Каждый рассвет — особенный и неповторимый. Каждый рассвет на берегу моря особенный вдвойне, ведь он проливается с неба в волны, отражается в них и растекается до самого горизонта.

Ленор приходила на берег каждое утро. Она дышала этим розовым светом с запахом соли и чувствовала себя счастливой. Что бы ни случилось в прошлый день, в рассвете тонуло все.

И Эдгар всегда был рядом, если не был в море. Если бы Ленор спросили, что значит «счастье», она бы не задумываясь ответила, что это рассвет над морем и Эдгар, который стоит, положив руки на ее плечи. Эдгар говорил ей, что в такие моменты над морем стелется особенная тишина. И эта тишина так же счастлива, как и они.

В жизни Ленор все было правильно. Жизнь ее наполнялась простыми и понятными вещами. Она любила Эдгара. Она любила голубые платья. Любила море. Белые цветы. Шелковые ленты.

Если о своей любви к голубым платьям и лентам Ленор никогда не задумывалась, то Эдгар занимал ее мысли постоянно.

Он был молод, всего на пару лет старше нее. Впервые она увидела его в порту, когда он только вернулся из своего первого плавания в должности лоцмана клипера «Чезаре». Высокий, черноволосый и голубоглазый, в сером мундире с бронзовыми эполетами, мужчина покорил ее сердце с первого взгляда. А потом оказалось, что он обладает легким и веселым нравом, удивительно бережен и нежен, когда дело доходит до объятий и поцелуев, а еще он порядочен, честен, и в его сердце нет и тени зла.

Ничто не могло нарушить ее счастья. И когда Эдгар отправлялся в очередное плавание, Ленор почему-то всегда точно знала, что он вернется к ней. И она сможет снова тонуть в своей любви, как в чистой теплой воде.

А потом Эдгар сделал ей предложение. «Твое платье будет в белых шелковых лентах и цветах, моя дорогая», — пообещал он.

И Ленор была счастлива. Они отправлялись на венчание в соседний город, где жили родители Эдгара. Утром клипер «Чезаре» вышел из порта, и впервые Ленор в этот момент находилась не на причале, а на борту корабля. Ее счастье, хрупкое и звонкое, как хрусталь, в этот момент могло отражать солнечные лучи, усиливая их свет. И даже самые мрачные матросы, ворчавшие что-то о женщинах на корабле, смягчались, глядя, как юна, прекрасна и безмятежно счастлива девушка в голубом платье, невеста лоцмана Эдгара.

А вечером, в сгущающихся голубых сумерках, когда Ленор задремала у Эдгара на руках, согревшись теплом его объятий и выпитым вином, на горизонте появился корабль. Смотровой не сразу заметил его, корабль с черными парусами, крадущийся в сгущающейся ночи. Но когда заметил…

— Этот корабль называется «За твоей спиной», — без единой эмоции сообщил ей Эдгар. — Милая, я боюсь, нашей свадьбе не суждено состояться.

— Это… пираты?

— Худшие из всех, кого мы могли найти в этих водах. Возьми, — Эдгар обмотал вокруг ее запястья тонкую цепочку с висящим на ней бархатным мешочком. — Ты выпьешь это, если нас всех убьют. Поняла? Если пираты захватят корабль. Если убьют всех, не только меня.

— Эдгар…

Ленор не могла поверить в то, что происходило. У нее не укладывалось в голове, что Эдгар сейчас говорит ей о смерти так же спокойно, как говорил до этого о любви.

— Обещай мне, что выпьешь, Ленор. Иначе… Я видел, милая. Видел, что происходит, когда такие люди захватывают корабли. И что они делают, если находят на них женщин.

Ленор с ужасом смотрела, как его лицо меняется. Как она могла обманываться столько времени его безмятежностью — не сама ли она сравнивала Эдгара с морем? Как она могла забыть, какими жестокими бывают на море шторма?..

Боль исказила его черты, сделав любимое лицо незнакомым и чужим. Что же он пережил за годы службы в море? И почему она никогда не спрашивала его об этом?

— Нет…

— Ты не сможешь даже защищаться, Ленор. Поверь мне, девочка: это ужасные люди. Худшее, что могло с нами случиться, — не стану скрывать, потому что уже поздно. Я люблю тебя, родная. Я безумно тебя люблю и всегда буду любить. Я обещаю: мы с тобой встретимся однажды, мы узнаем друг друга, кем бы мы ни были, клянусь тебе, и никто больше не отнимет тебя у меня.

В его поцелуе было столько горечи, сколько не было в целом море. Девушка, плача, обнимала его и не могла поверить, что скоро эти объятия разомкнутся навсегда.

Эдгар был таким теплым и надежным. Эдгар всегда был сильным и очень добрым. За что ему сейчас предстоит умереть?

Выполняя его последнюю просьбу, Ленор заперлась в одной из кают, сжимая мешочек. Она выбрала каюту не случайно: во-первых, она была неприметной, а во-вторых, на ее двери было небольшое окно вроде амбразуры, сквозь которое она могла наблюдать за происходящим на палубе.

Она смотрела, как капитан пытается договориться и падает, расплескав веер кровавых брызг по светлому дереву палубы. Как мужчины, казавшиеся ей такими добрыми и веселыми, ощериваются клинками, словно дикие звери. Как каждый из членов команды отдает свою жизнь в неверном свете бортовых фонарей. Ленор плохо понимала, что происходит, — видела только серые и черные тени. Серые — мундиры команды «Чезаре». Черные — пираты. От страха ей казалось, что глаза каждого пирата светятся красным огнем.

