостно сказал парень. — Давай, помогу твоему горю.

И не успел я опомниться, как он выхватил баночку из моих рук и ловко напрудил в неё. Я стоял в полном оцепенении, а в голове уже мелькали картинки, как по чужой моче мне ставят ложные диагнозы и начинают колоть лекарствами, от которых я просто загнусь.

— Ты что наделал? — наконец сумел сказать я. — Отдай!

— Да все нормально будет, — сказал он, ловко застёгивая штаны одной рукой. — Ты иди, я сам отнесу.

Меня захлестнула паника. Ерундовая, в общем, проблема вдруг показалась настолько грандиозной, что я готов был на всё, лишь бы вернуть свою баночку.

— Отдай! — я протянул руку, но он ловко оттолкнул её в сторону и выскочил из туалета.

Я бросился следом и почти сразу наткнулся на санитара.

— Что тут происходит? — строго спросил он, глядя вслед убегающему парню в пижаме, уносившему мою баночку со своими анализами.

— Баночку… мою… этот…, — я так разволновался, что не мог сформулировать мысль, а санитар с каждым моим бессвязным словом, хмурился всё больше.

Из туалета вышел худенький мужичок, которого я не заметил раньше и словоохотливо принялся рассказывать санитару, как было дело.

— Вот устроили цирк из ерунды, — буркнул санитар, и, обращаясь ко мне, добавил: — Как захочешь — меня зови. Я дам чистую баночку. И не надо так волноваться понапрасну.

Ближе к вечеру палату неожиданно открыли и разрешили всем выйти в коридор, а также посмотреть телевизор в специально отведенной для этого комнате. Я к тому времени устал лежать, а кроме того понимал, что если основная масса отправилась к телевизору, надо следовать за толпой, чтобы как можно быстрее примелькаться и перестать привлекать внимание.

Вместе со всеми я медленно добрел до зала с телевизором и замер в нерешительности, не зная, что делать дальше. Толпа больных вокруг вызывала одновременно сочувствие и отвращение. Многие — как правило жуткого вида старики — сидели на каталках, в грязной или застиранной-перестиранной одежде. Молодежь прятала лица за накинутыми капюшонами спортивных курток, но и при этом я отчетливо видел характерные черты и желтушный цвет лица настоящих наркоманов.

Один из психов подошел ко мне и уставился немигающим взглядом прямо мне в глаза. Мысленно я запаниковал, не зная, что делать, но он, немного так постояв, отошел, так и не сказав ни слова.

Чувствуя безнадёжную тоску, я огляделся вокруг, в надежде увидеть хоть одно нормальное лицо. Но вокруг были только страшные желтушные хари, с глазами навыкате, следами окончательной деградации в протухших взглядах и слюнями, стекающими на небритые подбородки. Это был коллектив, в котором мне предстояло провести, возможно, очень много времени. А то и остаться в нём навсегда.

А значит, следовало искать возможность адаптироваться каким-то образом и здесь.

Перед самым отбоем санитары разогнали больных по палатам и принялись раздавать таблетки. Я думал, что с лекарствами все будет как в известной песне — «А медикаментов груды, мы в унитаз, кто не дурак». Но медицинский персонал своё дело знал на «отлично», и попытки увильнуть от приема лекарств, были заведомо обречены на провал. Более-менее безобидным таблетки просто совали в руку, тут же вручая стакан воды, и тщательно проверяли рот после завершения процедуры глотания. С наиболее хитрыми поступали еще проще: таблетки толкли в ступке и засыпали в рот порошком, тут же обильно заливая его водой.

Потом санитары перешли в следующую палату, а у нас выключили свет и закрыли дверь.

Длинный-предлинный день наконец закончился и в окна палаты с любопытством заглянула темнота. Психи продолжали бубнить, решая свои повседневные сверхважные проблемы, а для меня щелчок выключателя словно отключил на несколько секунд защитную оболочку, и я вдруг как-то особенно трезво вспомнил о своей проблеме, что привела меня сюда. В красках, деталях и всеми своими версиями дальнейшего развития событий. На фоне нынешнего моего положения, когда в любой момент вблизи моей кровати могло появиться агрессивное человеческое существо без внутренних тормозов и без малейшего страха ответственности за свои поступки, даже самый настоящий бандит мне наверное показался бы добрым человеком, чутким и снисходительным.

