Jean-Jacques Felstein

Dans l’Orchestre d’Auschwitz

В написании этой книги мне помогали многие, в том числе Рут Леви, Луи Миллер, Франсуаза Эссель, Бертиль Эссель, Ален Рустенхольц, Сандрин Трене, Флоранс Моргенштерн, Мари-Кристин Оттен Пешио, Ролан Мейер, а на заключительном этапе — Кароль Вернон.

Моя вечная благодарность Виолетте, Аните, Хильде, Эве, Регине.

Спасибо и прощайте, Элен, Иветт, Дора, Хелена, Зофья, Сильвия.

Спасибо Тамаре Ландау за то, что помогла осознать законность моего существования… и начать жить.

И наконец, благодарю всех детей и молодых людей, которым, смею надеяться, я помог за последние тридцать лет. Они придали смысл моему существованию.

Жан-Жак Фельштейн с матерью

Мне снится кошмар. Небо в этом кошмаре серое. Нас много — тысячи плотно прижатых друг к другу голых людей, которых загнали на бескрайнюю эспланаду. Крик из тысяч разверстых ртов сливается воедино и звучит под открытым небом так, словно отражается от гладких стен гигантской ванной комнаты. Успокаивает одно — ты у меня за спиной, на расстоянии оклика. Ты не говоришь со мной, только озираешься, как безумная. Может, тебе неизвестно, что я здесь? Давление — трудно определить, откуда оно исходит — заставляет людскую массу тронуться с места, вперед, к металлическому порталу, ведущему на лестницу. Мы начинаем подниматься толпой, пихаемся, все громче кричим. С каждой ступенькой мой страх усиливается. Крик оглушает. Мы бредем по коридору — к пустоте. Шедшие впереди исчезли, в том числе ты. Я знаю, что обязан броситься вниз, и вдруг понимаю: все мы находимся на гигантском трамплине, над плавательным бассейном. Белый кафель и синяя разметка дорожек видны очень четко, воды над ними нет. Мы должны прыгнуть, нас сбрасывают, чтобы убить…

Я просыпаюсь — во сне у меня закончился воздух. Я один. Ты ушла на работу.

В детстве этот сон был первым мысленным отображением массового уничтожения — нашего уничтожения нацизмом. Это ви́дение катастрофы я воссоздал, опираясь лишь на то, что воспринял от тебя, когда пытался установить контакт между нами. Ты предпочла ничего не говорить о том, что вынесла за несколько лет до моего появления на свет. Когда-то у меня было буйное воображение, но я знал — благодаря тебе, — что ужас наводят не рогатые демоны, летающие драконы и бешеные волки, населяющие воображение маленьких детей. В глубине души я понимал — нет, догадывался, — что та катастрофа была скорее всего глупым, технологическим, анонимным и гигиеническим кошмаром, бойней, в точности исполненной теми, кто ее программировал.

Я сочувствовал тебе всей душой, осознавая, что неспособность уделить мне внимание углубляет разделяющую нас бездну. Пережитое тобой внутреннее разрушение было почти тотальным, ты не находила сил даже обдумать его, а тем более описывать мне.

Мучительны были дурные сны, изматывавшие душу и мозг: ты просыпалась с криком и смотрела невидящим взглядом в пустоту, отец никак не мог тебя успокоить. Я знал: заговаривать с тобой об этом нельзя ни в коем случае. Лишь много времени спустя я осознал, что мой поцелуй на ночь иногда волшебным образом защищал тебя от этих кошмаров. Поцелуй был обязателен, как воинская присяга. Что бы ни происходило между нами, как бы я ни обижался на тебя, каждый день нашей жизни заканчивался поцелуем. А еще нас объединяла твоя мигрень: ты страдала так жестоко, что отталкивала любого решившего приблизиться к тебе человека, на большее сил не хватало. Облегчать боль я не умел и перенимал ее, зная, что не рискую ослабить тебя этим, что ничем иным ты меня не одаришь.

Я быстро понял, что ты не можешь присутствовать в моей жизни постоянно, что было бы неуместно просить тебя о большем. Твое поведение и атмосфера нашего дома ясно давали понять, что я не имею права проявлять недовольство или обиду. Это выглядело бы нелепо перед лицом твоих страданий.

Мы жили тогда все вместе в маленьком доме, и другие члены семьи — твоей семьи, как я всегда ее называл, — стремились тебя поддержать, защитить, чем еще больше нас разделяли. Зачем, по какому праву они вмешивались, вставали между нами? С какой стати имели собственный взгляд на наш счет и почему ты позволяла им иметь таковой? Я был развит не по годам, требовал слишком многого, реагировал на все излишне болезненно, на что ты могла отвечать, только чередуя апатию со взрывами гнева. Когда ты была слишком занята, со мной возились другие…

Я нуждался в тебе, а ты не всегда оказывалась рядом, чтобы утешить, поддержать, объяснить. Ты упорно отказывалась отвечать малолетнему сыну на вопросы о своем прошлом и моих корнях.

Сколько себя помню, я всегда был настороже, ожидая неведомой катастрофы, которая в лучшем случае разлучит нас, а в худшем — убьет обоих. Неназываемое событие, груз которого ты несла в одиночестве, произошло до моего рождения.

Я звал тебя, а ты откликалась не всегда. Этот комплекс фрустрации, такой стыдный и так тщательно скрываемый, по мнению нашей родни — они считали тебя святой, — пометил меня на всю оставшуюся жизнь.

Ты позволяла мне расти в стандартной для 50-х годов обстановке безмолвия. Необычными были две детали — книги и портрет ребенка, сделанный сангиной и пастелью на крафтовой бумаге. На нем была изображена трехлетняя Лидия в сереньком костюмчике на пляже в Кнокке[1]. Ее светлые волосы, подстриженные по моде 20-х годов, оттеняли пухлые румяные щечки. Вся она выглядела умилительно округлой, и портрет работы довольно известного художника стал призом девочке, которую в конце Прекрасной Эпохи назвали «самым красивым ребенком пляжа»! Портрет в стильной раме висел в гостиной, над расстроенным пианино, напротив чудовищно уродливого «Натюрморта с фазаном», а-ля голландцы. В эту гостиную дозволялось «зайти на минутку и ни в коем разе ничего там не повредить».

На полках стояло штук тридцать романов: мушкетерская трилогия Дюма, «Удары шпаги господина де ла Герша, или Против всех, вопреки всем» и «Бель-Роз» Амедея Ашара[2], полное собрание сочинений графини де Сегюр[3]. Каждый том был в обложке из синей или коричневой бумаги, на школьных этикетках кто-то аккуратно вывел перьевой ручкой названия. Книги выглядели любимыми, но давно не читанными. Напоказ их не выставляли — хранили в глубине деревянного шкафа, занимавшего целую стену на кухне. Это были «книги тети Лидии». Я читал их жадно и берег, как семейные реликвии, не ведая, что случайно угадал.

Итак, у меня был портрет девочки Лидии, книги для юношества и имя взрослой женщины — «тети Лидии». Три разных возраста загадочной героини, слишком молодой, чтобы быть чьей-нибудь теткой. Никто — и ты меньше всех — не желал просветить меня на ее счет.

Я сумел связать Лидию и невнятное, непроницаемое для меня прошлое только через много лет. Сначала пришлось пережить личные катастрофы и пропитаться влиявшими на всех нас эманациями Катаклизма, ничего об этом не зная.

Прости за резкость, но распад семьи я воспринял как нацистские зверства. Я был центром детской вселенной, вы с отцом — ее подпорной аркой. Все мы были не слишком сильными, и конструкция то и дело опасно шаталась. Ваше расставание уничтожило остатки моего душевного покоя.

Мне снились кошмары об оторванных руках и ногах, вывалившихся кишках, кровавых ранах. Во сне я искал вас обоих в горящих городах, среди руин, в обездоленных пейзажах.

Твой отъезд в Германию развеял по ветру все, что от меня оставалось, и к этому я оказался готов еще меньше, чем к вашему разводу. Ты не уехала — сбежала, пока я был, как тогда говорили, «в колонии». Дом отдыха для еврейских детей располагался на побережье Ла-Манша, там я впервые столкнулся с понятием «война 1939–1945». И в первый раз в жизни остался один.

Я прожил два месяца, как в тумане, объятый ужасом. Я утратил контроль над своим телом и мочился в постель, лишался всего, что имел: если не отдавал вещи добровольно, их у меня отбирали или крали. Я думал об одном — когда и как снова увижу тебя. Ты вернулась в Германию, хотя для всех нас эта страна не была «нейтральной»: стоило мне услышать ее название, душа отзывалась смутным страданием, унаследованным от тебя.

Твой отъезд слишком сильно напоминал изгнание. В нашей разлуке материализовался мой вечный страх: тебя увозит поезд, а я не способен вытащить тебя из вагона и навечно остаюсь один на платформе.

Я выбрался из раковины и продолжил взрослеть только после того, как было условлено, что я стану регулярно приезжать в Кёльн, где ты открыла косметический салон.

Началась разделенная надвое жизнь. В девять лет я самостоятельно пересекал пол-Европы, чтобы увидеть мать, а потом один возвращался к отцу. Меня это не пугало: я взрослел и сохранял вас обоих… никогда не знал наверняка, будут меня ждать на вокзале и в аэропорту или нет.

Глядя на приближающиеся колокольни Кёльнского собора, я всякий раз беспокоился: «Она меня встретит? Не опоздает? А если вдруг… Кто достанет мой чемодан из багажной сетки?» Эта самая сетка долго оставалась мерилом моего роста… Перед каждой поездкой отец снабжал меня билетом, на котором писал по-немецки: Меня зовут Жан-Жак, моя мать живет на Хабсбургерринг 18–20, номер ее телефона — 2 22 01. Этот ритуал утверждал меня в мысли, что ты можешь не прийти…

Отправление в Кёльн

Все прояснилось благодаря «Великому диктатору»[4] Чарли Чаплина и мраморной доске у входа в школу. Ее установили в память об учениках и учителях, депортированных в 1942-м и не вернувшихся домой.

В такой семье, как наша, я не мог не услышать простого слова депортация. Да, все вы, члены семьи по материнской линии, составили заговор молчания: не следовало упоминать ни прежние времена, ни людей прежнего времени, ни то, что с ними случилось. И все-таки периодически речь о запретном заходила.

Много позже я пришел к выводу, что родственники сговорились, когда ты, Эльза Выжившая, вернулась из Берген-Бельзена[5], а твой отец, Лидия, ее родственники, Роза, старшая сестра моей бабушки, Давид, отец Лидии, погибли в Аушвице. Зачем был заключен этот «пакт»? Во-первых, он давал шанс изменить ваши жизни, что было непросто, а во-вторых — и в-главных — защищал меня, первенца, родившегося после. Я участвовал в заговоре молчания и затыкал уши, стоило прозвучать «противоправному» слову.

Иногда на семейных сборищах я вдруг становился свидетелем того, как десять взрослых начинали шептаться на манер мальчишек, рассказывающих похабные анекдоты. Вот тогда-то и произносились запретное слово и имена Лидии и Розы, но никогда — Давида и твоего отца. Меня выдворяли из комнаты: «Пойди почитай, милый…»

Постепенно «слово» наполнялось смыслом: депортация — место, откуда не возвращаются. Становились понятнее и обрывки нечаянно подслушанных разговоров. Интуиция подсказывала, что именно приключилось с «тетей Лидией». При мне взрослые называли ее «тетя», но не потому, что она была взрослой и к ней следовало проявлять уважение. Дело было в том, что эта самая Лидия, навечно оставшаяся малышкой, могла бы повзрослеть, следовательно, я должен был бы уважать ее. Я мало что знал о том, как уничтожили надежды многообещающей и такой короткой жизни. Бесследное исчезновение девочки символизировало удар топором по нашей истории, нанесенный нацизмом, зияющую дыру в повествовании о нашем роде. Ничто не могло заполнить эту пустоту, излечить эту рану, тем более болезненную, что все о ней молчали.

«Великий диктатор» вышел на экраны в Париже. Можешь считать упоминание этой картины в моей книге данью чаплинскому гению, но вот что я тебе скажу: режиссеру удалось невозможное — Аденоид Хинкель стал для меня «настоящим», живым человеком, а Гитлер — карикатурой. Я с трудом воспринимал свастику как символ нацизма — у героев фильма на повязках красовались два креста на белом круге. Хинкель источал ненависть и смерть, и его дикие вопли совсем не казались мне смешными. Этот фильм — предтеча реальности! — стал для меня первым документальным представлением о механизмах Катастрофы.

Андре Шварц-Барт[6] тогда только что получил в 1959-м Гонкуровскую премию за «Последнего праведника»[7], и директор школы прочел нам последнюю главу книги, ту, где всех убивают в газовой камере, замаскированной под душевую. Всех — мужчин, женщин, детей… Описание смерти в темноте было таким ярким, что у меня снова начались кошмары. Более четкие, клинические, но оттого не менее пугающие.

Один соученик, Дидье, все время твердил о месте под названием Швиц, о нем говорили в его семье. Дидье упоминал Швиц во дворе, за столом, в классе, а мы завороженно внимали. Люди умирали там, претерпев чудовищные пытки, это «там» не находилось ни во времени, ни в пространстве. И все-таки где-то Швиц существовал на самом деле. Дидье, безусловно, знал, о чем говорил: Швиц, который он описывал, был правдоподобнее пещеры Али-Бабы, страшнее Питчипоя[8] и логова циклопа Полифема из «Одиссеи», но дело было не в таланте рассказчика, а в том, как откликалась на слова моя душа, почти соблазненная и одновременно обескураженная подобными ужасами.

Я не стал расспрашивать отца — дождался свидания с тобой в Кёльне и завел разговор о Швице. Твой друг-бельгиец сразу сделал выразительный жест — чиркнул ногтем большого пальца по шее и гадко цыкнул, ты воскликнула: «Молчи!» — озвучив его.

Обрывочные объяснения склеились друг с другом в произвольном порядке: Лидия — депортация — Швиц, — и я смог вычленить одну деталь. Ты кое-что передала мне, и я стал смертником с отсроченным исполнением казни. То есть евреем.

Теперь я могу признаться: очень долго это было для меня опасной обузой, тем, что следовало скрывать. По возможности. Помню, как группа ребятишек пыталась силой затащить меня в один из кёльнских соборов, а я не знал, должен ли «признаться», почему мне там не место… Сам того не понимая, я примерял рубище еврея из гетто, который, выйдя за его стены, терпит оскорбления и горбится под ударами толпы.

Мне предстояло разобраться в противоречивых, тревожащих душу фактах и понять, когда История мира и наша история вошли в противоречие. Случилось это, конечно же, в Германии.

Мне и сегодня непонятно твое упорное желание вернуться в эту страну. Тебе там было не место. Да, мы часто проводили в Германии отпуск, но поселиться навсегда… Ты трудилась, как каторжная, чтобы удержать на плаву салон Paris-Beauté, бросая вызов почтенному городу Кёльну. Шло время, и я все яснее различал в твоем немецком французский акцент. Общаясь с клиентками, ты то и дело восклицала «Да ну?» и «Нет!». Не знаю, делала ты это намеренно, чтобы подтвердить «франузскость» своего заведения, или устанавливала дистанцию между собой и дамочками в креслах.

В друзьях у тебя были одни французы, ну или франкофоны. Твое положение в Кёльне выглядело сугубо двусмысленным. Ты находилась далеко от семьи и была вольна жить как хотела, никто не мог осудить тебя за гипотетические шалости и похождения, но тебе не удалось создать «привязок по месту» и почувствовать себя дома. Точно так же — заинтересованно, но и отстраненно — ты относилась ко мне, и я перенял у тебя эту манеру.

Салон Paris-Beauté процветал и считался почтенным заведением, «маленькая француженка» потихоньку приобретала в Кёльне известность, хотя сначала пришлось на всем экономить, ты даже ночевала тут же, в холле на синем раскладном диване. Позже у тебя появилось хорошее жилье, квартира, где я мог оставаться один и читать, пока ты была на работе. Ты не умела знакомить меня с ровесниками, а я понятия не имел, как заводятся друзья. Виновата была не застенчивость, а моя дикость. Сначала я проводил все дни в салоне, ужасно скучал и то и дело пытался привлечь твое внимание, даже если ты была занята с клиенткой. С тех пор томная обстановка и резкие запахи действуют на меня угнетающе, я вспоминаю свое «гаремное» существование и смутную тревогу из-за соседства с расслабленными женщинами. Я не мог их заинтересовать по причине малолетства и удостаивался от пришедших на завивку толстух нейтральных Guten Tag и Danke schön[9].

Одна из твоих подруг, Рут, оказалась очень важным для меня человеком. Эта немецкая еврейка всю войну пряталась, скитаясь по убежищам. Она свободно владела французским и наверняка сблизилась бы с тобой еще в годы оккупации, как бельгийки Элен Верник[10] и Фанни Корнблюм, но ваши пути разошлись. Ты была маленькой, кругленькой рыжеволосой женщиной с молочно-белой кожей, Рут являла собой полную твою противоположность. Высокая, худая, темноволосая, загорелая летом и зимой, она отличалась красотой и очарованием, живостью, чувствительностью и умением слушать и не судить. Никого и никогда. Ей ты могла поверить малую толику своих страданий, прошлых и настоящих.

Вы очень любили друг друга. Я тоже любил Рут — потому что ее любила ты и потому что в то время из всех взрослых только она замечала меня и принимала всерьез.

Укорениться в Германии тебе мешали не только материальные проблемы и бюрократические препоны. Ты провела в этой стране часть детства и видела, как набирает силу варварство. Ты владела всеми то́нами и регистрами немецкого языка, знала детские стихи и считалки, слышала речь эсэсовцев и чиновников. Последняя вряд ли была приятна твоему слуху.

До середины 60-х годов на Кёльне лежал отпечаток войны, напоминавший тебе, что этот город лишился невинности в момент триумфа варваров. Некоторые здания лежали в руинах, другие выглядели слишком новыми, во многих стенах зияли пробоины от снарядов, кое-где даже не успели привести в порядок дороги. Оставила свой след минувшая бойня и на людях — они выглядели постаревшими от лишений и горя, многие носили желтые нарукавные повязки с черным треугольником, составленным из трех точек — знак инвалидности или слепоты. Я уже знал, успел прочесть, что тридцать лет назад это сочетание цветов — черный на желтом фоне — обозначало иную судьбу: то была позорная и смертоносная звезда Давида. Немцы, взрослые и дети, здоровались, щелкая каблуками и резко кивая, отчего я всегда вздрагивал, а ты бледнела и менялась в лице. Ты, должно быть, спрашивала себя: а чем занимались эти респектабельные старички пятнадцать лет назад? Я думал о том же, но ни разу не осмелился задать вопрос в лоб — ни тебе, ни им.

Пострадали — увы! — и мозги: вся Германия испытала шок, когда незадолго до открытия новой Кёльнской синагоги какие-то подонки нарисовали на ограде несколько паучьих свастик и написали Juden Raus![11]

Я понял, что История вездесуща, когда в Германии поставили спектакль по «Дневнику Анны Франк».

Ты хотела, чтобы мы вместе посмотрели эту пьесу, хотя я тогда только-только начинал осваивать немецкий. Я знал, что мне будет скучно, что я ничего не пойму… Ты сумела затащить меня в театр, только посулив несколько походов в кино. Все вышло именно так, как я предполагал, а потом случилось чудо: ты вдруг открылась — рассказала и о депортации в Берген-Бельзен, и о тифе, и о том, что едва не умерла.