Она не знала, с какой жестокостью ведутся такие бои. Не знала, как жестока смерть. Ленор не замечала, как под дверь ее каюты течет тонкими, смоляными струйками чья-то кровь, пачкая ее ботинки.

Если бы понять, где Эдгар… и смотреть только на него. Эдгар выживет — она точно знала. Море нельзя убить. Так не бывает.

И она увидела. Черные тени окружили его, и до Ленор донеслись издевательские голоса нападающих и спокойный голос Эдгара. Она не различала слов, но видела, как он держит клинок нацеленным в сердце одного из пиратов.

Он выживет, обязательно выживет. Так не бывает.

В этот момент Ленор впервые подумала, что она прожила зря всю свою жизнь. Что ей до лент, белых цветов и тишины над волнами? Она должна была сделать все, чтобы отдать свою жизнь так же дорого, как все эти люди, что лежали сейчас на скользкой от крови палубе. Сделать так, чтобы стоять за спиной Эдгара, прикрывая его, и чтобы никто не смел…

Она не успела закричать, когда кто-то ударил Эдгара по затылку бутылкой с остатками вина, той самой, что они не успели допить. Не могла ничего сделать, когда его поставили на колени и связали руки за его спиной. Ленор молчала, закусив руку до крови, подавив облегченный вздох, когда думала, что его решили пощадить, и крик ужаса, когда поняла, что его собираются повесить на рее.

И стон боли, когда они это сделали.

— Ты мне обещал, Эдгар. Ты мне обещал… — прошептала она, вынимая из мешочка пузырек. — А я клянусь, что ни в одном мире, ни в одной жизни я больше не буду слабой. И никогда больше не позволю тебе умереть.

Эдгар был добрым. Он дал ей милосердную и быструю смерть. Ленор не успела даже почувствовать холода, провалившись в свое последнее забытье.

«Я все исправлю. И мы будем вместе…»

…

Когда Марна была маленькой, она думала, что море на самом деле чье-то небо, а эти парусники на картинках — облака. И она очень удивлялась, когда наставники говорили ей что-то об оптических иллюзиях, что небо на самом деле вовсе не голубое, и что облака — лишь капельки воды.

Это была неправда. Когда Марна закрывала глаза, она видела море, и оно было голубым. Переливалось волнами, которые ласково гладили борта кораблей, и наполняло солью ветер, который путался в парусах, заставляя их лететь вперед.

Но никакого моря и никаких кораблей в детстве Марны не было — только в воображении и книгах. С осени и до середины лета она жила в пансионе для девочек при монастыре Святой Арнетты. Там ее учили совсем не тому, что она хотела узнать. Ей рассказывали, как вести себя за столом и как танцевать бесконечные танцы, состоящие из приседов и поклонов.

Марна любила вспоминать об этом, сидя в очередном портовом кабаке со своей командой. Да, она прекрасно вальсировала. Но чаще ей приходилось применять эти навыки, кружа по палубе, так и норовящей уйти из-под ног. И в руках у нее была не роза и не батистовый платочек, а парные сабли, длинная и короткая, которыми она училась владеть с куда большим рвением. И рвение было вознаграждено: капли крови на мундире однажды намертво въедались в ткань, не желая уходить даже в ледяной воде. Прибывая на берег, она просто выбрасывала очередной китель и заказывала портным новый. Слишком много пиратов было в неспокойных водах Переменного Моря и слишком много чудовищ. Здесь бы сберечь корабль и команду, а следить за тряпками Марну так и не научили.

В самой женщине сегодня мало что напоминало худенькую девочку, которая разъяренной кошкой шипела на капитанов, отказывавших ей даже в должности юнги. Она давно перестала пытаться походить на мальчика, безжалостно обстригая свои мягкие, светлые волосы и перетягивая грудь широкими полосками ткани. Сейчас Марна видела в зеркале высокую тридцатипятилетнюю женщину с длинными волнистыми волосами, завязанными в вечный хвост черной шелковой лентой. На ее лице морской ветер и солнце оставили свои отпечатки, безжалостно согнав все мягкие черты. Взамен море оставило ей волевой подбородок, высокие скулы, тонкие, насмешливо искривленные губы и вечно прищуренные огромные черные глаза в едва заметной сетке морщин. Ей нравилось ее отражение. Ей нравилось, как сидит на ней черный капитанский китель. Никого другого она не хотела бы видеть в своем отражении.

Корабль Марны моряки называли в честь капитана, чья вальсирующая манера фехтования стала легендой. «Плясунья» гласило название на левом борту. Кариатида на носу изображала стройную девушку в цыганском платье, прижимающую к груди бубен.

Ее «Плясунья» была золотистым механическим бригом. Вот уже десять лет они были неразлучны, и ее бриг всегда приводил Марну в порт. Его корпус из тонкого, золотящегося на солнце металла и две изящные мачты, и экраны с голограммами парусов, были в глазах капитана совершенством. Любовь с кораблем, как всегда казалось Марне, была взаимна.

Сейчас это было как никогда важно. Дело, которое им с «Плясуньей» предстояло на этот раз, нельзя было провалить.

Последние пять лет Марна перестала брать даже попутные грузы, промышляя исключительно перевозками пассажиров. И этот заказ мог оказаться самым важным в ее жизни. На этот раз на ее борт должен был взойти не очередной политик, не труппа актеров и не певица, отправляющаяся в тур по континентам.