Совершенно некстати вспомнилось, с каким жадным блеском в глазах меня разглядывали несколько аборигенов. А ведь им ничего не стоит бесшумно подкрасться и сделать всё, что им заблагорассудится.

Страх заставил напряженно вслушиваться в каждый шорох. Поэтому я довольно отчетливо слышал, что в разных углах идут свои собственные разговоры. Но все они касались одной единственной темы, очевидно, исключительно волновавшей всё население палаты — секса. И было в этом страстном обсуждении, складывающегося из множества жадных голосов столько животной похотливой энергии, что я внутренне содрогнулся, не в силах принять и осознать, что создания по соседству со мной, такие же люди из плоти и крови, пусть и слегка утратившие контроль над собой. В темноте меня окружала, истекающая тяжелыми звериными инстинктами, биомасса, во много раз более опасная, чем стая хищных зверей или стихийное бедствие.

Я судорожно протянул руку к тумбочке и крепко-накрепко зажал в руке что-то тяжелое и ребристое, готовясь без раздумий размозжить первое же склизкое щупальце, которое хотя бы попробует появитсья рядом со мной.

Не знаю, сколько прошло времени в немыслимо напряжении. Разговоры в палате постепенно стихали, сменяясь храпом и тяжелым сипением. Но даже когда последний хриплый шёпот стих, я не мог расслабиться и долго лежал с открытыми глазами, лишь положив на пол ребристый предмет.

За окном теперь отчетливо виднелся уличный фонарь, бессильно сопротивляющийся навалившейся мгле. Ему тоже было одиноко и страшно, он тоже хотел спать и боялся закрыть глаза, ему тоже приходилось нести свой крест без надежды на спасение.

Глядя на своего товарища по несчастью, я забылся чутким тревожным сном.

Сквозь дрёму я слышал, как ритмично скрипели сетки панцирных коек, как с облегчением вздыхали мои соседи поп палате, как кто-то встал по нужде и опрокинул ведро с парашей, немедленно наполнив палату удушающей вонью. Но окончательно я так и не проснулся. То ли потому, что любому психическому напряжению наступает предел, за которым наступает отупляющее безразличие, то ли от того, что за окном качался на ветру одинокий фонарь, которому было ничуть не лучше, чем мне.

Утро началось удивительно буднично и просто для такого беспокойного места. Я открыл глаза и как-то сразу «включился» в обстановку без попыток сообразить, где я нахожусь и как здесь оказался. Большинство обитателей палаты еще спали, а те кто проснулся, лишь слабо шевелились в кроватях, видимо все еще прибывая в сонной одури.

Да и потом, после совершения гигиенических процедур, наблюдая за тем, как понемногу в палате пробуждается пусть и не совсем здоровая, но все-таки жизнь, я продолжал удивляться тому, как просто и буднично происходит мое вживание в шкуру психически нездорового человека.

Жизнь брала своё, начался новый день, который я воспринимал, как новый раунд борьбы за выживание.

Несмотря на ощущение нереальности происходящего, я уже начал понемногу осваиваться и прикидывать свои дальнейшие действия, которые позволили бы мне выжить в этом диком месте, представлявшимся мне неким извращенным филиалом ада на земле. В который Высшие Силы заключают только наиболее оступившихся представителей рода человеческого.

То, что я слышал из обрывков чужих разговоров, только подтверждало эти представления. Практически все мои сокамерники, хоть помещение наше и называлось «палата», а не «камера», так или иначе имели проблемы не только со здравым смыслом, но и с законом. Некоторых по-другому, как «полные обмороженные уроды» и назвать-то было нельзя. Правда, находясь среди этих людей, я был далёк от морализаторства и раздачи оценок. Просто накапливал информацию, чтобы понять, кто из них есть кто. Ведь уже скоро от того, с кем я буду общаться, а кого буду гнать от себя взашей, будет зависеть вся моя жизнь.