Значит, ты была в месте с этим странным названием, где могла не только встретить знаменитость вроде Анны Франк, но и умереть. Даже человек, привычный к немецкому языку — я, например, — чувствовал особый темный экзотизм в «считалке» из четырех ударных слогов: Бер-Ген-Бель-Зен. Правильно ли будет назвать травматичным момент столкновения с ужасом, оставшимся в прошлом, но не утратившим силы, который я всегда подсознательно ощущал, а теперь увидел его очертания благодаря четырем «шершавым» слогам?

Одна из самых горьких моих печалей заключается в том, что сказанная тобой тем вечером малая малость так и осталась единственной в нашей жизни. Несколько твоих слов позволили мне начать размышлять обо всем этом, вместо того чтобы жить погруженным в кошмар. Слова были обтекаемые, но веские, наложенные на туман впечатлений и совершенно разрозненные фрагменты — Лидия, нацизм, твое прошлое молчание, Анна Франк… Все, что существовало вокруг меня в виде бесформенной кучи перегноя, не сложилось в стройную схему по мановению волшебной палочки, но вместо хаоса, порождавшего мои страхи, возникло нечто, на что я мог опереться. Ты наконец явилась мне во всей полноте, произнеся несколько фраз, мы сумели вступить в настоящий диалог, потому что ты больше не таилась. Этот акт доверия до конца дней будет заставлять меня жалеть о несбывшемся, о том, как могла бы сложиться наша жизнь, выбери ты правду, а не молчание.

Я увлекся литературой. Первой книгой стал «Дневник Анны Франк», его я прочел несколько раз. Наверное, надеялся встретить тебя, перевернув очередную страницу… Потом были «Исход» и «Милая, 18» Леона Юриса[12]. Первый роман повествовал о рождении государства Израиль, увиденном глазами выживших узников концлагерей. Во второй описывалось восстание в Варшавском гетто. Главные персонажи легко опознавались. Швиц моего детства стал Аушвицем. Я осознал, что, с точки зрения реальности, верх зла из детских кошмаров был не более чем милыми стишками.

В какой-то деревушке на востоке Есть соломенный дом. Падает дождь, идет снег. Здесь живут два соседа, Сотики, Мотики, Сотсе, Мотсе, Но все зовут их Тсотсеке![13]

То, о чем мы молчали, открывалось мне благодаря художественной литературе и не менее выразительным свидетельствам очевидцев. В то время документы были практически недоступны.

Все это не объясняло твоего отсутствия и нашей неспособности общаться. Да, нашей, потому что она стала взаимной. Моя жадность до сюжетов, так жестоко тебя затронувших, вкупе с бурными спорами о «концлагерном феномене», незаметно отдалили нас друг от друга. Я приобщал тебя к массе безликих «депортированных», невольно затушевывая специфичность твоего пути до твоей особой истории.

Я не мог прямо спросить, как повлияло на тебя пережитое в концлагере, и не умел объяснить, как сильно это задевает меня. Углубляющееся знание «лагерного опыта» дало ответ на ключевой вопрос «Кто я?», который дети задают родителям: «Я из Аушвица, моя история началась там. Моя личность сформировалась там, мои корни — там».

То, что меня волновало, в очередной раз переплелось с Историей. Я нуждался в данных, на которые мог бы опереться. Не знать, кто ты на самом деле такой, из-за упорного нежелания матери и других родственников объясниться, было мучительно, моя жизнь в прямом смысле слова становилась невозможной. Мне пришлось преодолеть два глобальных кризиса — катаклизм взросления и 1964 год, — только после этого я начал лучше понимать пережитый тобой ужас.

В Кёльне будущее казалось тебе неведомым и мрачным, ты представляла себя одинокой старухой и ужасалась. Тебе хотелось снова создать семью и — главное — родить ребенка. Если получится — девочку, и назвать ее Лидией в честь исчезнувшей малышки, исправив тем самым прошлое.

Семья не сразу, но все-таки нашла для тебя мужа и отца будущей Лидии, в глухом углу Соединенных Штатов Америки. Когда план приобрел конкретные очертания, ты не смогла поговорить со мной об этом наедине. Тебе почему-то показалось, что будет лучше, если всё объяснят и оправдают другие.

Я до сих пор помню, как мы сидели за столом в семейной гостиной: я, ты, твоя мать и твой отчим. Он начал с того, что спросил шутливым тоном, как бы я отнесся к твоему новому замужеству. Ты молчала и явно не собиралась участвовать в разговоре. Та печальная сцена напоминала итальянскую комедию, вывернутый наизнанку мир… Все оказалось очень просто: я должен был дать согласие на свадьбу и отъезд за тридевять земель.

Я сразу понял, что со мной не шутят и решение уже принято. Помню, как сказал, внезапно лишившись сил (убил бы себя за это!), что мне остается смириться, ведь я не хочу потерять тебя совсем. Перспектива была проста: встреча раз в год, и это в лучшем случае: в начале 60-х путешествие в Америку относилось к роскоши, недоступной большинству людей. Сегодня я изумляюсь и возмущаюсь своей тогдашней неспособностью хотя бы пожаловаться, не то что возмутиться.

Я дал согласие на союз без страсти, на «брак по расчету», ненавидя «разумных» людей, которые не могли стерпеть тебя свободной, руководили твоей жизнью и — главное — разлучали нас. Тридцать пять лет спустя я все еще спрашиваю себя: «Что, если она втайне надеялась, что со мной случится эпилептический припадок, что я буду шантажировать бабушку, грозя убить себя, если нам придется расстаться, что помогу тебе определиться, дав понять, что готов сражаться?»

Я промолчал и не могу себе этого простить, но в тот день кипевшая в душе ярость была направлена и на тебя… и на меня самого. Наверное, я унаследовал от тебя не только мигрени, но и склонность к самоуничижению.

И ты покинула Германию и вышла замуж за океаном. Летом 63-го, когда я прилетел повидаться с тобой, моя сестра Лидия уже родилась. Мы не чувствовали близости, редко виделись и еще реже разговаривали. Я гулял — один, ходил в кино и в боулинг — тоже один. Читал у себя в комнате. Ты выглядела усталой — роды дались тебе нелегко, — много времени требовалось на уход за малышкой.

Ты жила с мужем и дочерью (тогда я еще не воспринимал ее как сестру) в маленьком доме, в городе на американском Среднем Западе: Фредерик, Оклахома. Триста пятьдесят километров на юго-запад от Далласа, что в Техасе. Главная улица, три тысячи жителей, тридцать церквей, кинотеатр и бассейн: пустыня. Главная общественная активность, как мне казалось, состояла в визитах к соседям, восхищенном осмотре новых морозильных камер и барбекю.

В Соединенных Штатах

Я не понимал тебя, ты выражала привязанность, даря подарки. Бесценным «Паркером» пишу до сих пор.

Твой муж, человек умный и с чувством юмора, был, судя по всему, очень к тебе привязан и привечал меня, но ты выглядела потухшей и бесплотной, как призрак.

Неудачное свидание с тобой в Америке оказалось для меня в порядке вещей — в Кёльне все происходило так же. Мы не могли знать, что эта встреча была последней. В аэропорту я обнял тебя за плечи, печальную и словно бы потерявшуюся, и сказал в утешение, что скоро вернусь. Как будто это зависело от меня! Слова теснились в голове, я давился рыданиями, ты наверняка тоже. Я сумел выговорить нелепое «До скорого!» — и терзаюсь до сих пор, что не признался, как тяжела для меня разлука и как я хочу лучше узнать тебя.

Кёльн, июль 1964-го

Паровозный гудок призывает отъезжающих подняться в вагоны, и мама сейчас оставит меня. Чтобы попасть на платформу, ей нужно дойти по длинному коридору до входа, и я не успеваю дотянуться, удержать ее. Мама удаляется и как будто тает в воздухе, я зову ее, она оборачивается и коротко улыбается мне.

На каникулах я приехал в Кёльн, и Рут сообщила мне о смерти Эльзы и похоронах, состоявшихся на техасском кладбище в Уичито-Фолс.

Я много месяцев пытался — и не мог — забыть, что она больна раком. Мама писала, что несколько раз в неделю ездит в больницу облучать многочисленные кисты. На сей раз отец оказался на высоте положения и пытался подготовить меня, но неизбежное было так тяжело и невозможно горестно, что я мысленно стер его.

А потом пришла телеграмма с извещением о «событии», и притворяться дальше стало бессмысленно. Я мог сколь угодно долго молить всех богов, чтобы эти слова никогда не прозвучали, ни Всевышний, ни Олимпийцы меня не услышали.

Я, как все и каждый в подобных обстоятельствах, пытался мысленно представить ее образ — оказалось, что помню лишь тембр голоса. В тот момент мамин облик окончательно растаял, улетучился, но она осталась со мной. Думаю, так случилось, потому что я не смог простить ей этого окончательного и бесповоротного расставания. Десять тысяч километров превратили маму в неуловимую абстракцию. И только тридцать лет спустя, увидев фотографию могилы в бумагах сестры, я «надел траур» и отгоревал как положено.

В ту первую «сиротскую» ночь я не подпустил к себе безумие только благодаря дикой, почти первобытной ярости, переполнявшей душу. Те же разумные люди, которых я — справедливо или нет — считал частично виновными в случившемся, теперь хотели, чтобы ребенок поблагодарил Господа за то, что «Он прибрал ее». Ее, которая никогда осознанно никому не делала зла. Рут соглашалась с ними — не знаю почему, может, считала, что это отвлечет меня, или уважала волю старших, или верила, что так правильно.

Я подчинился, хотя считал просьбу нелепой и чувствовал отвращение ко всем, кроме Рут. Тогда я последний раз побывал в синагоге. Нелепые старики, читавшие молитвы, раскачиваясь вперед и назад, как настоящие психи, уж точно не смогли бы воскресить мою давно утраченную веру.

Преждевременная смерть Эльзы возымела парадоксальные последствия. Изувеченная болезнью, она превратилась в святую, волшебную, неприкасаемую героиню. Эльза заняла в моей семье символическое место румяной малышки Лидии. Образовался тайный круг ее почитателей, поддерживавших «священный огонь» на алтаре. Я в их число не входил. Мать и отчим Эльзы играли роль распорядителей, они исключали меня из сообщества, когда по любому поводу начинали шумно рыдать. Почему они так поступали? Хотели, чтобы окружающие восхищались их страданиями. Недвижный бесплотный предмет, выдаваемый за мою усопшую мать, был всего лишь воображаемым мавзолеем. Я его ненавидел, он был мне ненавистен, потому что скрывал все, что в ней было живого и непосредственного, усугублял тяжесть тайны и отдалял меня от матери, совсем как при ее жизни.

Я реагировал, как типичный подросток, не хотел утратить связь с Эльзой, которая по мере моего взросления наполнялась все большим смыслом, и потому отодвинул от себя все упрощенные представления… вместе с теми, кто пытался мне их внушить. Я быстро понял, что у всех родственников, в том числе у меня, была своя вина перед Эльзой, и заключалась она в том, что никому из нас не пришлось выживать, как ей. Мы были виноваты, потому что не отправились туда, откуда не вернулись Лидия, Роза, Давид, мой дед и великое множество других людей. Окружавший их «заговор молчания» тяготил меня все сильнее.

Я не был ни лучше, ни чище остальных. Я боролся в одиночку, яростно и бестрепетно, чтобы сохранить живой память об Эльзе, нисколько не похожую на созданный взрослыми образ в золоченой раме.

Я все больше узнавал о депортации, потому что учился — читал документальные свидетельства, разглядывал фотографии, ходил в кино. На экраны вышел очень страшный фильм, снятый в Бельзене: горы трупов поражали воображение, и я, подобно всем детям выживших, задавался отравляющим душу вопросом: «Как же она выжила в этом аду?»

Однажды мы с бабушкой заспорили — как обычно о наследстве, — и она пробормотала: «Эльза мучилась в Аушвице не для того, чтобы ты так его использовал». Наследством была моя часть пенсии, которую Эльзе платило правительство ФРГ. По-немецки это называлось Wiederutmachung[14], в буквальном переводе — «действие, призванное сделать так, чтобы все снова стало хорошо».

Я не мог знать, употребила бабушка слово Аушвиц, чтобы обозначить всю депортацию в целом, или Эльза действительно была заключенной именно этого лагеря. Я взял бабушкины слова на заметку, но размышлять о них не стал: представлять Эльзу узницей было слишком жестоко для меня и унизительно для нее.

Итак, в моем воображении сложился смутный, но утешительный образ матери, сотканный из смелых догадок и весьма приблизительных ассоциаций. Процесс чем-то напоминал декомпрессию.

Первым элементом стало противоречие, подмеченное в разговорах о маме. От отца и братьев Эльзы я знал, что она была хорошей музыкантшей, но никогда не видел ее играющей хоть на каком-нибудь инструменте. Да, слухом она безусловно обладала и чудесно пела. Первые классические произведения я услышал от нее — Влтаву[15] Сметаны, Пятую симфонию Бетховена, Концерт ми минор Мендельсона. Мне стало известно, что у Эльзы была скрипка, а после рождения Лидии повез инструмент в стареньком помятом футляре в Америку.

Благодаря скрипке мы с мамой пережили единственный в своем роде эпизод, когда я мог распознать фундаментальную истину, но, конечно же, не заметил ее.

Мы были в моей комнате, она открыла футляр, вынула скрипку и начала ее настраивать.

Инструмент был старый и выглядел плоховато. Эльзе пришлось повозиться со струнами и слабо натянутым смычком, а подгрифок — струнодержатель — переустановить. Мама действовала автоматически, как человек, делавший это сотни раз. Закончив, она взяла несколько нот — нерешительно, неуверенно, вышло фальшиво, так что пришлось повторить несколько раз. Я сидел, молчал, боясь издать случайный звук, и чувствовал: происходит нечто очень важное, решающе важное. Сделав последнюю неудачную попытку, Эльза вздохнула, убрала скрипку, захлопнула футляр и пошла взглянуть на расплакавшуюся Лидию. Момент был упущен…

В голове у меня теснились вопросы. Что значит «когда-то она была хорошей инструменталисткой»? Неужели можно не просто перестать заниматься музыкой, но и совсем разучиться играть? Я тогда еще не выбрал профессию, но давно открыл для себя музыку и не понимал, как получилось, что Эльза совсем не тоскует по столь важной составляющей своей жизни. Задать вопрос в лоб я не решался, но догадывался, что игра на скрипке связана для Эльзы с невыносимо тяжелыми воспоминаниями. Помимо моей воли в движение пришел поток ассоциаций: скрипка — депортация — благостное воздействие рождения моей сестры, — но ответы не складывались в пазл, а напоминали пэчворк: ничто ничему не соответствовало. В наших отношениях оставались пробелы, мама была не обычной мамой, а молчаливой женщиной с тайной, физически и чувственно отсутствовавшей. И тем не менее сложная, противоречивая и непоследовательная Эльза постепенно открывалась для меня.

С течением лет, отталкиваясь от непростого характера матери, я составил представление о ней, а толчком послужила фотография. Снимок узника концлагеря, человека со связанными за спиной руками, стоящего в тележке, нелепо похожей на детскую игрушку. Тележку тащили другие заключенные — с выбритыми наголо головами, в полосатой униформе, исхудавшие до состояния живых скелетов.

Мужчина в тележке смотрит внутрь себя, он кажется самым изможденным из всех узников. Подпись под фотографией гласит: «Доставка заключенного к месту казни через повешение».

По сути своей эта фотография — преступление против человечности: только охраннику могла прийти в голову идея «обессмертить» ужасную сцену, и я, как ни стараюсь, не понимаю, кто захотел бы хранить дома подобный сувенир.

Снимок непристоен вдвойне — заключенные идут за тележкой, выстроившись в колонну по пятеро, на прусский манер, среди них горнист, аккордеонист, скрипачи и флейтисты. Они играют, один даже глаза закрыл, словно желая вложить в музыку больше чувства. Мы не знаем, какую вещь они исполняют, лица большинства так невыразительны, что угадать невозможно. Похоронный марш Шопена, волею нацистов превращающий узника в живой труп? Или популярный шлягер? Может, веселую арию… чтобы «отпраздновать казнь»?

Я начал играть на гитаре после смерти матери и остро чувствую всю чудовищность соединения музыки с театрально оформленной смертью.

Когда я узнал, что среди узников концлагерей были музыканты, все части головоломки встали на свои места. Я получил ответ на мучивший меня вопрос: «Ценой какой проституции — моральной или физической — моя мать сумела вернуться оттуда?» — и смог принять его. Она платила игрой на скрипке.

Моего собственного отношения к музыке это не упростило, но создало если не стройный, то утешительный образ Эльзы, с которым я мог сосуществовать.

Вся эта работа совершалась не быстро и не слишком гармонично. Ассоциации, выглядевшие логичными в связке, основывались преимущественно на впечатлениях, подкреплялись фактами, не толще той самой соломинки, за которую хватается утопающий, и держались только на моем желании понять, чего между нами не хватает. Ответы на главные для меня вопросы не сыпались как из рога изобилия. Каждое новое звено занимало свое место в цепочке, потому что электрошок, тошнота или холодный пот служили критерием истины. Наступавший после очередной встряски покой служил физическим предупреждением того, как открытия, сделанные в Эльзе, отзывались во мне.

Однажды мой дядя-музыкант походя, словно бы случайно, сказал, что мама играла в женском оркестре лагеря Биркенау. «Как, ты разве не знал?» Родственник расстроился, поняв, что совершил faux pas[16], хотя на самом деле всего лишь подтвердил мои догадки, а то, что правду я узнал последним, значения не имело. Мне было тридцать пять лет, Эльза умерла четверть века назад, но я наконец ступил на путь освобождения, чему — в немалой степени — способствовала долгая внутренняя работа моей души.

Нацисты хотели переделать прошлое, физически уничтожив многие и многие поколения, разрушив места, где жили жертвы, уничтожив записи об их рождениях и смертях. Последний же и едва ли не самый страшный грех заключался в том, что они «отправили» в Аушвиц семейные предания и память потомков выживших, тех, кто, подобно мне, все-таки появился на свет.

Женский оркестр (рисунок неизвестного художника)

Каким-то неисповедимым путем, получив подтверждение моих интуитивных озарений, я смог отказаться от поисков собственной идентичности в Аушвице. Чудовищное стерильное место, где смерть была поставлена на поток, утратило надо мной власть.

Эльза перестала быть загадочным, сверхъестественным существом и снова превратилась в женщину, рожденную от союза мужчины и другой женщины, а ее столь необходимую мне историю я мог найти в развалинах Лодзи, Дортмунда и Кёльна или в Уичито-Фолсе. Моя мать больше не была «депортированной» женщиной, все действия которой предопределяли два года невыразимых страданий. Я мог и все еще могу любить Эльзу, оставив позади наши ночные кошмары, наплевав на место «святой мученицы», которое отвела ей семья. Для меня она остается просто моей мамой.

Всё вокруг меня снова разлетелось вдребезги.

Рут прислала из Кёльна брошюру, добытую окольными путями. Изданная в Бельгии, она была посвящена легендарной Мале Циметбаум, узнице концлагеря Биркенау.