Единственным пассажиром «Плясуньи» должен был стать доктор.

Марна мало знала об эпидемии на острове Вацлат. Она началась несколько недель назад, и город сразу же объявили карантинной зоной. Большего не пронюхали даже вездесущие газетчики. Даже редакция «Парнаса», про чьих Пишущих шутили, что им можно поручить найти иголку в темноте чужой спальни.

Марна усмехнулась. Контракт с «Парнасом» сухо шуршал дорогой гербовой бумагой у нее в кармане. Она никогда не упускала побочных заработков.

Правда, к контракту прилагалась мелкая неприятность — мальчик из редакции. Фотограф. Лет на десять моложе Марны, щуплый, с непослушными каштановыми кудрями. Смотрел, как волчонок, исподлобья, колючим голубым взглядом. Марна видела только один его глаз. Половина лица Оскара была прикрыта волосами. Впрочем, Марна на его счет не переживала. Газетчики «Парнаса» были выносливыми, не жаловались ни на качку, ни на голод и могли за себя постоять в бою. Поэтому она никогда не возражала против их присутствия, если редакция платила. А редакция платила всегда.

Вторым незнакомым ей членом экипажа в этом плавании была ведьма. Она прибыла на борт утром, за сутки до начала плаванья. Без колдуна Марна давно не рисковала выходить в море, как и большинство капитанов, хоть сколько-то заботившихся о сохранности корабля и груза. Джонатан, с которым они плавали три года, недавно взял расчет, соблазнившись какой-то юной особой в одном из южных портов. Ведьму спонсировал город, как и все плавание. А значит, можно было рассчитывать, что она была лучшей из тех, кого удалось купить. Было очень важно, чтобы единственный волонтер, согласившийся плыть на Вацлат, прибыл туда в целости и сохранности.

Ведьму звали Анной, и Марна ничего не могла о ней сказать кроме того, что на вид она была ее ровесницей, — черноволосая, черноглазая, совсем невысокого роста. Марна пыталась отговорить Анну отправляться в плаванье в строгом черном пальто с роскошным воротником из черной лисы и тем более на шпильках, но та лишь посмотрела на нее с презрением. Марна не стала настаивать. Вся чародейская братия отличалась эксцентричностью.

Под вечер на борт, наконец, взошел сам доктор Хаук Снор. Марна ничего о нем не знала. Слышала только, что он аристократ. Она боялась увидеть изнеженного, капризного мужчину, который все плаванье будет ее донимать. Был у нее один пассажир, который в четыре утра ломился в ее каюту, до крайности возмущенный криками чаек. Как раз был наследник одного из древнейших родов.

Но доктор оказался совсем из иной породы. На голову выше Марны, широкоплечий, в безупречно сидящей темно-синей шинели. В руках он держал кожаный саквояж, рукоять которого была опечатана пломбой с королевским вензелем. Его длинные темно-русые волосы были тщательно зачесаны назад, открывая лицо. Ему было около сорока лет. Он носил аккуратную бородку и бакенбарды, имел безупречную осанку, а в его движениях чувствовалась сдержанная грация. Те, кто так двигается, на уроках танцев были внимательны и не мечтали сломать ногу, чтобы только подольше не участвовать в этом фарсе.

Хаук Снор пожал протянутую Марной ладонь. Марна мысленно поставила доктору еще один плюс. Она не терпела, когда мужчины целовали ей руку. Если она протягивала ее для пожатия, значит, протягивала ее равному. Коллеге, соратнику. Соратникам рук не целуют — с ними сражаются бок о бок. И иногда умирают, тоже рядом. Какие уж тут поцелуи.

— Приветствую вас на борту «Плясуньи», доктор Хаук, — сказала Марна дежурным голосом.

— Я рад, что мое путешествие доверили именно вам, капитан Марна Линн Торви. Я надеюсь оказаться на Вацлате через неделю. Как вы думаете, мы успеем?

— По плану путь займет восемь дней, доктор, — ледяным голосом ответила Марна.

Она не любила, когда ее звали полным именем. И не любила, когда пассажиры устанавливали свои сроки.

— Послушайте, капитан Торви… Видите ли, мое присутствие на Вацлате — не мой каприз и не каприз людей, спонсирующих это путешествие. Если мы не прибудем через семь дней, шансы ликвидировать эпидемию будут чудовищно малы. Могу ли я надеяться, что вы сделаете все, чтобы помочь мне спасти людей, которые ждут меня на том берегу?

— Вы бессовестный манипулятор, доктор Хаук, — скривилась Марна. — Что я, скажите на милость, должна сделать? Очистить воды от пиратов? Или лично нырять на дно, пока не переловлю всех левиафанов? В сроки заложены возможные поломки корабля, которые замедлят его ход. Вы знаете, что по суше до Вацлата вы не доберетесь, а на дирижабле путешествовать еще опаснее, к тому же намного дольше.

Она с вызовом посмотрела доктору в глаза. С этими аристократами всегда так: у них вечно есть какая-то высшая цель. Один сгорает от любви, другой теряет миллионы каждую минуту задержки. Причина доктора выглядела, конечно, убедительнее остальных. Но на «Плясунье» распоряжалась Марна, и это была не первая благородная миссия, с которой они выходили в плаванье.

Но Хаук вовсе не собирался протестовать. Он выглядел скорее расстроенным и очень обеспокоенным, чем раздраженным. И почему-то Марне стало стыдно, будто это она так широко разлила море и населила его столькими опасностями.