Дедок в наколках явно был среди местных в авторитете. Он легко крыл всех матом, да и вообще не стеснялся в выражениях, но ему поперёк никто ничего не говорил.

Здоровый амбал с маленькой головой, что регулярно снимал штаны и кидал их по всей палате, оказался насильником-педофилом. Его даже местная, не самая взыскательная, публика сторонилась, как чумного. Тем более, что судя по разговорам, амбал не брезговал периодически в буквальном смысле устраивать себе легкий перекус из дерьма.

Более-менее адекватный мужик азиатской наружности, которого я про себя назвал «таджик» попал в больницу из-за того, что гонялся за женой с топором.

Обычным психом оказался Миша — тот самый длинный парень, которого в палату привели уже после меня. Немного отлежавшись, он быстро освоился и вскоре уже спокойно ходил по всей комнате, не обращая внимания на слишком активных соседей. И быстро оказался рядом со мной. Мы легко нашли общий язык, поскольку Миша казался совершенно обычным и абсолютно нормальным. Имелся у него, конечно, странный пунктик: одной из главных задач своей жизни он считал борьбу с государственным режимом. Но таких «борцов» вокруг меня и в обычной жизни хватало. По инерции, я даже какое-то время искренне считал его пострадавшим за политические убеждения.

Первые подозрения появились лишь тогда, когда он сказал, что только ликвидировав нынешний режим в стране, он выполнит приказ, и тем самым спасет нашу планету. Поскольку спасители планеты, в моём представлении, выглядели иначе, я взялся его осторожно расспрашивать, и вскоре, на свою голову, выяснил следующее.

Миша не был обычным человеком. Его голова оказалась устроена так, что он мог принимать голосовые команды от неких высших существ, полностью посвятивших себя нашему миру. Найдя верного помощника в лице Миши, голоса в голове отдавали ему приказы, которые должны были увеличивать всё хорошее и уменьшать все плохое. И Миша отдавался служению со всем усердием, на которое был способен.

Всего голосов было двенадцать и с каждым Миша общался отдельно и персонально, умудряясь при этом подчиняться всем разом, и каждому из них — угождать. Такой вот слуга двенадцати господ. Труффальдино из Бергамо удавился бы от зависти.

Соответственно, «борец с режимом» оказался не идейным, а просто крайне исполнительным, но на заметку врачам попал довольно быстро, в результате чего и оказался не во главе митингующей колонны, а в обычном дурдоме.

Тем не менее, с ним было удивительно легко общаться, и мы проговорили всё утро до завтрака, уже не особо обращая внимания на снующих туда-сюда соседей, злобно бурчащего деда в наколках и жалобно стонущего амбала, который всю ночь оставался привязанным и теперь страдал, что не может пробежаться по палате с голой задницей.

Вскоре, правда, Мишу увели, а вернули обратно уже с заломленными руками, и тут же привязали к кровати. Оказалось, что во время свидания Миша услышал очередной приказ, разбил окно и пытался бежать. Санитары, однако, оказались быстрее и профессиональнее. Слаженной командой они выудили Мишу из окна и утащили в узилище, роль которого теперь выполняла его собственная кровать.

В очередной раз жизнь дала мне возможность убедиться в том, что человек привыкает ко всему. Это может показаться странным, но я понемногу стал даже обживаться во всей этой дикой обстановке вокруг. И кажется, начал понимать, как вести себя дальше.

Вскоре меня позвали на свидание. Жена принесла чистую неброскую одежду, как я просил, и целый пакет продуктов. Особо говорить было не о чем и я, забрав передачу, вернулся в палату.

Пакет в моих руках вызвал общее внимание, хотя ко многим больным, я уверен, регулярно приходили родственники. Странно, но я вдруг буквально кожей ощутил, как еда в моих руках гипнотизирует всех этих, в общем-то, слабо управляемых людей.

Я не стал жадничать и раздал всё, что принесла мне жена. За какую-то минуту палата опасных психов, превратилась в пародию на детсадовскую группу под Рождество: повсюду валялись обертки от конфет и пастилы. Шкурки от мандаринов и апельсинов источали одуряющий аромат, а измазанные шоколадом руки и лица окончательно дополняли картину детского праздника. Для полного соответствия не хватало только ёлки с игрушками и пианино.