Малю депортировали из Бельгии и очень скоро назначили лауферкой — посыльной, а чуть позже сделали переводчицей. По многочисленным свидетельствам очевидцев, личностью она была исключительной, одной из тех фигур, которые навсегда остаются в памяти знавших ее людей. В качестве переводчицы она пользовалась целым рядом послаблений и старалась помочь как можно большему числу заключенных, причем не только бельгийкам. Лишний кусок хлеба, перевод в команду, где работа полегче, пара обуви по размеру, просто улыбка или сочувственное слово, произнесенное в нужный момент, многим помогли не сдаться, и они выжили.

Маля и Эдек Галинский, рабочий слесарной мастерской в мужском лагере, полюбили друг друга. Спустя два года — 24 июня 1944-го — они совершили побег, подготовленный Эдеком при содействии друзей из мастерской. Нацисты устроили облаву и через несколько недель поймали беглецов. Во время «церемонии» повешения, когда Маля была уже на помосте и читали приговор, она перерезала себе вены бритвой, которую сумела пронести на эшафот. Но ей не дали умереть, — подбежавший рапортфюрер[17] Таубер вырвал у нее лезвие, а она ударила его по лицу окровавленной рукой. Потом эсэсовцы потащили Малю к крематорию, пиная ее ногами. Она умерла на пороге газовой камеры, на глазах у всего женского лагеря. Подобные казни носили показательный характер, нацисты хотели, чтобы все знали: никто не может сбежать от них! — так что заключенные, которых согнали на плац, стали свидетелями предсмертного бунта Мали.

Книга была составлена по воспоминаниям и свидетельствам немногочисленных выживших узниц. Одна из них, Элен, описала прибытие в Аушвиц и свою встречу с молоденькой девушкой — «чистенькой, в платочке на голове и аккуратно зашнурованных ботинках». Звали ее Эльза Миллер. Это была ты, моя мать. Именно ты отвела ее в сторонку, сказав: «Будешь играть в нашем оркестре…»

Я познакомился с Элен в 1961 году, когда мы с мамой навещали ее в Хасселте. Помню, что Даниэль, дочь Элен, играла нам на пианино Прелюдию до мажор Баха, составляющую гармоническую основу Аве Марии Гуно[18].

Несколько печатных строчек опрокинули шаткое равновесие моего духа вместе с чувством, что эта часть твоей жизни надежно укрыта на чердаке моей.

Слова Элен значили для меня гораздо больше нечленораздельного бормотания родственников, которое я выслушивал в течение тридцати лет, прошедших после твоей смерти. Всякий раз, когда кто-то заговаривал о маме, я чувствовал себя обворованным, воспоминания же Элен были тем ценнее, что она не «присваивала» Эльзу. Прочитав слово «чистенькая», я словно наяву увидел, как мама утром собирается на работу, красится, одевается. Она и правда напоминала маленькую храбрую козочку, каждый день выходящую на бой с волками, чтобы спасти свою жизнь. Благодаря тонкой книжице живший в моей памяти образ Эльзы стал конкретным и точным.

Связаться с Элен было очень просто — через издателей, — но я едва не испортил все дело, дав посредникам не личный, а рабочий телефон… как будто не хотел, чтобы она мне позвонила.

Я едва справляюсь с потоком образов: часовые на вышках, колючая проволока под током, бараки (вид сверху), похожие на кубики гигантского лего. Кортеж теней в полосатой униформе в лагерном аду, ты в карантинном «загоне», коротенькие волосы убраны под платок. Пробудившийся кошмар обретает плоть. Кошмар, пережитый тобой и Элен.

Между тем я впервые нашел человека, жившего рядом с тобой два страшных года и любившего тебя.

Я говорю с Элен по телефону и терзаюсь противоречивыми мыслями. Будет ли для нее мучительно вспоминать тебя? Сможет ли она описать украденный у тебя кусок жизни, твои тогдашние чувства и события, которые ты не смогла, не сумела или не захотела разделить со мной? А вдруг это причинит Элен слишком сильное страдание?

Деликатность деликатностью, но я должен, должен, должен рассказать историю вашей группы, чтобы она не потерялась во времени! Потрясающая история женского оркестра Биркенау не дает мне покоя. Нужно встретиться с Элен и рассказать всем. Желания накладываются друг на друга и сливаются в одно. Захочет ли она поделиться со мной твоими секретами? Теми самыми, к которым мне запрещали приближаться, пока ты была жива. Разве моя просьба нарушить табу не есть моральное насилие?

Чудеса красноречия не понадобились: просьба показалась Элен совершенно естественной, и она послала меня в Париж, к Виолетте Зильберштейн, сказав, что та тоже играла в оркестре, а память у нее просто замечательная.

Вспоминая наши первые контакты, понимаю, как сильно похож на мать. Объяснение предоставил более чем витиеватое: меня в первую очередь интересует жизнь мамы в лагере (и это еще слабо сказано!), но, кроме того, я задумал проект небывалой сложности — рассказать историю сорока пяти женщин, игравших в оркестре. Ты была одной из них, из числа самых незаметных… Повзрослею ли я однажды настолько, чтобы искать именно тебя и никого другого?

Знакомство с Виолеттой. Мы на «вы», хотя при встрече она крепко обняла меня.

Маленькая, живая, энергичная женщина дымит, как паровоз. Голос у нее глухой и чуть хрипловатый, язык цветистый, богато расцвечен блатной лексикой, что сразу меня покоряет. Эта «недостойная старая дама» не жеманничает и обо всем говорит напрямик. Виолетта сразу увидела во мне собеседника, с которым можно отбросить ложную стыдливость, говоря об этом, (мне на такое понадобилось сорок лет жизни), а я то и дело одергивал себя, помня о родных и близких…

Я привез Виолетте несколько твоих «молодых» фотографий — все-таки пятьдесят лет прошло, немудрено было забыть, — и сразу получил от нее первый подарок. Она сказала, что не могла не узнать меня — по форме лба и глазам. Увы мне, я забыл черты твоего лица!

Я долго описывал Виолетте нашу жизнь. Кое-что ей было известно от Элен и Фанни, с которыми она никогда не теряла связи, они сообщали ей о замужестве Эльзы, моем рождении, разводе, втором браке, появлении на свет Лидии и, наконец, смерти на необъятных просторах Америки.

Я подробно, во всех деталях, рассказал, как мучился в детстве, чувствуя, что живу рядом с «присутствующе-отсутствующей» матерью, на три четверти разрушенной лагерным опытом. Она изумила меня рассказом о твоей мягкости и доброте. В нашей семье Эльзу всегда упоминали с благоговейным обожанием, но сам я хорошо помнил, какой резкой, несправедливой и неуживчивой ты умела быть. Виолетта твердо стояла на своем: Эльза была нежной, доброй и спокойной. В Биркенау!

Мы сидели в ее теплом и уютном доме и много часов говорили без пауз и передышек. Я — об отношениях с тобой, о том, что ухитрился пройти мимо, Виолетта — о возвращении домой. От нее я впервые услышал, что после войны «нормальные» люди (читай — не прошедшие через концлагерь!) очень скоро захотели перевернуть страницу, забыть, ну или сделать вид, что забыли. Пытаясь объяснить молчание Эльзы, Виолетта рассказала, как ее пригласили на «вечеринку с сюрпризом», где она поведала свою историю, и какая-то особа воскликнула писклявым голосом: «Довольно, прошу вас!» — видите ли, угнетающе действовало на ее психику! «Я тогда решила заткнуться навек… и не пережевывать до бесконечности свои воспоминания, а смотреть в будущее». Неспособность людей понять то, что и рассказывать страшно, не то что пережить наяву, Виолетта сочла парадоксальной несправедливостью, дающей тем не менее стимул двигаться вперед…

Я не сдержался и пылко, почти гневно поведал ей о чувстве неудовлетворенности, которое было вечным спутником моего детства, о том, как печально я жил, как сильно мне не хватало внимания матери. Казалось, что через Виолетту я обращаюсь к тебе и — опосредованно — ко всему окружающему миру.

Виолетте, выжившей, как и ты, в лагере, я не стыдясь признался, что слишком быстро смирился, перестал защищать тебя и фактически отказался от всего, что мог получить. Я не утаил от твоей подруги, как горько до сих пор сожалею о том, что не услышал от тебя ни слова о том времени.

Я лишь теперь наконец-то все понял. Ты познала убийственный голод, животный страх, страдание и потому не могла различить в моих призывах банальный человеческий голод, страх темноты, ужас пробуждения от кошмарного сна, хрупкость ребенка, родившегося после…

Я вынужден признать, что жалею тебя, нас и стыжусь этого чувства…

Виолетта уже несколько месяцев живет в предместье Лилля. В 1940-м они с родителями покинули Гавр, спасаясь от бомбардировок, поселились в Париже и впервые столкнулись с гонениями на евреев. Виолетта сохранила удостоверение личности матери, выданное петеновскими властями: графа «Национальность» на зеленой карточке, где написано «Еврейка», по диагонали проштемпелевана красной чертой, словно рост, вес или цвет волос значения не имеют. По совету дяди семья тайно переезжает в район Лилля. Тайно, то есть не отмечаясь в префектуре, с поддельными продовольственными карточками, без возможности для родителей найти работу, а для Виолетты — записаться в лицей. Они живут, тратя сбережения, продают отрезы тканей, которые отец забрал с собой из магазина в Гавре.

1 июля Виолетта возвращалась домой по улице Кабанис в лилльском районе Фив. Она была в кино, смотрела «Кровать под балдахином», фильм 1942 года Ролана Туаля с Жаном Маре, Фернаном Леду и Одетт Жуайе. (Пятьдесят лет спустя Виолетта, посмеиваясь, вспоминает, что герой Жана Маре был музыкантом. Сидел под арестом, и директор тюрьмы присваивал его музыку…) Следующий сеанс начинался в четыре часа дня.

Она доехала на трамвае до своей остановки, вышла и вдруг заметила, как шевельнулись занавески на окне кухни соседнего дома. Тревога переросла в панику, когда на звонок из дверей вышли двое мужчин в черных кожаных пальто и шляпах с мягкими полями. Виолетта все поняла и кинулась бежать, надеясь перехватить мать и предупредить ее о засаде. К несчастью, она даже ходить не очень любила, не то что бегать, и быстро выбилась из сил. Гестаповцы схватили ее — им не привыкать — и повели назад, в дом. Мать арестовали, и их повезли в гестапо, где уже находилась тетя Виолетты. Она некоторое время встречалась с одним скользким типом, спекулянтом и, как оказалось, коллаборационистом. Одновременность арестов не оставляла сомнений: их продали.

Много времени спустя Виолетта признается, что яростное желание отыскать доносчика и посчитаться с ним дало ей силы выжить в лагере. «Когда я сяду в тюрьму, приносите мне яблоки, а не апельсины», — часто говорила она подругам, совершенно вжившись в образ благородной мстительницы. Благодарение Богу — негодяя поймали и казнили FFI[19].

Отца, мать и дочь посадили вместе в камеру тюрьмы в Лоос-ле-Лилле. Виолетта даже предположить не могла, что следующие два года будет лишена личного пространства. Еду им давали несъедобную, изоляция внушала страх и тоску, а одна деталь выглядела чистым абсурдом или издевательством: каждый день под дверь подсовывали газету — совсем как в дорогом отеле… Виолетта прочитывала все, вплоть до самых коротких объявлений. Неделю спустя семью отправили в Брюссель, в тюрьму Сен-Жиль. Кормили там лучше и каждый день выводили на прогулку, где можно было украдкой обменяться знаками, а дней через двенадцать перевезли в лагерь в Малине[20]. Это был предпоследний этап путешествия к границам Европы, туда, где нацисты уже подготовили для них место встречи. Аушвиц.

Француженку Виолетту депортировали из Бельгии, и, по недосмотру бюрократического случая, ее имя и фамилия долго оставались высеченными на обелиске, установленном в память о павших бельгийцах, угнанных из этого города. Удовольствия ей это не доставляло.

31 июля 1943 года в путь отправился поезд под номером 21, который к полудню добрался до конечного пункта под названием Аушвиц. Узников везли в опломбированных вагонах, жара стояла невыносимая, воняло внутри просто ужасно. Единственное «санитарное» ведро очень быстро переполнилось. Организм Виолетты сразу начал привыкать к нечеловеческим условиям существования, она сохранила остатки чувства собственного достоинства и редко «присаживалась» над мерзкой кучей нечистот.

По прибытии немцы прямо на платформе отделили от общей массы тех, кого собирались убить сразу. По словам Виолетты, «бойскаутский» инстинкт не дал ей залезть в кузов грузовика: она решила уступить место тем, кто был старше или слабее. Первым туда поднялся ее отец, следом за ним — мать. Операция сортировки на «пригодных» и «непригодных» к жизни сопровождалась криками, собачьим лаем, резкими противоречивыми командами, однако ни один эсэсовец и не думал возражать, если кто-то добровольно изъявлял желание ехать с остальными.

Виолетта вошла в лагерные ворота с другими женщинами и преодолела тысячу триста метров по Lagerstrasse[21]. Они остановились у «Сауны» лагеря В, где всех зарегистрировали, обрили наголо, «продезинфицировали» и отправили в душ. Потом группа проследовала к лагерю А, на «татуаж», потом женщинам выдали жалкую одежду — брюки, рубаху и платье с широкой красной полосой на спине, ботинки (примерно по размеру) и миску.

Виолетта не понимала, зачем понадобился грузовик, чтобы преодолеть такое короткое расстояние, она никогда не замечала, чтобы эсэсовцы обеспокоились о евреях, и подобная забота испугала ее. Она окликала каждую проходящую мимо узницу. «Что стало с людьми, которые были с нами? Куда повезли мою маму на том грузовике?»

Все отвечали одинаково: «В другой лагерь, там для пожилых работа будет полегче…»

После того как Виолетте накололи на руке номер, она подошла к Aufseherin — эсэсовской надзирательнице, чтобы на «школьном» английском задать ей тот же вопрос. Та, скорее для того, чтобы не допустить паники — немецкий порядок, — чем из человечности, подтвердила: да, они теперь в другом лагере, для людей в возрасте, там гораздо больше удобств. В возрасте? Но ее отцу сорок три года, а матери сорок… Ответ не успокоил Виолетту. Пережитое за последний месяц, условия транспортировки, сам вид Аушвица не давали поверить, что нацисты могут что-то сделать не то чтобы «правильно», но хотя бы чуть менее бесчеловечно.

Виолетта продолжила задавать сакраментальный вопрос, слыша в ответ все те же слова: «Они в другом лагере…» Она решила изменить тактику и спросила женщину, клеймившую их для «новой жизни»: «Одна моя подружка залезла в грузовик, когда мы приехали, не знаешь, что с ней?»

Ей указали на жирный серый дым, поднимавшийся из трубы справа от плаца, где-то на задах лагеря.

«Может, вон там…»

Виолетте в деталях описали процедуру убийства: фальшраздевалка, газовая камера, крематорий. Жестокость повествования соответствовала жестокости процедуры. Непонимание сменилось чудовищной подавленностью, Виолетта осознает, что перечеркнутое слово «Еврейка» в удостоверении личности матери, аресты, тюрьма, пережитые унижения получили логическое завершение.

То, что казалось тьмой бессмысленных страданий, привело к этому. Бессмысленная последовательность обрела связность и поражала своей логичностью: депортированных никто и не собирался заставлять работать, как думали люди, пытаясь успокоиться. Они здесь, чтобы умереть. Потрясенная Виолетта пожалела, что не залезла вместе с матерью в кузов грузовика и не умерла, чтобы не видеть убийств и заглушить живущую в душе муку.

Все вновь прибывшие из Малина попадают в карантин. На шесть недель. В блок 9 лагеря А.

Главная в блоке — капо, словачка Сусанна, все зовут ее Жужа. После освобождения эту свирепую пособницу нацистов признали виновной в убийстве ста заключенных. Англичане казнили ее одновременно с начальником лагеря Крамером[22], эсэсовкой Ирмой Грезе[23] и другими палачами. Пустив в ход интриги, доказав нацистам, что она способна принудить узниц к «беспрекословному подчинению», эта женщина стала Lagerälteste, главным капо Бельзена. Узнав, что Виолетта говорит по-венгерски и жила в Гавре, она поинтересовалась, не знакома ли девушка с некоей мадам Симон, ее кузиной, которая… оказалась лучшей подругой матери Виолетты.

Девушка почти сразу заболела дизентерией и попала в санитарный барак, где лучше было «не задерживаться». Однажды утром она проснулась рядом с умершей во сне соседкой. Ей восемнадцать лет, она впервые увидела бездыханное тело так близко, но даже про себя не смогла назвать его «трупом». Лагерь быстро учит человека жить по его правилам, но ее душа еще не закалилась, не очерствела.

Виолетта усвоила скупой лагерный язык, огрубленную смесь немецкого с польским. В Аушвиц каждый день привозили новых депортированных — крепких голландок, гречанок — смуглых, все еще красивых и веселых, несмотря на кошмарное путешествие через пол-Европы. «Утруска» среди них была огромная, что на лагерном арго означало неправдоподобно большое число потерь во время карантина. Гибли они по большей части не от лишений или болезни, а от отчаяния.

В бараке Виолетту окружали в основном бельгийки. Она не нашла среди них знакомых, не знала судьбы родителей, и терзающий душу страх отдалял ее от подруг по несчастью.

Спали женщины по восемь-девять человек на koya — так на польском называли сколоченные из досок нары, где зарождалась нерушимая дружба выживших.

В качестве «еды» узники получали четвертушку куска хлеба, двадцать пять граммов маргарина, тарелку прозрачного супа, стакан жидкого кофе, чая или herbata (по-польски — травяной настойки), что не могло утолить голод. В лагере В, после карантина, они три раза в неделю имели Zulage (на немецком — прибавку) — дополнительную пайку хлеба, кусок ливерной колбасы, маргарин или свекольный джем, жуткий на вид, но сладкий и питательный.

У Виолетты образовался на пальце незаживающий панариций, кто-то сказал: «Помочись на него, чтобы обеззаразить…» — на руке вздулась флегмона, и у нее начался жар.

Мы, представители четырех поколений — Анита Ласкер прилетела из Лондона, Эва Штайнер — из Мюнхена, с нами были мать Элен, ее дочь и внук, другие члены семьи, двое детей Виолетты, Луи, муж Фанни, — встретились в большом брюссельском доме Элен, чтобы отметить пятидесятую годовщину освобождения Берген-Бельзена, случившегося 15 апреля 1945 года. Накануне тебе исполнилось двадцать два года…

Виолетта рассказала мне, что это не первое празднование годовщины 15 апреля. Виолетта, Анита и ныне покойная Фанни встречались в течение пятнадцати лет, чтобы отдать дань памяти, но не превращали свидания в траурные церемонии: лить слезы и жалеть себя было не в их стиле.

Они ходили в ресторан или в театр, слушали выступление Аниты в составе Английского камерного оркестра. Они улыбались, хохотали, потом вспоминали мертвых и выживших, сгинувших там и умерших потом. Там между ними завязались отношения, которые ничто не смогло бы разрушить, это понимали даже посторонние. Встречи 15 апреля поддерживали и укрепляли их связь. Смерть Фанни не нарушила традицию.

Элен решила, что на празднование пятидесятилетия освобождения в Брюсселе следует пригласить нас, родившихся после. Виолетта прибыла с венгерским шоколадно-ореховым тортом. Пятьдесят лет назад она пообещала Элен: «Если выживем в Аушвице, я испеку для тебя этот самый вкусный торт на свете!» На верхнем корже она выложила миндалем цифру «50».

