В конце мая город тонул в сирени. Ее высаживали в парках и вдоль дорог, на клумбах под окнами и у детских площадок. Улицы наполнялись терпким запахом цветов и лилово-белой пеной.

Виктор ненавидел сирень. Ненавидел город, скрывающийся под этими цветами, словно под маской и точно знал, что город ненавидит его в ответ. Эту ненависть он чувствовал каждое утро, открывая шторы и позволяя выплеснуть в лицо свет серый и мутный, словно грязная вода.

Город наполнялся ветром, который стучал по ночам в окна и выл, словно стая бродячих собак, не давая спать.

Город раскидывал между серых панельных домов узкие переулки, куда с трудом проникал редкий солнечный свет.

Город вообще не любил солнечного света, укрываясь тяжелыми низкими тучами.

И Виктор чувствовал, что с каждым днем ненавидит его все сильнее. От этой ненависти не откупиться и не спрятаться. Реки, полные мертвой ледяной воды не согреются пролитой кровью, стены жадно впитают тепло, если коснуться их и останутся такими же — каменными и безликими. Не спрятать взгляда — город будет смотреть в затылок, словно готовый броситься хищник. И Виктор смотрел ему в глаза.

Он принес свою первую жертву сразу, как только приехал. Мартин снился каждую ночь и, если бы в его взгляде он видел упрек, — эти сны не были бы кошмарами. Но он смотрел со странной смесью задумчивости и тоски. Словно принял какое-то решение.

«Мог бы, раз уж решил меня убивать, остановиться у моря на день», — звучал у него в ушах голос Мартина. И каждый день Виктор ненавидел себя не за то, что убил его, а за то, что не дал той смерти, которую он заслужил. Это помогало меньше ненавидеть себя за убийство.

Сначала он не мог поверить, что это и правда произошло. Оставшись в одиночестве, Виктор понятия не имел, что с ним делать. Свобода была ошеломительна и мутила разум лучше любого алкоголя. Когда-то, тысячу жизней назад, убив Мари, он подумал, что скажет Мартин, когда увидит. И понял, что боится его слов.

Теперь Мартин ничего не скажет — его нет. Когда Виктору не снился его взгляд, он видел пустую темную комнату с погасшим камином и исцарапанный косяк, покрытый темными пятнами. В такие ночи он больше не мог уснуть. Включал свет по всему дому, даже в спальнях Леры и матери с Оксаной. Задергивал шторы и до утра курил на кухне, стараясь ни о чем не думать. Не выходило — вокруг него темнота, полный город темноты, от которой не огородишься электрическим светом и занавесками. Пустой темноты, из которой никто не вернется.

Но шло время, и он постепенно учился жить без Мартина. Без его любви и без его строгого серого взгляда, не дающего сорваться в пропасть. Теперь ничто не имело значения — он бросился в нее и падение не остановил бы ни Мартин, ни его собственное желание.

Но в мае расцветала сирень. Город душил его этими цветами, отравлял воздух терпкой пыльцой и будил в душе то, что он так тщательно старался забыть. Сиреневый цвет, который так любила Риша, весеннее небо в прорехах серых туч.

Целый город становился призраком его потерянной любви.

Виктор ненавидел май.

…

Каждое утро начиналось одинаково. Виктор открывал глаза в сером полумраке спальни. Он всегда спал один и просыпался в одиночестве. Как бы он ни был пьян накануне и с какой бы девушкой он ни проводил ночь, спать он предпочитал в своей постели. И когда он просыпался, никто не стоял между ним и несколькими секундами самообмана, которые он позволял себе каждое утро.

Он просыпался в маленькой комнате, которую снимал в городе. Скоро начнутся занятия в колледже, а Риша варит кофе на кухне и бормочет под нос очередную роль. Когда он выйдет из спальни — встретит ее взгляд, знакомый, родной и полный любви. Так всегда было и так должно оставаться.

И Мартин рядом с ним. Он всегда просыпался раньше него, и в эти секунды на грани сна и яви Виктор чувствовал, что он не одинок и никогда не будет одиноким.

А потом морок рассеивался, и вместо него наступала реальность. Тогда он вставал с кровати, умывался в ванной ледяной водой, не включая свет, и выходил на кухню. Там его ждала Лера, которая всегда к одному и тому же времени варила две чашки кофе. Всегда одинаковой крепости, без сахара и сливок.

Сияющая белизной чашка стояла на краю черного стеклянного стола на круглой темно-серой подставке.

Виктор собирал свою мертвую реальность по кусочкам, прикладывая один к другому и заставляя оживать. Все потеряло значение, и ему пришлось заново придумывать смысл каждой детали.

Он заказал в ванную кран со встроенным термометром, чтобы вода всегда была одинаковой температуры и отклонения на пару градусов вызывали глухое бешенство — весь мир в этот момент трещал по швам.

Лера покупала один и тот же кофе. Виктор не хотел усложнять себе жизнь и приучился к одной марке, которую всегда можно было достать. Лера варила кофе и ставила всегда на одно и то же место на краю стола, наливая в одну и ту же чашку.

Однажды утром она накрасила губы красной помадой.

Он несколько секунд пытался понять, что не так, а потом подошел и, взяв ее за волосы, медленно стер помаду. Салфетку выбросил в ведро под раковиной и тщательно вымыл руки, а потом насухо вытер их полотенцем. Но до самого конца их ежеутреннего ритуала Виктор не мог избавиться от мыслей о салфетке. Ее белоснежные края, испачканные ярко-красным словно царапали сознание. Он не чувствовал вкуса кофе, который пил, не слышал, как тихо всхлипывала его сестра, переплетая косу, которую он растрепал. Все мысли были сосредоточены на салфетке, которой не должно было быть. Даже не видя свидетельства нарушения тщательно выстроенной иллюзии, он знал, что салфетка есть. И этого оказалось достаточно.

За утро он выкуривал три сигареты. Окурки можно было замерять линейкой — он всегда оставлял несколько миллиметров от фильтра, после которых каждая затяжка становилась обжигающе-горькой.

Каждое утро Лера подвигала свой стул чуть ближе к нему. Это нарушение он ей прощал — когда-то Мартин рассказывал ему сказку о том, как приручать лисиц. Где сейчас был лис-Мартин он думать не хотел. Теперь он был лисом, и его сестра приручала его, как зверя. Это она начала варить две чашки кофе. Это она рядком выкладывала на салфетку три сигареты и ставила чистую пепельницу. Она придумывала ритуалы, которые он принимал и потом помогала их исполнять. Зачем-то хотела быть ему нужной, несмотря ни на что. Он не мог понять, зачем ей это, но этого смысла детали мира «сестра» пока что не требовалось, и он его не искал.

Лера предпочитала молчать, но Виктор не был против, когда она осторожно пыталась заговорить. Ему нравилось слушать ее голос, который словно убаюкивал что-то темное, живущее в душе. Звериная суть засыпала от звуков человеческой речи, помогавших держаться в реальности.

По этой же причине он слушал музыку. Только в наушниках, всегда на одной громкости. Низкие бархатные голоса исполнителей помогали успокоить ту тянущую пустоту в душе, где когда-то звучал другой голос.

Когда он только приехал — все же подал документы в училище. Сам не понимая, зачем. Медицина его не привлекала, он почти ничего в ней не понимал. Учеба нужна была ему для того, чтобы позволять себе еще один самообман. Поздним вечером, перед сном, он читал учебники сидя на полу у кровати. В этот момент он переставал быть собой: у него длинные каштановые волосы и темно-серые глаза; он так бледен, человек, редко видевший солнце; ему понятна магия слов, написанных на желтоватых страницах. Эта магия давала то, что он так мучительно искал всю свою жизнь — власть над чужими бедами.

Это самый болезненный из его ритуалов. Через год Виктор бросил учебу. Мартин не возвращался к жизни, он оставался мертвым и его не могли обрадовать слова, которые Виктор заставлял себя запоминать. Он не обретал власти над чужими несчастьями, только все больше застревал в прошлом, из которого так мучительно пытался вырваться.

Первые несколько месяцев после ухода из училища он лежал, запершись в спальне и читал книги, пытаясь отвлечься и понять, куда ему идти. Именно в эти месяцы он перечитал все учебники, которые у него остались. С особенным удовольствием и вниманием. Он больше не был Мартином в этот момент, он читал их своими глазами и вовсе не для того, чтобы обрести власть над чужими несчастьями. Теперь у него была иная цель.

По ночам ему стало сниться озеро. Озеро в лесу, у которого они когда-то сидели с Мартином. Только теперь оно было полно горячей, маслянисто блестящей в лунном свете крови.

Он стоит на берегу и чувствует, как медленно нарастают голод и мучительная тошнота. Он становится на колени, погружает руки в кровь и подносит к губам. Чувствует, как на языке разливается сладковатое тепло. Когда он открывает глаза, видит, что кровь в озере свернулась. По темной гнили проходит рябь. Опуская взгляд, он видит сотни белых личинок, копошащихся на ладонях и манжетах рубашки. Короткая вспышка ужаса сменяется обжигающей болью, растекающейся у сердца.

Он видит, как чернота разливается по груди. По темно-зеленой ткани сюртука. Он касается этой черноты пальцами, и она пачкает их красным. Ужас сменяет щемящая тоска.

Этот сон не прогнать никакими ритуалами. От него нет спасения. Это хуже взгляда Мартина и хуже майской сирени. Он перепробовал десяток видов таблеток, убеждал себя, что, если выключать свет ровно в полночь — ему ничего не приснится, что нужно спать только на белом белье и открывать окно, но задергивать шторы. Ничто не помогало, только голод становился сильнее с каждой ночью, и сильнее становилось отчаяние — даже во сне он помнил, чем все закончится.

Больше самообмана в его жизни не было. Он смотрел на реальность в упор.

На серый город, в котором жил. На сестру, которая смотрела на него, как на непредсказуемого и опасного зверя. На обреченность, в которой тонула его новая семья, на равнодушную ко всему мать, на свое багровое прошлое и безрадостное будущее. И не видел выхода.

Мартин бы нашел. Мартин всегда находил. Но его не было рядом. Он сам отказался, и ради чего? Чтобы сейчас представлять себе, что не сделал этого?

Была еще одна сторона его жизни, еще один ежедневный, тщательно соблюдаемый ритуал. Ритуал, без которого все остальные стали бы бесполезны. Единственный ритуал, ради которого ему приходилось обращаться за помощью и выходить из дома.

Когда Виктор впервые пришел к Дмитрию, его поразила пустота квартиры. Стены в бежевой штукатурке, серый ламинат, черные жалюзи на окнах. В квартире не было шкафов или стеллажей, только кухонный стол, холодильник и узкая софа.

— Мне нечего скрывать, — улыбнулся ему Дмитрий.

Он смотрелся в этой квартире неуместно — болезненно худой, высокий и нескладный молодой человек с черными волосами, завязанными в хвост. Он носил мешковатые свитера и рваные джинсы, ходил по квартире в ботинках и почему-то никогда не оставлял следов, даже если на улице была грязь.

Он слушал рассказ Виктора внимательно, не удивляясь и не задавая вопросов. Совершенно бесстрастный и отчужденный — такими в понимании Виктора и должны быть доктора. И палачи.

— Итак, ты не просто слышишь голос, ты становишься другим человеком, верно? И ты решил избавиться от своего друга именно сейчас. Почему? — спросил Дмитрий.

— У меня есть уникальная возможность уничтожить собственную совесть, — усмехнулся Виктор.

— А что я получу за свою помощь?

Он знал, что предложить. Единственное, что у него было.

Сначала он не получал денег за свою работу — только таблетки. У Дмитрия была возможность доставать и изготавливать наркотики, но он не хотел связываться с распространением.

У них с Дмитрием нашлось немало общего. Осмотрительный и осторожный, Дмитрий был внимателен к деталям, не выдавал своих секретов и предпочитал меньшие, но верные заработки. Распространителей у него было мало, и даже если кто-то из них попадался — ничего не мог рассказать. Или боялся. Дмитрий собирал чужие секреты, делая их залогом своей безопасности.

Спустя какое-то время Виктор начал зарабатывать первые деньги. Осторожный и изворотливый, он всегда находил способы выполнить работу быстро и не привлекая внимания. Но поначалу он не рассматривал продажу наркотиков как способ постоянного заработка. Его интересовали другие преступления.

Но жажда, несмиряемая жажда, которую нельзя было утолить ни водой, ни алкоголем, отступила и затаилась. Еще недавно он так хотел крови, что расправился с Мартином, который обязательно помешал бы новому убийству. Но вместо ощущения жизни, переполнявшего его еще недавно, он впал в стылую апатию. Словно смерть Мартина разом утолила его жажду, не оставив взамен ничего.

Он часто думал о том, что Мартина устроила бы такая роль. Что он принес бы эту жертву, не задумываясь, и был бы счастлив.

Виктор словно не мог опомниться. Он жил по инерции, позволяя течению нести себя и не пытаясь сопротивляться. Глотал таблетки, потому что когда-то хотел избавиться от Мартина. Зачем?.. Он с трудом помнил. Разговаривал с сестрой, потому что когда-то хотел, чтобы она помогала ему… в чем?..

Он почти не помнил. Через год после смерти Мартина память Виктора начала подергиваться пеплом, сознание начало таять, как снег под весенним солнцем.

Чашка.

Три сигареты.

Голос Леры.

Ремонт на кухне — первые деньги, которые скопил, он потратил на то, чтобы обустроить пространство вокруг так, как ему всегда хотелось. Черный, белый и серые цвета. Стерильность, минимализм, никаких лишних деталей, нарушающих привычное течение жизни.

Он покупал книги каждую неделю. Единственное чувство, которое он еще испытывал ярко — информационный голод. Книги становились единственным способом получить хоть какое-то удовольствие от своего существования.

Виктор смирился с нахлынувшей апатией и потерявшей ценность жизнью. Его больше не волновала температура воды в ванной, сигареты он докуривал до фильтра, не ощущая вкуса и пил любой кофе, который продавался в магазине у дома. С тупым равнодушием он смотрел на свою сестру и не отвечал ей, когда она пыталась с ним заговорить. Ему было скучно. Лишь немного забавляла ее злость, с которой она встречала новые перемены в его душе.

«Зачем я тебе, неужели нравится, когда таскают за волосы и бьют по лицу? А больше я ничего не могу дать», — отстраненно думал он, глядя, как сильнее темнеют ее глаза, когда она не дожидалась от него ответа.

Скоро Лера перестала злиться и однажды утром он заметил на ее лице выражение такого же отстраненного равнодушия, какое видел каждый день в своем отражении. В душе шевельнулось и погасло странное чувство удовлетворения. Она такая же, как он. И правда его сестра, его тень.

О том, что они живут не вдвоем, Виктор почти не помнил. Мать и Оксана не имели для него никакого значения. Когда он видел мать, то испытывал чувство глубокого отвращения. Ему не хотелось выделять ей никакого места в своей жизни. Кто такая Оксана он просто не понимал — совершенно чужая девушка, которую он не знал и не хотел знать. Но искать съемную квартиру он не видел смысла. Вместо этого он составил расписание, когда он находится на кухне и ванной, чтобы в эти моменты мать и младшая сестра вообще не выходили из своей спальни. Расписание он отдал Лере, поручив объяснить матери и сестре, что от них требуется.

Удивительно, как легко ему позволяли управлять чужими жизнями. У Виктора даже не мелькало мысли, что кто-то из его семьи может пойти против него и попытаться помешать диктовать свои условия. С тех пор, как он понял, что готов зарезать собственного отца за попытку вернуть власть, и с тех пор, как ему пришлось убить Мартина за возможность единолично решать свою судьбу, он бы не задумываясь расправился с любым, кто попытался бы оспорить его решения. Но никто не пытался, даже Дмитрий давно не диктовал ему условий, только передавал товар и список заказчиков.

Оставался единственный человек, который мог иметь над ним хоть какую-то власть.

Однажды ночью Виктор сквозь сон почувствовал, как кто-то касается лба теплой ладонью. Глухо застонав, он прижался к ней лицом, вцепившись в чужое запястье. Он не хотел знать, кто это. Он был готов убить пришедшего человека, если он скажет хоть слово и разрушит его надежду.

«Мартин!» — билось в сознании, и кошмар, терзавший его, отступал, оставляя на душе целительную прохладу.

Конечно, это был не он.

Виктор чувствовал, что это женская рука. Он точно знал, что это Лера, которую потревожили звуки, доносившиеся из его спальни, зачем-то пришла к нему. Наваждение схлынуло, и Виктор почувствовал, как в душе колыхнулось что-то похожее на ненависть. Лера — не его мертвая совесть. Она — деталь потерявшего смысл мира, которая стояла не на своем месте. Но сразу за ненавистью впервые за все это время пришло другое чувство, разлившееся под кожей колючим теплом. Он с удивлением вспомнил это чувство. Не брезгливый интерес и не смутная симпатия — в сердце оживало что-то забытое еще в далеком детстве.

— Спасибо, — тихо сказал он, открывая глаза.

Лера сидела на краю кровати. В темноте он не видел ее взгляда, но чувствовал, что впервые за долгое время она не боится его.

— Тебе плохо, — прошептала она, проводя ладонью по его волосам. — Тебе тоже больно. Даже тебе. Такой сильный и злой, но ты тоже… Как же это отвратительно. Как я все это ненавижу, если бы ты только знал. Эту жизнь, бессмысленную и серую. Эти кошмары, которые я вижу по ночам. Ненавижу, Вик. Ты тоже?

— Да, — ответил он, садясь рядом и обнимая ее за плечи. Он прижался щекой к ее волосам, пахнущим приторным, липким парфюмом и чувство, проснувшееся в душе, стало отчетливее.

— Вик?.. Вик, ты не хочешь… умереть? Я хочу. Каждый день. Я не понимаю, зачем мне жить. Меня никто никогда не любил после тебя. Меня никто не будет любить. И ты… ты давно меня не любишь. Зачем это все? — прошептала Лера.

— Я люблю тебя, — искренне сказал он. — Я не хочу умирать, Лер. И ты… не хочешь. Мы никогда не умрем.

Он по-прежнему не видел ее взгляда, но почувствовал, что она ему поверила. В ту ночь они уснули рядом, и до утра смотрели каждый свой пустой черный сон.

С тех пор что-то изменилось в его жизни. Он по-прежнему курил на кухне по утрам, и Лера по-прежнему варила ему кофе. Но с той ночи она перестала быть декорацией, деталью, которую следовало наполнять смыслом. Она сама нашла свой смысл, напомнила ему, что он человек, что он еще жив и способен кого-то любить. Но теперь его любовь была совсем иной.

Через несколько дней он заставил Леру пойти в салон и обрезать волосы. Каждый месяц она осветляла их дешевой краской и не особенно заботилась об их состоянии. Его раздражала эта неопрятность. Ей шло каре. Он не стал настаивать на том, чтобы она перестала красить волосы, но выбрал для нее другой, более мягкий оттенок. В конце концов с белыми волосами она выглядела больше похожей на его сестру, а с короткой стрижкой исчезло последнее туманное сходство с Мари.

Он выбросил все Лерины вещи, от белья до зимней куртки. Новые они покупали вместе. К зиме он купил ей дубленку с воротником из седой лисы. Вместе с вещами он выбросил всю косметику и парфюм — его раздражала сладкая липкость ее духов, к тому же этот запах напоминал ему о Рите. Подобрал строгий классический аромат — смесь бергамота, жасмина и ветивера.

На его глазах Лера из уставшей, озлобленной девушки с погасшим взглядом превращалась в хищницу, полную сдержанной, смертоносной красоты. Лера казалась ему красивее Мари и гораздо опаснее. Мари не так ненавидела жизнь. Мари была не так похожа на него. Поэтому Мари он убил, а Лере дал новую жизнь. Может быть не ту, которую она сама хотела. Но его мало волновали ее желания.

Виктор настоял на том, чтобы сестра пошла в университет. Здесь он не вмешивался в выбор, но, когда она выбрала факультет психологии ощутил, как что-то довольно шевельнулось в его душе. Она выбрала правильно.

Жизнь постепенно наполнялась красками. Вернулся вкус кофе и табака, снова обрела значение температура воды.

Все чаще Лера засыпала с ним в одной кровати, и в ее объятиях ему удавалось спасаться от кошмаров. Между ними не было ничего, кроме этих объятий, но все чаще мимолетные романы завязывались у Виктора с коротко стриженными блондинками. Он замечал рядом с сестрой высоких и светловолосых мужчин и только горько усмехался. Ему не хотелось нарушать воскресшие чувства подобной связью. Ему нужна была сестра, а не любовница.

Но после того, как он нашел утешение в любви к сестре, его стали меньше тревожить голубоглазые девушки с пепельными волосами, которых он встречал на улице.

Но весной город тонул в сирени. В первый раз Виктор просидел дома две недели, пока цветы не облетели и ветер не разнес лепестки по дорогам. На второй май в родном городе он встретил Дару.

Дару, похожую на Ришу, словно она была ее родной сестрой. Но в Даре не было и следа Ришиной покорности. Она смотрела на мир голубыми глазами цвета льда, а не весеннего неба.

Дара была хуже следа красной помады на салфетке. Она раздражала его, рушила его стылое апатичное забвение и не давала ничего взамен. Не хотела играть роль, которую он ей отвел, имела на все свое мнение и не ломалась. И ни Лера, ни книги, ни алкоголь, ни таблетки, которые он попросил у Дмитрия, не могли погасить эту вспыхнувшую злую, мутную страсть. Наверное потому, что на самом деле он вовсе не хотел ее гасить.

Звериное, черное, задремавшее в его душе, убаюканное его порочной любовью на грани дозволенного, проснулось.

Растеклось дурным, неконтролируемым желанием. Голодом, похотью и жаждой, такой знакомой, такой забытой жаждой.

Виктор не любил вспоминать Дару.

…

Роковой стала шестая весна. Почти забылась Дара и алый след, снова тянувшийся в серых волнах. Кошмары почти перестали терзать его по ночам. Лера все увереннее играла свою роль — его умница-сестра научилась угадывать малейшие перемены в его настроении и замечать каждое его желание. Иногда она заводила себе подругу с пепельными волосами и голубыми глазами.

Виктор никогда не увлекался. Его связи с этими девушками всегда были добровольны и заканчивались парой синяков и ссадин. Жадная до чужой боли тьма, дремавшая в душе, успокаивалась и не терзала его, мутя разум. Виктора устраивали такие правила. К тому же ни одна из девушек, которых приводила Лера, не вызывала в нем того черного, безумного желания, которое стало причиной смерти Дары.

Он знал, что в мае это желание снова проснется, но был уверен, что сможет откупиться. В конце концов он мог не дожидаться согласия. Все равно рано или поздно все они соглашались — Виктор с брезгливостью заметил, что легко нравится женщинам и ему не стоит практически никаких усилий очаровать понравившуюся девушку. А потом морок спадал, но у него уже не оставалось сил на ненависть. После он никогда не общался ни с кем из своих сероволосых любовниц и не запоминал их имен.