— В таком случае… могу ли я просить вас, капитан…

— Капитан, экран на грота-гаф-триселе барахлит! — раздался с другого конца палубы крик штурмана, Эриха.

— Мне пора. Приходите сегодня на ужин в капитанскую каюту, доктор, там я познакомлю вас с несколькими членами экипажа. И вы выскажете мне все свои просьбы.

Она салютовала ему, прочертив указательным пальцем линию от кончика подбородка. Ее всегда раздражал этот жест, но она безукоризненно соблюдала этикет. По крайней мере, до выхода в море.

Доктор только коротко кивнул ей в ответ.

Марна не видела, но Хаук Снор еще несколько минут стоял у борта, задумчиво глядя, как она, уперевшись ногами в основание мачты, двумя руками натягивает канат, разворачивавший экран.

…

Марна редко отказывала себе в удобствах. Раньше она полагала, что комфорт расхолаживает и делает человека изнеженным. Но с годами она поняла, что вскакивать в бой с матраса, который полностью повторяет во сне контуры тела и пахнет лавандой, гораздо легче, чем с лавки, на которой затекает спина. А еще оказалось, что головная боль мешает соображать, а от сна на досках голова болеть будет точно.

Поэтому каюта Марны была похожа на номер в дорогом отеле. Она не постеснялась поставить там круглую кровать с бархатными покрывалами, шкаф из красного дерева и несколько шаров-трансляторов.

Вторая комната, служившая столовой для приемов, была обставлена менее роскошно и была меньше спальни. Стол тянулся вдоль стены, облицованной тонкими дощечками с искусной резьбой. Здесь были цветы и неведомые птицы, замершие в вечном танце. Такие дощечки делали на Востоке, и Марна была влюблена в этих длинношеих птиц с первого взгляда.

Вдоль стола стояли несколько тяжелых кресел, обитых красным бархатом, а по стенам тянулись несколько рядов маленьких фонариков, имитирующих свет свечей.

К сегодняшнему ужину Марна распорядилась открыть несколько бутылок красного вина. Выходя из спальни, она неожиданно для самой себя задержалась у зеркала. Несколько секунд она разглядывала свое отражение, а потом потянула за край черной ленты, позволяя волосам рассыпаться по плечам, закрывая капитанские эполеты. В пансионате ей говорили, что у нее красивые волосы. Потом ей много лет было не до них: с тех пор, как ей удалось поступить юнгой на грузовой корабль «Фортуна», притворившись мальчиком, единственное, что ее заботило, — вовремя подстригать их, чтобы они, отрастая, не выдавали излишнюю женственность ее лица. А потом она уже могла позволить себе отрастить их до любой, даже самой вызывающей длины: никто не сказал бы ни слова поперек капитану Торви.

Скривившись, она несколько раз провела расческой по волосам и, подумав, заплела их в воздушную косу, завязав ее все той же лентой. Потом, отчаянно пытаясь не думать, а зачем она это делает, Марна взяла со столика пыльный флакон терпких восточных духов и нанесла несколько капель на манжеты.

На ужин она пригласила своего штурмана Эриха, Анну, лоцмана Налу, фотографа «Парнаса» Оскара и старпома Ульве. С Эрихом они плавали с тех самых пор, как «Плясунья» была спущена на воду. Этот невысокий бледный мужчина с жесткими рыжими усами и веснушками, густо обсыпавшими его лицо, был для Марны лучшим другом все эти годы. В одном из боев Эрих потерял левую руку, и теперь ее заменял металлический протез. Эрих отказался делать его похожим на настоящую руку и никогда не закрывал рукавом. В результате все могли беспрепятственно любоваться, как шестеренки протеза крутятся быстрее, когда он сгибает руку или шевелит пальцами. Хорошо хоть рука не ржавела от сырого морского воздуха, иначе Эрих с удовольствием бы ей скрипел и шутливо жаловался на радикулит!

Нала была ее недавней «находкой». В одном из плаваний два года назад, Марна взялась везти к мужу некую высокопоставленную особу. Эта женщина все плавание не выходила из каюты, и никто не видел ее лица и не слышал голоса — она была с головы до ног завернута в черные шелка. С ней была юная, такая же молчаливая служанка. Незадолго до прибытия девушка пришла к Марне в каюту, и, разрыдавшись, попросила оставить ее на корабле. Она сказала, что прекрасно владеет навигацией и умеет пользоваться экранами и астролябией. Откуда она все это знает — Нала так и не призналась. Марна, недолго думая, ночью спустила под воду свой личный батискаф, а утром подняла скандал, сказав, что служанка пассажирки сбежала, угнав ее подлодку. Женщина не сказала ни слова. По прибытию на берег, Марне выплатили сумму большую аккуратно на стоимость ее батискафа. Когда они отошли от порта, Нала наконец-то смогла выйти из трюма.

Ульве, высокий молодой блондин, был смешлив, прекрасно играл на гитаре, знал множество анекдотов и был неизлечимым пьяницей. Марна не стала бы держать его на судне ни минуты, но ни разу в плаванье он даже не прикоснулся к бутылке, зато в портах он неизменно пил не просыхая. И еще он очень нравился женщинам. Марна не раз спрашивала себя, сколько светловолосых и голубоглазых мальчишек и девчонок в портовых городках по его вине растут без отца. А еще Марна знала, что Ульве давно был в нее влюблен. Они никогда об этом не говорили, но почему-то когда она об этом думала, ей становилось тоскливо.