Мы стали свидетелями встречи Виолетты с Эвой: они не виделись с 1945 года. Обе говорили на родном венгерском языке, никто не понимал ни слова, но все ужасно растрогались.

Мы провожаем Эву на Южный вокзал, а потом Элен везет меня к дяде, твоему брату Луи. По дороге говорим о музыке, сначала о моей — тяжелом роке в чистом виде, потом она начинает рассказывать свою историю, и я узнаю про «Чакону».

Луи и Элен не виделись тридцать лет и встретились незадолго до твоей смерти. По моей просьбе она заводит разговор о «Чаконе». Луи берет гитару, начинает играть. Дело идет туго, звучат фальшивые ноты, инструмент у него не лучшего качества, но Элен заметно расслабляется, слушает с улыбкой. Кажется, ее чу́дные голубые глаза блестят ярче обычного.

Я с детства помнил, что этот отрывок имел для тебя скрытую ценность, глубинное значение. Сейчас, в обстановке дружеского участия и родственного чувства, я вдруг начал понимать вещи прежде недоступные. «Чакона» для тебя олицетворяла не только Биркенау и все то непоправимое, что там случилось, но и появление в твоей жизни Элен, и по-настоящему решительный бескорыстный поступок, который помог другому выжить. Среди твоих пластинок не было скрипичной версии «Чаконы», только гитарная, в исполнении Сеговии[35], я слушал ее в Кёльне. До этой пластинки я не имел права дотрагиваться, ты сама ставила ее на проигрыватель. Почему? Наверное, боялась, что я поцарапаю это сокровище, а может, не хотела, чтобы я остался наедине с твоими видениями.

Для меня и для Луи «Чакона», которую мы знали наизусть, навсегда приобрела совершенно особую окраску. Мы до последнего вздоха будем помнить образ Элен, девочки, игравшей для ошеломленных женщин в Аушвице, заставившей их плакать, почувствовать себя в аду, где царят безумие и смерть.

Позже дядя иногда признавался, что, играя «Чакону», испытывает столь сильные эмоции, что не может их контролировать и иногда замирает, не в силах продолжать. Я часто рассказывал эту историю — и близким людям, и посторонним — и до сих пор волнуюсь, если решаю сделать это в очередной раз. Элен и ее скрипка, артист в бездне, луч света, несколько минут спокойного героизма… несколько нот бесплатной музыки вместо военных маршей, просто музыка, быть может, вернувшая тебя на мгновение в ряды человеков. Матрица, универсальная модель Биркенау не лила слез, она выживала, а потом рушилась. Те слезы были вашим возрождением к нормальной жизни. Ты ведь тоже плакала, правда?

Элен и ее брат Леон, он моложе на пять лет, живут в Брюсселе. Их родители приехали из Польши в 1928 году, Элен только-только исполнился год. Когда пришли немцы и начались гонения на евреев, они прятались в подвале.

Отец Элен был краснодеревщиком, мать помогала ему, научившись полировать дерево. Они выжили, делая игрушки, которые посредник-бельгиец продавал на рынке.

В душе Элен всегда была музыкантшей. Услышав первую в жизни скрипичную пьесу — партиту Иоганна Себастьяна Баха для скрипки соло, она осознала свое призвание и сумела убедить отца купить ей подержанный инструмент. Даже эта скрипка слишком дорого стоила для совсем небогатой семьи и потребовала от них неизбежных жертв. Итак, Элен получила скрипку и в одиннадцать лет начала играть. Поздновато по традициям того времени, но она была очень способной и быстро прогрессировала, училась в Академии Сен-Жиль, занималась дома и поступила в Консерваторию.

Очень скоро Элен с дерзкой отвагой юности, еще не владея техникой, начала разучивать сонаты Баха. В классе, с преподавателем, они работали над небольшими классическими пьесами и романсами для скрипки с оркестром соль мажор и фа мажор.

Родители поддерживали ее, каждый на свой манер: мать гордилась дочерью, отец слушал, не переставая работать, и бурчал, если она, ошибаясь, начинала с начала: «Снова дудль-дудль-дудль? Когда уж ты наконец исполнишь отрывок целиком?»

Элен училась по методу Отакара Шевчика[36], принятому во всех русских академиях, осваивая самые трудные приемы и овладевая инструментом.

Элен не терпелось начать работать над «Чаконой», из партиты для скрипки соло ре минор Баха. Она трудилась до изнеможения и почти тайком выучила пьесу. Ее консерваторские преподаватели были не в курсе: узнай они, чем она занимается, случился бы страшный скандал.

Родители Элен пытались защитить детей от преследований: можно было отдать их в католические учебные заведения — такой выход предложил преподаватель сольфеджио, но рисковать не хотелось, ведь они могли сменить вероисповедание и отречься от культуры своего народа. Альтернатива — дать согласие на фиктивный брак дочери с одним из старшекурсников Консерватории.

Второй вариант казался предпочтительнее — Элен автоматически получила бельгийское гражданство, а родители жениха согласились расторгнуть брак, как только опасность отступит.

Отец Элен обратился к раввину за специальным разрешением, учитывая юный возраст девушки, жених и невеста отстояли длинную очередь в мэрию за бумагами, требовавшимися для заключения брака и натурализации. К несчастью, в тот момент бытовало стойкое заблуждение — мол, бельгийское подданство защитит от нацистов. Убийственная ошибка!

Договор о согласии на расторжение брака был подписан и спрятан в тайник, выдолбленный в ножке стула. Жить Элен и Леон собирались в семье «супруга».

15 июня 1943 года, рано утром, в квартиру ворвались трое мужчин в гражданском. Молодоженов выдали, кто-то написал донос. Сначала их отвезли в гестапо, на авеню Луиз, Элен допросили и сразу отправили в транзитный лагерь в Малине.

Будущих депортированных держат в старой казарме в ожидании «переезда» в рабочие лагеря, находящиеся, как все думают, где-то в Восточной Европе. В дортуарах, где собраны семьи, дни напролет выдвигаются предположения о характере работы и пункте назначения. Главное — не оказаться разлученными. Условия жизни «на передержке» вполне приличные, еды хватает. Здесь есть парикмахеры, портные, люди надеются пережить гитлеровское нашествие: невообразимое должно же когда-нибудь закончиться.

Элен знакомится с Фанни Корнблюм, их представляют друг другу — этикет никто не отменял, несмотря на тесноту и поруганную свободу.

В Малине Леон очень скоро заболел фурункулезом и был госпитализирован: его вылечили, а потом послали на убой. Элен его больше не видела. В составе № 21, отправившемся в путь 31 июля 1943 года, молодожены ехали в разных вагонах: она — в так называемом нормальном, в таких перевозят скот, устлав пол соломой. Леон путешествовал в «санитарном вагоне» — всех пассажиров сразу по прибытии отправили в газовую камеру вместе с медсестрами, которые отказались покинуть пациентов.

Поездка получалась беспокойной: большинство депортированных — молодые, храбрые и решительные люди — знали, что из предыдущего состава был совершен побег. Они полагали, что их везут в глубь Германии, в трудовой лагерь, не желали такой судьбы и запаслись пилами, молотками и отвертками, сделанными собственноручно или украденными в Малинском лагере.

Они выпилили люк в полу вагона, и некоторые рискнули, не зная, что эсэсовцы усилили охрану полевыми полицейскими, вооруженными до зубов и натренированными. Всех, кто попытался бежать, убили. Один, раненный в живот, прошел в ночи много километров и умер от потери крови. Никто ему не помог…

Боль штопором ввинчивается в спину, грудину как будто зажали в тиски, левая рука онемела… В моей жизни теперь тоже есть до и после: до и после той секунды, когда я, решив, что умираю на операционном столе в госпитале Ларибуазьер[39], сказал себе: «Тем хуже!» — а потом опомнился и успокоился. Но даже тогда, очутившись в черной дыре, не воззвал к тебе.

Я лежу на койке в отделении кардиологии и мучаюсь бессонницей. Сосед по палате издает во сне разнообразные звуки — храпит, хрипит, скрипит, посвистывает. Я не знал, что человек на такое способен. Одна мысль не дает мне покоя всю ночь: большинство из вас попали в Биркенау в переходном от детства к юности возрасте, между шестнадцатью и двадцатью годами. Нацисты украли у вас момент вхождения во взрослую жизнь и заключили его в скобки. Мне теперь много лет — ты до таких не дожила, после твоей смерти мне досталась в наследство вечно молодая мать. Ты ушла туда, где время течет по-другому, если вообще течет…

Я уже много месяцев общаюсь с режиссером-документалистом, которого заинтересовала эта история — твоя, моя, оркестра. Мы с ним слетали в Париж к Виолетте, к Элен в Кнокке и поговорили с ней об эпизоде с «Чаконой». Нужно снимать фильм или писать книгу, а может, стоит делать и то и другое, основываясь на воспоминаниях этих женщин и на том, что расскажут все, с кем мы пока незнакомы.

Виолетта и Элен уже поведали мне о вреде, который причинила им опубликованная в 1976 году книга Фани Фенелон[40] «Играть, чтобы выжить». Ее перевели на многие языки, американский драматург Артур Миллер написал по ней сценарий, и она стала предметом борьбы мнений как раз в ту эпоху, когда Катастрофа вышла за рамки чисто исторических картин и о ней начали снимать художественные фильмы и телесериалы: «Выбор Софи», «Восстание в Собиборе», «Холокост» и многие другие.

Книгу Фани я пролистал, взяв у одного из твоих братьев. Уголок каждой страницы, на которой упоминалась твоя фамилия, был загнут. В эпилоге рассказывалось о том, как сложилась судьба выживших узниц после 1945 года. Я с возмущением прочел, что ты «почти сразу улетела в Америку, вышла там замуж и вскоре умерла». Если Фаня не дала себе труда проверить факты, ее воспоминания гроша ломаного не стоят.

Я ужасно боюсь причинить боль Элен.

Она ясно дала понять, как ей тяжело вспоминать прошлое, и не преминула пообещать, что я — последний, с кем она об этом поговорит, и только ради моей матери. В знак благодарности Эльзе и потому, что надо же мне наконец признать и принять так долго дожидавшееся меня наследство.

Я никогда не забуду оказанную мне честь и тот факт, что Элен первой признала мое право знать.

Я буду очень предупредителен с ней.

В статье для брошюры Элен написала, что боится тоже заболеть каким-нибудь раком… Почему «тоже»? Онкология пометила слишком многих вернувшихся: тебя, Фанни, Большую Элен, Большую Жюли и многих других… Неужели в некоторых случаях проклятье преследует людей через поколения? Одну из дочерей Фанни рак убил спустя несколько месяцев после смерти матери, другая сейчас борется с раковой болезнью. Кончится это когда-нибудь или нет?

На первых же встречах с Виолеттой и Элен я больше всего впечатлился их ви́дением личности Альмы Розе. Не знаю, что меня так тронуло — драма, пережитая ею в Биркенау, или то, что она покровительствовала женщинам из оркестра, как своего рода мать-настоятельница. Ее элегантность и достоинство в быту и в вынужденном общении с нацистами, ее артистические таланты, человечность и образованность позволяли таким женщинам, как Хильда и Анита, вести с Альмой интересные беседы. Об этом говорили все — кроме Фани в книге, (чего никто из выживших ей так и не простил). Однако все вышеперечисленные качества, вместе взятые, не могут до конца объяснить ее гипнотическое обаяние.

Я знаю, о чем говорю: никто не оставался равнодушным, когда речь заходила об Альме. Для меня она — искорка, луч света в варварском мире Биркенау.

Альма Розе

Попав в лагерь, она неожиданно для себя стала дирижером оркестра — разношерстной компании, которой до нее руководила Чайковска. Альма почувствовала, что меняется, и сказала себе: «Биркенау меня не получит, я не подчинюсь!» Она решила, что внешний мир склонится перед ее новой личностью, и повела сражение за идеальное исполнение музыкальных пьес. Вы скажете: «Ерунда! Стоит ли говорить о таком, если оркестровый барак находился в ста метрах от платформы, где производили „отборы“ и все музыкантши могли следить за происходящим через окно…» — и будете правы, но Альма, требуя идеального знания партитур и сосредоточенности на нотах, помогала им отключаться от повседневного ужаса.

Альма Розе, дирижер варьете — даже в то время венскую музыку не считали «серьезной» — под гнетом обстоятельств сменила амплуа. Она стала душой коллектива.

В брошюре на голландском языке, которую написала Флора, помещена фотография Альмы, совершенно меня поразившая. Двадцатилетняя девушка, олицетворение вечной молодости, символ невосполнимости потерь. Альма была одной из миллионов погибших, не оставивших потомства по вине варваров, когда мир лишился артистов, писателей, врачей, которые не одарили его своими открытиями и шедеврами.

Я не осознавал, как сильно потрясла меня воображаемая встреча с Альмой, но почти сразу поместил ее в центр истории о лагерном оркестре и поиске тебя. Уверен, именно такое место она занимала в вашей реальности.

Я пытался лучше узнать и понять эту сложную личность — и, сам того не замечая, уделял все меньше внимания тебе, одной из тех, кого Сильвия назвала «маленькими солдатиками оркестра». Элен была уверена, что после освобождения вы не потеряетесь и вместе воплотите мечты Альмы о настоящем оркестре.

Пытаюсь вообразить, какой была бы твоя жизнь, если бы…

Возможно, ты продолжила бы заниматься музыкой и ездила бы с коллективом Альмы на гастроли во всему миру. В голове возникают умозрительные построения, одно абсурднее другого. Ты не сбежала бы в Германию, не эмигрировала бы в Соединенные Штаты… Не родила бы детей — или родила бы, но других… Интересно, ваш оркестр играл бы в «униформе»? Ваше лагерное прошлое осталось бы наконец в прошлом или вас так и считали бы «оркестром бывших депортированных»?

Племянница Густава Малера по линии матери, обращенной иудейки, Альма Розе была наполовину еврейкой и по отцу, знаменитому скрипачу Арнольду Розе. До прихода к власти Гитлера еврейскость не причиняла Альме неудобств, важно было одно — хороший ты музыкант или плохой.

Она собрала женский оркестр «Венские вальсы», с которым объездила всю Европу. Некоторое время была замужем за чешским скрипачом Вашей Пржигодой[61], вместе они исполняли пьесы классического репертуара. Многие считали, что в их дуэте по-мужски играет она.

По словам Элен, после нацистского переворота конкуренция между двумя талантливыми людьми получила логическое завершение: «просвещенные» любители музыки, музыкологи и газетные писаки, крутившиеся вокруг артистов, очень скоро дали понять Пржигоде, что еврейская жена может стать непреодолимым препятствием на его карьерном пути. Он проанализировал ситуацию, учел контекст и наступающие «новые времена» (ему собирались предложить важный пост в руководстве оркестра…) и поступил «разумно», покончив и с дуэтом, и с супружеством.

Альма жила в Голландии, вышла замуж за инженера, а в 1939 году переехала во Францию, где ее арестовали в 1943-м, поместили в Дранси, а 20 июля отправили в Аушвиц-1.

У меня есть три фотографии Альмы. Первая сделана в конце 20-х годов, это портрет на сером фоне: выделяются лицо, правая рука и закрученная головка скрипки с колковым механизмом. У нее модная стрижка «чарльстон», волосы с правой стороны уложены волной, лицо круглое, чуть крупноватый нос и волевой подбородок. Глаза наполовину прикрыты веками, взгляд печальный, почти мертвый. Только легкая улыбка заставляет думать, что Альма не может ничего знать о своем драматичном будущем.

Вторая фотография более поздняя, Альма выглядит зрелой женщиной и напоминает героиню фильма Басби Беркли[62] или одной из музыкальных костюмированных картин, производство которых акционерное общество UFA[63] поставило на поток в 30-х годах. Фотография сделана в Италии, Альма стоит на фоне занавеса и играет на скрипке. Волосы у нее отросли, она выглядит хрупкой, но улыбается открыто, так что видна ямочка на щеке. Окружают Альму музыкантши ее оркестра — скрипачки, виолончелистка, арфистка и две пианистки. Все они сидят, белые платья венчиками струятся к ногам, тела тянутся к Альме, но взгляды направлены к левой кулисе сцены. На фоне стоящей у нее за спиной арфы Альма выглядит орнаментальной фигурой. Композиция скорее всего создавалась для афиши, причем явно не лучшего вкуса.

Третий снимок — газетная вырезка. Альма навещает отца, Арнольда Розе. Ее черные волосы зачесаны назад, одета она в белое платье в молочную полоску. Лицо похудевшее, улыбка скорее… загадочная. Альма не позирует — ее застали врасплох — и выглядит спокойной.

В Аушвиц она попала в тридцать семь лет. Никто из тех, с кем я говорил, не называл ее красавицей, но у нее были правильные черты лица и внимательный, даже цепкий взгляд. От большинства окружавших ее женщин Альму отличали аристократическая манера держаться и элегантность. А еще у нее были очень артистичные руки с длинными тонкими пальцами.

Альма рано научилась держаться так, чтобы публика не замечала легкой врожденной деформации ее бедра. Ходила она медленно, мелкими шажками, а хромать начинала, только если торопилась, например, быстро покидая возвышение, отыграв концерт у лагерных ворот или в «Сауне», воскресным вечером.

Попав в ад, Альма не сломалась, а о том, как тяжела жизнь, свидетельствовала лишь легкая седина в волосах. Ей не пришлось пережить лишений до ареста, на здоровье она пожаловаться не могла, что неизбежно делало ее «объектом» гинекологических экспериментов гнусного доктора Клауберга[64] в бараке № 10 Аушвица-1.

Безумный доктор жаждал окончательно утвердить нацистское верховенство над миром и искал самый быстрый и экономичный способ массовой стерилизации человеческих существ. Клауберг прибегал к изощренным, диким, абсурдным средствам — высоким дозам рентгеновского облучения, впрыскиванию растворов, обжигавших и убивавших «пациенток», и работал он по приказу и под наблюдением самого Гиммлера. Альма никому не рассказывала об ужасах, свидетельницей которых стала в том страшном бараке.

На счастье Альмы — как бы нелепо это ни звучало! — один из заключенных успел узнать ее прежде, чем она попала в лапы к Клаубергу, но ей пришлось доказать свою «скрипичную квалификацию» хозяину барака № 10, сыграв на его дне рождения. Альму немедленно перевели в Биркенау, где Хёсслер поставил ее за дирижерский пульт. Чайковска получила должность «старейшины барака».

Биркенау, весна 1944-го

Решительно, две эти надзирательницы совершенно невозможны — болтают не закрывая рта! Раздраженная Альма несколько раз оборачивалась, чтобы бросить на них гневный взгляд. Оркестрантки боялись его как огня: он сулил взбучку и наказание — дополнительную репетицию после ужина или мытье пола в музыкальной комнате.

Например, когда вернувшаяся из санитарного барака после тифа Анита не могла сосредоточиться, брала фальшивые ноты, ошибалась в такте, но Альма не приняла во внимание ее страшную слабость — шоу должно продолжаться! — и заставила ее неделю мыть полы.

Нацистки, впрочем, не отреагировали и продолжили болтать. Альма закатила глаза, прошептала: «Нет, это невозможно!» — после чего взмахом руки остановила оркестр и повернулась к ним лицом.

Она выглядела как великосветская дама, голос звучал высокомерно, по-капельмейстерски: «Прошу вас замолчать, вы на концерте».