Но той весной все изменилось. Лера наконец-то нашла ее.

— Это ты? Виктор, это ты?.. — раздался рядом незнакомый женский голос.

В первую секунду Мартину показалось, что он остался в своей комнате. Вокруг было темно, только из-за плотных черных занавесок пробивался серый свет.

— Милорд?..

«Милорд?.. Он завел девушку и собачку, пока я терзался, что он кого-нибудь убьет?..» — отстраненно подумал он.

Никогда в жизни Мартин не испытывал такой сильной головной боли.

Что-то царапало изнутри, словно в голове вращался комок раскаленной проволоки. Красное, пульсирующее чувство растекалось в глазах и горле раскаленным свинцом.

Картинки. Образы. Сотни, тысячи обрывков неясных воспоминаний, утопивших реальность.

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на происходящем.

— Лера?.. — прохрипел он.

Как давно он не слышал собственного голоса. Он почти не помнил, что значит «быть живым».

— Меня зовут Ника.

Сознание мутилось калейдоскопом картинок. Мартин не мог сосредоточиться ни на одной из них.

«Почему ничего подобного не случилось, когда я появился впервые?.. Может, у нас тогда еще не было той связи, что появилась потом. А может, Виктор раньше не прятался…»

— Это ты. Что с тобой, ты ничего не помнишь?.. Или у вас там есть третий?

«Третий. Третий, черт возьми. И кто же тогда второй?!»

— Пожалуйста, подожди, я… сейчас вернусь.

Мартин не пытался разглядеть говорившую с ним девушку. Он бы и не смог — еще немного, и чужая память затопила бы сознание, и он не знал, чем бы это кончилось. Но точно знал, что не хочет, чтобы его в этот момент кто-то видел.

Шатаясь, слепо шаря перед собой рукой, он вышел из комнаты. Позади раздался короткий металлический звон.

Он не чувствовал присутствия Виктора. Это значило, что у него есть время.

Мартин зашел в ванную, включил свет и заперся изнутри. Оперся руками о раковину и заставил себя посмотреть в зеркало.

На него смотрело незнакомое лицо. Повзрослевшее, вытянувшееся. Темно-серые глаза Мартина смотрелись теперь вовсе чужими.

Сколько времени прошло?..

По волосам было не понять — стрижка могла быть сделана и через пару месяцев после того, как Мартин оказался заперт. Виктор явно больше не отращивал волосы.

Выключив свет, Мартин опустился на пол и привалился к стене. Закрыл глаза и позволил чужой памяти утопить сознание.

…

Колеса серебристого седана скользили на первому льду, и Виктор вел машину медленно, стараясь не потерять управление.

Дешевая машина. Неуверенная езда. Знак «новичок» на заднем стекле. И номера, густо забрызганные дорожной грязью с обеих сторон. Через секунду после того, как машина проезжала мимо, человек уже не мог вспомнить даже ее цвет.

Виктора устраивало отсутствие лишнего внимания. Он курил в приоткрытое окно и чувствовал себя абсолютно спокойным.

Мартин почувствовал, как против воли что-то сжалось в груди — все-таки он скучал.

Лера сидела рядом. Мартин заметил, что ее волосы стали короче, макияж более сдержанным, и во взгляде, обращенном на Виктора нет прежней неприязни.

— И зачем я с тобой поехала? — поморщившись, спросила она.

— Потому что тебе это нравится, — отвечает Виктор, по-прежнему не оборачиваясь.

— Чудно. А хоть музыку мы можем сменить, твои джазовые мурлыканья бесят еще больше, чем твое пренебрежение окружающими.

— Это шансон, солнце мое.

— Шансон — это воровские песенки. Ну там знаешь, все эти «за маму и двор — стреляю в упор», «расплескалась синева» и прочие Мурки.

— Про синеву поют десантники. А шансон — музыка французских кабаре, — презрительно скривился он.

— Напомни-ка, почему я с тобой еще с тоски не повесилась?

— Потому что я пока единственный смысл твоей беспросветной жизни, солнце.

— Замечательно. Вон чертова заправка, иди ломай свою комедию… Твою-то мать! Это же мент!

Рядом с заправкой, на которую они направлялись, и правда стоял человек в милицейской форме. Он о чем-то говорил со стоящим рядом долговязым парнем в ярко-красной куртке. Под ногами парня стоял полупустой мусорный пакет.

— Это твой стимульной с пакетиком стоит?! И он сейчас треплется с ментом, еще и неподалеку от…

— Потому что «неподалеку» милиционер здесь и стоит, — прошипел Виктор, паркуя машину. — Посиди тихонько.

— Ты что, хочешь сбыть товар прямо под носом у милиции?! — Лера схватила его за рукав.

— Наглость, милая, открывает все дороги, — усмехнулся он, стряхивая ее руку и доставая из бардачка сверток, остро пахнущий горьким миндалем.

Он убрал сверток в карман, вышел из машины и направился к заправке. Спустя пару минут вышел оттуда с двумя стаканами кофе на картонной подложке.

— Молодой человек! — окликнул его милиционер.

— Да? — улыбнулся он, подходя ближе.

— У меня к вам несколько вопросов. Вы часто здесь ездите?

— Нет, не очень. Мы с сестрой выбирались за город, хотели на речке корабли посмотреть. Она воду страшно любит, — доверительно сообщил он указывая на свою машину. — Можно я только кофе выпью, а то холодно?

— Конечно. Значит, вчера…

— Все газеты уже раструбили. Такой ужас, — скривился Виктор, делая глоток из картонного стаканчика. — Знаете, я бы вот таких людей своими бы руками давил! Это же надо додуматься, такая молодая, такая красивая девочка, в газетах еще писали, что училась где-то и все ее любили, и такое чудовищное убийство.

— Да-да, если позволите… Можете ехать.

Милиционер явно хотел быстрее избавиться от бесполезного как свидетеля, но очень общительного допрашиваемого. Но Виктор, вместо того чтобы вернуться в машину, остался стоять.

— Нет, вы подождите, я вам вот что скажу. Поймайте этого ублюдка, обязательно поймайте! У меня сестричка боится с учебы возвращаться, каждый день еду ее встречать после работы. Никаких денег на бензин не хватит каждый день туда-обратно кататься. Вот у тебя, братец, есть сестра? Или девушка?

— Нет, — прохрипел парень с пакетом.

Судя по цвету лица, он был готов упасть в обморок.

— Вот поэтому тебе и нечего бояться, — ободряюще улыбнулся ему Виктор, бросая стакан в пакет. — Всего вам доброго.

Он подошел к машине, чувствуя обращенные ему в спину взгляды. Он знал, что один из взглядов брезгливый, а другой — полон ужаса. Главное, чтобы этот истерик не вызвал лишних подозрений.

«Может быть не стоило так наглеть…» — подумал Виктор, хотя точно знал, что он не смог бы сделать по-другому. Ему хотелось опасности. Нравилось играть с людьми, потому что только так он испытывал хоть какие-то эмоции.

Даже если бы ему не нужно было на эту заправку, чтобы оставить наркотики, он бы все равно туда приехал. Потому что…

Мартин чувствует, как где-то глубоко в сознании бьется другое воспоминание. Картинка начала блекнуть.

Виктор сел в машину и протянул Лере кофе. Она смотрела на него со смесью ужаса и восхищения.

— Ты серьезно? Весь сверток в стаканчик влез?

— Скажем так, стакан был наполовину полон, — улыбнулся он, заводя мотор.

…

Кажется, это одно из недавних воспоминаний. Мартин смутно догадывался, о чем говорили Виктор с Лерой, кроме продажи наркотиков, и эта мысль вызывала тяжелую ледяную тошноту.

…

Следующее воспоминание — Виктор, стоя на стремянке, белит потолок на залитой солнечным светом кухне. Это воспоминание не горчит и не царапает.

Он просто реализует свое стремление к порядку и приводит жилье в человеческий вид.

«И давно он торгует дурью?.. С тех пор, как связался с теми людьми, что ее изготавливают? Просто прекрасно», — с горечью подумал Мартин.

…

Воспоминания скользят и теснятся. Он не может сосредоточиться ни на чем конкретном, не может дать себе ответов на те вопросы, которые его интересуют.

Вот новое — Мартин с отвращением отталкивает его от себя, но ему это удается не сразу. Он не видит и не пытается разглядеть лица девушки, с которой проводит время Виктор, только успевает заметить, что все происходит добровольно, и что сознание Виктора полнится чувствами, очень далекими от нежной и трепетной страсти, которые он испытывал с Ришей.

Мартин не знает человека, в которого превратился.

…

Над головой — небо, порванное звездным светом.

— Утонешь, дурак! — услышал он женский голос с берега.

Лера? Мартин уже научился узнавать ее.

Виктор перевернулся на спину, раскинул руки и хрипло рассмеялся прямо в раскинувшуюся над ним синеву.

Мартин чувствовал, что Виктор пьян. Он плыл куда-то прямо в одежде, а когда пиджак начал мешать, просто сбросил его и поплыл дальше. Скоро он перестал слышать Леру.

— Огоньки в темноте, что мне это напоминает! — выдохнул он.

Скоро силы начали оставлять его, но вместо того, чтобы повернуть к берегу, он заплывал все дальше.

— Ну что, спасешь меня? Нет? Как жаль. Я никогда не умру, Мартин. Это я никогда не умру! — выкрикнул Виктор в темноту.

Речная вода, пахнущая тиной и железом, заливала лицо. Он полностью расслабился и начал медленно опускаться на дно.

Как когда-то в детстве. Только это не чистое лесное озеро, а река в городской черте. Только это не добрый и доверчивый ребенок, мечтающий о Правильном мире, а…

Кто он?

Виктор открыл глаза. Ничего не было видно, ни дна, ни призраков кораблей, ни далекого звездного света.

Он легко выплыл на поверхность и, отплевываясь и фыркая, будто огромный белый пес, поплыл к берегу. Лера, сидящая прямо у воды, пила что-то из горла стеклянной бутылки. Залпом, не отрываясь. Судя по форме бутылки — крепкий алкоголь.

«А ты оказался для сестры еще худшим другом, чем я для тебя, не так ли?» — с горечью подумал Мартин.

…

— Как вы жили, когда я уехал?

— Паршиво. Эта… которая наша мать… совсем руки опустила. Сумасшедшая женщина, клянусь тебе. В холодильнике пусто. Ей деньги приходят, пособия на троих детей, она их в ящик стола складывает и иногда достает. А иногда нет. Ей есть как будто вообще не надо, пьет только, и то не всегда. Зато ты не поверишь, Вик, она каждый вечер нам с Оксаной сказки читала. Придет ночью, сядет на краю кровати и читает. Еще она постоянно стирала и гладила нам одежду и заплетала косички. Я маленькая была, думала, так и надо, маму любила. По тебе очень скучала, думала, только папа у нас плохой… А потом начала понимать, что тут что-то не так. Говорю: «Мама, мы есть хотим». А она: «Потерпи, доченька, скоро все образуется». Что образуется-то?!

Лера сидела за столом на еще не отремонтированной кухне. Виктор сидел на стуле, бросив на него чистое полотенце и держал в руках чашку с чаем. Мартин заметил, что чашка идеально чистая, и в ней лежит одноразовый чайный пакетик. Виктор явно брезговал здешней посудой и всем, что не находилось в индивидуальной упаковке.

— У тебя было достаточно поводов осознать, что эта женщина плохая мать. Кстати, где она? Писала мне такие трогательные письма и даже не вышла встретить, — усмехнулся он.

— У нее какой-то очередной роман, — с презрением отозвалась Лера. — Так вот, все в общем-то с денег началось. Я начала воровать их из ящика, покупала еду и одежду, себе и сестре.

— Какие у вас отношения?

— Оксана… похожа на мать, но не такая заторможенная. И очень глупая, какие с ней могут быть отношения? Одни капризы…

— И что потом?

— Потом я начала в магазинах воровать, потому что денег не хватало, а хотелось большего.

— Совесть не мучает? — улыбнулся Виктор, доставая из кармана блистер с таблетками.

— Лучше скажи, где ты в своей деревне так башкой ударился, что тебе Дмитрий с его отравой понадобился, — скривилась Лера, вытягивая сигарету из лежавшей на столе пачки.

Виктор брезгливо посмотрел, как она стряхивает пепел прямо на стол, но ничего не сказал.

— У меня тоже было не самое счастливое детство.

— А что твой друг, о котором ты писал?

— Его нет. Никогда больше о нем не спрашивай.

— Больно мне нужны твои друзья. И сам ты… Ладно, у тебя рука тяжелая. Так вот, у меня много друзей. Неформалы, всякое мелкое жулье. Не люблю этот дом, стараюсь поменьше здесь бывать… Часто ночую… в других местах.

Воспоминание оборвалось. Мартин хотел задержать его — оно дало бы ему ответы на многие вопросы, но ничего не вышло. Следующее сдавило виски, настойчиво и жестоко.

…

Виктор держит за руку девушку в белом пуховике и ярко-красной шапке. Мартин еще не разглядел ее лица, но сердце болезненно сжалось.

Мартин помнит это прикосновение. Теплое, мягкое и доверчивое.

Когда девушка поворачивается к нему, он чувствует, как в горле сжимается тугой комок.

У нее голубые глаза, как весеннее небо после дождя. Бледная, с робкой улыбкой и пушистыми ресницами, девушка смотрит на Мартина, и он видит в ней другую, потерянную для него навсегда.

Он не сомневался, что и Виктор видел не того человека, которым она была. Когда он стянул с нее шапку перед тем, как поцеловать, Мартин окончательно в этом убедился. У нее короткие и мягкие пепельные волосы. Виктор хочет их видеть, пропускает их сквозь пальцы и улыбается. Мартин помнил, как Вик ругал Ришу, когда она снимала шапку:

«Холодно, простудишься».

Чувства Виктора накатывают волнами. Нежность сменяется глухим раздражением, затем — обжигающей страстью, а страсть — холодным, скалящимся предвкушением.

«Нет, только не это, только не опять!» — стонет про себя Мартин, но точно знает, что ничего не способен изменить.

…

Следующее воспоминание продолжает предыдущее. Мартин вздрагивает и дергается, пытаясь вырваться из этого образа, но потом усилием воли заставляет себя смотреть.

Прежде чем надеть перчатки, Виктор кончиком языка слизывает с ладони что-то красное. Мартин чувствует сладко-соленый привкус вместе с ним. Виктор испытывает тянущую тоску и чувство тяжелого, злорадного торжества. Мартин — стылый ужас, победивший в этот момент.

Вот он, ответ на его вопрос.

Девушка лежит у кромки воды лицом вниз. Белый пуховик заляпан кровью.

Виктор, уходя с места преступления, вспоминает не последние секунды ее жизни, а их последний разговор. Он убеждал девушку написать заявление на своего брата. Он угрожал ей, принимал наркотики и часто впадал в буйство.

Мартин нашел в себе силы вырваться из водоворота чужой памяти и зажать рот ладонью, чтобы не выдать себя. Хотелось кричать, выть от ужаса, катаясь по кафельному полу ванной. А потом — вскрыть вены в этой же ванной, как только руки перестанут дрожать.

Виктор снова кого-то убил и снова подставил вместо себя другого человека. Обрывочное воспоминание, кусок чужой мысли, но для Мартина картина ясна. Все повторяется. Мертвая девушка у воды, невиновный в ее смерти человек, которого в этом обвинят. Только на этот раз никаких оправданий его поступку нет, никакой мести и попытки кого-то спасти. Теперь это жестокость и ничего больше.

Мартин включил свет и снова посмотрел в зеркало. Посеревшее лицо, искусанные до крови губы и мокрые волосы. Так выглядит совесть убийцы.

Он почувствовал, как по горлу желчью поднимается обжигающее чувство вины.

Это он во всем виноват. Его воспитание, его халатность, его слепая преданность своему другу и нежелание видеть в нем монстра до последнего. До момента, пока не стало поздно что-то исправлять.

Он включил холодную воду и сначала долго пил, пытаясь смыть воспоминания о привкусе чужой крови, а потом умыл лицо и машинально провел мокрой рукой по волосам, зачесывая их назад.

Мысль, загоревшаяся в опустошенном сознании, вызвала новый приступ панического ужаса.

Был вопрос, к ответу на который он вовсе не приблизился.

Что за девушка, чей голос он слышал в темной комнате, и кто такой «Милорд», о котором она говорила?

Мартин никогда всерьез не задумывался о том, что в больном разуме Виктора может появиться еще один человек. В конце концов, если он пил таблетки, позволяющие не слышать Мартина, то и третьему было неоткуда взяться. Даже обрывочных знаний Мартина о медицине хватило, чтобы это понять.

Но рассуждать было некогда. Выйдя из ванной, он вернулся в комнату. В ней все еще царил привычный ему полумрак.

Стоя в дверях, он разглядел очертания шкафа, письменного стола, кресла и двуспальной кровати. Комната казалась пустой.

— Ника?.. — тихо позвал он.

— Я здесь, — раздался голос из-за кровати.

Он включил свет.

— Ты ведь не любишь, когда светло, — с удивлением отозвалась она.

«Потрясающе. Я не люблю, когда светло. Или „он“ не любит, когда светло. Так себе мотылек», — с раздражением подумал Мартин, подходя к кровати.

— Скажи мне, где ключи? — ровно спросил он, чувствуя, как ужас сменяется черной смолянистой ненавистью.

Наверняка сейчас и его комната полнится багровыми вспышками.

— У тебя в нагрудном кармане рубашки, как обычно, — удивленно ответила она.

У нее удивительное лицо. Высокие скулы и острый подбородок, огромные темно-серые глаза. Длинный, тонкий нос, красиво очерченные полные губы. Длинные пепельные волнистые волосы. Но за деталями, за внешним сходством таятся различия, которые делают ее совсем не похожей ни на Ришу, ни на кого-то, кем она могла бы стать.

У девушки, сидящей на полу, тяжелый взгляд, словно у крысы, загнанной в угол и готовящейся к последнему прыжку. Но когда она смотрит на него, Мартин с ужасом замечает, как этот взгляд теплеет.

Но ни ее волосы, ни ее взгляд не имеют такого значения, как то, что за правое запястье она пристегнута к батарее.

— Где твои документы? — спросил Мартин, торопливо опускаясь на колени и расстегивая наручники.

— Он их сжег, ты же…

— Где он хранит деньги?

— В ящике стола, второй ключ… Я же не раз говорила тебе, что никуда не пойду. Зачем ты опять…

— Еще как пойдешь, — прорычал он, рывком выдвигая ящик.

Сверху лежит ежедневник в черном кожаном переплете и кипа бумаг, среди которых Мартин с удивлением заметил свое письмо, мятое и пожелтевшее. Его явно не раз перечитывали. Некоторые слова были слегка стерты, будто кто-то проводил по ним пальцем. Мартин успел заметить слова «люблю», «всегда в тебя верил», «не предавай меня» и «прощай». Он брезгливо отбросил письмо и ежедневник.

— Где чертовы деньги?!

Он не заметил, как его начала бить крупная дрожь. Смесь бешенства и страха толчками разливалась в крови.

Эта девушка будет следующей, кто окажется с перерезанным горлом на берегу реки?

Под бумагами обнаружилось десятка два одинаковых блистеров с таблетками.

«Виктор болен?.. Ах да, он же болен мной», — с ненавистью подумал он, отбрасывая таблетки.

На самом дне ящика лежало портмоне. В нем — несколько бумаг, карточек, водительские права и деньги.

Мартин успел заметить, что на правах фотография Виктора и чужое имя. Но сейчас у него не было времени рассматривать бумаги. Он достал деньги и повернулся к Нике. Она сидела на краю кровати и с тоской смотрела на него снизу вверх.

— Тебе не надоело?

— Что?..

— Ты не в первый раз пытаешься меня выставить. Я никуда не пойду. Я тебя не брошу.

— Я не знаю, какого черта Виктор здесь устроил, и почему его эго перестало помещаться в Виконта и ему потребовался Милорд, но если ты сейчас не возьмешь деньги, не оденешься и не уйдешь из квартиры — я выставлю тебя силой. Иди в милицию, скажи, что этот человек — убийца, и у него полная квартира наркотиков. Я бы пошел сам, но боюсь не дойти.

— Если ты выставишь меня — я буду сидеть под дверью, пока Лера не вернется и не впустит меня обратно, — улыбнулась ему Ника.

— Тебе доставляет удовольствие сидеть на холодном полу, пристегнутой к батарее?! Сколько это продолжается?!

— Несколько лет.

— Что он… с тобой делает?

— Послушай, это не имеет никакого значения. Ты писал мне письмо, помнишь?

Мартин медленно сел на пол, вцепившись в мятые купюры. Разжал пальцы, и ворох разноцветной бумаги укрыл его колени.

У него не осталось сил стоять. И говорить что-то правильное, отрезвляющее и злое, правильное в этой ситуации.

Он действительно написал письмо. Смутно помнил зачем — он словно был пьян. Не помнил, что писал. Может, это письмо было нужнее ему, а не ей — она-то должна была выкинуть глупую записку от незнакомого человека, а ему было не с кем поговорить перед смертью.

Поговорил.

— Почему «Милорд»? — тихо спросил он, понимая, что ответов на волнующие его вопросы никто давать не собирается, и надо начинать издалека.

— Ты как-то сказал, что Виктор звал себя Виконтом. Ты тогда не признался мне, как он тебя звал, только сказал, что твое имя начиналось с «М». Я тогда сказала, что ты будешь Милордом, а ты ответил, что в этом имени скрывается слово «милосердие»…

«В этом имени скрывается чей-то эгоцентризм», — мелькнула раздраженная мысль.

— Я же рассказывала это все около месяца назад. Я совсем запуталась в ваших играх, — тихо сказала ему Ника, опустившись рядом на колени.

Мартин смотрел на нее и жалел, что не послушался и не выключил свет. Белоснежный и беспощадный, словно солнце, отраженное от снега, этот свет не скрывал того, с какой нежностью Ника смотрела на него.

Он не мог понять, что за партию разыгрывает Виктор. Не мог понять, как ему себя вести и что делать. И, самое главное, как убедить уйти девочку.

«С возвращением, Мартин».

Он совсем отвык от этого голоса. В нем больше не слышалось ни одной знакомой интонации. Голос холодный, злой и почему-то очень усталый.

«Ну здравствуй».

«Тебе пора домой. Мы потом поговорим», — пообещал ему Виктор, и мир вокруг опрокинулся, а когда стал на свои места, Мартин оказался в своем проеме.

Он наблюдал, как Ника, тоскливо глядя на Виктора, протягивает ему руку. Он покачал головой и начал собирать рассыпанные по полу купюры. Ника осталась сидеть, не сказав ни слова, но Мартин заметил, как она смотрит на Виктора.

Ему стало страшно. Никогда еще он не видел на женском лице такой искренней и глубокой ненависти.