Все уже собрались. Капитанское кресло в центре стола пустовало. По правую руку от нее сидел доктор Хаук, по левую — Анна. Рядом с Анной сидели Нала и Оскар, а рядом с доктором — Ульве и Эрих.

Коротко кивнув собравшимся, Марна заняла свое место. Стол был уже накрыт, все светильники зажжены, а из шара-транслятора, парящего под потолком, раздавалась негромкая музыка.

— Я рада приветствовать всех на борту брига «Плясунья». Сегодня мы начинаем путешествие на остров Вацлат, и пусть путь наш будет легким, ветер попутным, а море — пустым, — заученно произнесла она стандартную формулу. — Господа, хочу представить вам доктора Хаука Снора, волонтера, посланного городом для ликвидации эпидемии на острове. Оскара Милицу — он фотограф редакции «Парнас». Анну… Анну. Она наш штатный чародей в этом плаванье.

Женщина с достоинством кивнула. Ее черные волосы были убраны в высокую прическу, скрепленную бриллиантовыми шпильками, а черное платье, если Марну не обманывали ее глаза, почти целиком состояло из кемтерского кружева, а значит, стоило как четверть ее «Плясуньи». Нужно будет приватно объяснить ей, что в путешествиях происходит всякое…

Марна наткнулась на взгляд доктора Хаука, направленный на ведьму. Она не могла понять эмоций, отражавшихся на его лице, но почему-то ей стало неловко за свою косу и капли духов на манжетах.

— Я распорядилась, чтобы на борт вывели голограмму с синей спиралью. Может быть, пираты побрезгуют волонтерским кораблем, к тому же они знают «Плясунью» и нападают все реже: знают, что ценных грузов мы не возим, а деремся ожесточенно.

— Капитан Марна, я хотел сказать вам… Послушайте, я осознаю, что это путешествие будет опасным. Осознаю, что я могу погибнуть, хотя и хочу сразу предупредить вас: я не смогу участвовать в бою с иными целями, кроме самозащиты. Мне претит эта мысль, но сейчас я не принадлежу себе: я должен исполнить свой долг перед жителями острова. Так вот, если случится так, что я все же погибну… На остров Вацлат нужно доставить мой саквояж. Это лучше сделать, пустив к берегу батискаф, — там есть, кому его встретить.

— Зачем мне отправлять батискаф? Я могу зайти в порт и…

— Капитан, это карантинная зона, — напомнил Ульве.

— Вот именно. В саквояже — вакцина.

— А скажите мне, доктор, почему ваш саквояж опечатан? — спросила Нала.

— Потому что… нужно предотвратить кражи, и сыворотка боится света… Очень важно сохранить эту сыворотку, потому что новую я приготовить не успею.

— Что происходит на Вацлате? — спросил Оскар, и в голосе его был плохо скрываемый хищный интерес.

— Я мало знаю сам, — ответил доктор Хаук. — Знаю что болезнь по симптоматике похожа на чуму, и что никто не может понять, откуда она взялась. Вакцина у меня в саквояже — улучшенный вариант вакцины от чумы.

— Послушайте, доктор, но откуда вы знаете, что вам там ничего не грозит? — спросила Марна, неприятно удивленная пришедшей ей в голову мыслью.

— Я не знаю, — развел руками доктор. — Более того, я скорее всего умру на этом острове.

— Зачем же вы туда едете? — спросила Анна, презрительно скривившись.

Марна с тоской вспомнила доброго и веселого Джонатана, любителя выпить и неисправимого романтика. Чародеек же всегда отличали высокомерие и эгоизм.

— Потому что это — мой долг. Как врача, аристократа, и мужчины, в конце концов. Там, Анна, умирают дети, в мучениях. Что мне еще остается делать?

— Каждый день где-то умирают в мучениях дети, — зло отозвалась Анна. — Умирать, доктор, неприятно; поверьте мне, я отправила на тот свет очень много людей, и мало кто из них был этому рад!

— Вы удивительно циничны для женщины, Анна, — мягко упрекнул ее доктор.

В этот момент мурлыканье какой-то девицы в шаре-трансляторе сменилось пронзительным воем сирен, а светильники покраснели и встревожено замигали.

— Сколько раз я просила нашего механика сделать менее экспрессивный сигнал тревоги!

Марна с раздражением бросила салфетку на стол.

— Доктор, оставайтесь здесь. У вас есть оружие и ваш драгоценный саквояж?

Он кивнул.

— Удачи вам, капитан.

Марна не слышала его последних слов. Она поднималась на палубу, застегивая на груди пряжку перевязи с ножнами. Клинки она всегда предпочитала носить за спиной.

Анна шла прямо за ней. Она была без оружия, лишь на ходу стягивала кружевные черные перчатки. Марна видела, как между ее пальцами золотятся искорки энергии.

— Что за черт, почему корабль стоит?! — в бешенстве воскликнула Марна.

Ее вопрос остался без ответа. Она видела сама.

Борта корабля обвивали черные маслянисто-блестящие нити. «Плясунья» тихо гудела, но не двигалась с места. Кто-то ее держал.

«Мотор может забарахлить», — промелькнула неожиданная мысль.

— Анна, что это за дьявол?!

Она обернулась к ведьме и неприязненно скривилась. Все колдуны в своей боевой ипостаси представляли не самое приятное зрелище. Это была одна из тех вещей, к которым Марна никак не могла привыкнуть.