Наступила мертвая тишина. «Мы не будем продолжать, пока вы не умолкнете!»

Музыкантши переглядываются — они тоже ошеломлены. «Ну и женщина!»

Альма не видит причин торжествовать, хотя окружающим ее обращение с нацистками кажется героическим безрассудством. Альма полностью отдается делу, воскресные концерты важны для всех узниц, она не исключение. Музыка дает надежду и напоминает о прежней, «нормальной», жизни. Нет ничего важнее музыки — даже в Биркенау.

Со своими оркестрантками Альма не миндальничает: упадок духа, нервные припадки, моральная и физическая распущенность, небрежное исполнение — все, что может стать угрозой возводимому ею зданию, — немедленно пресекается. Фрау Кронер регулярно получает выговоры за то, что придремывает между номерами. Сильвия до сих пор смеется, вспоминая об этом.

Альма с энергией отчаяния, в одиночку, создает в Биркенау с его крематориями, газовыми камерами и колючей проволокой, воображаемый мир покоя и порядка. Заставляя оркестранток заниматься до изнеможения, она, возможно, надеялась хоть в малой степени оградить их от уродства окружающей жизни и жестокости лагерной вселенной. Альма требует предельного внимания и полного слияния с музыкой. Благодаря своему исключительному слуху она мгновенно различает фальшивые ноты и аккорды, взятые «приблизительно», и всегда наказывает провинившихся. Был случай, когда за фальшивую ноту Виолетте пришлось целую неделю вручную мыть пол в музыкальной комнате. Иветт, не попадавшую в такт во время исполнения «Мадам Баттерфляй» Пуччини, Альма отхлестала по лицу дирижерской палочкой. Она была так запугана, что Лили приходилось подавать ей знак, когда вступать.

Тебя, благоразумную Эльзу, тихую Эльзу, тоже несколько раз наказывали: внутренне ты противилась дирижерскому диктату и намеренно брала неверные ноты, чтобы позлить Альму. Вынужденная репетировать вечером, ты спокойно играла вместе с Зосей, вы улыбались и вздыхали, пощипывая струны скрипки. Да, Альма великолепна, способна впечатлить даже немцев, но какой же ведьмой она становится, чуть что не по ней!

Альма одержима идеей, что бороться с жестокостью внешнего мира можно единственным способом: отодвинув ее усилием воли в сторону и подчиняясь собственной железной дисциплине, основанной на иных ценностях. В оркестровом блоке царит и правит не нацистский порядок, а ее понимание чувства собственного достоинства и музыкальная гармония.

Вы скажете: «Какой неуместный пафос!» — но иногда это работает, особенно с Элен. Эти женщины расходятся во всем, но музыка — язык их общения. Общение с Альмой стократно обогащает Элен, помогает ей понять самую суть вальса: «Он должен быть стремителен, как рикошет пули».

Элен готова подчиняться Альме, что в редкие моменты позволяет ей отстраняться от реальности, прятаться в фантастических мирах, чьи образы навевает музыка, ощущать на лице ласку ветра, наслаждаться пением лесных птиц, прислушиваться к далекому галопу лошади… Иногда Элен говорит себе: «Скажи спасибо Альме…» — и жалеет не включающихся в «игру», ведь эти несчастные навсегда останутся в аду.

Элен не забывает главного правила — время от времени недовольная ходом репетиции Альма указывает пальцем на крематорий и говорит: «Вот что нас ждет, если не научимся играть без ошибок. Немцам не нужен посредственный оркестрик. Мы должны быть готовы хоть завтра дать концерт в Мэдисон-сквер-гарден!»

К себе Альма требовательна вдвойне. Закончив дневную репетицию с оркестром, она закрывается в закутке, где нацисты позволили ей работать при свете и открытом окне.

Альма неустанно повторяет сольные партии, работает над аранжировками пьес и отрывков, ища способ «замаскировать» инструментальную бедность и недостаток басов: Иветт поднаторела в игре на контрабасе, с появлением в ноябре Аниты есть кому исполнять виолончельные партии, но до настоящего симфонического оркестра им далеко.

Альме приходится тем более трудно, что лагерное начальство предоставляет в ее распоряжение в основном фортепианные партитуры. Иногда приходится попотеть, копаясь в памяти, иначе ассортимент не расширить. Появление в январе 1944-го Фани стало важной вехой в жизни оркестра — у этой женщины потрясающая память, и Альма может рассчитывать на ее помощь.

В репертуаре теперь сто пятьдесят разных названий: шлягеры, в том числе мелодии Петера Кройдера[65] и Сары Леандер, легкая музыка, венские вальсы, отрывки из оперетт Франца Легара, классические пьесы, Брамс, Вебер, Верди и даже отрывки «Симфонии Нового Мира» Дворжака, составляющие своеобразное попурри под названием «Дворжакиана». Всякий раз, играя с Альмой, музыкантши испытывают короткое, но упоительное чувство: они нарушают Порядок. «До чего же глупы нацисты!» Оркестр играет и короткие, но требующие виртуозности вещи, такие как «Чардаш» Монти, и «Цыганские напевы» испанского композитора Пабло де Сарасате, где Альме особенно удается соло.

Кошмар оркестра — военные марши, провожающие и встречающие весь «трудоспособный» контингент лагеря.

Альма совершила подвиг, добившись «заразительного» и воинственного исполнения маршей, как того требовали нацисты. Нужны абсолютный музыкальный слух и творческое воображение, чтобы аккордеоны и мандолины зазвучали как трубы и тромбоны!

Умная и энергичная Альма за короткий срок «дотянула» свой коллектив до очень высокого уровня. Рядовые эсэсовцы и среднее звено лагерной иерархии считали музыкантш дармоедками, которых следует немедленно отправить в газовую камеру, но высшее руководство — Хёсслер, Крамер, Мандель, Менгеле, Таубер — все сильнее нуждались в нем и почти гордились тем фактом, что «их» оркестром руководит знаменитая артистка. Они демонстрировали ее коллегам из других лагерей, проверяющим из Центрального управления лагерей, гостям, приезжающим из Берлина. Говорят, их слушал даже Гиммлер…

Перемена статуса повлекла за собой множество преимуществ. Альма практически на равных общалась с эсэсовцами и единолично вела дела оркестра в том, что касалось репертуара и привлечения новых участниц.

Возглавив коллектив, она сразу отослала нескольких польских девушек, слишком слабых технически и музыкально. Три были оставлены в оркестровом бараке «бессменными дневальными», для четвертой Альма выхлопотала перевод в «Канаду», команду нормальной работы. За увольнение полек — НЕевреек! — новому дирижеру пришлось отчитываться перед Мандель, не желавшей иметь сугубо еврейский музыкальный коллектив.

На ее приказ: «Докладывать мне лично о каждом увольнении!» — Альма ответила Zu befehl, «так точно», повернулась и ушла. Что касается подбора вокалисток, она лишь однажды не добилась понимания старшей надзирательницы: из двух певиц — польки и еврейки — Мандель выбрала польку, другую девушку не спас даже великолепный голос…

В отместку Альма взяла к себе артистку кабаре Фаню, а не заключенную с оперным голосом, заявив, что «не желает зацикливаться на классике».

С приходом Альмы оркестранток стало сорок — вместе с копиистками. До нее лучшие инструменты доставались мужчинам, она изменила ситуацию, и Мандель даже отдала ей одну бесценную скрипку (наверняка украденную у кого-то из узников).

Альма добилась для своих девушек значительных преимуществ, в том числе дополнительного продовольственного пайка, она легко получала хлеб и мыло, выше всего ценившиеся на «обменном» рынке лагеря. Дополнительную пайку Альма считала наградой и, если говорила: «Сегодня вы играли, как свиньи!» — музыкантши могли быть уверены, что не получат добавки.

Зося вспоминает, что Альма получила право брать книги в библиотеке, и атмосфера в блоке стремительно изменилась.

Другим, вроде бы незначительным, преимуществом стало право ежедневно принимать душ, что в условиях скученности давало лишний шанс на выживание: если тело и одежда чистые, легче противостоять эпидемии. Альма следила за оркестрантками — все обязаны мыться! — и наказывала «уклонисток». Лили ненавидела выходить из «Сауны» в промозглую польскую зиму и чаще остальных выслушивала гневные отповеди. Помимо душа у женщин была еще одна обязанность — «искать в голове» друг у друга, ведь вши разносят множество болезней, в том числе тиф.

Барак был обустроен так, чтобы защищать от сырости инструменты — лагерь находился в болотистой местности. Дощатый пол клали плотники лагерной команды, в музыкальной комнате соорудили печку.

Оркестранток избавили от бесконечных поверок — музыкант не может играть обмороженными руками! — выматывавших все силы у других заключенных. Надзирательница строила их утром в ряды по пять и пересчитывала, то же самое она делала вечером, после того как оркестр отыгрывал встречу у ворот.

Уровень мастерства неуклонно повышался благодаря Альме: она четко объясняла, чего ждет от каждой музыкантши, иногда показывала одну-две фразы на своей скрипке и — главное — не прощала ни единой фальшивой ноты. Ее требовательность все время повышалась. Репетиции затягивались, рабочий день длился больше восьми часов, и работа приносила свои плоды.

В этом подлом мире, оскорблявшем род человеческий, происходило чудо: репетируя, некоторые оркестрантки вдруг забывали, пусть и на короткое мгновение, где находятся.

Альму любили не все. Аниту, Виолетту, да и тебя, Эльза, раздражали ее властность и перфекционизм (разве вам эти свойства ее натуры не кажутся проявлениями германского духа?!), но все вы были зачарованы силой ее личности. Женщины чувствовали, что их дирижер цепляется за музыку, чтобы не погрузиться в смертельную депрессию. Всем ясен смысл жестокой дисциплины — она тормозит воображение и отстраняет от них сущность Биркенау, где убийства поставили на поток.

В редкую минуту слабости Альма признается подруге Маргарете (она тоже австрийка), что возвела в душе хрупкую, но непроницаемую стену, отгораживающую ее от внешнего мира, не позволяющую вселенной хаоса окончательно поработить душу. «Знала бы ты, чего мне стоит удерживать на месте этот спасительный барьер! Как получилось, что весь мир позволяет нам гибнуть здесь и не думает вмешаться?»

Альма не дает нацистской машине сломать себя, но это не значит, что она не осознает происходящего.

Однажды, в вечер Lagersperre, когда заключенным было строго запрещено покидать бараки, она выскальзывает в темноту. Все в лагере знают, что в это время в санитарном бараке проводят «отбор» и женщин, которым не повезло, везут на грузовике в газовую камеру, продержав несколько ночей без еды и воды в бараке № 25, «прихожей смерти». Им известно, что их ждет.

Альма стоит у стены блока, слушает крики несчастных и шепчет, заливаясь слезами: «Надеюсь, что не умру так…»

Зофья Цыковяк однажды присутствовала при этой сцене и через годы назвала реакцию Альмы «моментом слабости». Она тогда обняла ее и принялась молча укачивать в своих объятиях, а когда Альма успокоилась, Зофья ушла, не захотела смущать гордую подругу. С той ночи в ее глазах поселилось глухое отчаяние. И пятьдесят лет спустя об этом невозможно вспоминать спокойно…

Итак, Альма — греческая статуя, героиня трагедии — не была существом без сердца и недостатков. Она очаровывает меня своей женской силой и хрупкостью. Теперь я в тех же выражениях думаю о тебе. Как странно…

Я уже много недель хочу отправиться в Кёльн. Твоя подруга Рут готова принять меня и уделить немного времени, а я сгораю от желания пройти по прежнему маршруту: салон, твой дом, Кёльнское Кольцо[67]. Сколько раз я убивал время «в ожидании тебя», бродя по этим местам!

В поезде, по пути туда и обратно, я плохо себя чувствовал — болело сердце, рука, даже зубы, наличествовали все признаки классического инфаркта, с которыми не могли справиться мои новые друзья-чудоделы анксиолитики-транквилизаторы. Тревогу вызывают встреча с Германией, поезд и снова… — вот ведь беда! — твое отсутствие. Внезапно приходит понимание. Ровно сорок лет назад я впервые приехал повидать тебя в Кёльн, где ты жила в «самоизгнании». Это было в зимние каникулы 1956 года. Сорок лет… Ты умерла в сорок лет. Моисей сорок лет вел свой народ в землю обетованную. Странный юбилей. В нынешнем состоянии духа я не усматриваю в этом совпадения — все приобретает смысл, прямо привязанный к нашей общей истории. Помню, как беспокоился сорок лет назад, думая, что ты не встретишь меня на вокзале, что я пропущу тебя, и то и дело на плохом немецком спрашивал контролера: «Во сколько мы прибываем?» Вижу как наяву число 4711 — название знаменитого одеколона с ароматом бергамота, — горящее сине-зелеными неоновыми цифрами у входа в вокзал…

Я понимаю, что город строился и перестраивался и вряд ли о многом мне напомнит. Все узнаваемо в городе моего детства, хоть и на ином уровне. Здесь почти не осталось уродливых красно-черных кирпичных домов конца XIX века. Лишенные элегантности здания из стекла и бетона пришли им на смену в 70–80-х годах, появилось несколько строений в футуристическом стиле. Я обмираю от острой красоты офиса банка Caisse d’Épargne и провожу перед ним минут тридцать, погрузившись в мысли и мечты.

До Рождества осталась одна неделя, атмосфера пропитана предпраздничной истеричностью. Кажется, что все кёльнцы собрались в этой части города, куда их манят роскошные магазины, модные бутики и рестораны. Я впервые замечаю, что люди бесцеремонно толкаются и не просят прощения, наступив на ногу или задев кого-нибудь локтем. Я решил зайти в один из магазинов, чтобы согреться, и придержал дверь для шедшей следом женщины. Прежде чем поблагодарить, дама посмотрела на меня, как на марсианина. Что стало с утонченностью и вошедшей в пословицу вежливостью немцев, наводившей на меня ужас в детстве? Я веду себя абсолютно иррационально: озираюсь в толпе, как будто надеюсь увидеть знакомые лица.

Салона Paris-Beauté больше нет, на его месте открылось турагентство, а вот кинотеатр UFA-Palast работает, как работал. Я часто смотрел на дневных сеансах глупые сентиментально-сладкие немецкие комедии 60-х годов, и они спасали меня от одиночества рядом с тобой.

Я ищу ресторан Rudi Rau, куда мы иногда ходили на ланч, если ты могла высвободить немного времени. Увы, ресторана тоже больше нет… Я иду в парк напротив твоего дома, где в одиночестве играл в футбол, стрелял из лука и едва не убил маленькую девочку. До сих пор вздрагиваю от ужаса, вспомнив тот злосчастный день…

Прогулка между облысевшими деревьями не улучшает настроения.

Я попадаю в страну при крайне неудачных обстоятельствах. В день моего приезда король Хусейн[70] приносит официальные извинения семьям, чьи дети были убиты на границе: иорданский жандарм расстрелял автобус из автомата[71]. Страна скорбит, как случается всякий раз, когда в подобных инцидентах гибнут дети.

Плюс ко всему правительство приняло решение о строительстве нового поселения в Восточном Иерусалиме, ожидается новая волна покушений и терактов, повсюду вооруженные люди, и обстановка далека от спокойной.

Меня берут в оборот уже в Амстердаме, где я делаю пересадку: тщательный досмотр, невинно глупые вопросы типа: «Почему вы летите в Тель-Авив через Амстердам?» Ответ: «Потому что у меня билет на рейс Королевской воздушной компании, таковы ее правила…» Вопрос: «Конечно, и все-таки — почему Амстердам?» — и т. д., и т. п. Я одет в черную кожу и наверняка похож на фоторобот какого-нибудь бомбиста или наркодилера.

Дней десять назад я послал Регине Купферберг, Хильде и Сильвии сообщения о своем приезде и улетел, не дождавшись ответов — мне не терпелось встретиться с ними. (Хильде можно было не писать: от Виолетты я знал, что ответа пришлось бы ждать года три, не меньше…)

Впервые я побывал в Израиле летом 1958 года. Люди тогда показались мне «дурно воспитанными»: так говорят о подростке, толкнувшем вас и не извинившемся или спросившем: «Который сейчас час?» или «Как пройти туда-то?» — и не поблагодарившем… Характерная черта всех молодых обществ.

Французский друг, приютивший меня на несколько дней, рассказал, что ему первым делом пришлось отучиться от слов извините, спасибо, добрый день, пожалуйста, которые облегчают нам общение с незнакомыми людьми на улице, в поезде, ресторане и множестве других мест. В Израиле, чтобы выйти на нужной станции, приходится прокладывать себе путь локтями или коленом. В этой стране не действует совокупность условностей, которые по молчаливому согласию соблюдают в Старом Свете.

Израильское общество устроено очень сложно — и чрезвычайно увлекательно для человека со стороны, не стремящегося в него интегрироваться.

Я вернулся из Израиля, одолеваемый страхом: что, если это была зряшная затея? — позвонил Иветт и пересек Атлантику.

Она четвертый член группы, не помнящий тебя. Наученный опытом общения с моими израильтянками, я воспринимаю это как должное.

Общение с ней становится незабываемым опытом. Мне кажется, что со мной говорит девочка, стесняющаяся взрослого человека. У нее звонкий голос и прелестный хрустальный молодой смех. Мы уславливаемся о встрече через неделю, и я прощаюсь, чувствуя себя пресловутым слоном в посудной лавке. Иветт трижды переспрашивает, кто я, когда приеду и зачем хочу ее видеть…

Мне повезло — в Нью-Йорке я поселяюсь в двух шагах от нее, у моих дальних родственников. Их взгляды на политику, в особенности на израильскую, прямо противоположны моим (мы ее не обсуждаем), но они очень милые предупредительные люди и возят меня по городу на машине.

Войдя в дом Иветт, красивый особняк на Лонг-Айленде, в богатом пригороде Нью-Йорка, я увидел небольшое пианино и лежащие на крышке партитуры, ноты «Патетической сонаты» Бетховена. По телефону я представлял себе Иветт совершенно иначе, думал, увижу маленькую милую толстушку, усталую и слегка рассеянную. Она оказалась высокой, худой, живой и очень деятельной. Темные, с легкой сединой волосы были забраны в конский хвост, открывая красивое, едва тронутое временем лицо. Мы здороваемся, и она возвращается на кухню, где готовит для нас какое-то изумительное греческое блюдо. Муж Иветт — его зовут Джим — оставляет нас наедине.

Мало какой город с первого взгляда вызывал у меня такое сильное отвращение. Варшава воняет, город, отстроенный после войны в стиле «сталинских 50-х», прославлявшем социализм в Восточной Европе, уродлив до невозможности. Прямые и слишком широкие проспекты, призванные служить запасными аэродромами в случае перерастания «холодной» войны с Западом в «горячую», унылые ветшающие бетонные здания и — в довершение кошмара — точная копия Московского университета. Люди бедны, это заметно с первого взгляда. Меня обсчитывает таксист, валютные спекулянты предлагают сомнительный гешефт… Я впервые в жизни не понимаю языка, на котором со мной пытаются говорить.