Виктор вышел в темный коридор, захлопнув за собой дверь. От него исходила смесь раздражения и страха. Мартин не мог понять всех его чувств, но не особо и пытался — он точно знал, какие чувства сейчас исходят от него самого. Желание свернуть воспитаннику шею, и себе вместе с ним, было самым ярким. Все остальные так или иначе с ним связывались.

Виктор заглянул в соседнюю комнату. Мартин успел увидеть сидящую на диване перед телевизором немолодую женщину в пестром халате и светловолосую девушку в кресле.

— У меня дела, — коротко бросил он, закрывая дверь.

«В этом доме столько людей, и никого не смущает эта девочка, пристегнутая к батарее?» — с ненавистью подумал Мартин.

«Ты не представляешь себе, на сколько вещей закрывают глаза люди, живущие в этом доме», — неожиданно отозвался Виктор.

Мартин почувствовал его усталость и презрение. Ему нечем было ответить, кроме глухой злости — все добрые чувства растворились в тех обрывках реальности, что он успел увидеть.

«Тебе удобнее в темноте или при свете?»

«При свете».

«Хорошо».

Виктор щелкнул выключателем. Теплый желтый свет залил кухню, осветив гарнитур из темного дерева, стол, застеленный чистой клетчатой скатертью и светло-серые занавески из плотной ткани, целиком закрывающие оконный проем.

«Неплохо устроился».

Виктор только неопределенно пожал плечами.

— Я так и не научился нормально пользоваться туркой, — будто извиняясь, сообщил он, нажимая несколько кнопок на серебристой кофеварке.

«Ты что задумал?»

— Я варю тебе кофе, Мартин. Когда-то ты любил кофе.

«Тебе не кажется, что с тех пор что-то изменилось?»

— Ты полюбил чай? — усмехнулся Виктор. — Или смирился с общей несправедливостью? Разлюбил корабли?

Мартин промолчал.

Виктор тяжело вздохнул. Подвинул стол ближе к окну, поставил рядом стул, налил полную чашку кофе, а потом вышел с кухни в коридор и снял со стены большое круглое зеркало. Вернувшись, он поставил зеркало на стол, прислонив его к стене. Поставил напротив стул.

— Хочешь… еще чего-нибудь?

«Ответов. Впрочем, я их и сам могу получить».

— Вряд ли, — вздохнул Виктор со вздохом доставая из кармана наручники.

Защелкнул браслет у себя на запястье. Протянул руку в батарее и застегнул вокруг нее второй.

— Ты слишком импульсивен, друг мой. Давай отложим твои голодные взгляды, обращенные на кухонные ножи до лучших времен?

— А у нас будут лучшие времена? — спросил Мартин, занимая место Виктора.

Он смотрел в зеркало и видел там лицо Виктора, но с темно-серыми глазами и настороженно-выжидающим выражением. Спустя пару минут он увидел в зеркале себя — Мартин давно понял, что, если долго вглядываться в бездну отражения, можно в конце концов разглядеть свое лицо. Затем он снова увидел Виктора, но уже такого, каким он был на самом деле. Белоглазого и незнакомого ему.

— Будут. У тебя будут, — ответил он.

— Я в этом сомневаюсь.

— Ты не понимаешь…

— Виктор, у тебя женщина к батарее пристегнута. Зовет тебя Милордом. Если это не предел, то я чего-то не понимаю в этой жизни.

— Это не предел, — усмехнулся Виктор. — Послушай. Я совершил ошибку, и я очень рад, что могу ее исправить. Мне не стоило пытаться… Мне не стоило так с тобой…

Мартин с удивлением заметил, как изменилось его лицо. Сошло высокомерие, прилипшее, словно маска, исчезла презрительная усмешка, и из-за взрослого, злого и незнакомого лица показался Вик, такой, каким он был до бегства Риши.

— Это не имеет значения. Послушай, я многое мог бы понять, но твои игры… что ты делал с этой девушкой… как она назвалась… как ее зовут?

— Ее зовут Вероника. Вероника и Виктор, «Несущая победу» и «Победитель», неправда ли мило…

— Нет. Скажи мне, что с ней не так и почему она не хочет уходить? Что ты с ней сделал?

— Я? С ней сделал… Я ей соврал.

— И что же ты сказал? — спокойно спросил Мартин, отпивая кофе.

Кажется, он успел забыть этот вкус.

— Я сказал ей… — Виктор задумался.

Мартин почувствовал, как калейдоскопом начали сменяться эмоции — злость, чувство вины, презрение, горечь, снова злость, снова вина, а потом — теплое и мягкое ощущение любви. Смирение.

— Смотри, — просто ответил Виктор.

Мартин поставил чашку на стол и закрыл глаза.

…

Виктор сидел на полу посреди только что отремонтированной комнаты. Перед ним стояла белоснежная овальная фарфоровая пепельница. Он курил, не глядя стряхивая в нее пепел, и чувствовал, как изнутри нарастает, давит и царапает истерический смех.

Ламинат из тонких кремовых дощечек, белоснежная штукатурка на стенах, кремовые плинтусы и потолки, окно, на котором пока не было ни жалюзи, ни занавесок. Рама окна была из темного дерева, резко контрастирующего с белоснежным интерьером. Мартин узнал эту комнату — в почти такую же Виктор попадал после того, как менялся с ним местами. Несколько секунд он разглядывал комнату, сравнивая ее с той, что видел сознании Виктора. Особенно его заинтересовало окно.

В той комнате давно почти не осталось белого цвета.

Виктор помнил, когда появилась на белоснежной стене первая струйка черной крови. Мартин тогда зарезал свинью. Воспоминания горчили и тянули мучительной тоской. Хотелось выть и биться головой об этот чистый, белый ламинат, лишь бы вытрясти все воспоминания, жгучие, жалящие и такие недосягаемые.

«Что я сделал?!»

Мартина не было слышно. Он не чувствовал его присутствия, и мир вдруг посерел. Мартин не любил его и раскаленной искры под сердцем не стало, а вместе с ней не стало и красок.

— Ну, что с тобой такое, дружочек?

Лера стояла в дверях, держа в руках две белоснежные кружки. Она обрезала волосы под каре и на ее лице не было косметики. Мартин заметил на ней бархатный темно-зеленый жакет. Он усмехнулся про себя, но не стал делать никаких выводов.

Виктор улыбнулся ей и протянул руку. Мартин почувствовал, как колыхнулось в измученной душе что-то теплое и мягкое.

— Приятные воспоминания.

Лера подошла к нему и провела рукой по его волосам. Он, поймав ее за запястье, прижался к ее ладони щекой.

— Ты от приятных воспоминаний сидишь и смеешься, как умалишенный?

— Именно так.

Фыркнув, Лера села напротив него. Взяла за руки, вложив в них чашку.

— Все и правда изменилось, когда ты вернулся. Мне всегда казалось, что ты способен навести порядок в нашей жизни. Даже мама почти не пьет, смотрит на тебя с таким умилением…

— Не говори мне про маму, — скривился он.

Лера улыбнулась. Ушел из ее внешности отпечаток озлобленной затравленности, будто стек с кожи вместе с вульгарным макияжем. Если и горел на ее лице след пощечины, то она умело это скрывала. Кажется, Виктор и правда смог принести в этот дом гармонию и покой. Но не смог принести его в свою душу — он отчаянно тосковал.

Виктор думал о том, что все могло бы быть по-другому. Что они с Мартином перемыли бы все окна, переклеили бы обои и повесили чистые занавески. Мартин бы подружился с Лерой сразу, он нашел бы теплые слова и правильную улыбку, и ни за что не поднял бы на нее руку. В доме бы не было столько денег, сколько есть сейчас, не было бы дорого ламината и штукатурки. Все было бы просто, честно и правильно, как Виктор всегда и хотел.

Но он выбрал другую дорогу.

Он оказался гораздо хитрее, расчетливее и удачливее своих коллег. Если другие работавшие с Дмитрием быстро попадались с очередной партией и отправлялись в тюрьму, то Виктор, подходивший к любой задаче творчески и обстоятельно, до сих пор не привлекал к себе ненужного внимания.

Он думал о том, что Мартин бы ни за что не одобрил такого способа заработка. Ни за что не одобрил бы способы тратить эти деньги, ведь они не ограничивались ремонтом квартиры.

Лера взяла его за руку, нарушив прикосновением течение безрадостных мыслей.

— Послушай, тебе правда это нужно? Я помогала тебе, как ты просил, но я не вижу, чтобы ты был счастлив.

— Мне это нужно. Давай не будем об этом, — отрезал он.

— Ладно. Хорошо. Тогда скажи мне, милый брат, среди твоих бесконечных имен и кличек есть что-то на «М»?

— Что?..

— Письмо пришло. Кому-то «М». Я внутрь заглянула, там мужчине адресовано, и судя по стилю, это вряд ли писали маминому Марату.

— Ну давай посмотрим, — усмехнулся Виктор, протягивая руку.

На желтоватой бумаге был нарисован журавль. Огромная белоснежная птица, изогнув шею, обнимала крыльями небольшое свободное пространство в центре листа. Там и было написано короткое послание. Для Виктора эти слова ничего не значили. Он мог поклясться, что никогда не писал ничего, на что можно было бы ответить подобным образом.

Но он точно знал, кто мог писать.

Мартин. Это он протянул из темноты руку, чтобы привычно коснуться его, а потом сжать теплые пальцы на его горле. Мартин, которого было так легко любить, даже не видя и не зная его.

Сам Мартин ощутил, как что-то липкое шевельнулось в душе Виктора, тщательно задавленное и явно скрываемое.

Похожее чувство возникало у него, когда он думал о сестре. Мартин пообещал себе разобраться с этим позже.

Между тем комнату начал заволакивать туман.

…

Мартин, усмехнувшись, сделал глоток из чашки с холодным кофе.

— А теперь — правду.

— Что?

Виктор казался возмущенным, но Мартин не верил его лицу.

— Послушай, я знаю тебя всю свою жизнь, с самого твоего детства. Неужели ты правда считаешь, что сможешь продать мне свои стерильные фантазии за реальность? Или ты пробуешь, чтобы понять, можно меня обмануть или нет?

— Как ты понял?

— В окне был белый свет. И больше ничего. Я досмотрел, что ты хотел мне показать, а теперь, будь так добр, скажи мне правду.

— Правда, Мартин… Ты не хочешь знать правду.

Мартин улыбнулся. Поставил чашку на стол и подался вперед. Он успел заметить, как отражение отшатнулось от него прежде, чем комната опрокинулась.

…

Впервые Мартин встретил сопротивление при попытке что-то узнать, и впервые это не имело для него никакого значения.

В хаосе памяти проносились обрывки воспоминаний, подавленных, забытых, интимных и поверхностных, ярких и почти поблекших. Многие из них были важны и давали ответы на вопросы, которые Мартин задавал себе с той самой минуты, как выбрался из застенка сознания Виктора. Но он отметал их, успев только едва коснуться — ему нужна была другая память.

Но даже из этого калейдоскопа красок и эмоций Мартин успел почувствовать, каким человеком стал Виктор. Эмоции растекались градиентом — от ледяной жестокости, от физической жажды причинения боли, похожей на забивший горло и исцарапавший пальцы песок, до смолянистой тоски, заливающей сознание. От нее рождался в груди животный вой, и вырывался из горла придушенным хрипом. Мартин никак не мог подавить в себе сочувствие, когда ощущал такое отчаяние. Что-то рвалось в нем, сжатое за горло ледяными пальцами долга и морали, придушенное реальностью, и все же неистребимо бьющееся в сердце.

Но были другие воспоминания, утопившие любовь черным и обжигающим.

…

Девушка в белом пуховике и красной шапке. Ее зовут Дара, и она не любит, когда ее зовут Дашей. Она похожа на Ришу, словно ее родная сестра. Виктор не любит ее. Не может заставить себя любить, и все чаще испытывает раздражение, чувствуя, что заменяет то, что ищет подделкой. Он всегда был чувствителен к любой лжи, и это колючее ощущение неотступно преследует его, когда Дара рядом.

Воспоминание — поцелуй в неверном свете уличного фонаря, девушка счастливо улыбается и смахивает пушистые снежинки с ворота его пальто. Виктор прижимает ее к себе и впервые думает о том, что ненавидит эту девушку. Что она лжет ему самим своим существованием.

Мартин не мог понять, где в этом хаосе кончаются воспоминания о прошлой жертве и начинаются воспоминания о новой. Он хотел знать, что случилось с Дарой, но ему уже был известен конец истории — Виктор убил ее. Мартин видел его стоящим над телом на берегу реки. Видел, как в серых волнах растекался красный цвет.

Эти воспоминания были ему нужны. Он тоже был виноват в смерти Дары, как человек, воспитавший убийцу и не сумевший ему помешать.

Но сейчас настоящее значение имели другие воспоминания. Что за странная девушка по имени Ника, не желающая бежать из этого стерильного белого ада.

…

Новое воспоминание — Дара что-то кричит ему. Ее лицо искажено настоящей, неподдельной злостью, и по лицу текут слезы, смешанные с тушью, отчего кажется, что девушка плачет смолой. Она срывает с шеи кулон на серебряной цепочке — Мартин успевает разглядеть серебряную веточку лаванды с лиловыми камнями. Успел заметить, что Даре не идет этот цвет. Его всегда любила Риша, а Дара, хоть и была на нее похожа, оказалась совсем другим человеком. Ярче, жестче, импульсивнее, без Ришиной мягкой виктимности.

…

Следующая картинка снова слишком интимна, чтобы на ней останавливаться, но Мартин успевает заметить, что Дара закрывает глаза, а Виктор пристально вглядывается в ее лицо и улыбается. Мартин чувствует, как улыбка давит на скулы и обнажает зубы. Он знает эту улыбку — она меньше всего подходит моменту и напоминает животный оскал.

…

Новое воспоминание, только теперь не о Даре. Виктор сидит в кресле в углу комнаты и курит, стряхивая пепел прямо на пол. Перед ним, на углу незастеленной кровати сидит женщина, которую Мартин узнал с большим трудом. Болезненно худая, с изможденным лицом, которое она не пыталась скрыть косметикой, с волосами в которых виднелись частые пряди седины. Волосы были убраны в неряшливый узел на затылке. Но гораздо больше Мартина насторожило то, как она была одета. На ней мешком висело темно-зеленое платье в крупный белый горох. Платье на талии было перехвачено широкой белоснежной лентой, а под широкой юбкой-солнцем виднелся жесткий подъюбник. Женщина будто пыталась выглядеть образцовой домохозяйкой с американских плакатов пятидесятых, но была похожа скорее на городскую сумасшедшую.

— Я вернулся, ты права, — Виктор, видимо, продолжил начатую ранее фразу. — Послушай, я буду с тобой честен. Как и с остальными… членами этой… семьи. — он ядовито усмехнулся, щелчком отправив окурок под кровать, и достал из пачки новую сигарету. — Мне не нужен глянец, что ты пытаешься навести. Не нужно варить кофе по утрам, звать меня «сынок», и эту жуткую тряпку можешь убрать обратно в шкаф, и ностальгически вздыхать по ней сколько угодно, только ради всего святого, не надевай ее на себя. Она отвратительна. И она не сделает тебя моей матерью. Не сделает тебя женщиной. Зачем ты сейчас пытаешься натянуть на себя образ, который не даже не представляешь?

— Сынок, — шепчет женщина, подаваясь вперед.

— Я же сказал тебе — не зови меня так, — устало отозвался Виктор.

…

Новое воспоминание зажигается, едва успевает погаснуть старое.

Виктор стоит посреди книжного магазина и задумчиво разглядывает ежедневник в черном кожаном переплете. Мартин узнает его — он видел его в ящике стола. Под ежедневником он держит книгу с огненно-красной бабочкой на обложке. «Коллекционер» Фаулза.

Кивнув своим мыслям, Виктор оборачивается. Лера стоит у соседнего стеллажа и, поймав его взгляд, показывает ему две книги. «Тошнота» Сартра и «Чума» Альбера Камю. Он, усмехнувшись, указывает на Сартра.

…

Следующее воспоминание.

Лера сидит в кресле на кухне, положив ноги на стол, и курит, выпуская дым в потолок. На ней черный кружевной жакет и простое платье-карандаш. Мартин замечает, что одежда стала гораздо сдержаннее, чем при их первой встрече, но в ней чувствовалось стремление к эпатажу и вульгарности. Вот только непонятно, Виктора или ее собственное.

— Чего ты хочешь? — спрашивает ее Виктор.

Он сидит на полу. Перед ним стоит почти пустая бутылка коньяка и стакан со подтаявшим льдом.

— Смысла. Я на многое была готова, но никогда толком не понимала, зачем. Знаешь, я ведь надеялась, что ты вернешься. Каждый день ждала, что дверь откроется и ты зайдешь. Что мы снова станем… семьей. Без тебя все рассыпалось, развалилось… Сначала я решила, что ты не успел вернуться и настала зима. Но ты вернешься к осени — ты ведь должен пойти в школу, и я почему-то вбила себе в голову, что ты пойдешь здесь… Но в сентябре ты не вернулся, и я тогда уже понимала, что мои фантазии… несбыточны. Ты мне писал, и я хранила все твои письма. И придумывала новые и новые причины, почему ты не возвращаешься.

Лера оторвала взгляд от потолка и посмотрела на него. Когда она держала голову запрокинутой, ей удавалось сдерживаться, но сейчас слезы частыми каплями потекли по щекам, падая на черное кружево жакета. Мартин никогда не видел, чтобы кто-то как плакал. У нее не покраснели глаза, и выражение лица почти не изменилось. Только слезы текли по лицу, и глаза стали совсем черными. А может, Виктору только казалось.

— А потом ты перестал писать. Я так злилась… была в отчаянии. Решила, что мне никто не нужен. Ты не нужен, и вся эта… семья… моя сестра, которая ходит за мной хвостом и говорит глупости, мать больная на голову и любовь кого-то… Знаешь, Вик, ты всегда умел сделать так, чтобы мир был правильным. Я помню в детстве… ты рассказывал мне что-то, вечером. Было страшно, там отец храпел в соседней комнате, мне казалось, это кто-то рычит. А ты сказал мне… сказал: «Не бойся. В темноте нет ничего страшного. Смотри». И провел рукой в воздухе, и я могу поклясться, что видела искры… Такое детское теплое воспоминание… радужные искры в темноте… и больше не страшно.

Теперь она плакала по-настоящему, не сумев сдержаться. На лице ее расцвели красные пятна, а красивые губы, подведенные бежевой помадой, дрожали, как она не старалась их прикусывать.

Виктор смотрел на нее мутным взглядом и чувствовал, как по горлу поднимается едкая желчь. Ему хотелось подойти к сестре и свернуть ей шею. Чувства, которыми отзывался ее рассказ, были больше всего похожи на ненависть. Будто она обвиняла его в чем-то. Укоряла этими слезами, этими словами про искры в темноте.

Слова теснились в горле, просясь наружу, и каждое жалило, будто пчела.

«Что я мог сделать, прийти к тебе пешком?!»

«Что ты знаешь о темноте?!»

«Не хочешь послушать, что было со мной все эти годы?! Что было со мной?.. Огоньки в темноте. Он рисовал… в темноте… огоньки».

Виктор встал с пола и, шатаясь, подошел к столу, уперевшись руками в его край и нависнув над Лерой. Он взял ее двумя пальцами за подбородок и приблизил к ней лицо.

— Мне не нужна была твоя любовь все эти годы, — выдохнул он ей на ухо слова, перемешанные с перегаром.

Лера, всхлипнув, попыталась отстраниться, но Виктор крепче сжал пальцы. Он был полон одного желания, мутного, почти звериного инстинкта, похожего на возбуждение и на голод одновременно. Ему хотелось причинить боль.

Она доверилась ему, открылась, показала свою слабость, и сейчас плачет, не в силах держать себя в руках. Ждет от него понимания, ждет поддержки. Значит, ее легче всего уязвить. Ему показали самое больное место, кровоточащую рану, в которую можно погрузить пальцы. Он почти чувствовал вкус крови на языке, а обострившееся, почти животное обоняние било по самым темным инстинктам: она боится. Ее лицо так близко, что ощущался запах пудры.

«Огоньки в темноте. Ее Мартин ее предал», — вдруг мелькнула прохладная, полная усталости мысль.

— Не нужна была. Теперь… теперь нужна. Прости меня, — хрипло прошептал он, обнимая сестру.

И в этом жесте не было ни двусмысленности, ни угрозы. Лера тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по спине, и шептал приходящие из ниоткуда слова утешения. Правильные и теплые, такие, какие умел находить Мартин. И почему-то в этот момент Виктору было мучительно страшно. Но нежности и любви в его сердце было гораздо больше. По крайней мере, сейчас.

Воспоминание погасло.

…

Мартин понял, почему ему не удавалось найти то, что он искал. Виктор попросту прятал от него эти воспоминания, в отчаянной попытке скрыть правду и отвлекая его тем, на чем он не мог не задержаться.

Мартин усмехнулся — не только Виктор умеет играть в эту игру. Он не знал, сидит он сейчас на стуле перед зеркалом или склоняется над проемом, слепо шаря руками в темноте, да и это не имело значения. Не знал, сколько продлится его власть над чужой памятью.

Значение имела лиловая вспышка где-то в этом ворохе.

Нашел. Теперь главное успеть.

…

Знакомая ему белая комната, такая же, как та, что нарисовал Виктор в своем воображении. И Лера правда рядом с ним, только она прижимает к лицу полотенце, покрытое расплывшимися красными пятнами.

— Зачем ты вообще с ним связалась? — неприязненно спрашивает ее Виктор, стряхивая пепел в белоснежную овальную пепельницу.

— Я думала, он меня любит, — отозвалась Лера. Ее голос был приглушен полотенцем, и говорила она в нос.

— Дура, — просто сказал Виктор. — Когда ты наконец-то перестанешь искать себе какое-то агрессивное быдло, которое не стесняется бить тебя по лицу?

— Ох, прости братик, ты задал слишком высокую планку, до нее немногие дотягивают, — выплюнула она.

— Я хоть раз так тебя бил?

— Нет.

— Тогда заткнись и подумай, что ты делаешь со своей жизнью. Я, конечно, спущу его с лестницы, но, если честно, мне надоело. К тому же из-за твоих ухажеров мне приходится подставляться. Если хоть один из них окажется немного умнее табуретки — у меня могут возникнуть проблемы.

— Значит, буду продолжать выбирать не умнее табуретки, — процедила Лера.

— Учти, женщинам не идут сломанные носы, — пожал плечами Виктор. — Скажи мне лучше, ты ее нашла?

— Эту, которой твой друг писал письмо? Да, нашла. Лучше бы ты, конечно, этим сразу озадачился, а не через год. Но я нашла ее. Отец этой девочки, кстати, тебя помнит — он курил тогда в подъезде, сказал, что помнит мальчика в черном пальто, который хохотал, как сумасшедший рядом с почтовым ящиком.

— А ты, милая сестра, имеешь удивительное влияние на мужчин всех возрастов, не так ли? — усмехнулся Виктор.

— Я с ней познакомилась, — продолжила Лера, проигнорировав пассаж. — Понятия не имею, зачем она тебе сдалась, разве что это твое больное пристрастие к пепельно-русым?