Впервые за всё время я видел вокруг столько счастливых улыбок. Угостили даже тех, кто был привязан к кроватям еще со вчерашнего вечера. На несколько минут в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием фантиков, хрустом сочных яблок и довольным мычанием.

Я сидел на своей кровати, умиротворенный и растроганный этой картиной, а остальные обитатели палаты потихоньку собирались вокруг меня. В эту минуту я вдруг ощутил, что всех нас объединяет какая-то незримая сила. Каждый человек вокруг казался наполненным каким-то чудным внутренним сиянием. И с каждой секундой сияние в каждом из нас становилось вся ярче и сильнее, заставляя тянуться друг ко другу.

Люди окружили мою кровать, робко присаживаясь на самый краешек или просто опускаясь на пол. Несколько человек встали позади, а когда места там не хватило — начали толпиться у спинок. Прямо передо мной никто не становился — здесь все только сидели, точно не смея загораживать для меня окно. А когда общее движение замерло, я на несколько секунд даже перестал дышать, переживая одно из самых удивительных состояний абсолютного безмятежного покоя. И очень бы удивился, скажи мне кто-нибудь в тот момент, что не видит ослепительного сияния, буквально затопившего палату.

Общую идиллию нарушил санитар. Войдя в комнату практически незамеченным, он недоверчиво хмыкнул, посмотрел с веселым любопытством на пасторальное наше собрание, и, ткнув в мою сторону пальцем, громко сказал:

— Эй, ты, святоша новоявленный! Собирай манатки. Переезжаешь в другую палату.

Ещё вчера я был бы раздавлен необходимостью оставлять, практически обжитое, место и начинать всё заново. Но теперь всё было иначе. Я перестал бояться темноты непредсказуемости обитателей больницы. Было лишь немного жаль, что меня лишили возможности узнать этих людей получше.

Впрочем, когда за моей спиной захлопнулась дверь и громко завизжал амбал, на которого, судя по звукам, кто-то вылил парашу из ведра, сожаление моё как-то незаметно само собой улетучилось.

В новой палате дверей не было в принципе. Передвижение и поведение пациентов тут уже никто жёстко не ограничивал, и вообще внезапно оказалось, что больница для психических пациентов, это куда более спокойное место, чем мне представлялось последние сутки.

Я быстро перезнакомился с новыми соседями по палате, удивляясь тому, что ни один из них не походил на маловменяемых пациентов из предыдущего коллектива.

— Так там же палата для новеньких, — охотно пояснил мне Славик, оказавшийся местным авторитетом. — Там всех новичков выдерживают, чтобы понять, насколько у кого кукушка улетела в дальние края.

По манере говорить и скалиться, а также оценив татуировки на руках, я сразу опознал в нём матёрого уголовника. И не ошибся.

Славик действительно успел помотаться по тюрьма и зонам, и потому установил в палате привычные для себя, практически тюремные, порядки. Но, как это ни странно прозвучит, для тех, кто в нашей палате находился, это было скорее благом. И не только потому, что общая дисциплина позволяла почувствовать себя в безопасности, и не давала повода санитарам устроить над кем-либо расправу. Думаю, что поддерживая порядок собственными силами, как бы в противовес больничным правилам, разрушенные изнутри психически, люди ощущали себя более цельными и способными восстановить душевные силы. Ведь настоящих психов, в традиционно-народном понимании, тут практически не было.

Например, один из моих новых соседей был обычным студентом, пока его не замучил придирками особо вредный преподаватель. Не знаю, как уж там получилось, но парень всерьез прыгал в окно с большой высоты, и помешали ему по чистой случайности. После чего, родители несостоявшегося Икара, отправили его немного подлечиться. Разумеется, ничего общего с пациентами из палаты для новичков он не имел, и больным его можно было считать довольно условно.

Еще один и вовсе прятался от уголовного преследования за то, что был пойман с героином в кармане. Да и Славик, местный наш бугор, тоже не был похож на сумасшедшего. Да, он распространял вокруг себя странное влияние, из-за которого палата всё больше становилась похожей на камеру, но внутри этой камеры царило ощущение защищенности и чувство локтя товарища. Пусть даже этот товарищ был навязан обстоятельствами.