Покинув здание аэропорта, я почувствовал себя подавленным: дело было не только в унылости городского пейзажа: при слове «Польша» на лбу выступал пот, становилось трудно дышать. Я провел кошмарную ночь в номере гостиницы: судороги, одышка, загрудинные боли так сильно меня напугали, что уже рано утром я сел в поезд на Краков. У меня была назначена встреча с Хеленой. И с Биркенау…

Депрессия и страх улетучились как по волшебству, я с первого взгляда влюбился в древний город. Мы с переводчиком Марцином осмотрели Краков, он рассказывал мне истории о домах самых разных цветов и стилей — тут и итальянский, и средневековый славянский, и ренессансный, и барочный, — образующих удивительную гармонию. Марцин завел меня в самый прекрасный книжный магазин на свете, уютно устроившийся в огромном зале с колоннами. В Кракове дышалось легче, чем в Варшаве. Люди выглядели моложе, милее и красивее, чем в столице. Я чувствовал себя как дома.

Марцин был кровно заинтересован в моем проекте. Его отца, политического заключенного, в 1940 году отправили в Аушвиц, где он чудом выжил, а мать нацисты держали в Равенсбрюке, так что Марцину не понаслышке были знакомы семейные умолчания «во имя блага детей».

Хелену пришлось долго уговаривать — она не хотела меня принимать, наконец согласилась, а за два дня до моего вылета из Парижа отменила встречу, сославшись на тяжелую болезнь Зофьи. Потом снова передумала. Я все понимал — нельзя бесцеремонно вторгаться в жизнь человека и ворошить тяжкие воспоминания.

Мы пришли к ней домой во второй половине дня, и я сразу был очарован этой маленькой женщиной с очень светлыми глазами и серьезным лицом старой девочки. В ее квартире на окраине Кракова царила атмосфера предвоенной Польши (так мне показалось!). Обстановка была небогатая, зато порядок идеальный. Я увидел музыкальные инструменты, пюпитр, книги, фотографии, иконы…

Выслушав мою идею, Хелена надолго задумалась, как будто прислушивалась, откликнется ли на нее душа, а когда разговор наконец завязался, энергично кивала и часто повторяла «Ага!», если мысль казалась ей интересной. Я был покорен.

Хелена с матерью давно попали в лапы к нацистам: они давали приют людям, не зная, что те участвуют в Сопротивлении. Их арестовали в январе 1943-го по доносу и посадили в тюрьму родного города Львова. Условия заключения были чудовищными, и они наивно полагали, что хуже не будет, но оказались в карантине, в бараке № 25, который временно перестал быть «предбанником» газовой камеры.

Скрипачка с консерваторским образованием, Хелена без проблем выдержала прослушивание у Альмы и стала оркестранткой. Ее мучила мысль о судьбе матери: в карантине узницам угрожали тиф и дизентерия, и женщина за пятьдесят вряд ли сумела бы выжить, заразившись любой из этих болезней.

Хелена часто навещала мать в лагере А и не оставляла надежды устроить ее в одну из «щадящих» бригад.

Она была слишком застенчива, плохо разбиралась в хитросплетениях лагерной жизни и не могла напрямую обратиться к Мандель. Шесть недель спустя ее мать заразилась, и Хелена, с помощью польских подруг, добилась ее помещения в санитарный барак, совершив невозможное, ведь туда клали только с сильным жаром. Она приносила больной суп, фрукты, сухари, платила за инъекции глюкозы (с этим ей тоже помогали соотечественницы). К несчастью, все усилия оказались тщетными: 2 декабря 1943 года мать Хелены умерла.

Хелена вышла из санитарного барака только месяц спустя. Она осознавала, что это место перестало быть даже пародией на больницу, что здесь только умирают, и все время просила подруг забрать ее, однако, едва встав с койки, упала в обморок. Пришлось подчиниться приказу врача. Ее навещали после вечерней поверки, приносили еду, утешали.

Оркестр собирали не из святых, и, наряду с проявлениями дружбы и солидарности, случались конфликты. Людям свойственно ссориться, любить одних и раздражаться на других. А на этот защищенный, пусть и ненадежно, музыкальный анклав давил ужас Биркенау.

В лагере, этой Вавилонской башне XX века, существовал не один только непреодолимый языковой барьер: невидимая и всесильная демаркационная линия делила заключенных на две противостоящие друг другу группы. Еврейки составляли большинство одной, крепкие и сытые польки — другой, эти были полны самых невероятных, выходящих за грань разумного антисемитских суеверий.

Многие польки были старожилками лагеря: их депортировали как заложниц, или членов семей участников Сопротивления, или — намного реже — за то, что укрывали в своих домах евреев. (К слову сказать, ни одна из оркестранток-полек этого не делала… хотя среди них были и коммунистки, и женщины с либеральными взглядами. Антисемитизм — явление самовоспроизводящееся!)

У полек — особый статус. Их считают «арийками», и это апогей глупости, если учесть, что они — часть той самой «славянской расы», которую нацисты собираются обратить в рабство и навсегда подчинить «тысячелетнему рейху». Польки первыми прибыли в Аушвиц-1, потом в Биркенау.

Старожилки — старшая барака Зофья Чайковска и Стефания, по прозвищу Пани — Мадам — Фуня, имеют номера 6873 и 6874, что по лагерной иерархии отводит им место в числе Избранных, членов местного «аристократического сословия». Они имеют некоторые льготы и избавлены от любой тяжелой работы. Их назначают старшими по баракам или капо, иногда они даже попадают в лагерную администрацию. Номер из четырех цифр — свидетельство силы их сопротивляемости и способности самоопределиться и выжить в страшном мире, а привилегии польских «старейшин» в конечном итоге полезны всему оркестру.

Польки составляют треть коллектива, эту группку сплачивает в том числе многовековой антисемитизм, бытующий в их стране. Он менее «научен», чем нацистский, но так же ядовит и заразен.

В спальном отсеке польки вместе с русскими и украинками владеют отдельным столом, за которым часто сидят, если нет репетиции. Эти женщины лишены чувства солидарности по отношению к другим узницам.

За месяцы, проведенные в лагере, все польки приобрели приличную и удобную одежду, которая хранится в комоде, в музыкальной комнате. Как-то раз Мария, одна из «вечных дневальных», решает навести порядок в ящиках и отнести лишние свитера в каптерку. Виолетта отдает одну из своих вещей подруге из кухонной команды, и через несколько дней та забегает в оркестровый блок, чтобы угостить «благодетельницу» картошкой. Мария узнает злосчастную одежку из комода и мгновенно решает, что заключенные совершили противоправное действие — произвели натуральный обмен на черном рынке. За это можно жестоко поплатиться, например попасть в штрафную команду, но Марии плевать на участь Виолетты — она хватает ее руку, чтобы отвести к нацистам.

Требуется вмешательство Элен, и она реагирует стремительно, заявив: «Это сделала я…» Анита, Фаня, другие узницы-еврейки поднимают шум, и Мария отступается. Ни одна полька не защитила товарку…

Виолетта и Элен и много лет спустя с горечью вспоминают гнусные, часто связанные с едой эпизоды той жизни. Многие польки регулярно получают из дома продуктовые посылки, некоторым присылают даже масло, яйца и фрукты.

У евреек нет такой привилегии, и они часто видят, как польки отправляют лагерный обед в помойку, не подумав отдать еду другим узницам…

Иногда польки делают себе яичницу или жарят колбасу на самодельных сковородках, а ведь запахи еды могут быть худшей на свете пыткой.

Элен рассказывает, как злилась Фанни — «мерзавки могли бы вести себя поскромнее!» — а Эльза ее успокаивала.

Хелена, настроенная менее враждебно, оказалась в центре «музыкального» конфликта. Фаня наделена исключительной памятью и владеет искусством оркестровки музыкальных произведений, с некоторых пор она помогает Альме, если требуется усилить репертуар новыми пьесами.

Однажды они решают вернуться к Патетической сонате Бетховена — Фаня сделала инструментовку для струнного квартета по памяти. Они хотят сыграть его для собственного удовольствия, потому что любят музыку, а исполнение военных маршей не приносит артистического удовлетворения.

Исполнительницами должны стать Маленькая Элен, Большая Элен, Анита и Хелена, ей предложена вторая скрипка.

Работа идет своим ходом — до тех пор, пока Хелену не вынуждают отказаться от участия в квартете.

Польские оркестрантки выдвинули ей ультиматум через парламентеров: «Ты прервешь все контакты с еврейками или мы отправим тебя в карантин!»

Исключение из группы соотечественниц и изоляция фактически означают неминуемую смерть, и Хелена сдается, чем, кстати сказать, никто не попрекает ее впоследствии. Она говорит, что пролила тогда много горьких слез и стыдилась поведения «своих».

14 июля 1944 года француженки и бельгийки собираются в музыкальной комнате, чтобы спеть «Марсельезу». Одна из полек решает выяснить, что происходит. Ей кажется абсурдом, даже ересью, что еврейские женщины поют национальный гимн.

Донельзя измученные, Виолетта и Маленькая Элен планируют карательную экспедицию. Они выбирают смешной и символический объект мести, но удовлетворение получают громадное.

Одна из полек хранит в корзине коробку с крошками и кусочками сухого печенья. Заговорщицы завладевают «сокровищем» и угощают всех желающих, устроив пир на весь мир.

Хозяйка коробки не осмелилась пожаловаться — не хотела выглядеть последней дурой…

В тот чудесный весенний день мы с моим переводчиком Марцином сначала отправились в город Аушвиц, где когда-то находился лагерь № 1.

В машине я был так напряжен, что едва мог расцепить зубы, паника клубком колючей проволоки терзала внутренности. Интересно, Марцин счел бы меня сумасшедшим, разревись я сейчас, как теленок?

Мы припарковались рядом с туристическими автобусами, и я поразился несоответствию созданного моим воображением ада реальному месту, оказавшемуся совсем небольшим. Несколько строений из грязного красного кирпича, деревянные казематы и загадочные бетонные сооружения: горка, засеянная газонной травой и увенчанная трубой в форме параллелепипеда, высокая и довольно массивная. Крематорий. Прямо перед ним место, где в 1947 году повесили Хёсса, первого коменданта Аушвица.

Аушвиц-1 теперь музей, банальный и труднопереносимый. Вот в том бараке выставлены «материальные свидетельства»: куча зубных протезов, очки, детская одежда и обувь, чемоданы с фамилиями, написанными белой краской на крышках. Некая М. Франк вполне могла быть — почему нет? — Марго, сестрой Анны Франк…

В одном из залов, в стеклянной витрине, хранится убивающая наповал реликвия: распашонка крупной вязки, выцветшая, в голубую и розовую полоски, старенькая. Марцин воображает своего сына в этой распашонке, я — своих нерожденных детей, тех, о которых мог бы заботиться, сложись жизнь иначе…

В других бараках узнаем о жизни французских, чешских, польских заключенных, в австрийском висит портрет Альмы Розе. При входе в основное здание, на стене — большой стенд, на котором в нудно-дидактическом тоне излагается история нацистской агрессии против Польши: оккупация, Сопротивление и Освобождение. Напоминает официальный доклад сталинских свинорылых функционеров в пальто и мягких шляпах. Оккупация названа «свирепой», сопротивление — «героическим», освободил страну «советский старший брат», пожертвовавший этой войне «сорок миллионов жизней»…

Впрочем, некоторые особо одиозные пассажи, в том числе о выдающейся роли Красной армии, недавно убрали.

В следующем блоке работает кафетерий, где подают напитки, сандвичи и гамбургеры… А почему не «Макдоналдс»? В кинозале рядом с кафе демонстрируют фильм об освобождении лагеря в январе 1945-го, снятый советскими фронтовыми операторами.

По музею водят экскурсии — рассказывают, как функционировала газовая камера, как сжигали в печах тела, но делают это в более чем уважительном тоне. Гид показывает рельсы, проложенные между камерой и печами, скучным голосом описывает действия узников, состоявших в похоронной команде. Я не слышу в его голосе ни гнева, ни возмущения, ни отвращения — человек честно выполняет свою работу. Мы снова сталкиваемся с ним в подвалах барака № 11, «барака смерти», и он делает нам суровое замечание за несоблюдение маршрута — мы помешали его группе.

Молодые израильтяне одеты в голубое с белым, цвета национального флага, который они привезли с собой. У большинства на нагрудном кармане вышиты слова El Al — название крупнейшей авиакомпании Израиля.

Здесь много родителей с детьми, в том числе очень маленькими. Малыш в переноске, висящей на груди у отца, во все глаза смотрит на «вещественные доказательства». «Какого черта они здесь делают?» — не сдержавшись, восклицаю я и спрашиваю себя: «А ты?» Марцин рассказывает, как впервые приехал сюда в одиннадцать лет — при Гомулке[80] всех школьников в обязательном порядке возили в Аушвиц, — и потом не спал три ночи.

Происходящее нравится мне все меньше, и я решаю допить кофе и сразу отправиться в Биркенау, ехать туда недалеко, всего три километра.

Я запросил в архивах документы о тебе, моем деде, Лидии, ее родителях Розе и Давиде, не питая особых надежд: женщин наверняка сожгли сразу после прибытия, таких, как они, нацисты уничтожали первыми. Вряд ли их даже зарегистрировали — зачем возиться? У меня был всего один шанс из двадцати получить какие-нибудь сведения о тебе, Давиде и дедушке: в суматохе января 45-го эсэсовцы все-таки успели взорвать крематории Биркенау, а 35 % архивов сожгли еще 31 октября 1944-го, на следующий день после вашей отправки в Бельзен.

Лидия с родителями в Бельгии

Я вдруг ужасно устаю от гула голосов. Туристы, рассеявшиеся по территории, заслоняют тени людей, погибших пятьдесят лет назад. Я перестал их видеть.

Выходя, замечаю на другой стороне дороги здания в том же стиле и того же цвета, скрытые за туями. Дома и казармы эсэсовцев, управлявших лагерем и охранявших его. Они обитаемы. На углу находится знаменитый магазин, открытие которого так всех шокировало. Это не супермаркет, а так, жалкий базар провинциального городка.

Мрачные, уродливые дома, стоящие по обе стороны дороги, гораздо выразительнее тяжеловесной педагогики музейных работников.

Одна увеличенная фотография о многом мне рассказала. Справа от кованых ворот со знаменитой подлой фразой Arbait macht frei[81], на маленькой площадке стоит зданьице. Видимо, пост охраны. Со слепой стены смотрит снимок, сделанный кем-то из эсэсовцев в 1940-м или 1941 году: мужской лагерный оркестр играет у ворот. Десять почти нормально одетых человек сидят на стульях, напоминающих садовые. На ящике, сбитом из сосновых досок, стоит дирижер. Он командует несколькими скрипачами, флейтистами и аккордеонистом.

Чуть в стороне, сбившись в кучу на земляной площадке, музыкантов слушают заключенные.

Бжезинка[82], 2 мая 1997-го

Я впервые в жизни во плоти оказываюсь в этом месте. Здесь тебя и тысячи других заключенных удерживали недоступным воображению способом. Отсюда ты вернулась домой, не освободившись от него до конца. Задумав ирреалистичное, но жизненно необходимое мне предприятие, я неизбежно должен был тут оказаться.

Что сказать тебе о моем восприятии Биркенау, тебе, которая слишком часто возвращалась сюда в ночных кошмарах? Как объяснить словами, что есть места, где едва осмеливаешься ходить по земле? Я не сумею описать, что чувствую, оказавшись на полянах и в подлеске, за остатками газовых камер и крематориев. За пятьдесят лет березы выросли, трава покрыла пепел и кости — ты не видела этого музея под открытым небом.

Ветер обдувает триста бараков, веет над ста шестьюдесятью гектарами земли… Цифры… цифры… ничего не выражающие и не объясняющие цифры… Миллиарды истекших секунд, выстраданных каждой жертвой, которую терзали в лагере.

Мне пришлось искать, глазами и мысленно, топографические ориентиры — «здесь они, наверное, играли, а тут находился их барак, этим путем ходил человек, дававший Иветт уроки игры на контрабасе», — чтобы не возвращаться к многократно прокрученным в голове воспоминаниям и образам.

Я сверяюсь с планом Виолетты, на котором отмечены главные места. Хелена тоже показывала мне ваши маршруты на плане, купленном в книжном магазине музея.

Я удивляюсь, нет — ужасаюсь, не слыша пресловутого «крика длиной в пятьдесят лет». С дотошностью гида объясняю Марцину назначение того или другого здания. Я ораторствую, потому что тишина этого места невыносима.

Его можно пройти во всех направлениях: оно не познавательно и молчаливо, здесь есть только эхо. Страдание, по определению, нематериально, ваше в том числе. Оно не поднимается, на манер испарений, из земли, на которой стоят бараки, и не пропитало камни прилежно реставрируемых стен. Ветер, вечный спутник этого места, не взвихривает желтоватую пыль, не уносит прочь жуткий запах сумасшедшей беды, от которого вы не надеялись избавиться.

Здешнее эхо есть не что иное, как отражение мыслей, образов, рождающихся у меня в голове, и признаний твоих подруг. Моя память пополняется тем, что я услышал, увидел и узнал в лагере, и теперь явственнее ощущаю ваше незримое присутствие. Не постигаю тем не менее и ничтожной доли того, что с вами сделали.

До чего же трудно испытывать жалость, уважение и сочувствие к сотням тысяч мужчин и женщин, прошедших через лагерь, вернувшихся или развеянных по ветру под его небом! Невозможно, нельзя надолго задерживать руку на гниющих нарах или почти стертом со стены рисунке колокольни. Трудно приласкать кирпичи печки, вокруг которой вы грелись, жарили хлеб и разговаривали в холодную погоду.

Да, я был в вашем бараке, от которого, конечно, мало что осталось, да и то заросло одуванчиками и ветреницей. Трава тут растет такая же, как повсюду на земле, она зеленая, совсем не уродливая, и это ужасает.

Я пять часов ходил по лагерю А, лагерю В, цыганскому лагерю, семейному лагерю, мужскому лагерю, развалинам крематориев и полям, куда сбрасывали пепел, и не мог представить, что́ ты здесь пережила. Я не был наивен и не думал, что дух лагерного бытия, заключенный в камнях плаца, явит себя, как джинн из лампы Аладдина, стоит мне появиться в проклятом месте. Загадка не разгадана, я все еще не познал ужас пережитого тобой в Биркенау.

Так почему же мои глаза увлажняются, когда я пишу эти строки, и почему, побывав «там», я стал другим человеком?

Краков, май 1997-го

После двух встреч с Хеленой и поездки в Аушвиц, наводившей на меня ужас, Зофья согласилась поговорить. Наверное, ее убедила подруга, на которую я произвел хорошее впечатление…

Она сразу заявляет усталым тоном, как ей не нравится говорить о прошлом с людьми, не пережившими лагерной трагедии, но, увидев мою улыбку, тут же тебя вспоминает. Посещение Биркенау далось мне очень тяжело, и такая реакция утешает и придает сил.

Зофья — совсем маленькая женщина, она выглядит слабой и болезненной, но низкий, хорошо поставленный голос не дрожит, и беседу ведет она. Я удивлен, но не противлюсь: она, единственная из всех, подготовилась к встрече со мной письменно.

Зофья читает мне отрывки из своих статей, написанных для разных журналов и лагерного музея. Я слышу удивительно теплые и уважительные слова о тебе, и у меня перехватывает горло. Самые важные моменты она сопровождает энергичными жестами, а Хелена кивает.

Эти женщины связаны неразрывно, как когда-то вы с Элен и Фанни. Вернувшись из лагеря, Зофья обращалась за помощью к подругам по лагерю, а не к родным, если у нее возникали проблемы.