— А она — пепельно-русая? — равнодушно спросил он.

— Ага. Какая-то там художница, куча загонов. Тебе, наверное, не подойдет — ты же любишь, чтобы глазки беспомощные и мордашка слезливая. А эта на крысу похожа. Глаза огромные, серые, не голубые. Нос такой, длиннющий и тонкий… Взгляд тяжелый. Очень тяжелый. Не трогал бы ты ее, мой тебе совет.

— Если бы ты разбиралась в людях — не сидела бы сейчас с разбитым носом, — отрезал Виктор.

— Мне разобьют нос. А эта девка отрежет тебе башку и не поморщится. Одевается как хиппи, а смотрит как Чарльз Мэнсон, — мрачно предрекла Лера.

Розовые капли срывались с полотенца на белый пол. Когда Лера убрала лед от лица, Мартин заметил, как несколько капель крови упали на ламинат, оставив отпечатки, похожие на красные цветы.

— Она гуляет в парке у городского пруда по вечерам. Что-то там рисует, какой-то закуток, я так ее и не поняла. Она мне словно не о своей работе рассказывала, а технику безопасности читала. Но я так поняла, что «лучший свет там в семь вечера». Удачи тебе и, если соберешься вскрыть ей горло — постарайся успеть до того, как она сделает это с тобой.

…

Следующее воспоминание — Виктор стоит вечером в парке у пруда, у самой кромки воды. Ранние осенние сумерки сделали воздух голубым, а воду — черной. Фонари светили тревожным оранжевым светом и ветер подхватывал этот свет, растирая его ржавыми бликами по поверхности пруда.

Он что-то сжимал в кармане пальто, словно талисман. Что-то твердое и теплое с острыми уголками, к одному из которых Виктор часто прикасается кончиком пальца. Это книга. Мартин не пытается выяснить, но, кажется, он знает, какая.

Виктор, не отрываясь, смотрел на девушку, стоящую на другом берегу пруда. Рядом с ней стоял мольберт, и все ее внимание было поглощено картиной, которой она изредка касалась кистью. Мартину показалось, что девушка смотрит на мир через собственную картину, и не видит пруда, раскинувшегося перед ней — только его отражение на холсте. Но стоило ему об этом подумать, как она подняла глаза и посмотрела на Виктора. Мартин почувствовал, как бешено заколотилось сердце.

Она смотрела на него несколько секунд, а потом снова опустила глаза к мольберту.

В этот момент реальность рывком опрокинулась и воспоминание оборвалось.

…

Виктор пришел в себя лежащим на полу рядом со стулом, на котором сидел. На светлом ламинате перед его лицом отчетливо виднелись широкие полосы размазанной крови. Рядом в луже разлитого кофе лежала чашка, расколовшаяся пополам.

— Что ты за человек, Мартин, — прохрипел он, проводя рукой по лицу.

На ладони остался красный след. Кажется, кровь шла носом.

— Мартин? Ты меня слышишь?

Он почти не чувствовал правую руку. Падая, он чудом не вывихнул ее, но она затекла, а кисть приобрела нездорово-бледный оттенок.

Мартин не отзывался. Виктор вообще не чувствовал его присутствия.

— Надорвался? Молодец. Ты был идиотом всю жизнь, Мартин, им и помрешь. Если уже не помер, — тяжело вздохнул он, вставая с пола.

Мир расползался пятнами, а сознание мутила тяжелая пульсация тошноты. Стоило ему встать, как кровь из носа частыми каплями потекла на рубашку. Он, грязно выругавшись, зажал нос манжетой.

— Хорошо, мы пойдем другим путем, — проворчал Виктор, пытаясь трясущимися руками попасть в замок наручников.

— Эй, ты там живой? Оксана сказала, ты третий час как на кухне заперся! — раздался за дверью голос Леры.

— Не очень. Скажешь ей — пусть помоет пол, — прохрипел Виктор, открывая дверь.

— Ты что, все-таки присел на Димину дурь? — скептически спросила Лера, глядя на его лицо.

— Нет, у меня были тяжелые самокопания, — ядовито выплюнул он, отодвигая ее в сторону.

— Мою любимую чашку разбил, ну и кто ты после этого! — донесся расстроенный возглас.

Он не слушал. Зайдя в ванную и не включая свет, Виктор заперся изнутри и открыл кран с холодной водой. Потом, не раздеваясь, лег в ванну и закрыл глаза.

Холод помогал очистить мысли. Позволял держать себя в руках.

Что Мартин видел не имело большого значения. Главным было то, чего Мартину не удалось увидеть.

Годы борьбы с собой научили Виктора контролировать приступы. Срывов почти не случалось, но сейчас он был близок к тому, чтобы не выдержать. Хорошо, что у Мартина первым кончились силы. Он не должен видеть.

Не сейчас.

Глухо застонав, он закрыл лицо руками. Ладони были мокрыми и холодными, рубашка липла к коже, а изнутри нарастала частая, истерическая дрожь.

Когда Мартин узнает, что он сделал — возненавидит его. Он уже готов убить себя вместе с ним, а ведь Мартин пока знает только часть правды. Виктор чувствовал, что Мартин сомневается. Что он все еще любит его, хоть и пытается задавить в себе это чувство. Мартин, для которого долг всегда был выше собственных чувств, все еще отзывался, чувствуя его отчаяние.

«Как все запуталось. Как перемешалось… Почему я оказался здесь? Как дал загнать себя в эту ловушку, и где из нее выход? Ты говорил, что я всегда смогу выбирать, Мартин. Но что делать, если настал момент, выбора у меня не осталось? Ты никогда не верил, что этот момент придет, верно?» — думал он, смывая с лица кровь.

Но он пришел.

«Ты ведь все равно узнаешь, верно, Мартин? Ты всегда узнавал…»

Мысли тяжелели и путались. Отрезвляющий холод растекся по телу обжигающим ознобом, а оставаться в темноте почему-то стало страшно. Что-то позабытое, детское, вроде монстра с тысячей глаз, таящегося за дверью, просыпалось в душе и распускало ядовитые щупальца.

С трудом выбравшись из ванной, Виктор стянул рубашку и, оставив ее лежать на полу, накинул на плечи полотенце.

— Совсем больной? — прошипела Лера, подхватывая его под локоть, когда он вышел в коридор.

— Пошла ты, — вяло огрызнулся он.

— Правильно, давай, не сдерживайся, можешь еще обложить меня матом и заблевать мне рубашку, — проворчала она, открывая дверь в спальню. — Ника? Держи своего Ромео, я понятия не имею, чего он опять нажрался.

Ника читала книгу, сидя на полу. Увидев Леру, она медленно встала и подхватила Виктора под локоть с другой стороны.

— Всю кухню кровью залил, разбил чашку и сломал стул, — пожаловалась Лера.

— Ты удивлена? — хрипло отозвалась Ника. — Складывай это недоразумение на край, я сама дальше… Спасибо.

Виктору хотелось огрызнуться, но он не смог.

Лера вышла, закрыв за собой дверь. Ника села на край кровати и взяла его за руку.

— Опять?

Он только кивнул.

— Он видел?

— Нет, — с трудом прохрипел он.

Она сняла с него мокрое полотенце и аккуратно сложила его на прикроватную тумбочку. Потом медленно достала из ящика под кроватью запасное одеяло. Виктор со слабой усмешкой следил за этим мелким садизмом.

— Я хотел бы, чтобы было иначе.

— Ты каждый раз так говоришь, — бесцветным голосом ответила она, накидывая на него одеяло.

— Я когда-нибудь тебе врал? — меланхолично спросил он, с трудом отодвигаясь к середине кровати.

Несколько секунд Ника молча смотрела на него тяжелым, невидящим взглядом. Потом улыбнулась и, оскалившись, хрипло расхохоталась, словно его слова были хорошей шуткой. Виктор с трудом растянул губы в ответной улыбке.

Он был рад, когда сознание его наконец-то погасло, затопленное темнотой. Значит, ему больше не нужно слышать этот безумный смех и чувствовать на себе ненавидящий серый взгляд.

Виктор хотел сделать так, чтобы она смотрела на него по-другому. Но не успел, к тому же он отчетливо понимал, что настало время нового этапа игры, и маска Милорда должна быть передана тому, кому она предназначалась.

Скоро.

Но не сейчас.

Мартин обнаружил себя лежащим рядом со своим креслом. Он не мог этого знать, но поза точно повторяла ту, в какой очнулся Виктор, даже рука, в реальности пристегнутая к батарее, была закинута на подлокотник.

На лице ощущалось что-то теплое и мокрое, с металлическим запахом.

— Не скажешь мне, с какой стати у меня черные слезы и черная кровь? Это какая-то паршивая метафора, мол, я полон темноты? — хрипло спросил он у Ореста. — Надо было сделать тебя говорящим. Был бы хоть один умный собеседник.

Мартин вытащил из кармана сюртука платок, вытер кровь с лица и подошел к проему. Виктор спал, путь был свободен. Мартин хотел шагнуть в проем, но решил задержаться. Ему нужно время. Виктор должен проспать как можно дольше, и Мартин собирался ему помочь.

— Интересно, я так еще могу? Ведь рассказывал сказочку о колдуне, который отказался от способностей, чтобы все спасти… Черт возьми, я ведь так никого и не спас.

Бабочка сорвалась с его ладони легко, будто прилетела к нему из сада, а не была создана только что. Она взвилась под потолок и истаяла ниточкой белого тумана.

— Почему?!

Он призывал бабочку снова и снова, и с каждым разом она таяла все быстрее. Вскоре над его ладонью мелко дрожал бесформенный клок тумана, не желающий принимать никаких очертаний.

— Чего не хватает?! Веры… в чудеса. Я не верю, что могу. Не верю, Орест, и чудес не получается. А ведь чудо — единственное, что сейчас может нас всех спасти… Что мне делать? Ты скажешь мне?

Орет молчал. Только фонарь покачивался в углу. Фальшивый огонек в темноте.

— Просто прекрасно, — вздохнул Мартин.

Времени было мало — Виктор мог проснуться в любой момент. Мартин шагнул в проем, оставив позади полуразрушенную комнату и обрывки тумана, тающие в воздухе.

…

Мартин открыл глаза в полутьме. Потребовалось несколько секунд, чтобы он смог понять, где находится.

Спальня Виктора. Почему он в мокрой одежде, Мартин выяснять не стал. Его гораздо больше интересовало, почему рядом спит Ника, положив голову ему на плечо. Он отчаялся понять, что за отношения связывали ее с Виктором, и зачем он вообще пристегивает ее к батарее, если она спокойно спит рядом.

Подумав, Мартин решил пойти самым простым путем.

— Ника? — позвал он, тронув ее за плечо.

Она проснулась сразу и, вздрогнув, инстинктивно отшатнулась, словно ждала, что он ударит.

— Я не сделаю ничего плохого, — тоскливо отозвался он, вставая с кровати.

— Как тебя зовут? — тихо спросила она.

В ее голосе явственно послышалась угроза.

— Мартин, — ответил он, поднимая руки.

Он снял мокрую рубашку, стоя спиной к Нике и лицом к зеркалу. О том, что Ника может воспринять этот жест неправильно, он подумал только сейчас. Потому что думать о том, что Виктор мог заставить ее неправильно воспринимать такие жесты, ему не хотелось.

— Ты говорил, что не любишь это имя, — устало отозвалась Ника.

Мартин обернулся, чтобы ответить, и замер, подавившись несказанными словами. Он заметил на спине пару отчетливых, прямых шрамов, тянущихся от плеч к пояснице и складывавшихся в широкую латинскую «V».

Он включил лампу, стоящую на краю стола, и подошел к зеркалу, вглядываясь в отражение. Сухую рубашку он держал в руках.

— Ника, ты знаешь, откуда шрамы?

— Конечно знаю. Это я их оставила.

В зазеркалье, куда он вглядывался, рядом с ним появился еще один человек.

Ника казалась тенью в теплом свете лампы. Длинные, волнистые волосы почти закрывали лицо, простое серое платье было почти бесформенным, а во взгляде не читалось ни одной эмоции.

Она провела кончиком пальца от его плеча к пояснице, вдоль одного из шрамов. От прикосновения его словно ударило током — воспоминание нахлынуло неожиданно, затопив сознание. Мартин успел заметить, как покачнулся мир перед глазами, и как Ника пытается удержать его от падения.

— Мартин!..

…

Сначала Мартину показалось, что он вернулся в свою темноту. Там, где он оказался, не было разума, ни одного человеческого чувства, только холодное и темное звериное ощущение власти.

Виктор стоял в своей спальне, всего в нескольких шагах от места, где воспоминание застигло Мартина. Он улыбался и протягивал руку Нике, смотревшей на него снизу вверх глазами, полными ужаса. Она сидела на полу, закрывая лицо рукой, и даже в темноте он видел, что ее пальцы испачканы красным.

Мартин почувствовал, как сердце пропустило удар и замерло. Это он смотрел на Нику с оглушающей смесью ненависти, презрения и желания причинить боль.

Еще раз.

«Если ты сейчас к ней прикоснешься — клянусь, я забуду обо всем, что было до этого дня», — подумал Мартин, не рассчитывая, что Виктор его услышит. Но на долю секунды ему почудилась горькая усмешка, сломавшая оскал.

— Хотела сбежать, солнце мое? — вкрадчиво спросил Виктор.

— Нет… нет, я…

Неужели Ника казалась ему бесстрастной?

Ее глаза побелели, а дыхание было частым, словно поглотивший ужас не давал сделать ни вдоха.

Мартин разделял этот ужас. Она боится боли? Или чего-то еще?

Он боялся за нее. Боялся того, что ему предстоит увидеть, боялся, что зло в душе Виктора — гораздо глубже и страшнее, чем показалось сначала. Что Нике, которой он надеялся помочь, не поможет уже ничто.

— Какой беспросветный и черный эгоизм.

Виктор смотрел на нее, и видел совсем другую девушку. Мартин чувствовал его бархатную ненависть, вибрирующую в груди. Это не Ника забыла свои слова о любви, не она предала Виктора. Но она сейчас будет расплачиваться за то, что однажды Риша не захотела оставаться с убийцей.

«Ты этого не сделаешь…»

«Я этого не сделаю», — послышался ему невозможный ответ.

Виктор не мог ему отвечать. Это было его воспоминание, нечто свершившееся и неизменимое, и от этого еще более страшное.

— А о нем ты подумала? Или звать «Милордом» и позволять другому слушать твое бесконечное нытье — вся твоя любовь?

«Ах вот как ты хочешь поиграть…» — подумал Мартин.

— Я хотела сбежать ради него — чтобы он больше не смотрел на то, что ты зовешь любовью, — глухо ответила Ника, по-прежнему не вставая с пола.

Виктор усмехнулся и подошел к шкафу. Открыл дверцы, выдвинул один из ящиков и наклонился над аккуратно сложенным бельем.

— Знаешь, как называются такие ножи? — спросил он, показывая Нике складной нож с костяной рукояткой.

— Балисонг… — тихо ответила она.

— И еще «бабочкой». Мартин любил бабочек, он говорил?

— Нет…

— Попросишь его, он расскажет. Про Белого Мотылька, которая ищет своего возлюбленного сквозь смерть.

Мартин чувствовал, как дрожало в душе предвкушение, тянущее, мучительно требующее выхода. Сам он никогда не испытывал ничего подобного, даже в минуты самой сильной ненависти. Ненависть Мартина была обжигающей и темной, рождающейся в стремлении защитить и исправить причиненное зло. Чувство, которое испытывал Виктор, было мутной жестокостью.

— Он просил тебя. Я знаю. Если ты хотела сбежать ради него — иди до конца. Бери, — он опустился рядом с Никой на колени и протянул ей нож. Силой разжал ее пальцы, заставив взять.

— Сюда, сюда или сюда. Я бы посоветовал в сердце, меньше крови. В глаз легче войдет, но тебе ведь не хватит духа в лицо, не-так-ли? Длины лезвия хватит, не переживай, — сказал он, показывая три точки — на шее, на груди и в уголке глаза.

Ника, всхлипнув, помотала головой, не разжимая пальцев на рукояти.

— Тогда мы пойдем другим путем.

Воспоминание оборвалось. Мартину показалось, что он всплывает со дна, к свету, оставляя позади черную бездну.

Но это самообман. Бездна теперь всегда будет с ним.

…

— Ника?

Она сидела рядом, положив его голову себе на колени.

— Я здесь. Ты в последнее время все чаще теряешь сознание, я в этот раз не успела тебя удержать…

— Шрамы, Ника. Скажи мне — он заставил тебя это сделать?

— Конечно. Ты убедил меня сбежать, он пришел в ярость, пытался заставить меня убить его. А потом сказал, чтобы я взяла нож и соединила порезами точки, которые он нарисует. Буква «М», но я не закончила — сделала вид, что потеряла сознание, а потом он не стал меня заставлять.

— Это была… моя спина или его? — вкрадчиво спросил Мартин.

— Твоя, ему-то что. Он любит, когда ему больно.

— Потрясающе. Просто прекрасно, Ника. Зачем нужны наручники, правда? А напомни мне, почему я по условиям игры не могу выбрать удачный момент и тихо повеситься в ванной?

«Потому что она любит тебя и нуждается в тебе», — раздался тихий голос Виктора.

— Ты мне обещал…

— Чудно.

Мартин с трудом встал с пола. Перед глазами расплывались яркие круги. Тяжело вздохнув, он сел на край кровати и закрыл глаза, ожидая, пока комната перестанет качаться.

«Помнишь, я говорил тебе про то, что ты перешел предел, пристегнув девушку к батарее?»

«Помнишь, я говорил тебе, что это не предел? Мартин, послушай меня. Ненавидь меня сколько угодно. Я мерзавец и подлец, я все испортил, я заслуживаю всего, что ты там мне желаешь. Но дай мне шанс все объяснить, прошу тебя…»

В голосе Виктора не было и следа твой уверенности, которая звучала при разговоре с Никой. Он казался ему совершенно беспомощным, потерянным и удивительно беззащитным, словно только что Виктор не просил его выслушать, а вкладывал Мартину в руку тот самый нож, чтобы на самом деле попросить об убийстве.

«Нужно уходить. Вытрясти все ответы где-нибудь подальше от дома, желательно без блужданий по чужой памяти. И не у нее на глазах», — подумал Мартин.

Он открыл глаза. Ника по-прежнему сидела на полу у шкафа.

— Он запрещает тебе выходить из комнаты?

— Нет, я только из квартиры не могу выходить. Часто помогаю Лере… Оксане не очень — она меня ненавидит.

— За что?

Оксана словно была домашним привидением. Мартин пару раз сталкивался с ней, но не видел, чтобы с ней кто-то разговаривал, и сама она не делала ничего, чтобы хоть как-то себя проявить.

— Ревнует, — пожала плечами Ника. — Она странная девочка. Не от мира сего…

— О, для этой семьи это так необычно, правда? — неловко улыбнулся он.

Ника улыбнулась ему в ответ, неуверенно и слабо, будто сомневалась, стоит ли это делать.

«Она ведь любит то, что Виктор выдал ей за меня. Ждет, что я хотя бы что-то хорошее скажу, а я падаю в обмороки, задаю неприятные вопросы, а сейчас и вовсе уйду», — с горечью подумал Мартин.

Он протянул руку и осторожно прикоснулся к ее запястью.

— Мне нужно уйти. Послушай… ты не поймешь, и можешь мне не верить, но клянусь — он больше не сделает тебе больно. Теперь… теперь все будет иначе, я тебе обещаю.

— Я всегда тебе верю, даже когда ты лжешь и даешь обещания, которых не выполняешь, — серьезно ответила она, сжимая его пальцы.

В следующую секунду она подалась вперед и коснулась поцелуем уголка его губ.

Мартин почувствовал, как что-то внутри отозвалось тоской и мучительной ревностью. Мелькнула секундная мысль поцеловать Нику, дав ей то, что она хочет и усугубить это чувство, но он тут же прогнал ее. Пусть Виктор остается подлецом и подонком, который пытается прикрыть это лживой, расползающейся от прикосновений маской Милорда — Мартин не станет играть с ним в эту игру. Он притянул Нику к себе и обнял, как целую жизнь назад обнимал Ришу — нежно, едва касаясь губами волос. Мягкий компромисс между лаской и ложью.

Но когда Риша прижималась к нему в ответ, это никогда не отзывалось в нем никакими ответными чувствами. Это была девушка Вика, а для Мартина — младшая сестра. Но Ника любила того, кем ему приходилось прикидываться. Не Виктора — его, Мартина, тень. Это была сложная задача, но ее ответное объятие отозвалось в душе вязкой, смоляной тоской и неясной нежностью.

— Мне нужно идти. Все будет хорошо, обещаю. На этот раз… на этот раз поверь мне по-настоящему, ладно? — тихо сказал он, отстраняясь.

Ника кивнула, и Мартину показалось, что она поверила.

Сняв с вешалки первый попавшийся пиджак, Мартин хотел выйти из комнаты.

«Возьми портмоне в ящике, там документы и деньги», — остановил его Виктор. Голос его был печален и полон смирения.

Мартин подошел к столу и выдвинул ящик, который на этот раз не был заперт. Бумаги. Ежедневник. И нож с желтоватой рукоятью.

«Портмоне под бумагами», — глухо сказал Виктор.

Мартин отодвинул бумаги в сторону, забрал портмоне и закрыл ящик, не глядя на нож.

«Это было подло. И слишком жестоко, даже для тебя».

«Я знаю… знаю. Возьми гарнитуру в верхнем ящике стола».

«Что?»

«Гарнитуру. Наушник. Сможешь говорить со мной вслух, и никто не сочтет тебя сумасшедшим».

Мартин, кивнув, надел наушник. Он ничему не удивлялся — если в его деревенском детстве не было таких вещей, это не значило, что их не было сейчас.

«Что сейчас за время года?»

«Лето», — глухо отозвался Виктор.

«Где ключи?»

«В кармане другого пиджака. Зеленого…»

«Серьезно?»

В шкафу висел темно-зеленый шерстяной пиджак, удлиненный, с широкими обшлагами. Мартин, усмехнувшись, снял его с вешалки. В кармане обнаружились ключи с брелоком в виде якоря.

Не сказав ни слова, Мартин вышел из комнаты.

— Вик? — раздался с кухни незнакомый голос.

«Это Оксана. Выходи, не оборачивайся», — презрительно бросил Виктор.

Мартин хотел остановиться, но потом передумал. Он понятия не имел, о чем говорить со своей младшей сестрой и какие вопросы задавать.

Он вышел в подъезд и захлопнул дверь, словно отрезая все, что происходило в этой квартире. К его большому сожалению, сделать этого по-настоящему он не мог.

— Хорошо. Теперь я жду ответов.

«Идет. Спрашивай, я честно тебе отвечу», — покорно сказал Виктор.

— Расскажи мне о Нике. Как вы познакомились? Кто она такая?

Мартин вышел из подъезда и остановился, щурясь от солнечного света.