Вместо банды безумцев я вдруг оказался в достаточно нормальной, хоть и специфической, мужской компании, держась за которую можно было спокойно пережить любые невзгоды и трудности. И я, даже не особо понимая все эти нюансы, воспрял духом.

В столовой Славик «забил» за нашей бригадой отдельный стол, не разрешая больше никому за него садиться. Это, в свою очередь, привело к тому, что отношение к нам со стороны других пациентов без особых на то причин стало уважительным — видимо обособленность во время приёма пищи неосознанно делало нас значительнее в глазах окружающих. А когда какой-то мутный здоровый тип попытался ко мне привязаться в коридоре, неожиданно возникший рядом Славик, небрежно и брезгливо взял его двумя пальцами за ворот, увёл в сторону и что-то долго объяснял, сопровождая нотации короткими, почти незаметными тычками кулаком в пузо.

И с тех пор ко мне никто даже близко не подходил.

Окончательно успокоившись и перестав постоянно думать о том, как бы мне извернуться, чтобы прожить следующие сутки, я погрузился в удивительное состояние. Продолжая общаться с товарищами по несчастью в палате, я словно бы постоянно жил параллельно и другой жизнью, в которой люди время от времени вдруг начинали источать чудесное притягательное свечение. Нет, я не видел никакого свечения глазами — люди сияли в поле зрения совсем других органов чувств. Более того, со временем я начал отличать разные формы и оттенки этого свечения у разных людей.

Наверное, именно под впечатлением подобных чувств люди во все времена бросали всё мирское и уходили в монастырь. Я ни о чём таком, понятное дело, не думал, ведь никаких духовных поисков я не вёл, но со временем желание помогать светящимся существам вокруг, создало мне весьма странный, даже по местным понятиям, имидж.

Я предельно отчётливо понимал, что многие физические болезни у светящихся людей существуют только потому, что они неправильно думали о чем-то своём, зажимая в себе тёмными сгустками собственное чудесное сияние. Пытаясь понять, что за темнота заставляет людей вокруг болеть, я совершенно неожиданно чуть было не попал в собственное недалёкое прошлое.

Каждый сгусток темноты был точной копией той чёрной дыры, что однажды чуть было не разорвала меня в мельчайшие клочья. Словно умея чувствовать чужое внимание, каждое такое пятно начинало под моим пристальным взглядом жадно пульсировать, пытаясь втянуть меня вовнутрь. Человек же, при этом, ощущал беспокойство и даже обострение своих болячек. А у меня неожиданно начиналась ломота в пальцах.

Тогда я понял, что намного правильнее будет так разговаривать с людьми, чтобы они перестали думать постоянно только о плохом. И я говорил с ними на самые разные темы, сам поражаясь тому, насколько гладко и правильно могу излагать несложные истины по-особенному успокаивающим голосом. Мне казалось даже, что не так важна тема разговора, как правильная интонация, уверенность и умение заставить слушателей следовать за своей мыслью.

И это работало! Чуть ли не на моих «глазах», тёмные пятна начинали съёживаться и распадаться на меньшие по размерам и не такие тёмные области, а люди чувствовали себя намного лучше, иногда даже уверяя меня, что ощущают, как болезнь покидает их насовсем. После нескольких таких случаев среди больных и начали распространяться слухи о том, что я владею даром исцеления.

Если бы не Славик, я бы наверное точно сошёл с ума и остался бы в этой больнице навсегда, блуждая с благодушной идиотской улыбкой по коридорам, и налагая руки на всех страждущих. Но его трезвости хватило на то, чтобы ограничить ко мне доступ кого ни попадя. И оставшиеся дни я провёл, сумев не перейти опасной черты, из-за которой разум уже не возвращается.

Когда меня вызвали в кабине к врачу и объявили, что я волен отправляться домой хоть сию секунду, я сперва не понял, чего хотят от меня люди в белых халатах. И даже прощаясь со своими товарищами, я до конца не понимал, что время моего заточения завершается, и я возвращаюсь обратно, в свою собственную нормальную жизнь.