Вместо красивой брюнетки перед ней стояло высокое тощее существо, лишь отдаленно напоминающее человека. На восково-белом лице пульсировали алые прожилки, а рот напоминал кривую безгубую прорезь. Роскошные черные волосы в изысканной прическе, туфли на шпильке и дорогое платье выглядели на ней столь неуместно и пугающе, что Марна готова была признать это способом психологической атаки.

— Это Гретхен, — прокаркало существо.

— Что это?! Что мне делать с этой дрянью?!

Анна неуклюже проковыляла к борту. Ничего не происходило, только корабль стоял в открытом море, а Марна и ее команда ошарашено смотрели, как по палубе вышагивает монстр на шпильках.

Анна перегнулась через борт.

— Что ты хочешь?

В этот момент корабль качнулся. Марна привычно пригнулась, шатнувшись в противоположную сторону, чтобы сохранить равновесие, а Анна, не удержавшись, упала на палубу.

— Эта дрянь тянет нас на дно! Рубите!

— Нет, стойте! Она облепляет весь корабль- вы только разозлите ее! — крикнула Анна.

— Эрих, запас топлива же в порядке?!

— Да, капитан!

— Тогда не стой, поднимай корабль в воздух!

— А если я сожгу мотор?!

— Значит, детишкам на острове Вацлат крупно не повезло! Не стой, иди, твою мать, какого черта остальные стоят и смотрят?! По местам, все слышали: мы поднимаемся!

Говорят, когда-то корабли садились на мель и могли остаться там гнить. К счастью, теперь корабли могли подняться в воздух, правда, не высоко и ненадолго: все же конструкция судна не предназначалась для полетов. Но Марна очень надеялась, что этого хватит…

— Убрать экраны! Выключайте паруса! Освещение, отопление — все выключайте, нам нужно максимум энергии на подъем! Кто не пошевелится, получит предупредительный выстрел мимо своей тугодумной башки! Один предупредительный, второй будет контрольным!

Марна бросилась к штурвалу и потянула за центральные рукояти. Прислушалась.

— Эрих, ты уснул?!

В эту секунду она услышала натужный скрип колдерштока. Корабль не двигался.

— Ах ты паскудная тварь! — сквозь сжатые зубы прошипела Марна. — Я сейчас буду раскачивать корабль! Держитесь!

Краем глаза Марна успела увидеть, как Оскар, бледный как полотно, стоял посреди палубы, вытянув перед собой сложенные ладони. Волосы с лица он убрал, и Марна увидела, что вместо второго глаза у мальчишки прямо в лицо был встроен снимающий монокль. Руками он, видимо, центровал кадр. Так вот почему при нем не было камеры…

В следующую секунду Марна забыла об Оскаре. Корабль поднимался в воздух. Натужно гудя, ее «Плясунья» начала медленно, чудовищно медленно отрываться от поверхности воды.

Анна подошла к Марне и положила ледяную руку на ее запястье. Она была в своей обычной, человеческой ипостаси.

— Что это вообще за тварь?!

— Мать сирен. Она не хочет пропускать корабль.

— Я догадалась, черт возьми! Что ей не нравится?!

— На корабле есть что-то… плохое.

— И что же это может быть?! Повар опять сэкономил на солонине? Или на роме?!

— Я думаю… я думаю, это саквояж доктора. Он сам не знает, что везет на Вацлат, — серьезно ответила Анна.

— То есть, если я выброшу саквояж за борт…

— Скорее всего, она отстанет. Если нет, попробуете ром, — усмехнулась Анна.

— Еще морские твари не диктовали мне, что делать! — процедила сквозь зубы Марна. — Иди и отцепи эту дрянь от моего корабля, ведьма.

— Как вам будет угодно, — издевательски поклонилась женщина, прислоняя ладони к лицу.

Когда она убрала их, на Марну смотрел монстр.

И Анна запела. Джонатан колдовал совсем не так. Он эффектно швырялся огненными шарами, а еще умел заговаривать клинки так, чтобы они горели. В битвах с левиафанами это было очень кстати.

Но Анна, кажется, не собиралась показывать чудес. Она стояла у борта и пела гортанным, похожим на животный рык, голосом, песню на незнакомом Марне языке. Внезапно ее песня оборвалась. Усмехнувшись, Анна положила ладони на борт. Ласково погладила держащие корабль нити. И что-то часто зашептала, нежно, будто признавалась чудовищу в любви.

Марна успела увидеть, как голубое сияние на миг охватило ее корабль. Ей почудился жалобный вздох, за которым последовал удар. Нити спали с борта в одно мгновение, и корабль устремился вверх.

— Держитесь! — закричала Марна, цепляясь за штурвал.

«Плясунья» опасно накренилась в воздухе. Мотор сердито гудел, и этот звук не предвещал ничего хорошего.

«Только бы никто не упал за борт», — подумала Марна, обводя взглядом палубу.

Но, кажется, упавших не нашлось.

— Так можно было, да?! — в ярости обернулась она к Анне.

— Простите, капитан, но это еще не все проблемы. Сколько еще мы сможем висеть в воздухе?

— Статично, до прихода помощи — час. А если куда-то лететь, то максимум минут десять, и после этого корабль придет в полную негодность.

— Тогда у меня плохие новости, — усмехнулась Анна, указывая на воду.

На поверхности воды, не мигая, смотрели красными глазами около сотни черных существ, похожих на людей, целиком затянутых в черные кожаные костюмы. У них не было ни лиц, ни каких-то черт, отличающих их друг от друга. Только гладкая черная кожа, такая же, какими были нити на корабле. И огромные, горящие красным, глаза.