«Когда я начал пить те таблетки, я свято верил в то, что они подействуют. Сразу. Убедил себя, что иначе быть не могло. Поверил Дмитрию безоговорочно — я знал, что никакими препаратами не запру тебя так надежно, как верой в то, что ты заперт. Но скоро понял, что не могу один».

Мартин шел по улице, слушая голос Виктора и почти не глядя по сторонам. Он никак не мог отряхнуться от липкого, омерзительного чувства, которое испытывал Виктор, упиваясь чужим страхом и беспомощностью. Пропустив это чувство через себя, Мартин словно испачкал и свои руки и теперь не мог заставить себя сделать хоть что-то, чтобы осознать, что жив. Что его заточение наконец окончено, что мир вокруг полон света и ярких красок, что есть ветер, который касается его лица, и запах цветов, которые высажены вдоль дома. Смех детей на площадке и пение невидимых в кронах деревьев птиц — все это было способно излечить его от прикосновений темноты, в которой он провел столько времени. Но что излечит его от безумия и жестокости, к которым он теперь тоже причастен?

«И тогда я стал тебя искать», — продолжил Виктор после паузы.

Мартин не следил за тем, куда шел. Он успел только подумать, что, отдаваясь привычкам Виктора может прийти куда-то, где ему не хотелось бы оказаться, но эта мысль погасла так же быстро, как появилась. Какое это имело значение?

«Тебя… того, кем ты был, а не того, кем стал, после того как я тебя предал. Я искал тебя в своей сестре. Не знаю, с чего я решил, что она станет моей тенью — у меня тогда не все в порядке было с головой. Я мог бы ее сломать под себя, заставить, запугать. Но мне не нужна была такая любовь. Я пришел к ней искаженным злостью, готовясь бросаться в неведомо какую битву — и понял, что никакой битвы нет. Есть моя мать, о которой нечего даже говорить и две сестры. Одна не смогла сделать для другой то, что ты сделал для меня. Я не хочу смотреть на Оксану и избегаю ее не потому, что она глупа и оскорбляет мое чувство прекрасного, хотя это, конечно, так. Она напоминает мне, кем я мог бы стать без тебя… и как я обошелся с тобой, взяв все, что мне требовалось».

— Не надо мне зубы заговаривать. Останься наши разногласия между нами — я бы понял. Тебе было больно, тебе хотелось делать больно другим — хорошо, делай больно мне. Запирай меня, говори, что это я виноват, забери у меня все, что можешь забрать и заставь меня отдать остальное. Но ты решил идти дальше. Начав еще там, с Ритой и Мари, ты продолжил втягивать в свои игры других людей. Эта девочка, Ника — ты думаешь, я не вижу, как ты ее покалечил?

«Я ее не трогал…»

— Неужели? Или ты думаешь, что, если ты не сломал ей обе ноги, чтобы она не сбежала — это не считается?

«Хорошо, хорошо я… но ты не понимаешь. Если ты думаешь, что я нашел ее намного в лучшем… состоянии, чем она сейчас, то ты ошибаешься. Я дал ей… смысл. Который она, между прочим, так мучительно искала».

Мартин поднял глаза. Он стоял на светофоре и перед ним сплошным потоком проносились машины. На той стороне дороги начинался парк.

«Не надо».

— Чего, ждать зеленого света? Я могу и под машину, — огрызнулся Мартин.

«Прости, мне казалось ты решил меня не слушать».

Мартин, фыркнув, перешел дорогу.

В парке было привычнее. Часы на небольшой башенке у окраины показывали семь утра, и Мартин рассчитывал, что немногие прельстятся ранней прогулкой.

Парк и правда был пуст. Мартин с облегчением пересек границу, отделяющую сухие пейзажи незнакомого ему города от зеленой тени деревьев.

— Продолжай. Ты понял, что совершил ошибку, но вместо того, чтобы выпустить меня и попытаться исправить что ты наворотил… ах да. Ты же наворотил больше, чем мы говорим, верно?

Он с изумлением почувствовал яркий и сильный фон чужой вины и раскаяния. Ничего подобного Виктор не испытывал даже в детстве, но Мартину вдруг показалось, что он как-то слишком образцово страдает и раскаивается.

Будто прячет что-то. Снова ему лжет.

«Да. Я убил Дару», — с готовностью признался Виктор, торопливо, будто только и ждал этого момента.

— Зачем?

«Это сложный вопрос. И ответ на него — ответ почти на все твои вопросы. Если без лишних слов и позднего раскаяния — я сошел с ума. Это не оправдание, не попытка прикрыться… Мартин, я правда болен. Сначала думал, что это моя суть. Что я сам для себя Бог, нашел свою дорогу и теперь все будет, как я хочу… вот эта вся дрянная патетика Мари. Но оказалось, что все совсем иначе. Я очень устал, Мартин. Просто поверь, мне тоже больно. Постоянно».

Сейчас Виктор не врал. В его голосе и правда слышалась только бесконечная усталость. Мартин чувствовал, что Виктор полностью опустошен, будто не осталось сил даже не раскаяние, которое его только что терзало.

Мартин сел на скамейку рядом с прудом и несколько секунд смотрел на воду, по которой, несмотря на безветренную погоду, шла рябь.

«Гуси… Видишь вон того, серого? Это Мартин. Я спрашивал у человека, который за ними следит», — глухо сказал Виктор.

Серый гусь бил по воде подрезанными крыльями, пытаясь взлететь. Виктор, кажется, пожалел о своих словах, но Мартин только иронично вскинул бровь. Ему было не до символизма и собственных переживаний.

— Ты болен, — напомнил Мартин.

«Да, я… себя не контролирую. Иногда. Это похоже на приступы, на провалы в памяти, словно… словно есть еще один, третий, тот самый Виконт в красном платке, который постоянно жаждет чужой боли. Но это, конечно не так. Я знаю разницу между тем, что чувствую, когда ты занимаешь мое место и тем, когда… это я. Я — Виконт, Мартин, я сам себе Эдвард Хайд».

— Давно это началось?

«С Дарой. Приехав сюда, я, как и говорил тебе, вел себя как сорвавшийся с цепи пес. Щелкал зубами, рычал, напился в первый же вечер, вцепился в Леру и рассказывал ей про Ришу, и говорил, что я Бог, а потом обнял ее колени и рыдал. В общем, сцена была отвратительная, но моя милая сестра привыкла к отвратительным сценам», — усмехнулся он.

Мартин прикрыл глаза, позволив себе увидеть Виктора. Он сидел, скрестив ноги, посреди комнаты, и смотрел в окно. Стены комнаты были покрыты трещинами и черными пятнами, а в углах скопилась плесень. Одна трещина была особенно глубокой, прямо за спиной Виктора. Она занимала почти всю стену, и от нее по остальным стенам расползались маслянисто блестящие черные нити.

— Вот как… — прошептал Мартин.

Виктор только кивнул, а потом встал с пола и подошел к окну.

«Смотри…»

В самом углу оставалась нетронутой белоснежная штукатурка. Виктор протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, но потом замер и бессильно опустил руку.

— Да ты почти Дориан Грей, дорогой брат, — усмехнулся Мартин.

Виктор кивнул.

«Это так. Не знаю, как отмыть стены от грязи. Не умею, как ты, создавать вещи. Может, придешь в гости и нарисуешь мне ведро со шваброй?»

— Я тебе что угодно бы нарисовал, только это ничего не исправит. Итак, ты приехал, избавился от всего, что тебе мешало и… что ты начал делать?

«Пытался заработать. Собственно, и зарабатывал. Устраивал жизнь. Сделал ремонт в квартире, поговорил с учителями Оксаны и заставил ее закончить хотя бы девять классов, оплатил Лере университет».

— Какие у тебя благородные эвфемизмы чтобы сказать, что ты продаешь наркотики, — заметил Мартин.

«Вот из-за таких сентенций ты в застенке и просидел! Как же, есть ведь только черное и белое, только правильный мир, только благородные поступки!» — прошипел Виктор, и Мартин почувствовал его нарастающую злость.

Впрочем, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

«Прости. Да, я торгую наркотиками. Но ты знаешь, я всегда старался быть честным — если я говорю, что мне хотелось совершать зло и причинять боль, значит, так оно и было. Кстати, я привез крупную сумму Рите, чтобы она могла уехать из деревни. Полгода копил».

Мартин снова почувствовал мелькнувшую фальшь — Виктор не договорил, скрыл часть правды. Но воспоминаний об убитой Рите не появилось.

Имя Риты отозвалось дальней, похороненной тоской. Влюбленность казалась ему чем-то, существовавшим в прошлой жизни, вырванным из сердца на живую, но он все еще искренне желал, чтобы она не потеряла себя и обрела место в мире, который можно назвать Правильным.

«А потом я встретил Дару. Когда впервые ее увидел, думал, мне показалось. Так похожа на Ришу… Я даже не надеялся когда-то обрести ее снова».

— Риша — не голубые глаза и пепельные волосы, — тихо сказал Мартин.

«Вот видишь, ты как всегда первым все понял. А мне потребовалось время. Дара была совсем не такой. Увлекалась математикой, мы могли часами говорить, даже умудрялись ругаться над уравнениями. В ней столько жизни было, ты не представляешь. Куда-то идти, куда-то бежать. Она еще фотографировала, и вечно у нее были какие-то затеи… То какой-то забор нужно снимать на другом конце города, то какую-то собаку она по помойкам ловила — глаза у нее, говорит, красивые, один голубой, другой — зеленый. Я говорю: „Давай я тебе в программе нарисую хоть красные, хоть малиновые в крапинку“, нет ведь. Так нечестно. Так жизни нет в фотографии…» — в его голосе явственно слышалось раздражение.

Мартин только тяжело вздохнул.

— И однажды…

«Я не помню, как это случилось. Пришел в себя — руки в крови, в реке труп».

— Врешь.

Мартин безошибочно чувствовал, что Виктор лжет. Но вместо того, чтобы что-то доказывать, Виктор просто показал ему картинку, беспощадную в своей реальности.

Виктор стоял над телом у самого берега и натягивал рукава куртки на окровавленные манжеты рубашки.

— А момент убийства ты не помнишь, вот как…

«Не помню».

— Хорошо. Ты сорвался. И потом?

«Я решил, что ты мне нужен. Что только ты поможешь. Но я не мог рассчитывать, что ты станешь помогать после того, что я сделал. И тогда я стал тебя искать… съездил к отцу, хотел забрать вещи — он заставил всю комнату хламом, я не смог пробиться. Но я забрал то, что закопал во дворе — твой корабль и книгу со сказками. К счастью, ничего не сгнило, только паруса пришлось сменить… Оставил Вере деньги для Риты. Вера по-прежнему работает в библиотеке, Рита закончила школу и пока живет с родителями, и не может… Я хотел ей сам отдать, но она бы не взяла. Ты обрадуешься, если я скажу, что у нее все хорошо?»

— Да, — искренне ответил Мартин. — Хоть у кого-то все хорошо. А потом ты вспомнил о письме, верно?

«Да. Ох, Мартин, если бы ты знал, чего мне стоило ее найти. Но у меня словно… цель появилась в жизни. Ты кому-то писал. У тебя здесь был какой-то крючок, часть тебя. К тому же это была твоя тайна, а мне так хотелось эту тайну узнать… Я обошел по кругу каждый дом вокруг места, где ты пытался нас убить. Я заглянул в каждый подъезд, подслушивал голоса под каждой дверью, и вот, наконец, нашел дом, в котором ты был. Узнал голос курившего мужчины».

— Ты подслушивал?

«Да. Прости… А потом мы с Лерой нашли Нику. Я не удивился, узнав, что это женщина. Так и знал, что ты кого-то пожалел. Я познакомился с ней в этом самом парке. Отдал ей Бодлера, которого оставила мне Риша. Я хотел просто… просто узнать о том, что тебя с ней связывало. Потом целью стало твое письмо. А потом…»

Виктор замолчал. Мартин смотрел на пруд невидящим взглядом. Серый гусь больше не пытался взлететь.

— Ты влюбился, — наконец сказал Мартин.

«Да».

«Любовь все преодолеет!» — вдруг всплыл в памяти мягкий голос Риши, которая врала со сцены полному залу людей.

Эспуар. Ложная надежда.

«Я могу много о ней говорить, Мартин. Часами. Она художница. Художница-маринистка, представляешь? Я пришел к ней домой, а у нее все стены увешаны картинами, и прямо над кроватью… Смотри».

Новая картинка. Узкая тахта, застеленная серым пледом. Неуютная, явно предназначавшаяся, только чтобы забыться на ней сном. А над ней — картина в простой деревянной рамке.

Это башня среди штормового моря. Не то неработающий маяк, не то руины старой крепости.

Мартину показалось, что если протянуть руку и коснуться шершавой поверхности картины — пальцы погрузятся в морскую воду, а может, скользнут по мокрому камню. Он не сразу заметил корабль, который направлялся прямо на башню. Бриг с изорванными ветром парусами тоже был настоящим.

Он тряхнул головой, прогоняя видение.

— Чудесно, просто потрясающе. Я правда в восторге. Но не надо пытаться отвлекать меня корабликами, хорошо?

«О, я не отвлекаю тебя корабликами. Это очень важная часть моего рассказа Мартин. Ты просто еще не знаешь, в какую ловушку я загнал нас обоих, в какую игру нам придется играть. Но ты сыграешь со мной. Иначе не будет».

В голосе его звенели нотки обнажающегося безумия. Несмотря на припекающее солнце и шерстяной пиджак, Мартин вдруг почувствовал, как под рубашкой распускает ледяные щупальца холод.

— Что стало с Никой? Скажи, а потом расскажешь правила игры.

«С Никой? Я любил ее, Мартин. И сейчас люблю. Не так, как Ришу. Это не та любовь, с которой двое потерянных детей цепляются друг за друга. Мы с Никой были не Питером и Венди, скорее Хитклифф и Кэтрин?..»

— Была бы Ника похожа на Кэтрин — это ты бы у батареи сидел, — с усмешкой заметил Мартин.

«Значит, хорошо, что не похожа, не так ли?»

— Не так, — серьезно ответил он.

«Да, тут ты, пожалуй, прав. В общем, ты еще узнаешь все, что тебе интересно. Но я не стану рассказывать, как развивался наш роман — ты насмотришься этого в моей памяти, я тебя знаю… Скажу тебе, чем он закончился. Я пытался ее убить».

Снова торопливая правда, скрывающая ложь. Этими полутонами был пронизан весь рассказ Виктора. Мартин не мог понять, где он лжет, а где не договаривает, но поверить сказанному не мог.

— Вот как.

Мимо прошла молодая женщина с коляской. Перед коляской бежал черный лопоухий щенок, успевавший сбегать к газону, поваляться в траве и трижды броситься женщине под ноги, пока она проходила мимо скамейки. Женщина улыбнулась Мартину, и он заставил себя улыбнуться в ответ.

Где-то жили нормальные люди. Рожали детей, заводили собак и улыбались бледным незнакомцам, которые дурным взглядом таращатся на гусей.

Люди, далекие от признаний в том, что кто-то пытался убить девушку, которую любил.

«Слушай, Мартин, на сегодня, пожалуй, хватит откровений. У меня много дел, а у тебя много вопросов. Я расскажу правила, сейчас, потому что иначе ты можешь сотворить какую-нибудь глупость. Остальное в следующий раз, или ты достанешь сам, только пожалуйста, ложись на кровать и зажимай нос платком. Впрочем, мои домашние привыкли, что я валяюсь по полу…»

— «Правила игры», надо же, — скептически отозвался Мартин.

Он расслышал в голосе Виктора позвякивающие истерические нотки, и был уверен, что понял, какие «дела» внезапно появились у его бывшего друга. Виктор попросту терял над собой контроль и хотел как можно быстрее уйти с улицы. Мартин не собирался ему в этом мешать, более того, он встал со скамейки и направился к дому, почувствовав легкую, тоскливую благодарность.

«Во-первых, Мартин. Самое главное — тебе нельзя умирать, — торопливо начал Виктор. — Лично тебе и нам двоим. Потому что Ника, поверь мне, по-настоящему, искренне и чисто любит своего Милорда. Она любит тебя. И не просто любит — она нуждается в нем… в тебе. Единственный свет, который остался в ее жизни, связан с этим человеком, и другого у нее не будет. Поверь мне, я лично об этом позаботился».

— Кажется ты преувеличиваешь свое влияние. Думаю, освободившись, она найдет, чем исправить все, что ты сделал.

«Ты ошибаешься Мартин. Очень сильно ошибаешься. Потому что для того, чтобы игра состоялась мне нужна была такая любовь, которую ничем не заменишь. И прежде, чем выпустить тебя — ты ведь не думал, что это случайность? — я убедился, что Ника полностью соответствует всем моим требованиям».

— Вот как, — процедил Мартин, чувствуя, как к его горлу подкатывает желчь.

«Именно. Ты видел ту сцену — она любит Милорда и не сбежит, потому что я обещал ей, что за каждый ее побег будет расплачиваться он».

— Ты подонок и шантажист. Зачем?

«Считай, что мне так хочется. Хотя у меня есть более благородные причины, Мартин. В твоем стиле. Так вот, второе условие. Чтобы я ни делал, если видишь, что я контролирую себя, ты не должен мне мешать».

— И что меня остановит?

«То же, что останавливает Нику от побега», — ядовито усмехнулся он.

— Ты не станешь делать ей больно.

«Ты уверен?»

Мартин молчал. Он чувствовал, что Виктор блефует. Но не был уверен, что он не пересилит себя, если придется.

— Итак, хорошо. Я не убиваю себя и нас обоих. Не мешаю тебе заниматься тем, чем ты занимаешься, если вижу, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях. Что еще?

«Ты должен проводить время с Никой. Не спать с ней, хотя если хочешь — можешь и так. Я хочу, чтобы ты лучше ее узнал. Потому что, прости меня, Мартин, но от нее ты избавишься не скоро. Хотя после того, как ты выполнишь последнее условие, будешь волен делать все, что тебе заблагорассудится».

— И какое же последнее условие? — тихо спросил Мартин.

Мир опрокинулся. Виктор вернул себе сознание и остановился посреди улицы. Сделал глубокий вдох.

— Убей меня, — сказал Виктор, доставая наушник.

Виктор не сказал Мартину ни слова до возвращения домой.

Как только прозвучало последнее условие, он почувствовал, как что-то словно погасло в сознании Виктора, утопленное желчной тоской. А потом в этой тоске стало все отчетливее проявляться то, что заставляло Виктора молчать и торопиться уйти с улицы.

Он достал из кармана брюк небольшой серебристый плеер, из другого — наушники. Надел их, нажал на кнопку и все уличные звуки утонули в ударившей мелодии. Мартин узнал ее по первым нотам: «Граф Люксембург» Франца Легара. Когда-то всю оперетту они втроем с Ришей слушали в полутемном актовом зале с диска Мари. Но Виктор не собирался наслаждаться музыкой или предаваться приятным воспоминаниям. Он старался сохранить над собой контроль, и пока ему это удавалось.

Что-то потаенное, черное и злое царапало разум изнутри, будто крыса, попавшая в ловушку. Еще не осознавшая, что вырваться будет тяжело. Но момент, когда крыса осознает, приближался.

Мартин прикрыл глаза. Виктор дворами возвращался к дому, стараясь не смотреть на прохожих и считать такты мелодии. Мартин прислушивался к его чувствам, ловя каждый оттенок надвигающегося безумия.

Безумие полнила чернота. Топящая разум мазутная ледяная дрянь, которая забирала у мира краски и заставляла сердце биться медленнее. Постепенно исчезали запахи и звуки, музыка становилась все глуше и будто удалялась.

В безумии рождались знакомые красные сполохи. Цвет платка Виконта, тревожных цветов на лесной поляне, пульсирующих, светящихся артерий, пронизавших темноту, и крови, растекающейся в серой речной воде.

И белый цвет. Ужасающе чистый цвет, в котором нет ничего. Нет оттенков, чувств и очертаний, только белый цвет январской пурги. «Ничего не болит», — говорил ему Вик когда-то.

Теперь болит. Только не у него.

«Что же ты с собой сделал? Куда себя загнал?» — подумал Мартин, протягивая руку из проема и чувствуя, как кончики пальцев обнимает сгущающийся воздух.

Он ничем не мог помочь. Не мог, как раньше, успокоить и заставить верить в то, что все будет хорошо.

«Должен быть способ исправить… есть ли хоть один способ кроме петли, от которой он так меня отговаривает?» — Мартин устало опустил руку. Машинально достал платок и начал ее вытирать. Поймав себя на этом жесте, с раздражением сунул платок в карман. Почему-то стало противно, будто поймал себя на лицемерии.

А цвета между тем набирали насыщенность и все отчетливее чувствовалось, что срыв вот-вот произойдет.

Виктор трижды уронил ключи, пока пытался открыть дверь. У него тряслись руки, и он никак не мог попасть в замок.

Зайдя домой, он, едва разувшись, направился в ванную и заперся изнутри. Только тогда он вытащил наушники и поднял взгляд от пола. В темноте ему не нужно было избегать чьих-то взглядов. «Крысу» тревожили люди.

— Ты сейчас сам все увидишь. Это происходит все чаще… Помни — не вмешивайся, — торопливо сказал он, включая кран с холодной водой и затыкая слив. Действовал он автоматически, наощупь. Открыл шкафчик под раковиной и достал наручники. Пристегнул себя за руку к ручке на борту ванны.

— Специально такую выбирал. Устойчивые, рассчитаны на взрослого тонущего человека в панике… то, что нужно, — усмехнулся он.

В воду он ложился медленно, не раздеваясь, стараясь почувствовать каждый миллиметр погружения.

— Сиди тихо, не шевелись, не говори со мной, — напоследок повторил Виктор, и Мартин не узнал его голос, будто сорванный криком. Или молчанием.

Вот вода обняла плечи. Холод немного остудил воспаленное сознание, но ненадолго — уже через несколько секунд он растворился в алом жаре. Вода медленно залила лицо.

Затылок коснулся дна. Виктор открыл глаза и посмотрел в колышущуюся над ним темноту.

Одна секунда. Две. Три.

Скоро легкие начало едва заметно сдавливать.

Он держался за края ванны, и с каждой секундой сильнее сжимал пальцы, заставляя себя оставаться под водой.

Мартин молча сидел в проеме, полностью отдавшись чужим ощущениям. Это он тонет. Это он топит что-то в своей душе ледяной водой. Это ему приносит удовольствие боль, разливающаяся в легких, это он упивается собственным страдающим, мечущимся в ужасе сознанием, мучительно ищущим выхода.

Он очень хочет жить, но не может остановиться, не может прекратить эту пытку, ведь тогда придется…

Мартин понял, почему Виктор потребовал от него молчать и не шевелиться. Потому если он привлечет к себе внимание, то тьма, которая так жадно требует боли, поднимет на него незрячие глаза, полные красных сполохов, и тогда…

Виктор рывком сел. Вода тяжело плеснула на пол. Сделав один короткий глоток воздуха, он снова лег, все крепче сжимая скользкие ледяные ручки.