А когда понял, то оказалось, что меня окружают стены моего собственного уютного и надёжного дома.

— Врач сказал, что тебе нужны тишина и спокойствие еще хотя бы пару недель, — с заботой устраивая меня в чистой постели, сказала жена. — Поэтому, я пока никому не сообщала, что тебя выписали. Отдыхай, как следует, набирайся сил.

— Какой ещё отдых? — искренне удивился я. — Наотдыхался уже. Хватит. Завтра с утра — на работу!

И я действительно прямо с утра отправился на работу. Где моё появление вызывало самую настоящую сенсацию. Ведь большинство понятия не имело, куда я подевался. И в моё отсутствие вели себя в соответствие со своими собственными представлениями о порядочности и житейской мудрости. Впрочем, как и все мои близкие и дальние знакомые, с которыми у меня был общий бизнес или не связывало ничего, кроме дружеского общения.

Большая часть людей некоторое время беспокоились и пытались узнать о моей судьбе, но быстро потеряли всякий интерес и продолжали жить как ни в чём ни бывало. К моему удивлению, немало было тех, кто с момента появления дома моей жены, оградившей меня от потока звонков и посещений, постоянно терроризировал вопросами, желая выяснить, куда делся её муж, предлагая любую помощь и даже требуя показать могилку, если дело закончилось чем-то страшным.

Однако же, были и такие, кто начал уже понемногу распродавать моё имущество, успевая поживиться за счёт удачно выбывшего из игры, партнёра.

Не могу сказать, что всё это стало каким-то откровением — всё-таки мой приличный жизненный опыт позволял мне предвидеть такую реакцию. Но вновь раскручивая маховик всех своих дел, я уже точно понимал, на кого из окружающих я могу положиться целиком и полностью, а кого — лучше вообще исключить из круга общения.

С момента выхода на работу меня обуяла дикая кипучая энергия, словно я перестал быть живым существом, которому требуется отдых. Шестнадцать, а то и восемнадцать рабочих часов в день казались мне самоочевидной нормой, причем я практически не ощущал утомления, а лишь заставлял себя иногда идти на короткий отдых, необходимый для работы организма. Себя же я чувствовал бодрым и гиперактивным, и не огорчался, если вдруг подступали неудачи, а лишь ещё азартнее брался за преодоление очередного барьера.

В короткие сроки я наверстал упущенное и даже расширил свой бизнес. Дела шли всё лучше и лучше, любая работа буквально кипела в моих руках, и я не видел ни единой преграды, которая могла бы меня остановить.

Но где-то на задворках сознания все время оставалось ощущение какой-то неполноценности, словно часть меня продолжала блуждать в мире светящихся людей, и никак не могла его покинуть. Со временем мне начало казаться, что эта назойливая мелочь и держит меня на взводе, не давая вернуться в своё обычное состояние. Причём, для меня было очень важно вернуться, даже ценой потери своей всепобеждающей гиперактивности.

Однажды, я сидел в машине на перекрёстке, ожидая, когда загорится зелёный сигнал светофора. Слева от меня остановилась красивая чёрная иномарка, за рулём которой сидел смутно знакомый мне человек. Вот он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. И в ту же секунду я узнал его.

Это был мой Клиент. Тот самый Клиент, с которого всё началось.

Я замер не в силах пошевелиться или даже просто вздохнуть. Всё, что было накоплено за месяцы блужданий по дому, и намертво забыто в больнице, вдруг хлынуло в сознание, погружая меня в состояние дичайшего диссонанса. И если бы в этот момент он вытащил пистолет и направил мне в лицо, я не стал бы уклоняться.

Но Клиент улыбнулся, приветливо помахал мне рукой, и умчался вперёд, куда-то по своим делам.

Сзади нетерпеливо сигналили машины. Я слепо смотрел перед собой. С отчетливым, хоть и неслышимым ушами, звоном, вокруг меня лопался, рассыпаясь сверкающими обломками, незримый для других сверхпрочный кокон, защищавший меня всё это время от пугающей жадной темноты, которой больше не было.

Зелёный сигнал светофора звал меня вперёд, в мою обычную нормальную жизнь. И мне осталось только утопить педаль акселератора.