Она готова вспоминать годы заключения и не скрывает, чего ей это стоило. Десять лет после освобождения Зофья не могла слушать музыку, а если заставляла себя пойти на концерт, возвращалась больная. Раны в конце концов затянулись, но времени потребовалось очень много…

Хелена — сил у нее побольше и чувствует она себя лучше — накрывает для нас чай. Зофья зовет ее Хеленкой, когда просит подвинуть сахарницу или долить кипяточку. Физически она зависит от подруги, но ни ту ни другую это не смущает. В их отношениях царит полная гармония.

Мы продолжаем общаться, и Зофья расслабляется, становится более открытой, улыбается мне. Сначала она начинала ответ на каждый вопрос с чинного слова «пан», делала паузу и добавляла: «Господа…» — а под конец стала звать меня Яном. То ли Жан-Жак не выговаривалось, то ли захотелось приласкать сына подруги по несчастью…

Биркенау, май 1943-го

Зофья — «политическая», она сравнительно недавно попала в лагерь и не может решиться — отказывается играть в оркестре, хотя слышала объявление посыльной и слова Марыльки, которые та произнесла в карантинном бараке.

Одна из приятельниц по бараку «сдает» Зофью, заявив: «Она скрипачка и будет играть — добровольно или против своей воли».

Чайковска, узнав о ситуации с новенькой, вызывает ее к себе и начинает разговор с крепкой затрещины.

«Получай, дура! Ты посмела не согласиться добровольно на то, за что любая другая продала бы душу! А теперь играй, чтобы я поняла, на что ты способна».

Зофья подчиняется, но играет ужасно, коверкает пьесу, возможно, неосознанно, но провести Чайковску не удается. Она хлещет ее по щекам за непокорность, а потом объясняет, что пытается собрать в оркестре как можно больше молодых девушек, чтобы дать им дополнительный шанс выжить. «Твоя первейшая обязанность — не мешать мне, не портить дело!»

Вскоре Зофья осмеливается обратиться к Хёсслеру с просьбой перевести ее в «нормальную» рабочую команду без привилегий и позволить не играть в оркестре. Ей ужасно трудно смотреть каждый день на подруг, из которых лагерь высосал все соки, прежде чем пустить в распыл.

Другие оркестрантки, по ее разумению, прятались от действительности в воображаемом мире музыки, а она не чувствует непреодолимого желания жить.

Зофья ни на мгновение не забывает, в каком безумии существует, ее существование значительно облегчилось, но моральные страдания никуда не делись.

Хёсслер отвечает, что перевод возможен только в штрафную команду, где она погибнет через три недели. Зофья присоединяется к оркестру… Она не простила себя и пятьдесят лет спустя.

Чайковска сажает ее рядом с двумя другими польками, Ядвигой, она же Виша, и Иреной, — последняя старше всех остальных в группе, за исключением фрау Кронер и Виолетты, примкнувшей к коллективу в сентябре.

Появление в оркестре Маленькой Элен и Маленькой Жюли позволяет Альме организовать целый ряд четвертых скрипок, объединив Зофью с двумя франкофонками.

Несмотря на депрессию, у Зофьи быстро завязываются теплые отношения с Вишей и Марылькой, а в начале ноября и с Хеленой. Вчетвером они образуют сплоченное ядро, практически семью, способную поддерживать не только друг друга, но и окружающих.

Солидарность — великое дело, путь к выживанию в адском месте, где некоторые матери могут не удержаться и съесть детскую пайку хлеба, где случаются кражи самого насущного — миски, ложки, пары ботинок.

Я становлюсь связующим звеном между ними, и мне это почему-то нравится. Я сообщаю каждой новости о других и как будто оживляю «спавшую» сеть: некоторые не общались пятьдесят лет… Хильде я передаю кассету с фильмом об Аните, снятым Би-би-си.

Теперь я понимаю, чем меня радовала роль вестника: я не только отдавал им должное за поддержку моего проекта и их бесценную помощь, но и становился членом давно сложившейся группы, разлетевшейся по разным странам и континентам. Полезным членом…

От Зофьи, Хелены и Виолетты я узнаю о Хильде те вещи, которые сама она вряд ли бы мне рассказала.

В группе «полуидиоток», как назвала ее Сильвия, у Хильды было особое место. Честная, внимательная к другим до одержимости, она показывала остальным пример высокоморального поведения, надзирала за младшими, Иветт и Сильвией, поддерживала их ласковым словом, а если требовалось, и делом. Сильвия вспоминает, как, переболев тифом, вернулась из санитарного барака совершенно оголодавшей и Хильда отдала ей свою порцию.

Она — как и ты — старалась улаживать недоразумения, возникавшие из-за языковых трудностей, ее уважали все, даже польки, во всяком случае, самые умные из них. Зофья никогда не забудет, что Хильда переводила для нее на немецкий письма к родным и делала это так замечательно, что они ухитрялись читать между строк… И конечно же, не требовала за «работу» никакой платы!

Хильда действовала иначе, потому что терпеть не могла конфликтов. Она говорила мне: «Я знала, что, если не сделаю все возможное для девочек, потом вообще ничего не будет…»

Мы с Хильдой много говорили о ее жизни до Биркенау, и я узнал, что она была членом сионистской организации — во враждебной среде, в Германии 30-х годов, — что подготовило ее к «несчастью» лучше, чем других женщин, и помогло выжить.

Она была одной из немногих в оркестре, с кем Альма общалась… неформально. Они разговаривали о музыке, живописи, литературе и будущем. Альма подтрунивала над Хильдой, над ее мечтой о земле обетованной, уговаривала стать дирижером оркестра, который она обязательно организует после войны с девушками из их группы…

Хильда уже тогда была слишком независимым человеком, чтобы воспринять идеи Альмы и позволить им влиять на свою жизнь, хотя очень любила эту женщину и восхищалась ею. Поселившись в Израиле, она стала много читать о Густаве Малере и его семье, чтобы лучше понять Альму.

Хильда хранит как драгоценную реликвию последнее стихотворение Альмы, написанное незадолго до смерти… У нее, как и у большинства старых подруг, свой взгляд на то, как все случилось, и она волнуется, заговаривая об этом. При каждом упоминании смерти Альмы, во многих отношениях зна́ковой по причине своего трагичного и загадочного характера (этим она похожа на твою), у меня перехватывает горло. От ощущения собственной беспомощности я сжимаю кулаки и скриплю зубами.

Биркенау, март — апрель 1944-го

Альма недомогает.

Ее много недель мучают жестокие мигрени. Время от времени она просит Фаню помассировать ей затылок, но это не помогает. Оркестрантки удивляются — они никогда не слышали, чтобы Альма жаловалась. Она подавлена, растеряна. Маргот вспоминает, как во время одного из концертов Альма ужасно побледнела и у нее закружилась голова, так что пришлось прислониться к стене каземата.

Впрочем, менее требовательной Альма не стала — ни к себе, ни к оркестру, — и постепенно окружающие привыкли видеть ее осунувшейся и задумчивой.

В марте она решает положить на музыку одно свое странное стихотворение, взяв Симфонические этюды Шумана. Много лет спустя Серж Генсбур использует музыкальные цитаты из этого произведения для песни «Лимонная цедра»…

У меня внутри звучит песня Прекрасная песня Она будит в душе воспоминания Мое сердце было спокойно А теперь снова зазвучали нежные ноты И все встрепенулось Жизнь казалась далекой, мне всего хватало Сердце давно успокоилось А теперь рядом со мной Снова счастье и желание И самые тайные надежды И бесконечные страхи Все теперь оживает, все Но я хочу лишь мира в душе И тишины Не хочу думать о песне.

Удивительная просьба из уст музыкантши, готовой обменять музыку на мир в душе… Анита, например, признается, что проигрывала пьесы в голове, лишь бы не сойти с ума.

Альма не только не могла адаптироваться к реальности Биркенау, но некоторое время пыталась подчинить эту реальность своему внутреннему миру. Разве это не напоминает отречение и завещание?

Стихотворение должны были петь на музыку Шумана, но оно так и не прозвучало: в нем говорилось о мире и тоске по прошедшим временам. В Третьем рейхе подобные мотивы не приветствовались, а в Биркенау и вовсе были strengst verboten, «строжайше запрещены».

2 апреля Альму пригласила на день рождения Эльза Шмитт, капо одежного склада. Отказаться было невозможно — следовало выполнять «общественные» обязанности.

Вернувшись в барак, Альма почувствовала себя совсем плохо, ночью у нее резко подскочила температура. На следующий день началась рвота, головная боль стала нестерпимой. Пришлось звать врача. Потом на теле выступили странные синеватые пятна, и температура резко упала.

Стихотворение Альмы, переписанное рукой Хильды

Никто не мог ничего понять в этих симптомах, Альма — она оставалась в сознании — вспомнила, что накануне выпила за столом рюмку водки, плохой, явно самопальной.

Ее перевели в санитарный барак. Сделали промывание желудка, взяли пункцию, подозревая менингит. Во время этой крайне болезненной процедуры Альма бредила и только мотала головой, как будто пыталась унять боль.

Врачи предполагали менингит, сепсис и, чувствуя свое бессилие, делали инъекции, чтобы поддержать сердце.

В ночь на 4 апреля 1944 года у постели Альмы дежурила одна из ее подруг, доктор санитарного барака. У больной начались конвульсии, потом она затихла. Все было кончено.

Закрылась тонкая брешь, через которую Альма впускала в Биркенау гармонию.

Уникальный факт в лагерных анналах: власти дали команду, чтобы тело Альмы выставили для прощания на импровизированном катафалке из составленных вместе табуреток, накрытых белой простыней. Кто-то из заключенных положил на тело ветку с листьями. Оркестру позволили пройти мимо нее маршем и проститься со своим дирижером.

Этот последний знак уважения, выказанный нацистами узнице, которую они при жизни называли фрау Альма, а не заключенная номер такой-то, не помешал им сжечь ее тело в крематории, как они поступили бы с любой неизвестной еврейской швеей из Будапешта, Парижа или Салоник.

За отданием почестей знаменитой талантливой артистке последовало миллион раз повторявшееся оскорбление здравого смысла. Труп Альмы был все-таки трупом еврейки, а Биркенау оставался Биркенау, поэтому ее смерть мгновенно породила самые противоречивые и не поддающиеся проверке слухи.

У Альмы были не только подруги и почитатели, нажила она и врагов, так что Иветт и Лили не сомневались в отравлении. Альма якобы говорила, что скоро выйдет из Биркенау и будет играть с оркестром на фронте. Завистливая капо Шмитт, которую немцы прозвали Pouf-Mama, мамка-бандерша, отравила ее.

Маргот помнит другой инцидент, не имеющий ничего общего со злосчастным днем рождения. Это случилось незадолго до смерти Альмы.

Старейшина, главная капо женского лагеря, грубая, базарная баба, якобы захотела спеть в сопровождении оркестра венскую песенку. Весьма двусмысленный текст она сочинила сама, мелодию позаимствовала народную. Альма после нескольких тактов оценила этот «шедевр» и приказала музыкантшам вернуться в блок.

На следующий день «артистка» нашла способ посчитаться…

И все-таки большинство девушек были уверены, что Альму погубил менингит или плохая водка. Внезапная смерть по неустановленным причинам — никто не решился сделать вскрытие — поразила воображение заключенных, хотя в Биркенау была делом заурядным. Людей посылают в газовую камеру, вешают, палачи в белых халатах делают уколы фенола в сердце, пытают, забивают насмерть, они умирают от тифа, дизентерии, истощения и тысячи других причин. Некоторые кидаются на проволоку под током, отчаявшись или желая сохранить остатки самоуважения и самостоятельно решить, когда положить конец страданиям. Но никто не умирает непонятно почему… В кои веки раз нацистов, этих управляющих смертью в промышленном масштабе, одурачили.

Смерть Альмы спровоцировала кризис, но немцы быстро уладили дело. Что будет с оркестром? Комендант лагеря Крамер не собирался лишать себя этой «службы» и назначил на дирижерское место русскую пианистку Соню Виноградову.

И Хильда, и Регина говорили со мной о надежде, об идеале, за который они боролись, чтобы выжить в лагере. Меня поразило признание Хильды: «Без надежды выжить оставалось прочесть Шема Исраэль, молитву умирающих[83], Кадиш, поминальную молитву, и кинуться на колючую проволоку. На подобное трудно решиться, но, если сил терпеть не оставалось, лучше было положить конец мучениям…» Регина тоже сделала душераздирающее признание: «Я хотела упасть на проволоку, но увидела солнце и осталась жить…»

А как формулировала надежду выжить ты? Тобой руководило яростное желание дать жизнь ребенку? Ты поэтому терпела холод, голод и страх? Я уже присутствовал у тебя в голове? Был крошечным семечком в твоем теле?

Меня очень смущает, что никто из трех женщин не упомянул тебя в связи с Альмой.

Я думал найти в этом подтверждение твоей незаметности, почти невидимости, так хорошо мне знакомые, и понял, что был неправ, заместив тебя Альмой в исследовании и первых набросках к книге.

Я мысленно слился с тобой и всеми вами, погрузился в лаву под названием «оркестр» и воспринял символическое положение матери-кормилицы и защитницы, которое принадлежало Альме, как нечто само собой разумеющееся. Я представлял Альму вашей общей матерью и, чувствуя себя членом группы, полюбил ее как сын… Двойное преимущество: я «вывел» тебя из лагеря, из истории и занял твое место — место эффективной матери, которая всегда рядом и всегда очаровательна, даже в своих слабостях и эксцессах… И я не готов забыть об этом безумии!

Я пообщался с Хильдой и Региной, узнал часть их историй, теперь предстояла встреча с Сильвией.

Сильвия… Крошечная, живая и шустрая, как ртуть. Говорит быстро, четко и уверенно, часто звонко смеется, отпуская бойкие шутки. Сильвия не имеет привычки жалеть себя и сразу дает понять, что не потерпит этого от чужого человека. Она только что вышла из больницы — пришлось лечь на обследование в связи с артрозом тазобедренного сустава. Слава богу, не рак, не нервное расстройство, а «всего лишь» нога!

Сильвия снова пошла учиться ближе к пятидесяти и успела стать доктором наук, считая, что этот способ восстановить разорванные связи с прошлым, со сломанным детством и почти уничтоженной юностью ничем не хуже других…

Я заканчиваю демонтаж большой и сложной воображаемой машины. Я соорудил ее, чтобы не искать тебя в лабиринтах собственных эмоций и коридорах чужой памяти. Машину я сконструировал, как книгу.

Она была для меня переходом, внедрением в реальность вечного фантазма — намерения вытащить тебя из Биркенау или хотя бы заменить там твой призрак. Знаю, звучит нелепо, но хронология и историческая связность не имеют никакого отношения к воображаемому…

Это предопределило мое отношение к отцовству. Завести ребенка, стать соединительным звеном в цепи поколений между тобой и твоим внуком, значило бы взять на себя обязательство передать… что именно, если не тебя, мою реальную мать, которую я отказывался видеть?

Мое отношение к музыке (с того момента, как я ею занялся) определила твоя профессия. Ты играла в лагерном оркестре, значит, я должен был выдержать прослушивание, чтобы заменить тебя в Аушвице и спасти твою жизнь.

И наконец, это объясняет мою позицию по отношению к тебе. Ты стала объектом знания, я — исследователем и открывателем. Такая позиция защищала меня от эмоциональных бурь, в которые я попадал, слушая откровения твоих подруг. О тебе и твоей жизни в аду.

Я год создавал твою воображаемую книгу, вставал на твое место, вживался в роль анонимной музыкантши из оркестра, которая наблюдала за твоей жизнью, пока я — «во плоти» — утверждал, что не имею ни желания, ни необходимости возвращаться в Биркенау и искать там мои корни и мою самоидентичность.

И я не возвращался, но присутствовал там, един в двух лицах, и в этом не было ничего забавного. Как получилось, что я так глубоко увяз? И как мне выбраться?

И вот я стою у подножия стены. Стержень этого рассказа, этого приключения — не оркестр и не Альма, а мы двое. Придется признать, что смириться с твоим исчезновением, освободиться от ужаса твоей депортации и скрытого страдания я смогу, только отыскав тебя. Я слушал истории твоих подруг и мысленно шагал по Биркенау, а отправился я туда убедиться, что тебя там больше нет, что моя история началась не там; я не родился там, и там нет ни одной, даже самой маленькой моей частички… Нет нужды добровольно там запираться, дабы искупить неведомую, не совершенную нами ошибку.

Странно, но я лишь теперь понимаю, что шел по твоим следам в Бельгии, Германии, Польше, Франции, США, где твоя жизнь закончилась и где я нашел сестру, и в Израиле, куда одно время собирались перевезти твое тело — потом…

Для меня стало привычным вызывать тебя из того места, куда я мысленно тебя поместил. Я знаю, что всю жизнь неверно интерпретировал смысл и ценность твоей жизни, того здания, которое ты пыталась перестроить со всей храбростью и иллюзиями маленькой романтичной девочки и делала это наперекор стихиям, а в некотором смысле нам самим.

Я много лет был одержим идеей о Биркенау как месте моего происхождения и неустанно сражался с этой идеей, а теперь начинаю прозревать последствия мысленной сумятицы. У меня создалось фантастическое впечатление, что я наконец-то перестал ходить на голове и устойчиво встал на ноги.

Я должен взорвать то, что заперло тебя в Биркенау после освобождения, второго рождения, случившегося на следующий день после твоего двадцатидвухлетия. Этот нелепый, чудовищный период стал для нас, для меня чем-то почти фундаментальным, временем и местом, которыми я мерил твою жизнь, твою смерть и — опосредованно — мою.

Ты должна была бы все оставшиеся годы неустанно сражаться. Зачем? Да затем, чтобы самостоятельно принимать решения касательно собственной жизни. Теперь я наконец могу оценить всю меру жизненной силы, которая потребовалась, чтобы не поддаться, не стать такой, какой тебя хотели видеть другие: вечной выжившей, вечной спасшейся «забронзовевшей» страдалицей, вынужденной снова и снова переживать прошлое несчастье и возвращаться на пепелище.

Стремясь снова вплести твой особый путь в общую ткань времен, я должен был признать — и сделал это, — что ты не осталась в Биркенау, а прошла через этот ад. Лагерь нанес тебе чудовищный и бесповоротный, физический и психический урон, но не изменил и не сломал. По темной легенде, бытовавшей в нашей семье, Менгеле якобы предсказал, что долго ты не проживешь, но для меня ты перестала быть персонажем легенды, чью судьбу предопределил этот урод. Ты олицетворяла все, что нацизм стремился уничтожить, и хоть и умерла слишком рано, я аплодирую твоей победе и благодарю тебя за нее.

В том, что сегодня можно назвать только и исключительно поиском тебя, я мог действовать единственным способом: мысленно занять твое место там. Я шел по твоим следам, проглядывал написанные страницы через твое плечо, чтобы не застрять в лагере и вернуться на свободу. Такой путь оказался конструктивным.

Ты была женщиной и перестала ею быть, но я отыскал тебя и принял в себя, где ты и оставалась, несмотря на мое неприятие прошлого. В моей душе поселились женщина и смерть, и нам предстоит сосуществовать отныне и навсегда. Спи спокойно — ты будешь говорить моими устами.

Ну вот, свершилось… Ты появился на свет, мой маленький.