И только когда сознание начало мутнеть, он снова позволил себе вдох. Достаточный, чтобы не умереть, но ничтожно малый, для прекращения пытки.

Снова лег, открыл глаза.

Боль билась в легких, словно и правда крыса пыталась прогрызть себе путь наружу. Все больнее, а сознание, ледяное и липкое, все дальше. Но Виктор упрямо ловил его короткими вдохами, заставляя вернуться, чтобы снова и снова переживать эту короткую, мучительную агонию.

А где-то под болью жило что-то сыто урчащее, наслаждающееся каждой секундой происходящего. Боль, неважно, какая и неважно, чья — вот что приводило в экстаз это существо, в котором Мартин с горечью узнавал своего друга.

«Я все еще здесь, слышишь?» — сказал он, протягивая руку к проему.

Он не знал, было это жалостью, или попыткой узнать, чем обернется для него такой поступок.

Безусловно, это Виктор. Не Виконт, не некая третья личность, забравшая сознание. Мартину хотелось бы оправдать его, успокоившись мыслью, что есть некий враг, делающий Виктора чудовищем, но это не так. Виктор сам был чудовищем, и Мартин не мог понять, правда ли он борется с собой, или это часть игры.

Он рывком сел и сделал глубокий судорожный вдох. Воздух со свистом проник в легкие, обжег холодом лицо.

Виктор просидел несколько секунд неподвижно, глядя широко раскрытыми глазами в темноту. Потом медленно закрыл глаза и улыбнулся. Вода стекала по лицу, словно слезы.

— Я же сказал тебе молчать.

«И что же ты будешь делать?» — с интересом спросил Мартин, неосознанно радуясь, что самоистязание прекратилось.

Виктор обвел губы кончиком языка, слизывая воду. Что-то тянуло под сердцем, от запястий к кончикам пальцев.

Что-то звериное билось в его душе. Крыса, вырвавшаяся наружу, подняла окровавленную морду и повела чуткими усами.

— Я покажу, — сказал Виктор, и в его голосе скользило фальшивое огорчение и поддельная нежность.

А потом воспоминание ударило, яркое и внезапное, как вспышка молнии. Мартин, не удержавшись, упал на спину. Он слышал, как Виктор смеется каркающим, захлебывающимся смехом. Смех удалялся, а Мартин все глубже проваливался в память, не в силах выбраться из трясины образов, в которой его топила чужая воля.

Он не хотел этого видеть. Не так, не чтобы потакать темным желаниям Виктора. Ведь тогда он не увидит всей правды. Он увидит только то, что причинит ему боль.

Но именно это Виктор и скрывал он него больше всего. Мартин, вздохнув, отдался видениям, чувствуя, что совершает большую ошибку.

…

Вокруг сгущалась, рисуя очертания, темная комната, только между занавесок пробивалась тонкая полоска света фонаря. Мартин почувствовал, как сознание медленно наполняется сытым теплом, густым и терпким, не оставляющим места ни одному другому чувству. Это могло бы быть счастьем, но это счастье животного, которое находится в безопасности и тепле, счастье хищника, чья охота была удачна. Это чувство почти осязаемо, мягкое и липкое, и Мартин не чувствовал ничего, кроме омерзения, испытывая его. Он старался не увязнуть, а найти его источник, сосредоточиться не том, что чувствует Виктор, а на том, что тот видит и делает.

Рядом на кровати чей-то силуэт. Мартин понимает, что держит кого-то за руки. Потом — что кто-то истерически, судорожно всхлипывает, стараясь отстраниться.

Мартин не может узнать девушку. Это может быть и Ника, и Дара. Он не видит лица, только слышит частое, хриплое дыхание и, разжимая пальцы, чувствует, что они испачканы чем-то теплым. Виктор проводит языком по ладони, и Мартин не сразу узнает в кажущейся обжигающей сладости вкус крови.

Уже вырываясь из воспоминания Мартин чувствует, как там, под удовлетворением, стремительной вспышкой нарастает ужас, похожий на взрыв, сметающий все преграды.

Виктор начинает осознавать, что только что совершил.

…

Мартин думал, что воспоминание оборвалось, но почти сразу понял, что оно просто сместилось на несколько минут вперед. Все та же комната, та же девушка.

«Ах вот как ты хочешь. С конца. Выжать каждую эмоцию, позволив разглядеть все детали», — отстраненно подумал он, ощущая свои пальцы запутавшимися в чужих волосах.

В чужих длинных, мягких волосах.

— Значит, давай посмотрим, — прошептал он, чувствуя, что Виктор сполна получит то, что хотел.

Ему уже больно. Так больно, как не было никогда до этого. Это особенная боль, разгорающаяся в груди, обливающая сознание раскаленным свинцом. В этой боли чувство вины, бессилие и черная злость.

Мартин знал, что с каждым воспоминанием ему будет все больнее.

И не собирался отводить взгляд.

…

Виктор медленно вытащил пробку из слива и несколько минут слушал, как утекает вода. Потом встал, вытер руку полотенцем, отстегнул себя от ванной и вернул наручники под раковину.

— Я же просил тебя молчать, идиот! — с отчаянием произнес он в темноту.

«Подонок», — хрипло ответил Мартин.

Ему было больше нечего сказать. Он пытался осознать увиденное, но не получалось.

— Мартин…

Треск разрываемой ткани заглушал остальные звуки. Больше всего Мартина пугало не то, как кончики пальцев касаются обнаженной кожи, не соленое тепло чужих слез на кончике языка и даже не бесполезные слова, которыми его пытались остановить.

Больше всего его пугало то, что Виктор прекрасно понимал, что делает. Не захлестнувшая разом похоть и не пьяная блажь им владела — рассудок оставался абсолютно ясным. Он просто причинял боль тем способом, который счел наиболее привлекательным.

У него отлично получалось.

«Ты не только убийца, но и насильник? Ты этого мне не сказал?!»

— Я не сделал этого. Не помню, где я оборвал воспоминание, но клянусь, я тогда пришел в себя и остановился…

«Ты не убить ее пытался».

— Да.

«А потом ты понял, что натворил, и что она никогда тебе этого не просит и не будет любить, как раньше? И вместо того, чтобы нести ответственность за свои поступки, вместо того, чтобы дать девочке целое платье, посадить ее в такси, а потом повеситься, пока еще чего не натворил, ты, твою мать, решил прикинуться мной?!» — прошипел Мартин, чувствуя, как разгорается знакомый зуд в пальцах.

Ему тоже хотелось сделать больно. Он начинал перенимать привычки извращенной натуры Виктора и наслаждаться этим.

— Да.

Виктор сидел на полу в ванной, обняв руками колени и низко опустив голову. Он не испытывал ни тени своих прошлых чувств. Только усталость и раскаяние. Замерзший, мокрый и жалкий, он ничем не напоминал скалящегося в темноту социопата, только что пытавшего Мартина своими воспоминаниями.

Мартин никак не мог привыкнуть к таким переменам. Проще всего было бы поверить в существование третьей личности. Но Виктор, теряя власть над своим сознанием, находил по-настоящему изощренные способы потакать своим склонностям. Само его существование уже было изощренным садистским актом, заставлявшим Мартина колебаться между находящимся в отчаянии человеком, которого он когда-то любил, и палачом, которого должен был ненавидеть. Впрочем, ни о какой жалости он больше не думал. Для нее просто не осталось места.

«Какого черта, Виктор? Ты никогда не отличался храбростью, но я думал, что на это у тебя хватит и мужества, и чести», — сказал Мартин, проводя рукой по лицу.

— Я не смог. Не смог снова потерять… Думал, что справлюсь. Думал, смогу все исправить. В конце концов клянусь тебе, она отделалась парой царапин, испугом и порванной блузкой…

Мартин не выдержал. Если бы он мог ударить — сделал бы это не раздумывая. Но у него не было такой возможности.

«Что же ты Рише не рассказал, как она легко отделалась?» — ядовито выплюнул он, чувствуя, что каждое слово упрека достигло цели.

Но боль, которую испытал Виктор, не принесла ему никакого удовлетворения.

— Ты прав, Мартин. Я трус, подлец, лицемер и садист, — тихо сказал Виктор, больше не пытаясь ничего отрицать.

«Так почему же ты не хочешь закончить это?!»

Снаружи постучали.

— Мой обожаемый брат, позволь тебе напомнить, что ты в доме не один! — раздался из-за двери голос Леры.

— Проваливай! — рявкнул Виктор, ударив кулаком по косяку.

— Будешь топиться — дверь открой, чтобы ломать не пришлось, — попросила Лера.

Мартин услышал удаляющийся звук шагов и хлопок кухонной двери.

— Я не хочу это заканчивать потому, что это ничего не изменит. Ты, Мартин, привык мыслить категориями непроходимой… честности. Если я такой плохой и опасный — должен убить себя, и все будет хорошо. Но ты берешься судить, не зная всей правды. И не видя всей картины…

«И чего же я не вижу?»

— Все узнаешь… Скоро все узнаешь, Мартин.

Виктор с трудом поднялся с пола. С волос и рубашки еще стекала вода. Он уперся лбом в дверь и закрыл глаза.

Мартин с изумлением следил за тем, как меняется его состояние. Раскаяние, усталость и боль становились все сильнее и сильнее, и где-то рядом вспышками фейерверков зажигались другие чувства. Горькая нежность, любовь, тяжелая и мучительно обжигающая, постепенно нарастали, словно свет, разгорающийся в темной комнате.

Это не его чувства. Не его раскаяние, не его усталость, любовь и боль. Но в этот момент Виктор жил ими, словно становясь другим человеком. Не виновником своих трагедий — невольным участником.

«Какого, черт возьми… он не только теряет над собой контроль и превращается в какую-то безумную, злобную тварь, но еще и по желанию может испытывать чувства придуманного им человека?.. Мари была бы счастлива», — подумал Мартин, прислушиваясь к чужим эмоциям, стараясь не пропустить ни одной.

Виктор прятался. От себя самого и мира, в котором ему пришлось жить. Мартин вдруг с беспощадной ясностью понял, что произошло. Сначала Виктор, потеряв его, окончательно сошел с ума, оставшись без собственной совести, которую привык видеть в Мартине. А потом, осознав, что больше не может так жить, начал искать. Все искал прошлое — любимую, которая бросила, друга, которого предал. А когда не нашел — создал их сам. Создал Милорда на замену Мартину и влюбленную в него Нику на замену Рише.

Не люди.

Образы.

«Спектакль продолжается, не-так-ли, котятки?» — вдруг почудился ему мурчащий голос Мари.

Пока Мартин пытался разобраться, Виктор вышел из ванной и нетвердой походкой направился в спальню.

— Вик! — окликнула его с кухни Лера.

— Не сейчас, хорошо? — тихо попросил он ее, оборачиваясь.

— Опять?! Черт с тобой. Оксана! Оксана, надо убрать в ванной! Если там кровь — с кафеля оттирай лучше, а не как в прошлый раз!

— Почему опять я?! — раздался раздраженный голос из соседней комнаты.

— Потому, что я так сказала! — рявкнула в ответ Лера.

Все это Мартин слышал уже за спиной. Виктор зашел в комнату и закрыл за собой дверь.

Ника поднялась с пола бесшумно, словно отделившаяся тень. Мысль о том, почему она постоянно сидит на полу, мелькнула и погасла в воспаленном сознании. Если Виктор и не заставлял, она, наверное, испытывала отвращение к этой огромной кровати с кованым изголовьем в виде переплетенных цветов.

— А на этот раз ты пытался утопиться, — убежденно сказала Ника.

Виктор молча кивнул, с отчаянием глядя ей в глаза.

— И у тебя, очевидно, не вышло. Он помешал или ты вспомнил наш уговор?

Мартин внимательно смотрел на лицо Ники и все сильнее сжимал косяк, чувствуя, как в пальцах и запястье медленно разгорается боль. Раздался тихий, жалобный скрип. Мартин не обратил на это никакого внимания. Он был готов выломать косяк и швырнуть обломки в проем, если бы только была надежда, что хоть один из них по-настоящему прилетит Виктору в голову.

Ничего не осталось от угрюмой и усталой девушки, которую он увидел в первый раз. Она не похожа на тень. На лице ее разгладились все жесткие черты, ушли складки в уголках губ и даже глаза приобрели едва заметный голубой оттенок.

Виктор не врал. Ника любила его. Кого-то из них.

— Я не помню о каком уговоре речь… почти ничего не помню, только знаю, что он опасен. У нас остается все меньше и меньше времени. Это большая удача, что я смог остаться в сознании после того, как он мне помешал. А если однажды я не смогу тебя спасти? — прошептал он, касаясь кончиками пальцев ее лица. Она удержала руку и прижалась щекой к ладони.

У него совсем другой голос. Мягче и тише. В нем не чувствовалось фальши. Ведь Виктор не врал — он и был в этот момент Милордом, уставшим человеком, который снова не смог ничего изменить.

«Ах ты лживый, лицемерный мерзавец», — почти с восхищением подумал Мартин.

Хотя и знал, что неправ. Виктор не лгал и не лицемерил, его и правда пугала мысль о том, что он когда-нибудь не успеет пристегнуть себя к ванной и удовлетворить свою тягу к причинению боли самоистязаниями.

«Убью, — подумал вдруг Мартин. — Не стану слушать паршивца. Хочет прикрыться от меня искалеченной девочкой? А что делать, если он не успеет спрятаться в темном углу и переждать приступ? Смотреть потом печально на трупы в реке? Нет, так не пойдет. Может, Ника его и правда любит, но с разбитым сердцем люди живут, а вот с перерезанным горлом — нет. И не хватало, чтобы он решил повторить, что не доделал. Хватит полумер».

— Это очень эгоистично — избавить себя от страданий и бросить меня одну, — прошептала она.

— Ника, — тихо сказал Виктор, сжимая ее запястья, и Мартин услышал в его голосе панику. — Я не просто так хочу умереть, мне нужно спасти тебя. Слышишь? От себя самого…

«Мартин, ты правда думаешь, что у меня такие извращенные пристрастия, как ты сейчас сказал?»

«Я тебе потом много расскажу о том, что думаю», — прошипел он в ответ, пожалев о сорвавшейся брани.

— Мы же договаривались. Если ты не хочешь жить — я тоже не стану.

«Это шантаж и блеф», — категорично заявил Мартин.

Он чувствовал, как в груди медленно разгорается бешенство. Виктор расставил красные флажки и начал облаву, выпустив его, только убедившись, что бежать будет некуда. Мартин словно раз за разом натыкался на флажок или рядом с ним земля взрывалась выстрелом. Нет выхода. Но право оборвать собственную жизнь, как и право на убийство, которое так легко присвоил себе Виктор, он не мог у Мартина отобрать. Оставив ему лишь один путь, завязав петлю, он не мог отобрать право ее использовать.

Виктор притянул Нику к себе. Мартин почувствовал, как в душе Виктора, в тщательно выстроенной обороне, на темно-зеленом образе Милорда расползается черная смолянистая брешь. Он прижимал Нику к себе совсем как Мартин недавно и холодно усмехался из-за ее плеча.

Потом сел на край кровати, задрал ее рукав и коснулся губами запястья.

Мартин молчал. Ему было нечего сказать, только желание убить Виктора стало сильнее.

Тонкая кожа была исчеркана шрамами. Частыми, беспорядочными. Виктор чувствовал их, касаясь губами, словно грубые теплые нитки, изуродовавшие прохладный шелк. Мартин успел заметить и поперечные, и продольные разрезы. Значит, ее спасло только чудо. Значит, она резала не думая, в истерике, может быть даже в темноте. Чаще, глубже, лишь бы только наверняка…

«Ты ее заставил?! Это ты своими играми ее довел?»

«Я же говорил — я убедился в том, что она точно подходит для игры».

В мысленном голосе Виктора было еще больше мурчащих ноток. «Игр-р-ра». Мягкое, вибрирующее слово.

Ника отстранилась. Посмотрела ему в глаза и медленно забрала руку.

— По тебе я не скучала.

— Я знаю, солнце мое, — усмехнулся он. — Скажи ему, чтобы он в следующий раз включал теплую воду, хорошо? Я, несмотря на его надежды, не умру от пневмонии.

— Скажу, — пообещала она и улыбнулась.

«Она чувствует перемены, даже не видя и не слыша его, как сбой тональности в мелодии. Отлично, просто прекрасно».

Ни следа не осталось от влюбленной девушки с серо-голубым взглядом. Ее улыбка теперь ничем не отличалась от улыбки Виктора, а глаза были полны едкого холода.

«За этим столом мы вчетвером. Я, Ника, Виктор и его чертов Милорд. И я один не понимаю, во что мы играем и не вижу значений на картах. Предположим, что это, к примеру… бридж. Может, удастся поторговаться», — подумал Мартин, глядя в проем.

Ника смотрела на Виктора, склонив голову к плечу, став еще более похожей на птицу, примеривающуюся к добыче.

— Он просил меня убить? — спросил ее Виктор.

— Нет. Он пытался сам, ты знаешь.

— Он всегда пытается сам. А ты все не хочешь попробовать? Облегчила бы ему задачу.

— Я не стану этого делать. Я хочу, чтобы он… чтобы вы оба жили долго.

— Эгоистка, — усмехнулся Виктор. — Ты влюбилась, как кошка, и теперь готова позволить ходить по улицам такому, как я, ради того, чтобы сохранить Мартину жизнь.

Ника пожала плечами:

— А кто здесь не эгоист? У тебя одного есть совесть, и то она пытается тебя убить.

Виктор засмеялся, будто это была хорошая шутка. Встал с кровати, подошел к шкафу и начал переодеваться.

— Ты не представляешь, насколько ты теперь права.

— Ника, он тебя там не сожрал? — раздался из-за двери голос Леры.

— Нет, он вообще-то сегодня смирный, — меланхолично отозвалась Ника, подбирая с пола брошенную книгу. Мартин разглядел обложку. «Тошнота», та самая книга, которую покупала Лера.

— Тогда я у тебя его украду. Сокровище, удели мне полчаса?

Лера успела зайти в комнату и стояла, привалившись к косяку, переводя взгляд с Виктора на Нику. Мартин не заметил на ее лице ни одной эмоции.

— Сейчас. Что-то случилось? — спросил Виктор, застегивая рубашку.

— Да, мой припадочный брат залил водой всю ванную.

Мартина поражало, с каким безразличием эти девушки говорили о безумии Виктора. Он чувствовал это безумие ясно, как свое собственное, и прекрасно осознавал, какую угрозу представляет для окружающих. Неспроста он, несмотря на весь свой эгоизм, всю свою самовлюбленность, предпочитал топить себя в ванне — тяга к боли и изощренность, с которой он ее причинял, пугала его самого.

«Может быть Лера не понимает, но Ника-то должна… впрочем, кто знает, какие шрамы есть у его сестры», — подумал он.

Сегодняшний день оказался слишком длинным. Еще светило солнце, но Мартин хотел только одного — лечь в кресло и перестать чувствовать что-либо. И чтобы во сне была только теплая, бархатная темнота, без голосов, лиц и разноцветных вспышек.

Он не стал этого делать.

Виктору тоже хотелось спать. Укрыться одеялом с головой, закрыть глаза и провалиться в пустой сон, где ему не нужно будет тащить на себе груз своих ошибок и лжи. В желании Мартина была усталость, в желании Виктора — малодушие. И оба не позволили себе забытья.

— Ника, сходи на кухню, хорошо? — попросила Лера.

Ника, пожав плечами, вышла из комнаты, прихватив книгу и лежавшую на полу кофту.

Едва за ней закрылась дверь, Лера перевела взгляд на Виктора. Ее огромные, темно-карие внимательные глаза словно были наполнены столь желанной им обоим темнотой. Особенной, похожей на крепкий до горечи горячий чай.

— Слишком часто, — сказала она.

— Скоро все закончится, ты знаешь.

Лера кивнула и села на край кровати. Виктор лег рядом, положив голову на ее колени.

— Бедный мой, глупый, уставший братик… что тебе сказать, как тебе помочь…

Виктор закрыл глаза. Лера перебирала его волосы кончиками пальцев и молчала. Потом отняла руки и через несколько секунд положила пальцы ему на виски. В воздухе раздался резкий запах, в котором Мартин различил мяту, лаванду и камфору. Теперь ее прикосновения были ледяными и покалывали кожу, оставляя после себя легкое онемение.

В душе разливалось что-то теплое и густое, как мед. Это чувство было золотым и полнилось колючими искрами. От каждого прикосновения сестры оно становилось все ярче и отчетливее. Самым здоровым, самым человеческим из всего, что Мартин почувствовал сегодня, была эта любовь.

«Она знает о твоих приступах?»

«Моя сестра знает обо всем».

«И о Милорде?»

«Да».

«Ее не было в твоих условиях», — заметил Мартин.

«Ты ее не бросишь. Я знаю. Ты ведь не такой, как я».

— Тебе легче? — тихо спросила Лера.

— Да. Сегодня не так, как обычно. Послушай, зачем ты меня терпишь?

Мартин понял, что этот вопрос задан с единственной целью — чтобы он услышал ответ.

— Потому что ты мой глупый, потерянный братик. Потому что ты сделал нашу жизнь осмысленной, а еще потому, что ты оплачиваешь мой университет, — усмехнулась она. — А еще потому, что я всегда думала, что в мире, где я хочу жить, люди помогают друг другу.

«Меня ты за такое запер», — подумал Мартин. Вслух говорить не стал, чтобы не подавать идею.

Между тем резкий запах становился все мягче, а прикосновения почти перестали ощущаться. Разум Виктора мутился теплой, мутной дымкой. Создание переставало биться, дрожать и метаться от любви к ледяной жестокости.

— Потому что ты устал, и я тоже устала. Потому что мы живем в отвратительном, больном мире, и мы его дети, отвратительные и больные. Таким, как мы, нет места среди людей, такие, как мы, всегда будут где-то с краю, смотреть, как мимо протекает та жизнь, которой мы хотели бы жить, — Лера шептала эти слова, как заговор, продолжая гладить его по лицу.

Он не отвечал, отпуская измученное сознание и медленно погружаясь в сон, осторожно, как недавно в воду.

Мартин изо всех сил старался не поддаться этому теплому волшебству и не последовать примеру Виктора. Мысль поговорить с Лерой мелькнула и погасла — ему пока нечего сказать.

Наконец он почувствовал, что остался один. Виктор уснул, и скоро Лера встала, накинула на него одеяло и вышла, тихо закрыв дверь.

Он лежал, мучительно борясь со сном, и думал, что ему нужно время, и еще о том, что времени у него нет.

Виктор обозначил правила. Нельзя умирать вдвоем. Если бы Ника была экзальтированной девочкой с непредсказуемым поведением — он, может и рискнул бы. Но, кажется, Ника не только умна, но и прекрасно отдает себе отчет в своих действиях. Да, умереть она пыталась явно не обдуманно. Но это в первый раз, и она прекрасно знала, что может наступить второй, и к нему она будет готова.