— А это что за погань?! — Марна обвиняющим жестом указала на воду.

— Понятия не имею, — с каким-то странным удовольствием ответила Анна.

— Она агрессивна?

— Скорее да, чем нет.

Анна напоминала большую довольную кошку и страшно раздражала Марну. Ее измененное безгубое лицо выражало вполне человеческую удовлетворенность собой и полную гармонию с окружающим миром.

— Выбросьте им саквояж, и дело с концом.

— Может быть, мне вышвырнуть еще и доктора, и тебя с ним на всякий случай?

— Не думаю, что это мудрое решение, тем более что доктор вряд ли сам знает, что в его саквояже. Просто бросьте, черт возьми, за борт чертову отраву!

Кажется, Анна начинала раздражаться.

Марна тоскливо посмотрела вниз. Существа были странными. Она никогда не видела таких. Они «солдатиками» стояли в воде и, не шевелясь, смотрели наверх.

— Капитан, если мы еще немного повисим в воздухе, нам придется возвращаться в порт на дозаправку, — отрапортовал поднявшийся к ней Ульве.

Марна задумчиво посмотрела на него, а потом выдала такую тираду, что Анна недовольно скривилась, а Ульве, кажется, даже слегка покраснел.

— Тогда спускаемся на воду, и скажи всем, чтобы приготовили оружие. Посмотрим, что это там плавает, как зимой в проруби…

Марна договаривала Ульве в спину.

— Вам так сильно нужен этот чертов чемодан?!

— Послушайте, Анна, я понятия не имею, что тут происходит, но я знаю две вещи: я верю доктору и на Вацлате нас ждут через неделю.

В глазах Анны появился опасный блеск, впрочем, тут же сменившийся прежним благодушием.

— Значит, будет бой, — констатировала она.

— Значит, будет бой, — согласилась Марна, поправляя сабли.

Стоило кораблю коснуться воды, как существа пришли в движение. Они медленно поднимались по бортам.

— Что за чертовщина… — потрясенно прошептал за спиной Марны Ульве.

— А если все-таки саквояж? — вкрадчиво спросила Анна, разводя руками.

Между ее ладоней билась лиловой змеей молния. Марна призналась себе, что выглядело это эффектнее огненных шаров.

Она лишь качнула головой. Целый остров ждет ее «Плясунью» как спасения. Доктор Хаук Снор готов умереть там, спасая людей.

Значит, она тоже готова.

Промелькнула только глупая, неуместная мысль о том, что вино в каюте осталось недопитым.

— Не дайте им попасть на корабль.

Сабли привычно лежали в руках, словно два клыка. Ей хватит и двух, чтобы вцепиться в чье-то горло.

Стоило Эриху нанести первый удар, как существа, хором заворчав, растеряли свою неуклюжесть. С неожиданной прытью они ринулись на палубу, оттесняя защитников от бортов. У существ обнаружились длинные рты, полные сотен зубов-иголок, как у глубоководных рыб, и острые когти на пальцах.

Никакого оружия. Никакой осмысленности. Только черная, переливающаяся злоба.

Когда первое чудовище бросилось на Марну, она успела порадоваться, что носила с собой два клинка. Первая сабля просто увязла в теле противника, кажется, не причинив никакого вреда. Марна, полоснув его по горлу второй саблей, все же смогла высвободить клинок из трупа.

— Режьте головы! — выкрикнула она.

Где-то за ее спиной щелкали электрические разряды. Если бы Марна могла обернуться и увидеть, как сражается Анна, растеряв всю свою нелепость и неуклюжесть, она бы не стала больше тосковать о веселом, но не слишком умелом Джонатане. Женщина стояла, прижавшись спиной к мачте, и на ладонях ее росли электрические лиловые хлысты. После каждого удара слышался тяжелый вздох и частые удары капель о палубу. Кровь существ была похожа на нефть, густую и такую же маслянисто-черную, как они сами.

Монстры не умели кричать. Они умирали тихо, почти беззвучно, и от этого Марне почему-то становилось страшно. На палубе раздавались выстрелы, щелчки хлыстов Анны и предсмертные хрипы людей. И больше ничего. Только волны бились о борт.

Она не могла сосчитать, сколько трупов врагов лежит на черной и скользкой палубе. Но она видела Оскара, улыбающегося, с безумным взглядом единственного живого глаза. Видела, как он падает на спину, и сразу трое чудовищ набрасываются на него. Теперь его монокль будет снимать только небо и проносящиеся мимо тени.

«Раз-два-три-четыре», — слышала она в голове голос учителя танцев, сэра Бромериха, хлопками отсчитывающего такт.

Если бы этот благообразный джентльмен видел, как она использует его уроки, прижимаясь не к кавалеру в бархатном фраке — к истекающему черной кровью из раскрытой пасти монстра, даже издыхая не оставляющему попыток вцепиться ей в горло.

А за ее спиной захлебнулся криком ее старпом. Марна с ужасом увидела, как существо, сидящее у него на груди, запускает пальцы ему под ребра. Она хотела бы не слышать раздавшегося хруста, но монстры были почти бесшумны.

— Капитан, бросайте! Чертов! Саквояж! — прохрипела ведьма у мачты.

Ее хлысты тускнели и становились все короче. Женщина уже не могла помогать тем, кто стоял от нее дальше, чем на метр, а от мачты она не отходила, потому что некому было прикрывать ее спину.

— Анна! Анна, нам с тобой! Нужно! Потанцевать! — крикнула Марна, прорываясь с другого конца палубы.