Сегодня ночью у меня в голове все перемешалось, но я никогда еще не мыслила так ясно… Рождался ты нелегко, но каждая схватка и даже скальпель, вскрывший мой живот, перетягивали меня на эту — твою — сторону жизни. Боль, которую я вытерпела, забылась, стоило мне впервые прижать тебя к груди. Возможно, в этот момент я завершила переход из ада на вполне приемлемую землю, в мир, где у меня снова есть собственное место.

Пока я носила тебя, жила как аномалия, анахронизм, заблуждение, почти чудовище, чувствовала себя износившейся, отслужившей свой срок, усталой и состарившейся на сто веков — и это в двадцать пять лет! Я прожила два года, воруя у смерти каждую секунду, и теперь понимаю, как медленно тянулось время, как непохожа я была на нормальных живых людей, всех тех, для кого настоящее, прошлое и будущее были наполнены содержанием, смыслом и указывали направление.

(всего их было больше 150)

Оркестровые произведения

• Дж. Россини: Сорока-Воровка (Увертюра к опере)

Танец или Tarantella napoletana

• И. Штраус: На прекрасном голубом Дунае

Императорский вальс

• Ф. Легар: Веселая вдова (фрагменты)

• Ф. Зуппе: Венгерский марш

Легкая кавалерия (Увертюра к оперетте)

• А. Кеттелби: На персидском базаре

• А. Дворжак: Дворжакиана

12 минут с Питером Кройдером

Кнокке-Хейст — город на побережье Северного моря, курорт на крайнем севере Бельгии, на границе с нидерландской провинцией Зеландия… Здесь и далее прим. перев.

Луи Эжен Амедей Ашар (1814–1876) — французский журналист, романист и драматург XIX века.

Графиня де Сегюр — одна из самых читаемых детских писательниц Франции.

«Великий диктатор» (1940) — классический фильм Чарли Чаплина, политическая сатира на нацизм и лично на Гитлера.

Берген-Бельзен — нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся в провинции Ганновер между деревней Бельзен и городом Берген. В августе 1944 года сюда перевели женщин из Освенцима, а в январе 1945-го — и часть мужчин. Приказом рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера от 15 апреля 1945 года концлагерь Берген-Бельзен был добровольно передан на попечение 21-й армейской группе союзных сил (объединенное англо-канадское подразделение).

Андре Шварц-Барт (1928–2006) — французский писатель, еврей, чьи родные погибли в Аушвице. Он примкнул к Сопротивлению, ушел в партизаны, воевал до конца войны.

«Последний праведник» — легенда о тайном праведнике, одном из 36-ти, присутствующих на Земле в каждый момент, не будь их, человечество задохнулось бы от мук. Герои книги — члены семьи Леви. В каждом ее поколении есть такой праведник, последний из них, Эрни, гибнет в газовой камере. В центре романа — увиденная еврейским ребенком картина нарастания антисемитских и нацистских настроений в провинциальном немецком городке, особенно в детской среде и школе.

Pitchi-Poï — Питчипой. На идиш — затерянная дыра, совсем маленькая деревушка в несколько домов, настолько бедная, что в ней нет раввина и ни одна сваха не пожелала бы попасть туда. С начала Второй мировой войны и Холокоста использовалось евреями Франции и других стран (не без доли черного юмора) для обозначения неизвестного, таинственного и страшного места назначения конвоев с депортированными, там, где-то очень далеко, «на востоке». Этот неологизм встречается в рассказах детей, которые были интернированы: «Только позже я узнал, что он вернулся из этого места, которое мы называли Pitchipoï, и чье настоящее имя было Освенцим-Биркенау» (Жан-Клод Московичи (род. в 1936 г. в Париже) — французский педиатр-еврей, ребенком переживший Холокост, автор автобиографического рассказа «Путешествие в Питчипой».)

Здравствуйте. Спасибо (нем.).

Женщин из оркестра я называю теми именами и фамилиями, которые они носили в момент депортации. См. таблицу. — Прим. авт.

Евреи, вон! (нем.)

Леон Юрис (1924–2003) — американский писатель еврейского происхождения. Мировую известность принес Юрису роман «Эксодус» («Исход», 1958), в котором воссоздается исторический период, предшествовавший провозглашению государства Израиль, и события Войны за независимость.

Колыбельная в деревне Питчипой. По: Рубин Р. Еврейская жизнь «Старая страна», Нью-Йорк, 1958.

Возмещение, искупление (нем.).

«Моя родина» — цикл из шести симфонических поэм, написанный Бедржихом Сметаной в 1874–1879 годах. Одна из поэм — Влтава (также известная под немецким названием Moldau).

Бестактность, оплошность (франц.).

Рапортфюрер — звание СС в концлагерях, обычно унтер-офицер. Главная обязанность — проведение ежедневной изнурительной переклички, длящейся по нескольку часов при любой погоде. Рапортфюрер следил за лагерной дисциплиной, участвовал в наказаниях, пытках и казнях, отвечал за подготовку младшего эсэсовского персонала. Большинство рапортфюреров были известны своей жестокостью.

Прелюдия до мажор (1722) — самая известная прелюдия И. С. Баха (1685–1750). За свою изысканность и простоту получила всеобщее признание музыкантов всех времен и народов. Через 150 лет, в 1852-м, молодой композитор Шарль Гуно развлекал публику в гостиной своего будущего тестя Пьера Циммермана, известного французского пианиста, и, играя Прелюдию до мажор Баха, решил сымпровизировать: исполнил очень удачную дорисовку к уже известной прелюдии. Из этого удачного сочетания получилась пьеса для скрипки или виолончели, которая была названа «Размышления над Прелюдией Баха до мажор». В 1859 году кто-то предложил наложить на эту музыку текст молитвы, и впервые прозвучала Аве Мария.

Forces Françaises de l’Intérieur — Французские Внутренние Силы, единые вооруженные силы Сопротивления французских патриотов, действовавшие против немецких оккупантов во Второй мировой войне. Созданы 1 февраля 1944 г. по указу Французского комитета национального освобождения, в августе уже насчитывали до 500 тыс. человек. Французские Внутренние Силы сыграли важную роль в освобождении Франции, после чего были распущены, а часть личного состава передана в регулярную армию.

Малин, или Мехелен (флам.), город в Бельгии между Брюсселем и Антверпеном. Старинное ковровое, кружевное производство. Собор Синт-Ромбаутскерк (XIII–XVI вв.), известный колокольным («малиновым») звоном карильона.

Lagerstrasse — лагерная линейка, плац (нем.).

Йозеф Крамер (1906–1945) — комендант нацистского концентрационного лагеря Берген-Бельзен. Прозванный узниками лагеря «Бельзенским зверем», он был лично ответственен за смерть тысяч людей. После освобождения лагеря и окончания Второй мировой войны был обвинен в военных преступлениях и повешен в тюрьме города Хамельн.

Ирма Ида Ильза Грезе (1923–1945) — нацистская военная преступница, надзирательница нацистских лагерей смерти Равенсбрюк, Аушвиц и Берген-Бельзен. Ирма Грезе предстала перед судом на «Бельзенском процессе» и была приговорена к повешению. Приговор приведен в исполнение в тюрьме города Хамельн палачом Альбертом Пирпойнтом 13 декабря 1945 года.

Левой, левой и левой (нем.).

Йо зеф Ме нгеле (1911–1979) — немецкий врач, проводивший медицинские опыты на узниках Аушвица во время Второй мировой войны. После войны бежал в Латинскую Америку. Попытки найти его и предать суду не увенчались успехом.

Мягкая шерстяная или хлопчатобумажная ткань, напоминающая толстую фланель.

«Марица», или «Графиня Марица» — оперетта венгерского композитора Имре Кальмана (1882–1953), написана в 1924 году. Либретто — Юлиус Браммер и Альфред Грюнвальд. Премьера состоялась 28 февраля 1924 года в Театре ан дер Вин в Вене.

Аджюдан-шеф — воинское звание во Франции, оберфельдфебель в Германии.

Обслуживание номеров (нем.).

Я подожду (франц.).

Мария Мандель (1912–1948) — нацистская военная преступница, садистка. В 1942–1944 гг. — начальница женского отделения концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау, ответственна за смерть 500 тысяч женщин-заключённых. Мандель была одной из главных фигуранток процесса над палачами Аушвица, состоявшегося в ноябре — декабре 1947 г. Суд приговорил ее к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение 24 января 1948 года в городской тюрьме Кракова.

Бернард Лоу Монтгомери Аламейнский (1887–1976), виконт (1946), британский фельдмаршал (1944). С 1942 г. командовал 8-й армией в Северной Африке, в 1944–1945 гг. — 21-й группой армий в Нормандии, Бельгии и Северной Германии. В 1946–1948 гг. был начальником имперского генштаба, в 1951–1958 гг. — 1-м заместителем главнокомандующего Вооруженными силами НАТО в Европе.

Blockova — польский эквивалент немецкого Blockälteste — старейшина блока/барака.

Первоначально чакона была народным танцем, известным в Испании с конца XVI века. С XVIII века слово «чакона» стало применяться к нетанцевальным пьесам. Обычно чаконы проникнуты возвышенно-сосредоточенным, иногда трагическим настроением.

Андрес Сеговия Торрес, c 1981 г. с добавлением титула маркиз де Салобренья (1893–1987) — всемирно известный испанский гитарист, считающийся отцом современной академической гитары.

Отакар Шевчик (1852–1934) — известный чешский скрипач и великий педагог.

Выходите, быстро! (нем.)

Один и пятьдесят восемь сто восемьдесят семь.

Госпиталь Ларибуазьер (1854) — действующая больница в 10-м округе Парижа, на улице Амбруаза Паре (1510–1590), французского хирурга, одного из отцов современной медицины.

Фаня Фенелон (1922–1983), бывшая солистка женского оркестра концлагеря Биркенау. Мемуары и фильм, снятый на основе ее воспоминаний, вызвали протесты всех уцелевших участниц оркестра, особенно в той части, которая касалась образа дирижера Альмы Розе. Фенелон приукрасила собственную роль в происходившем в Биркенау, слишком резко описала других музыкантов оркестра и исказила ход событий. Протестовала даже сама Фаня — ее роль в фильме играла английская актриса Ванесса Редгрейв, женщина крупных размеров, в сравнении с миниатюрной Фенелон, да еще и активная защитница палестинских, а теперь и исламских террористов. После Фенелон некоторые музыканты женского лагерного оркестра, например виолончелистка Анита Ласкер-Вальфиш, опубликовали собственные воспоминания, вышла новая биография Альмы Розе. Сегодня установлено, что Фенелон опубликовала частично вымышленные воспоминания, в них есть несколько неточных исторических дат и фактов, оппоненты певицы поставили под сомнение многие ее утверждения.

Топф и сыновья — немецкая инженерная компания (1878–1996), занималась системами отопления, пивоваренного и солодовенного оборудования, строительством дымоходов, производством печей для сжигания бытовых отходов и крематориев, орудийных и авиационных снарядов и деталей для люфтваффе. Во время Второй мировой войны компания «прославилась» как крупнейшее из 12 предприятий, занимавшихся проектированием и строительством крематориев. Наряду с крематориями компания построила в Аушвице 2 вентиляционную систему для распространения отравляющего газа.

Во французском варианте текста фраза действительно окрашена «черным» юмором: «Alors… ça gaze?» можно перевести «Как дела?» или «Ну что там с газом?»

Шарль Трене (1913–2001) — французский певец и автор песен.

Жан Саблон (1906–1994) — французский певец и актер.

Шталаги — концентрационные лагеря германского вермахта для интернированных военнопленных из рядового состава во время Второй мировой войны.

Кригсмарине — военно-морской флот (нем.), официальное название немецких ВМС Третьего рейха.

Гамбургская «улица красных фонарей» Репербан — центр ночной жизни в портовом районе Санкт-Паули. Свою фривольную славу улица получила, когда городские кварталы в районе порта считались злачным местом, особенно любимым мужчинами.

Сара Леандер (1907–1981) — шведская киноактриса и певица.

Фольксштурм — отряды народного ополчения Третьего рейха, созданные в последние месяцы Второй мировой войны для отражения натиска антигитлеровской коалиции на его территорию. В соответствии с Законом об обороне члены организации являлись солдатами и в случае развертывания отрядов для ведения военных действий становились частью немецкой армии.

Этот мир такой маленький! (англ.)

Конвенция Стейман — система торговли в бридже.

Марешалист (или петенист) — сторонник маршала Петена. Анри Филипп Петен (1856–1951) — глава коллаборационистского правительства Виши во время Второй мировой войны.

Рекси́ст — член Рексистской партии, фашистского движения в Бельгии, во главе которого стоял бельгийский военный деятель и политик Леон Дегрель (1906–1994).

Виола да гамба — ножная виола (итал.), старинный (XVI век) струнный смычковый музыкальный инструмент семейства виол, близкий по размеру и диапазону современной виолончели.

В музыке понятие «атака звука» характеризует начало звучания.

Канифоль (гарпиус) применялась и для осмолки, то есть защиты от влаги различных деревянных конструкций.

Флейта Бёма — поперечная флейта, духовой деревянный музыкальный инструмент сопранового регистра.

Жемчужина (исп.) Фаня.

Шарль Буайе (1899–1978) — американский актер французского происхождения, четырежды номинировался на премию «Оскар».

Франц фон Зуппе (1819–1895) — австрийский композитор и дирижер, один из создателей венской оперетты.

Ваша Пржигода (1900–1960) — чешский скрипач, сын Алоиса Пржигоды, директора музыкальной школы в пражском пригороде Нусле.

Басби Беркли (1895–1976) — американский кинорежиссер и хореограф.

УФА — акционерное общество «UFA: Универсум Фильм Акциенгезельшафт» организовано в 1917 году на базе «Киностудии Бабельсберг» (год создания — 1911), одним из его учредителей выступил рейхсвер, планировавший выпуск пропагандистских фильмов.

Карл Клауберг (1898–1957) — немецкий врач, проводивший медицинские эксперименты над людьми в концентрационных лагерях во время Второй мировой войны. Он экспериментировал со стерилизацией женщин при помощи рентгена, хирургии и различных лекарственных средств.

Петер Кройдер (1905–1981) — немецкий и австрийский композитор, пианист и дирижер. Автор более 4000 музыкальных произведений, в том числе опер, оперетт, мюзиклов, музыки к фильмам.

Парикмахерские и косметические услуги (нем.).

Кёльнское Кольцо (известный на немецком языке как Kölner Ringe) — городской бульвар около 6 км длиной.

Кобылка — подставка, на которой лежат струны. Помещается на верхней доске, между грифом и подгрифком. Делается из дерева или кости.

Стихотворные размеры.

Хусейн ибн Талал (1935–1999) — король Иордании с 11 августа 1952-го по 7 февраля 1999 года.

Трагический инцидент произошел в 1997 году на границе Израиля и Иордании, на острове Нахараим, получившем название «Остров мира». Иорданский пограничник Ахмад Дакамсе открыл из автомата огонь по группе израильских школьниц. В результате 7 еврейских девочек были убиты и 6 получили тяжелые ранения. Вскоре после этого тогдашний король Иордании Хусейн прибыл в Израиль. Встав на колени, король попросил прощения у родителей убитых девочек и пообещал, что убийца их детей понесет суровое наказание. В итоге тот был приговорен к пожизненному заключению, однако в 2011 году иорданский парламент принял решение об освобождении убийцы израильских школьниц, что было предотвращено лишь после вмешательства нынешнего монарха Абдаллы II.

Мазаль тов — традиционное поздравление на еврейских свадьбах, днях рождения, праздниках взросления — бар- и бат- мицве. Дословный перевод — «хорошего счастья». Чаще переводят просто как «удачи».

Кибуц Нецер Серени был основан в 1948 г. людьми, пережившими Холокост. Изначально деревня была названа Кибуц Бухенвальд в честь концентрационного лагеря, в котором содержались многие из его основателей. Позднее члены Бухенвальда изменили название на Нецер — росток, побег, ветвь (ивр.). Кибуц был назван в честь Энцо Серени, еврейского итальянского интеллектуала, лидера сионистов и офицера еврейской бригады. Он был сброшен с парашютом в оккупированной нацистами Италии во время Второй мировой войны, но немцы его схватили и казнили в Дахау.

Алия́ — репатриация (понимаемая в данном случае как возвращение на историческую родину) евреев в Государство Израиль, а до основания Государства Израиль — в Страну Израиля. Является одним из основных понятий сионизма, ныне закрепленным в израильском «Законе о возвращении».

Древнееврейское слово седер означает особо установленный порядок действий, чтения молитв, еды и питья за праздничным столом.

Дочь Элизиума — отсылка к «Оде радости», написанной в 1785 году Фридрихом Шиллером. Всемирно известна музыка, сочиненная к этой оде Людвигом ван Бетховеном в 1823 году и вошедшая в состав знаменитой 9-й симфонии. — Прим. авт.

Мюррей Перайя, первоначально Мойше Перахья (род. в 1947) — американский пианист сефардского происхождения.

Гекатомба — у древних греков жертвоприношение из ста быков или других животных; впоследствии всякое значительное жертвоприношение. В переносном значении: жестокое и бессмысленное истребление или гибель большого числа людей.

Артуро Тосканини (1867–1957) — итальянский и американский дирижер.

Владислав Гомулка (1905–1982) — польский партийный и государственный деятель, Генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии в 1943–1948 гг., первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) в 1956–1970 гг.

Труд освобождает (нем.).

С целью расширения концентрационного лагеря Аушвиц в марте — апреле 1941 года были выселены все жители деревни Бжезины (Бжезинки). Впоследствии на месте деревни вырос концлагерь Аушвиц-2, также известный как Биркенау. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек.

Шема Исраэль — «Услышь, о Израиль» (иврит), еврейская молитва, которая служит центральным элементом утренних и вечерних еврейских молитвенных служб. Евреи считают Шему самой важной частью молитвенного служения в иудаизме, а ее двукратное ежедневное чтение — религиозной заповедью. Кроме того, евреи традиционно произносят Шема в качестве своих последних слов, а родители учат детей произносить ее перед сном.

Реховот — город в Центральном округе Израиля, в 20 км к юго-востоку от Тель-Авива.

Дессау — бывший город земельного подчинения, расположенный в земле Саксония-Анхальт в Германии. С лета 2007 года входит в состав нового города Дессау-Рослау, образованного путем слияния Дессау и соседнего города Рослау.

Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин — серия скоординированных атак по всей нацистской Германии произошла 9–10 ноября 1938 года, ее осуществили военизированные отряды СА и гражданские лица. Полиция не препятствовала этим событиям. В результате нападений многие улицы были покрыты осколками витрин принадлежавших евреям магазинов, зданий и синагог. Хрустальная ночь рассматривается историками как часть расовой политики нацистской Германии и знаменует собой начало окончательного решения еврейского вопроса и Холокоста.

«На Авиньонском мосту» — известная старинная французская детская песенка. Она родилась в XV веке, ни автор, ни происхождение песни не известны, но мамы, папы и дети поют ее уже шесть веков.

Следственный судья, или судья-следователь — должностное и процессуальное лицо, отвечающее за единоличное проведение судебного расследования по административным и уголовным делам, совмещающее функции судьи и следователя, занимающееся разбором дела самостоятельно, без участия присяжных заседателей и адвоката. Во Франции от следственного судьи требуется согласовывать результаты расследования с прокуратурой.

В связи с отсутствием точной информации в этом списке указаны не все оркестрантки. — Прим. авт.