Умирать одному Мартину не имело смысла. К тому же сейчас, когда проем снова появился, он скорее всего не сможет просто уйти в темноту.

Оставался еще один вопрос, не дающий покоя. Да, Виктор очень устал от собственного безумия. Он изо всех сил сопротивлялся ему ради тех, кого любил. Когда он только приехал — не был по-настоящему безумен, а потом, когда осознал ужас своего положения и опасность, которую представляет, стало поздно.

«Зачем ему оставлять меня в живых? Видимо, сделка с совестью, к тому же он явно любит диктовать свои условия. Надеется след после себя оставить, заставив всех жить ту жизнь, которую он выбрал…» — думал Мартин, машинально подкидывая какой-то мелкий предмет. Поймав себя на этом, нахмурился и сжал его в кулаке — он не создавал себе никаких мелочей.

Разжав ладонь, он обнаружил на ладони пуговицу. Он помнил ее слишком хорошо — такие были на одном из любимых жакетов Мари, крупные, красные, с черной каймой.

Почему-то Мари вспоминалась ему все чаще. Первая жертва, рубеж, за которым обрывалась их с Виком надежда на счастливую жизнь?

Мартин вдруг вспомнил ее искалеченные руки. Она рассказывала, что любовник в порыве ревности прижег их утюгом, после чего ей пришлось носить перчатки всю оставшуюся жизнь. Красивые женские руки, изуродованные разводами шрамов. Погибшая красота, то, чем полнился теперь их мир.

— Как убить его, не убивая нас обоих?.. — пробормотал он, задумчиво гладя пуговицу кончиком пальца.

— Встань с кровати и выпей таблетки у него в ящике, котенок.

Голос раздался из кресла, стоящего у почти погасшего камина. Мартин видел только высокую лиловую спинку, край подлокотника, и на нем очертание женской кисти в черной бархатной перчатке.

— Я с ними за компанию сошел с ума?

— Ты говоришь сам с собой. Ты часто обо мне думаешь, котеночек, может быть, я всегда тебе нравилась, а может тебя мучает совесть за то, что твой друг меня убил, — промурлыкал голос.

— Хватит с меня его Милорда. Мне не нужны воображаемые друзья.

Мартин почти не удивился. Это лишь логичная часть происходящего абсурда.

— Я не твой воображаемый друг. С меня все началось, с моей помощью ты все и закончишь.

— Это ты виновата в том, что он стал таким.

— Верно, мой мальчик, это ТЫ виноват. Ведь кресло все еще пустует. А теперь прислушайся к мудрому совету — иди и выпей таблетки.

— Ты думаешь, сознание будет принадлежать тому, кто первым успеет его заглушить? Это я безумие. Скорее всего, я запру сам себя.

— Тогда завтра он не выпьет таблетку, и вернешься обратно, что ты теряешь?

— Нет. Ты помнишь, что Виктор сказал — он верил, что запрет меня. Поэтому у него получилось. Я не верю, а ставить такие эксперименты над психопатом… Нужно что-то другое. Должно быть решение, простое и изящное…

Мартин встал и начал мерить шагами комнату.

— А ты правда хочешь его убить?

— Об этом я буду думать, когда пойму, как это сделать, а лучше — когда сделаю. Ты же видишь, он себя не контролирует. Он все опаснее с каждым днем.

— Он так тебя любит… До сих пор так любит тебя…

— Умолкни. Не можешь помочь — молчи.

— Какой хороший совет. Может, он годится и для тебя? Уходи в свою темноту. Не терзай себя больше.

Мартин оставил пассаж без ответа. Если голосом Мари и приспичило говорить его подсознанию, то прислушиваться к нему он точно не хотел.

Задумавшись, он сел в кресло. Вздрогнул и встал — кресло было пустым. Ни следа чужого присутствия, даже шлейфа приторно-пудровых духов в воздухе. Только пуговица все еще зажата в кулаке.

— Конечно, ей неоткуда здесь взяться. Но черт возьми, почему Мари? Почему не Рита, перед ней мне гораздо больше стыдно… Мари со своим театром, маркиза, чтоб ее, де Мертей… С театром… — шептал он, глядя на красные отсветы на углях.

Мари, женщина, которая умела рассказывать истории и заставлять других их проживать. Беспринципная и амбициозная Мари, ставшая первой «Офелией» Виктора. Серые волны, белые цветы и красный шлейф на воде — все, что осталось от нее.

Или нет?

Театр.

Истории, которые проживают другие.

«Ты не лжец, Мартин. Ты рассказываешь сказки» — сказал ему Вик там, в темноте.

— Расскажи мне, взрослому, сказку… — прошептал Мартин.

Мысль была тонкой, туманной нитью. Он боялся прикоснуться, чтобы она не растаяла в воздухе, не оставив следа.

Но чтобы эта мысль стала осязаемой, ему нужно убедиться, что ей стоит становиться такой.

У него мало сил. Удивительно, что он вообще мог создавать что-то после того, как они с Виктором окончательно потеряли веру в чудеса. Может потому, что его миражи никогда не были чудесами.

Потому что сказочные иллюзии и кошмарные видения имеют одну природу.

Он встал с кресла и несколько минут смотрел в проем, водя кончиками пальцев в сероватом свете. Сначала на кончиках пальцев дрожал белый туман, рвущийся в проем. Затем туман начал принимать очертания, и Мартин чувствовал, как он сопротивляется, не желая становиться той, чей образ вырывался из сердца. Как боль начинает медленно давить на запястья, как обжигает пальцы, будто полоснули хлыстом.

Мартин думал, что ничего не выйдет. Что образ растает, как бабочка, которую он так и не смог призвать, что этой болью он только ослабит себя и ничего не добьется…

А потом все закончилось.

У него получилось. В проеме стоял призрак девушки в сиреневом платье и белом венке. Мартин подошел снял венок, коснувшись прохладных цветов. Бросил в камин.

— Скажи что-нибудь, — потребовал он.

— Мне очень жаль, — тихо отозвалась Риша.

В ее голосе он не слышал эмоций. Это не человеческая отрешенность Ники — звон пустоты в душе.

Чуда не получилось. Шмели, бабочки и Орест получались живыми, а это — лишь кукла, его воспоминание о Рише, нарисованное в проеме.

Он протянул руку, коснулся ее щеки — кожа была прохладной, словно Риша замерзла. Или умерла.

Закрыв глаза, Мартин обнял ее, пытаясь согреть. Прижался лицом к волосам и позволил себе минуту самообмана — шептал ей все, что не успел сказать в реальности, гладя по волосам и позволяя собственной невысказанной боли наконец вытечь наружу словами. Словно пытался напоить ее собственной душой. Он говорил, и каждое слово затягивалось вокруг горла шелковой лентой, грозя задушить.

Риша замерла в его объятиях, холодный призрак, которому не стать живым. Он не чувствовал биения сердца, тепла или дыхания, ничего, что сделало бы ее настоящей. Слова не помогли.

Мартин не разжимал объятий и не открывал глаза. Осталась всего одна идея.

Виктор твердил, что он — Бог, но он совсем забыл, что рано или поздно Боги приносят себя в жертву своим созданиям или умирают. У Мартина ничего не было. Только зыбкая надежда, что у него получится. Что этот мотылек не растает прежде, чем он попробует.

Сделав шаг назад, он протянул к проему руку. Созданный предмет послушно отозвался прохладной тяжестью на ладони.

Бритва. Такая же как та, которой Виктор убил Мари. Еще одно воспоминание, предмет, который он уже создавал не желая этого.

Мартин, вздохнув, раскрыл бритву и, стараясь не думать, чем это может кончиться, сжал лезвие.

Боль растеклась по коже, колючая, но далекая и приглушенная. Он успел с сожалением подумать, что ему не удастся так просто удовлетворять стремления Виктора. А потом сложил ладони, позволяя им наполниться кровью. Протянул Рише:

— Пей.

Она стояла, не двигаясь и бесстрастно смотрела пустым бледно-голубым взглядом.

— Я сказал пей! — повторил он, с удивлением различив в собственном голосе рычащие нотки.

Он никогда не говорил так с Ришей. И не стал бы говорить, но он ясно понимал разницу между иллюзией и реальностью. И когда она коснулась прохладными губами его ладони, Мартин не ощутил ничего, кроме отстраненного интереса.

Риша подняла на него взгляд, пронзительно-голубой, как весеннее небо. Мартин тщательно вытер руки платком, а потом кончиком пальца стер с ее потеплевших губ черный след.

— Я тебе не верю, — сказал он.

— Мне жаль! Слышишь?! Да, мне жаль! — выкрикнула она, и на глазах ее выступили слезы.

— Отлично. А теперь иди туда и скажи Виктору… Прочитай ему «Человек и море».

— Что?

— Прочитай ему «Человек и море» Бодлера, из твоей чертовой книги, — с нажимом повторил Мартин.

Кивнув, Риша развернулась и шагнула в проем.

Мартин хотел подойти и попробовать посмотреть, что у него получилось, но не смог. Его жестоко мутило, а комната все больше расплывалась перед глазами.

«Да что я вообще могу», — подумал он, бессильно опускаясь в кресло. На подлокотнике осталась широкая смоляная полоса.

Но ниточка стала чуть более осязаемой. Теперь все зависело от того, приснится ли Виктору Риша, читающая стихи. Мартин еще сам не понял, чего именно хотел добиться, но вся надежда была на то, что морок не растает.

Он засыпал и ему снилась Мари, выстукивающая тростью такт вальса. Риша держала Вика за руку и завороженно смотрела на женщину, которая начинала историю, конец которой никто не знал.

Виктору снилась Ника, рисующая у пруда в парке. Осенний вечер бросал на ее лицо синие тени. Перед ней стоял мольберт, и она не открываясь смотрела на него, опустив руку с кистью так, что краска пачкала длинную черную юбку. Наконец, она подняла кисть к сгибу локтя, коснулась холста и провела единственную, длинную линию. Виктор прищурился. Она должна держать в руках палитру, но ее не было. Кисть она обмакнула в рану, тянущуюся от запястья к локтю — хирургически ровный, уверенный разрез. Белоснежные широкие рукава старомодной рубашки были испачканы в крови, казавшейся черной в осенних сумерках.

— Ника…

Она подняла голову, и он, не сдержавшись, отшатнулся, увидев чужое лицо. Риша смотрела на него белыми глазами, в которых не было ни следа цвета весеннего неба.

— Ты меня забыл… ты меня предал.

— Я никогда тебя не предавал, — прошептал он, протягивая руку.

Риша сделала шаг назад, и Виктор увидел, как по ее щекам заструилось что-то черное и густое, как смола.

— Ты меня предал. Ты себя убил, теперь больше не помнишь меня такой, какой я была. Предал Мартина — зачем запер его? Ему придется стать твоим врагом.

— Ты не понимаешь! Это ты от меня ушла, ты сбежала, не попрощавшись, в окно, как кошка…

— Я не хотела видеть, во что ты превратишься. Ты ведь любишь другую, почему меня не отпустишь?

— Я люблю тебя… всегда любил тебя… и в ней… только тебя…

Он хотел подойти, но внезапно мир качнулся перед глазами, и чтобы не упасть он схватился за первое, что показалось ему опорой. Мольберт только тихо скрипнул, ломаясь пополам.

Картина упала на землю. Это не пейзаж, не городской пруд, в котором топился ржавый свет фонарей. Виктор со свистом втянул воздух сквозь зубы.

Он помнил этот портрет. Когда-то с него и началась игра, которую сейчас уже нельзя остановить.

Мужчина с волнистыми каштановыми волосами, ложащимися на плечи. Длинный нос, тонкие губы и черточки морщин в уголках глаз. Темно-зеленый сюртук, шелковый серый шарф и на фоне — темнота, полная неясных очертаний.

Картину перечеркивала широкая кровавая полоса.

Мартин дотянулся из своего склепа, который забрал у него надежду найти новую любовь.

Виктор с трудом оторвал взгляд от портрета и посмотрел на Ришу.

— Ты все запутал. Все испортил, — тихо сказала она. — Что нам теперь делать?

— Нет никаких «нас», солнце мое, — глухо ответил он.

Риша только горько усмехнулась. Виктор отрешенно смотрел, как черные дорожки слез прожигают насквозь ее лицо, обнажая кости. Он снова не мог помочь.

— Как зеркало своей заповедной тоски! Свободный Человек, любить ты будешь Море! — вдруг выкрикнула она.

Мартин наблюдал с портрета строгим темно-серым взглядом.

Виктор не смотрел на Ришу, только слышал, как она говорит и что-то тяжело капает в холодные лужи.

…

Мартин проспал недолго. Он с детства не любил спать — сон казался похожим на смерть, к тому же он постоянно боялся, что именно в эти часы произойдет какое-нибудь несчастье. Только раньше покоя не давал страх за Вика, а теперь — страх, что Виктор что-то натворит.

Виктор спал крепко, запертый в своем кошмаре, и Мартин вышел из дома, оставив приоткрытой дверь.

Несколько минут он собирал обломки беседки, но мысли были далеки от ремонта.

— Какая же все-таки тварь! — прошипел он, подпирая покосившуюся балку.

Никого Мартин не спас, никому не помог, и сейчас вынужден думать, как выиграть игру, правила которой придуманы против него.

Не умирать.

Не убивать обоих.

Говорить с Никой.

Убить Виктора.

Попытается убить обоих — Виктор отыграется на Нике в случае неудачи. А если удастся, Ника сама на себе отыграется.

Говорить с ней — значит обманывать влюбленную девочку, играя с ней так же, как играл Виктор.

Его душила злость и едкая, обжигающая вина.

Видение, которое он так отчаянно гнал от себя, настигло здесь, в темноте. Она всегда была честна — не прятала от него сути, не прикидывалась другом, ничего не обещала и не нарушала обещаний. И вот сейчас, проникая в легкие с каждым вдохом, разливаясь в крови колючим и царапающим, темнота вызвала в памяти…

Он больше не мог отворачиваться. Не просто треск рвущейся ткани преследовал его — это он, Мартин, рвал ворот темно-синей блузки. В воспоминаниях Виктора ему не удавалось оставаться сторонним наблюдателем, они проживали каждый момент вместе. И это Мартина мутит дурным, звериным чувством затянувшим разум, словно нефтяная пленка — морские волны. Он не может понять, что именно происходит. Не слышит тех слов, которые произносит Виктор, только чувствует, что каждое из них похоже на глоток воды для страдающего от жажды. Не слышит, что пытается сказать Ника — ее слова становятся белым шумом, фоном, который только заставляет темноту в душе заходиться в вибрирующем экстазе.

Что было до. Что будет после. Все тонет в звенящей черноте. Но Мартину достаточно того, что он успел увидеть и почувствовать, сумев отделить собственный ужас от совершенного от чувств Виктора и мучительного, жгущего сострадания. Несколько обрывков, кусочки головоломки.

Новые красные флажки на пути к свободе. А выстрелы звучат все ближе.

А где-то там, в темноте, в своем Неверленде оставался белоснежный призрак мальчика с огромными светло-серыми глазами. Он смотрел в темноту, которую ему предстояло вдохнуть, которой ему предстояло покориться. Сжимал руку Мартина прохладными тонкими пальцами.

«Ты теперь совсем взрослый». «Жестокие и страшные глупости». «Расскажи мне, взрослому, сказку».

— Что я могу ему рассказать?!

Он бросил собранные обломки на землю и сел рядом, бессильно опустив руки. Мысль, которая еще вчера казалась ему выходом, мелькнувшая во тьме путеводная нить, ускользнула от него. Риша сделала то, что он потребовал, но от этого не было никакого толка. История, которую он пытался рассказать, смешалась с безумием Виктора и утонула, растеклась ядовитыми слезами по лицу.

Хотелось плюнуть на все, самому уничтожить проем, а потом лечь подальше от дома, закрыть глаза и утонуть в густой черноте, такой пустой и милосердной. И пусть его сколько угодно хватает за руки призрак Вика — он сделал все, что мог. Никто не был в праве требовать от него большего.

Но он не мог.

Как бы Ника ни говорила с ним, сколько бы ненависти не было в ее взгляде — она заперта и не может уйти. Не только наручниками, которые по всей видимости Виктор достал только для того, чтобы Мартин сразу понял, что происходит.

Нет, Виктору нет нужды связывать и пристегивать.

Чем больше Ника влюблялась в Милорда, тем меньше становилось шансов вырваться из этого дома к нормальной жизни. Наверняка она врала что-то родителям и друзьям, если они были, чтобы ее точно никто не искал и не пытался спасти. Потому что иначе ей придется дописать букву «М» на его спине, соединяя точки лезвием ножа.

И Виктор не мог отпустить Нику, хотя явно боялся снова причинить ей боль. Потому что любил ее, потому что она должна была любить Мартина — неважно. Главное, что Виктор продолжал держать ее рядом. Смотрел на нее изо дня в день, вынужденный притворяться другим человеком, чтобы получить не фальшивую, не вымученную, а настоящую любовь. Мартин не сомневался, что его это раздражало. Что он ревновал к созданному им же человеку, и, скорее всего, к Мартину тоже. Он не сомневался, что однажды это кончится плохо для всех. Мысль о том, что Виктор просто совершит очередное убийство внезапно перестала казаться худшим вариантом. С его тягой к истязаниям он мог придумать куда более изощренный способ отомстить.

— Ну конечно, — прошипел Мартин, сжимая валяющийся рядом обломок балки. Он даже не заметил, как дерево между его пальцев превратилось в белоснежную пыль, медленно осыпавшуюся на землю.

Виктор не терпел лжи. Он чувствовал фальшь чутко, как охотничий пес — дичь. Поэтому он в конце концов и сдался «Дождям». Даже умея превосходно врать, Виктор дал Рише лучшее, что мог — настоящего Виконта. И сейчас, загнав самого себя в ловушку, возведя между собой и миром, в котором хотел бы жить, непреодолимый барьер, он просто мстил за то, что этот мир оказался недоступен.

Ника не будет любить его? Превосходно. Мартин, не простит его выходок? Прекрасно.

Осталось понять, какая роль здесь у Леры — вчера Мартин чувствовал, что Виктор любит сестру и покоряется ей без сопротивления. Это было особенное чувство, не похожее на прежнюю, детскую любовь и на любовь к Мартину.

Но что чувствует сама Лера?

Мартин сидел, глядя пустым взглядом на белоснежную пыль, устилавшую беседку, и в голове не было ни единой мысли. Чем больше он думал, в каком положении оказался, тем больше понимал, что не знает человека, в теле которого он оказался заперт.

Вокруг — только разруха, темнота, красные сполохи и белая пыль. Мертвые кусты, оставшиеся от сада. Куда-то пропали все шмели, раньше кружившие у роз — видимо, созданные им существа все же могли умереть.

Эта мысль оказалась неожиданно горькой, словно в шмелях и розах воплотилось все, что он когда-то создавал, все, что казалось ему реальным. Поддавшись этой мысли, Мартин не сразу обратил внимание на слабое движение в пыли у себя под ногами. Протянув руку, он бережно поднял на ладони полуживого шмеля.

— Ты выжил, дружок? Как ты уцелел? — тихо спросил он, осторожно сдувая пыль. — Даже тебе больно… Давай посмотрим, что можно сделать.

Мартин огляделся. Ни одного живого куста, все застыло белоснежными тенями, расцвеченными багровыми вспышками.

Шмель на ладони тихо гудел и щекотал кожу пушистыми лапками. Мартин осторожно накрыл его второй рукой, с почти затянувшимся порезом, и почувствовал, как ладони наполняются теплом. Когда он убрал руку, шмель медленно поднялся в воздух и направился к кустам.

Мартин проводил его взглядом. Мысль, которая родилась вчера, ожила и толкнулась о виски, настойчиво и упрямо.

Он подошел к кустам и накрыл ладонью одну из мертвых роз. Зажмурился и попытался представить, что невидимые нити соединяют его с кустом.

Ничего не произошло. Розовый куст остался мертвым. Он не мог воскрешать и чинить сломанное.

Шмель с обиженным гудением сел на лацкан сюртука и затих. Мартин задумчиво смотрел на кусты. Нарисовать новые?

Мартин задумчиво осмотрел на ладонь, перечеркнутую тонкой красной линией.

Бритва все еще лежала в кармане. Он чувствовал ее сквозь подклад сюртука и ткань брюк, словно рукоять касалась кожи. Ледяная, гладкая, с небольшой трещинкой и съемным лезвием. Лезвие Виктор подбросил режиссеру, а рукоять… куда он дел рукоять?

Мартин достал бритву и вытащил лезвие, молча глядя в его зеркальную поверхность. Потом прикоснулся к нему кончиком пальца, подождал, пока кровь растечется по коже и сжал в руке мертвую розу. На сухих желтоватых лепестках остались черные пятна.

Мартин наблюдал.

Пятна медленно исчезали. Сухие лепестки впитывали их, и несколько секунд Мартину казалось, что этого недостаточно, что власть над собственным миром окончательно потеряна.

Все же дети всесильны — пока он верил в то, что может построить дом и создать живого шмеля или светящуюся рыбку все, чем ему приходилось расплачиваться — слабостью и головной болью. Когда он вырос — продолжал верить, потому что не было еще Мари с ее историями, и проклятой бритвы с ледяной рукоятью.

Теперь все иначе.

«И-на-че», — мурлыкнуло из темноты.

Роза медленно расправляла лепестки, единственный живой цветок на высохшем кусте — белоснежный, бархатисто-прохладный на ощупь.

— Значит, вот так теперь мы будем играть, — прошептал Мартин, провожая взглядом сорвавшегося с лацкана шмеля.

Если Виктор жаждет крови — он получит ее.

…

Виктор смотрел в потолок, позволяя серому домашнему полумраку смыть остатки кошмара, словно теплой речной воде.

Нет рядом ни Ники, ни Риши с обугливающимся под черными слезами лицом.

— Почему?! — не удержавшись, выкрикнул он в серую тишину, швыряя подушкой в стену. — Почему так?!

«Кажется, это ты так решил», — отозвался Мартин, вернувшийся из беседки.

— Ты! Скажи мне Мартин, какого черта?! — хрипло спросил он, садясь на край кровати. — Я видел… видел…

«Я знаю», — сдержанно отозвался Мартин, и в его голосе Виктор расслышал странное разочарование.

Его знобило. Холод, растекающийся в груди был мокрым и тяжелым, он сжимал легкие и давил на ребра, делая дыхание свистящим и хриплым и добавляя в воздух битое стекло.

«Чудно. Я не знаю, что сказать. Кто-то говорил, что он Бог и от пневмонии не умрет», — напомнил Мартин, и сарказм в его голосе раздражал сильнее некстати свалившейся болезни.

— Я много чего говорил. Не заметил — я все время вру, — огрызнулся он.

Почему ему казалось, что Мартин способен заполнить чем-то пустоту в его душе? С чего он взял, что возвращение Мартина исцелит какие-то раны, даст жизни смысл и что игра, которую он начал и правда что-то исправит?