Умирающее чудовище, лежащее на палубе, вгрызлось в ее ботинок. Марна с отвращением опустила второй прямо на сомкнувшуюся челюсть, порадовавшись, что предпочитает толстую кожу и грубые подошвы.

— Ну так давайте, самоубийца! — прошипела Анна, отходя на шаг от мачты, чтобы Марна могла прижаться спиной к ее спине.

— Я пойду вальсовым квадратом…

— Я видела, иди! — рявкнула ведьма.

Марна больше не могла сама бросаться на помощь. Она прикрывала ведьму, вела ее туда, где тварей было особенно много. Старалась не смотреть под ноги, но, когда она наступила на что-то, металлически хрустнувшее под подошвой, не выдержав, опустила взгляд.

Эрих лежал лицом вниз, и у кромки волос на его затылке в уродливой рваной ране белела кость.

«Скользко. На палубе… скользко…» — промелькнула и погасла в сознании мысль, словно спичка, брошенная в воду.

Удар длинной саблей, правой рукой. Добить левой, короткой саблей. Вот и все, в бою действовала предельно ясная арифметика…

Марна не видела, как Нала, которая была единственным членом экипажа, толком не умеющим драться, прильнула к узкому окну каюты, выходящему на палубу. Не могла видеть, как она вытирает злые слезы, глядя, как черные тени с горящими красным глазами одного за другим убивают членов команды «Плясуньи».

«Нала, твой капитан скоро умрет», — раздался в ее голове вкрадчивый женский голос.

— Нет, нет, неправда… Марна сильная… Марна не может умереть…

«Она слабеет. Нам все труднее прикрывать друг друга».

— Анна, это ты? Что мне сделать? Скажи мне, я все сделаю!..

«Иди в капитанскую каюту, отбери у доктора саквояж и брось его за борт. Только не вздумай убить или покалечить самого доктора. Ты поняла меня?»

— Да!..

Девушка бесшумной тенью выскользнула из каюты, где пряталась и, скользя по черной крови, залившей всю палубу, побежала туда, где всего несколько часов назад ужинала с капитаном.

Она бежала молча, и только на лице у нее ужас сменялся горечью и болью. Нала боялась чудовищ, спотыкалась об изувеченные трупы своих товарищей, и очень боялась услышать предсмертный крик капитана Торви, подарившей ей новую жизнь. Она никогда не любила собственную мать так, как любила капитана, и, если бы ведьма приказала Нале порезать доктора на куски и бросить за борт, она бы не думала ни секунды.

— Доктор! Доктор, капитан прислала меня за вашим саквояжем!

Доктор стоял напротив двери, одной рукой прижимая саквояж к груди, а второй целясь из револьвера в дверной проем.

Нала боялась, что он не поверит. Драться со взрослым мужчиной, крупнее ее вдвое, представлялось ей почти невозможным.

Но это не значит, что она не попробовала бы, если бы он посмел отказать.

К счастью, появление перепуганной, залитой кровью девушки с требованием от капитана и звуки, доносящиеся с палубы, оказались достаточно убедительными, чтобы он, кивнув, протянул ей требуемое.

Нала выбежала на палубу, и размахнувшись, выбросила тихо звякнувший стеклом саквояж за борт.

— Забирайте и убирайтесь в свой ад! — закричала девушка.

В этот момент все закончилось. В ту секунду, когда саквояж коснулся волн, монстры растеклись по палубе черной жидкостью, уже достающей стоящим до щиколоток.

Люди молчали. Молчала Марна, окровавленной ладонью отводящая волосы со лба. Молчала Анна, бессильно опустившая руки и вернувшая себе человеческий облик. И выжившие матросы, бросившие на палубу оружие.

— Что ты… что ты наделала?! — раздался полный отчаяния крик доктора, вышедшего за Налой.

— Я сделала то, что была должна! — гордо ответила Нала, вздернув подбородок. — Что ты вез в своем саквояже, подлец?! Скажи всем этим людям, которые умерли из-за твоих грязных…

Доктор не слушал ее. Он опустился на колени и бессильно рыдал, уперевшись руками в палубу.

— Я вез спасение… А теперь… целый… черт возьми… целый остров…

Марна чувствовала, как ее сердце сжимает ледяная ладонь осознания ужаса содеянного. Нала только что погубила Вацлат? Но почему же чудовищам потребовался саквояж? Анна ведь сказала, что это означает зло, сокрытое в этом предмете…

Анна подошла к доктору и опустилась на колени рядом с ним. Что-то тихо и ласково зашептала, гладя его ладонью по волосам.

Марна хотела сказать ей, чтобы она не трогала человека в таком горе. Она ждала, что доктор оттолкнет ее, но, к удивлению женщины, он обнял Анну, прижавшись лицом к ее плечу. Он продолжал рыдать и что-то сбивчиво говорить, кажется, уже только ей.

«Все хорошо. Ты не узнал меня, хоть и обещал, но я-то тебя узнала. Я же говорила, что больше никогда не дам тебе умереть. И кого бы мне ни пришлось призвать из морских глубин, чтобы ты не поехал умирать во имя какого-то там долга. И сколько бы людей ни погибло ради этого… Все хорошо. Ты никогда не узнаешь о правде, а твою боль я вылечу. Я умею лечить… теперь… умею, Эдгар», — думала Анна, гладя доктора по спине, размазывая по светло-серому жилету широкие черные полосы крови.

А над волнами стояла совершенная, рассветная тишина.