Ники не было в комнате. Наверняка читала на кухне. Он представил себе, как она сидит в кресле, закинув ноги на подлокотник. Рядом на столе — чашка чая и полная пепельница. Ника много курит, когда никто не видит. Мало ест, много курит, пьет много кофе и чая, и всегда делает это незаметно для остальных. Иногда Виктору казалось, что он влюбился в тень, вырвав ее из стены и заставив принять облик девушки, которая жила с ним. Где-то оставалась ее хозяйка — совсем другая, та, кого он увидел под маской отчужденности в беспощадном дневном свете, когда…

«Покажи мне», — вкрадчиво попросил Мартин. Виктор чувствовал его напряжение, а, закрыв глаза, увидел, как он исподлобья смотрит в проем. В глазах застыла настороженность.

Сил и желания сопротивляться не было. Если Мартин сейчас решит силой завладеть его памятью — он сможет увидеть там все, даже то, что Виктор приберег на потом. Лучше он сам…

Но ему совсем не хотелось снова погружаться в воспоминания, позволяя ярким, болезненным вспышкам обжигать измученное сознание. Виктор чувствовал себя одиноким, разбитым и больным. Рядом с Мартином эти чувства только усиливались, мешаясь с черной тоской, словно масляная краска на палитре.

У Ники были руки художницы — с длинными, тонкими пальцами, в которые намертво въедалась краска. Говорила, что у нее не женские руки. Что кожа сухая от частого мытья, а еще от того, что она постоянно стирает краску растворителями. А он прижимался лицом к ее ладоням и шептал, что никаких других прикосновений не хочет. Он самозабвенно лгал, а она проводила по его лицу горячими сухими пальцами, гладила по волосам, улыбалась, и в ее глазах отражалось небо.

Виктор видел, что она счастлива и влюблена. Он пил эту любовь из ее рук, собирал губами с ее лица, но не мог усмирить рвущейся изнутри тьмы. Потому что любви ему было мало.

Он привык к тому, что его любят. Все детство даже в самые черные моменты его согревала любовь Мартина, представлявшаяся ему раскаленной искрой под сердцем. У него не было повода сомневаться в этой любви. Риша любила его, искренне и самозабвенно, до тех пор, пока он не совершил самоубийство, перерезав себе горло и упав в ледяную воду рядом с Мари.

Никаких искорок. Никаких цветов.

«Покажи мне», — потребовал Мартин, почувствовав очередной момент слабости.

Ему нужна была правда, Виктор понимал это. Не только ядовитая пытка в темноте, полной ледяной воды.

— Смотри, — покорно кивнул Виктор.

Он лег на спину и запрокинул голову.

— Мартин?

«Что?»

— Я правда любил ее, — сказал он закрывая глаза.

Эту память он не хоронил и не запирал. Она была его спасением, лучом маяка, который стоял на скале посреди штормового моря. Маяк вел к гибели, черные скалы щерились в беснующуюся воду, но он не хотел переставать верить этому белоснежному лучу.

…

Лера узнала не все. Ника приходила рисовать и днем, только предпочитала небольшую полянку в глубине парка.

Рисовала она другую картину, не ту, что по вечерам.

При свете она выглядела совсем иначе, будто тоже делила тело со второй душой. Исчезла строгая меланхоличная девушка в черном пальто. Днем она одевалась ярко, нарочито, вызывающе ярко. Виктор не решался подойти к ней и молча наблюдал издалека.

Ника убирала волосы в высокую прическу, закрепляя ее заколкой с огромным красным цветком. В тон цветку подводила губы красной помадой — на белом лице этот яркий акцент выглядел устрашающе, но Виктор каждый раз ловил себя на том, что смотрит именно на ее губы. Другой косметики на лице не было.

Она носила длинные пышные юбки, украшенные этническими узорами, широкие пояса и блузки с летящими рукавами, которые во время работы закатывала выше локтей. На груди, на длинной цепочке болтался огромный деревянный «пацифик». Эта не то цыганская, не то хипповая пестрота была непривычна. Она почти раздражала Виктора, которому была понятнее девушка в черном, замкнутая и отрешенная. Эта Ника — живая, пестрая, совсем не похожая на Ришу, словно обманывала его ожидания.

Когда она рисовала — полностью растворялась в работе, надевая наушники и погружаясь в картину. Виктор проверял — Ника не слышала его шагов и не обращала никакого внимания, даже если он становился за ее спиной и заглядывал через плечо. Главное — не бросать тень на картину и не загораживать свет.

Как-то раз он увидел в лежащем на траве раскрытом эскизнике серые очертания морских пейзажей.

«Мартину бы понравилось», — каждый раз думал он, и каждый раз раздраженно отметал эту мысль, заставлявшую его почти ненавидеть эту девушку, у которой была одна с Мартином мечта.

А еще у нее было письмо.

Может быть, Мартин положил на бумагу кусочек своего сердца. Виктор знал, это было так в его манере — разорвать себя на куски, чтобы спасти кого-то. А в том, что Мартин спасал Нику, Виктор не сомневался ни минуты.

Эта игра надоела ему быстро. Хотелось действия. Разгадать тайну. Узнать, что она рисует у пруда — вечером он не осмеливался приблизиться, чтобы не спугнуть ее зыбкого уединения. Он хотел появиться на сцене, как учила Мари — ярко, выбросив в зал единственной зрительнице запоминающийся образ, историю-крючок в прологе, который будет медленно впиваться в сознание и подсечет в финале. Главное — чтобы зрительница не теряла иллюзии, что всегда может покинуть зал.

Ему нужен был план. Повод подойти к ней и заговорить.

Повод пришел к нему сам.

Виктор, не сопротивляясь, вспоминал вечер, когда он возвращался домой из парка. Шел ледяной дождь, бросавший воду под ноги крупными, частыми каплями. Пустую улицу освещал только тревожный желтый свет фонарей, растворявших зыбкий свет в дождевой мороси. Виктор радовался, что догадался взять зонт. Идти, подняв воротник и мрачно смотреть по сторонам, иногда отбрасывая со лба намокшие светлые пряди может и было бы эффектнее, но сейчас не до театральных жестов. Зрительница давно зашла домой и сейчас наверняка сидела у окна в полутемной комнате, и тусклый свет монитора едва освещал ее лицо. Виктор видел эту картинку так ясно, что ему казалось, что он снова стоит у Ники за плечом и чувствует едва уловимый запах ее духов — кофе, лаванда, сухая трава.

Он шел, глубоко погруженный в свои мысли, и заметил, что идет не один, только когда что-то мокрое коснулось его ладони.

— Какого черта… надо же, как интересно.

Рядом с ним под зонтом стоял пес. Большой, рыжий, мокрый насквозь, с карим взглядом, полным тоски. Виктор даже вспомнил название породы — ирландский сеттер.

— Потерялся? Выгнали? — вкрадчиво спросил он, опускаясь на колени. — Как тебя зовут?

Подцепил пальцем бирку на ошейнике. Имя на бирке вспыхнуло в сознании красным сполохом и расползлось в горле хриплым истерическим смехом. Виктор стоял на коленях перед собакой посреди залитой водой улицы и хохотал, опустив зонт. И никак не мог остановиться. Вода стекала за воротник, лилась на лицо, но ничуть не остужала лихорадочного веселья.

— Ты… ты точно шел ко мне, — наконец выдохнул он, гладя длинные, висячие уши пса. — Только подумать, тебя зовут Генри! Поможешь мне? Ты хороший мальчик, верно? — проникновенно спросил он, протягивая ему руку словно для рукопожатия.

Генри вильнул хвостом и подал ему лапу. Виктор сжал ее, грязную, мокрую, но почему-то теплую, словно заключая договор.

— Пойдем со мной. Пойдем домой.

Если бы пес бросился бежать — он не стал бы ловить. Он не стал даже придерживать ошейник, предоставив Генри идти за ним самому. Потому что упирающийся и скалящийся пес был не нужен. Но он дошел за ним до дома и сел на пороге, не покидая коврика у двери и не пачкая светлый ламинат.

— Совсем с головой не дружишь? — вяло спросила Лера, выпуская ему в лицо прозрачный сигаретный дым.

— Это Генри, — сообщил Виктор, потрепав пса по голове. — Его надо помыть и покормить.

— Просто прекрасно, — меланхолично ответила Лера. — Генри. Думаешь, в нашем дурдоме не хватает собаки?

— Солнце мое, если я говорю, что с нами будет жить собака — значит, она с нами будет жить, — Виктор снял пальто и сунул его Лере.

Ночью пес устроился у него в ногах. Виктор не стал его прогонять — ему казалось, так правильно. Выполнить любое желание пса, который хотел быть рядом со своим новым хозяином.

…

Виктор открыл глаза. Потолок все еще был серым. Он следил, чтобы в комнате даже днем не было светло, если он этого не хотел. Серый свет его успокаивал.

«Что было дальше? Где пес?» — спросил Мартин, и он не чувствовал ни одной его эмоции, кроме отстраненного любопытства.

Виктор почувствовал, как к горлу подступает завязавшаяся тугим узлом тошнота.

— Я…

«Кажется, я знаю, где собака, — устало произнес Мартин. — Не стыдно?»

— Нет, — с вызовом ответил он.

«Врешь», — мрачно усмехнулся Мартин.

…

— Генри! Генри, мальчик, что с тобой?!

Виктор стоял на коленях перед умирающим псом, прямо в грязной луже, не жалея дорогих брюк. Пес хрипел, бестолково суча лапами по воде. Виктор старательно отводил взгляд, чтобы не видеть желтоватой пены, стекающей по морде. Он прислушивался к приближающемуся частому перестуку каблуков и с трудом подавлял желание улыбнуться.

— Господи, какой кошмар! Что вы замерли, нужен ветеринар!

— Съел… что-то с земли подобрал и съел… — бестолково прошептал Виктор, поднимая полный ужаса взгляд. Ника стояла перед ним, придерживая подол темно-зеленой юбки и впервые смотрела прямо ему в глаза.

— Вам никто не говорил про намордники?! Есть машина?

Дмитрий был в ярости. Виктор слушал, как он шипит в трубку, представлял, как искривляется его побелевшее лицо и чувствовал странное удовлетворение. Дмитрий стал не нужен — заработать он мог и сам, с другими поставщиками, а таблетки, служившие залогом их сотрудничества, теперь были бесполезны.

Дослушав тираду до конца, Виктор просто положил трубку, отчетливо почувствовав, как рвется еще одна ниточка, связывавшая его с годами одиночества.

Мартина не было слышно с тех пор, как он поставил ультиматум. Его словно не существовало — Виктор не видел его, не чувствовал присутствия и не мог вспомнить, просыпался ли по ночам. Он спросил Нику, и она ответила, что он спал так крепко, что реши она удавить его подушкой — у нее бы получилось. Но она всегда легко врала и верить ей не стоило.

Впрочем, о подушке она явно говорила правду.

Простуда действительно прошла к концу второго дня. Мартин по-прежнему не появлялся, и Виктора начинало это раздражать.

Мартин проснулся первым. Замер на несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям. Он лежал, болезненно извернувшись, и прижимался лицом к пахнущим хлоркой и железом простыням, на которых частые, черные капли перемежались с узкими полосами. Он медленно поднес руки к лицу.

Почти все ногти были обломаны и кровоточили.

Лера не разговаривала с ним весь день. Виктора это не особо заботило — он собирал вещи и избавлялся от улик. Вернувшийся Мартин на удивление миролюбиво сообщил, что в двух других тайниках подменил свертки и указал, куда перепрятал настоящие. Он хорошо понял, почему — партии нужно было вернуть поставщикам. И Мартин сразу догадался, кто понес бы ответственность за подлог.

Мартин весь день просидел у камина, и Виктор чувствовал, что он совершенно спокоен. Сюртук висел на спинке кресла, и белая рубашка с широкими рукавами казалась Виктору флагом капитуляции.

Конечно, он не верил ему. Мартин мог казаться изможденным и сдавшимся, мог притворяться таким — но Виктор точно знал, что он не успокоится, пока не исправит все, что сможет. Или не умрет.

Мартин проснулся ночью. Ему послышалось, что кто-то позвал из темноты, и первые несколько секунд он напряженно прислушивался к тишине, пытаясь поймать ускользающее эхо.

Но вокруг было тихо. Слишком тихо для деревенского дома — пустого, мертвого, не знавшего людей.

Комната Виктора почти в точности повторяла городскую, только на черном шкафу масляной краской была нарисована белоснежная чайка. Совсем не такая как та, что нарисовал когда-то в детстве Мартин — эта птица летела в черноту и в ее перьях путался ветер.

Мартин представил себе, как Ника рисует ее — механически, отстраненно, выверяя движения — и ему стало противно. Виктор со всем их прошлым обходился именно так — заставлял играть в него посторонних людей, обесценивая каждый жест, каждую эмоцию и каждый символ. Он убивал людей, убивал воспоминания и никак не мог насытиться смертью.

Сама Ника спала рядом. Лежала лицом вниз и, казалось, не дышала. Мартин видел острые лопатки и ощерившиеся очертания позвоночника под полупрозрачной тканью ночной рубашки. Он несколько секунд задумчиво разглядывал разметавшиеся по подушке волосы, потонувшие в серых тенях контуры профиля и складки белеющей в полутьме ткани, а потом накинул на нее одеяло и встал. Бесшумно оделся, бросая быстрые взгляды в темную глубину зеркала.

На кирпичной стене было распахнуто бумажное окно в дождливый день. Виктор не сразу понял, что это афиша — мокрое серое стекло, темная деревянная рама и выше, уже на черной бумаге, беспощадно-белые слова: «Дожди. Памяти Марии Б».

Снизу — аккуратные столбики дат спектакля. Сегодня вечером, через пять часов, как раз играл новый состав.

Мари сидела в углу, обняв колени, и жалобно всхлипывала. Она не вытирала катящиеся по белой пудре слезы, в которых путались огненные отблески, похожие на рамповый свет.

— Вы такие жестокие, котята… такие жестокие… — шептала она, слегка раскачиваясь.

Это была самая глупая кража в ее жизни. Единственная, если говорить честно, и ужасно глупая кража. Ника вертела в руках книгу в аляповатой обложке, с которой улыбался беззубый младенец, и никак не могла понять, зачем стянула ее с полки. Как она это сделала — помнила. Виктор тогда разговаривал с той девушкой, неизвестно зачем напялившей платье-чехол и винтажный жакет. Ника смотрела на нее и молча удивлялась, что Виктор ее до сих пор не придушил. Сочетание платья из двадцатых и копны длинных растрепанных волос было нарушением священного для него порядка, но он словно не замечал.

Впрочем, Нику мало интересовали его отношения с продавщицей. Она бродила вдоль стеллажей, смотрела на корешки книг, думала о том, что на спектакле Виктор непременно сорвется, потому что он может сколько угодно делать вид, что ему все равно, но на самом деле первым убийством он словно запечатал себя — озлобленного подростка, который одновременно не верит в смерть и в «завтра». И он обязательно устроит на спектакле свою сцену.

Шмель медленно полз по белой заусенчатой балке, изредка вздрагивая прозрачными крылышками. Десяток других — мертвых — был выложен на перилах, словно на алтаре. Мартин никак не мог себя заставить выбросить их за границу беседки.

Сколько бы он не пытался восстановить беседку или хотя бы навести порядок, за ночь все разваливалось, покрывалось новыми трещинами и откуда-то бралась белая пыль — без запаха, сухая и шершавая, она укрывала беседку, проникала в дом и оставляла неопрятные пятна вокруг, похожая на раскрошенный мел, который когда-то позволял ему создавать.

Мари стояла у перил, брезгливо подобрав юбку. В другой руке она держала мундштук с незажженной сигаретой. Она смотрела серьезно, без следа прошлой манерности и наигранной истеричности. Мартин стоял напротив, привалившись к косяку, и с тоской думал, что совсем забыл — Мари все-таки вовсе не дурашливое привидение, от которого можно отделаться брошенным ботинком.

— Два дня прошло, — наконец сказала она. — Где же труп?

— Какая разница? Он сделал что хотел, и теперь сидит пристегнутый в ванной и ждет, пока за ним придут и все рухнет.

— А такая разница, — зло отозвалась она, — что если труп не найдут — это вызовет вопросы. Это позволит ему почувствовать безнаказанность. Представь, что он устроит, когда до него дойдет, что он может вечером, в людном месте зарезать кого-нибудь крошечным лезвием, извозившись в крови, залив ею парковку и соседние машины. И ему за это ничего не будет. Вот совсем ничего. Потому что он даже в забытьи соображает, как прятать улики.

— Ты что мне предлагаешь? — Мартин оглянулся на закрытую дверь. — Труп ему найти? Вызвать милицию? В газете про него написать?

— А раньше надо было думать, — Мари раздраженно тряхнула сигаретой, словно надеясь, что она загорится. — Я говорила — дай мне?! Говорила, что ты слишком жестокий и сделаешь все неправильно? Что нам теперь делать с изуродованным трупом, а? Твой-то друг не задумывается о таких вещах — о, он ведь больше ни о чем не задумывается, не так ли? Сделал — и теперь можно пристегнуться к стояку и дальше жалеть себя, потому что от него несколько лет назад сбежала мелкая профурсетка!

Она говорила и размахивала сигаретой у себя перед лицом, словно перечеркивая каждое слово.

Мартин, не выдержав, отобрал сигарету, почему-то удивившись, что она не растаяла у него в руках, и зашел в комнату. Вытащил сигарету из мундштука, прикурил от уголька в камине и вернулся в беседку. Вернул сигарету в мундштук и протянул Мари.

— Спасибо, — голос ее заметно потеплел. — Ладно. Нам надо решать, что делать, нельзя же так оставить. Где труп? Куда он его дел?

— Ах ты паскудная дрянь! — с нежностью шептал Виктор, вытирая руки о подол разорванного платья.

Мертвая девушка на полу смотрела в потолок алыми провалами пустых глазниц. Никогда еще Ника не казалась ему такой ошеломительно, совершенно прекрасной.

Он смотрел на нее и чувствовал, как губы растягиваются до боли, ввинчивающейся в виски тугими винтами, но улыбался шире и шире с каждой каплей крови, которую ему удавалось собрать скользкой ладонью.

Из открытой двери в беседку сочился сигаретный дым. Мартин, сидя спиной к проему и закрыв глаза, прислушивался к образам, мелькающим в сознании Виктора. Сначала его подташнивало, от бешено сменяющихся картинок словно укачивало, потом пришло раздражение и сменилось равнодушием — разобрать что-то было невозможно, эмоции и образы смазывались в единое пятно.

— Ну и что будешь делать, солнышко? — спросила Мари, не заходя в комнату.

— Приедем, разберемся с его друзьями, и я дам Нике пистолет.

— Ах, какой злой! — раздался короткий смешок. — Почему это, интересно знать? Устал от счастья воспитания трудного подростка?

— Он давно не подросток. Ты же видишь, что происходит. И все равно задаешь глупые вопросы. Не можешь без монологов со сцены, зрители иначе не понимают твой замысел?

— Разве что-то изменилось? — с наигранным удивлением спросила Мари.

Она появилась на пороге — на фоне темноты в багровых вспышках было видно только ее лицо и небрежные белые штрихи волос. Мартин равнодушно оглядел ее, а потом снова закрыл глаза. В другое время стоящая на четвереньках женщина в черном, с наклоненной к плечу головой, показалась бы ему жуткой, но сейчас самым сильным было желание еще раз кинуть в нее ботинком.

— Ты знаешь, что. Я умираю, ты сама сказала.

Лицо обожгло чужое частое дыхание — сигаретный дым, духи и пудра. Он открыл глаза и встретился с блестящим зеленым взглядом Мари. Она стояла на коленях прямо перед ним и смотрела жадно, будто чего-то ждала.

Нужно было сделать все правильно. Я точно знаю, как должно быть, Он показывал — красиво. В смерти столько любви, сколько мне никогда не увидеть.

Едва самолет взлетел, Виктор положил голову на откидной столик и уснул. Через несколько минут край круглой выемки отпечатался на его щеке, а столик начал опасно скрипеть.

Мартин хотел занять сознание и попробовать объясниться с Никой, но потом отказался от этой идеи — нужно было выспаться. Изнуренное тело все больше ломило, реакции становились вялыми, а мысли у обоих путались, будто у пьяных.

Все же он вышел в проем на минуту, чтобы устроиться удобнее и положить под голову свернутый в рулон тонкий фирменный плед.

— Все одеялко ему поправляешь? А как же твое намерение его пристрелить? — Мари сидела у камина, зачем-то протягивая руки к углям, словно пытаясь согреться.

— Ника рассказывает ужасные вещи, — глухо ответил он, садясь на пол. Только сейчас он заметил, что вся его одежда покрыта частыми пятнами белой пыли. — Я видел, как он делал ужасные вещи. Я видел, какие желания его терзают, и что будет, если я не успею его остановить… а я однажды не успею, — он развел руками, повторяя беспощадные истины, словно стараясь убедиться, что они не померещились. — Но это не значит, что мне приносит удовольствие мысль о его смерти.

— «Терзают желания», — передразнила Мари. — Ему вроде приятно было издеваться над девочкой, и что-то труп этой как ее, которую он до Ники трахал, он тоже без особого сожаления разглядывал. А если девчонка врет? Она же путается в показаниях — то он спит, сложив ручки поверх одеяла, то ладонь у него горячая…

— Она специально сказала, — Мартин вытянул перед собой руку, задумчиво разглядывая намечающиеся на пальцах пятна. — Раньше-то она Милорда своего жалела, старалась лишнего не сболтнуть. А теперь я тоже мерзавец и обманщик, так мне и надо. Думаю, она не уходит просто чтобы посмотреть, как мы мучаемся.

В подъезде совершенно неуместно пахло жареной рыбой и дождевой сыростью. Даже цветы в букете, казалось, пахли так же. Виктор стоял, вытягивая белые — георгины, астры и чайные розы. Правильные, строгие цветы, почему-то не приносившие облегчения.

Рита за его спиной молчала, но он слышал ее сбивчивое дыхание. Она боялась того, что должно было произойти, а он никак не мог найти в себе ни сочувствия, ни страха.

Вцепившись в борта ванны, Виктор впервые подумал, что разделяет погибшую любовь Мартина к морю. При мысли о живой ледяной воде, повсюду, от берега до горизонта, в мыслях, в глазах и в легких, он испытывал чувство, похожее на голод. Вода. Много, много воды, гораздо больше, чем в этой несчастной ванне, где она, казалось, нагревается за несколько минут. И никак не приносит облегчения.

Виктору мучительно хотелось выпить, но вместо этого он, рассыпав по столу сахар, раз разом собирал дорожки пластиковой картой. Леру ничего не останавливало, и она пила самбуку прямо из горлышка, иногда подливая в стакан мрачно молчащей Нике, наполнив кухню приторным анисовым запахом. Ника прижимала к лицу пакет замороженной вишни, опуская его только чтобы выпить.

— Хреново выглядишь, — хихикнула Лера, помахав ладонью у Виктора перед лицом.