На разноцветном плакате к выборам на Всероссийский еврейский съезд в 1917 году Идише Фолкспартей (Еврейская народная партия, идиш) призывает жителей местечка поддержать ее список. Плакат показывает местечко в упадке: сломан забор, покосились ветхие домишки. Среди собравшихся у предвыборного списка изображены бородатые старики, женщины с покрытыми головами — и тут же чисто выбритые мужчины, один из них с газетой под мышкой (см. ил. 8): партия, провозгласившая себя народной, старалась привлечь максимально широкие слои российского еврейства. В отличие от еврейских социалистических партий она не призывала отказаться от традиционного религиозного и экономического уклада, в отличие от сионистов не предлагала отказаться от возможности жить в Европе. Эта партия отводила определенные роли всем трем языкам, которыми пользовались российские евреи: ивриту, идишу и русскому. Она стремилась демократизировать самоуправление в еврейской общине и создать для российских евреев новые национально-культурные и государственные институты. А главное, фолкисты (как они сами себя называли) верили, что чаяния евреев могут осуществиться в форме национальной автономии в России и в целом в Восточной Европе.

При всех претензиях на народность и на право представлять интересы всего российского еврейства Фолкспартей лишь в слабой степени проникла в жизнь местечек вроде того, что изображено на плакате. На самом деле жизнь евреев Восточной Европы к тому времени уже довольно сильно отличалась от изображенной на плакате; причинами тому были масштабные миграции внутри страны, эмиграция, урбанизация, депортация и беженство во время Первой мировой войны. Тем не менее руководство Фолкспартей сумело оказать существенное идеологическое и организационное влияние на развитие политической жизни российских евреев. Основная идея этой партии — внетерриториальная автономия, или автономизм, — стала главной политической целью российских евреев еще до того, как в годы Первой русской революции (1905–1907) была создана сама эта партия. Автономизм занял прочное место в еврейской политической мысли в России задолго до 1917 года. Стремление к автономии сделалось единственным позитивным политическим лозунгом, охватывавшим весь идеологический спектр; это стало очевидным, когда после отречения царя все еврейские партии и политические группировки приняли участие в организации Всероссийского еврейского съезда и в создании на местах самоуправляемых общин, требуя при этом законодательных гарантий независимой культурной и национальной жизни.

Концепция автономизма, согласно которой евреям Российской империи следовало добиваться не только гражданского равноправия, но и коллективных национальных прав, была сформулирована историком и публицистом Семеном Дубновым (1860–1941) в конце XIX века. По определению самого Дубнова (не страдавшего ложной скромностью), «автономизм — название, данное Семеном Дубновым в 1901 году практической программе национально-еврейской политики в галуте [изгнании, др. — евр., то есть в диаспоре], каковая программа сложилась благодаря его отстаиванию национальной идеологии»[2]. «Письма о старом и новом еврействе» Дубнова (ряд эссе, опубликованных с 1897 по 1906 год) выстраивают политическую философию национализма диаспоры, сосредоточенного на требовании местного и национального самоуправления. Эта концепция проистекает из многовековой истории самоуправления в еврейских общинах Восточной Европы[3]. В сущности, Дубнов применял требования территориальной автономии, которые выдвигали другие национальные меньшинства Российской империи, к ситуации не имеющих собственной территории евреев: он настаивал на автономии в сфере образования, культуры и социального обеспечения общины и стремился к восстановлению самоуправления. При этом он призывал российских евреев отвергнуть «западную» модель эмансипации, следуя которой евреи отказывались от коллективных прав в обмен на индивидуальные гражданские права. В ключевом эссе «Автономизм» (1901) Дубнов провозглашал: «Новая эпоха должна сочетать гражданско-политическое равноправие евреев с той долей общественно-культурной автономии, какою пользуются другие нации, находящиеся в сходных с ними исторических условиях. Евреи должны добиваться одновременно гражданского, политического и национального равноправия, не жертвуя одним ради другого, как это было раньше»[4]. В годы, последовавшие за публикацией этого эссе, еврейский политический дискурс определенно сместился в сторону национальных прав и самоуправления и в нем вышли на первый план темы, заданные политическими сочинениями Дубнова. Хотя Дубнов считал правильным применять термин «автономизм» исключительно к своей собственной «практической программе», многие политические группы создавали программы, которые также можно назвать автономистскими, но внутри социалистической, сионистской или даже либерально-интеграционной платформы. При этом они разделяли позицию Дубнова: «…фундаментальным признаком [автономизма] является признание, что евреи существуют как нация, рассеянная среди других наций»[5].

Как и другие, в том числе нееврейские, националисты, Дубнов подкреплял политические требования историческими аргументами, находя в судьбе евреев параллели с судьбами других народов. Однако настойчивость, с какой он отстаивал свои идеи, проистекала из убеждения, что для евреев России тот исторический момент, когда появляется возможность эмансипации, подобен отвесному обрыву над морем ассимиляции, в которое уже успели броситься еврейские общины других стран, отрекшиеся от собственной национальной идентичности. Приверженцы автономизма стремились усилить российское еврейство во всех аспектах — языковом, культурном, политическом, — готовясь к моменту, когда и эта община поднимется на опасный обрыв. Как мы увидим, автономисты воображали себя бойцами, противостоящими ассимиляции, этому многоликому, меняющему маски врагу. Теперь мы знаем, что «ассимилированные евреи» Западной и Центральной Европы, которых описывал Дубнов, на самом деле прошли через более сложные процессы адаптации, чем он это себе представлял[6]. Но в данном случае важна не столько реальность, сколько взгляды автономистов на эмансипацию в странах Запада, страх перед ассимиляцией, грозящей им в стране проживания, и представления о том, как следует противостоять этой угрозе. Автономисты могли спорить о том, как выглядела еврейская автономия в прошлом и какой ей следует быть в будущем, но все они считали, что полноправие евреев в Российской империи, когда придет время, должно принять совершенно иную форму, отличную от сложившейся в государствах Западной и Центральной Европы.

Большинство деятелей, стоявших у истока национального еврейского движения в России, объединяла одна общая черта: каждый из них прошел период погружения в русскую языковую и культурную среду или даже прожил в ней всю жизнь. Еврейская культурная и политическая элита, как и элиты прочих меньшинств, билась над вопросами интеграции и самосознания если не в отрыве, то все же в стороне от основной массы своего народа. Часть элиты происходила из немногочисленных семей обрусевших (или ополячившихся на территории Царства Польского) интеллигентов, другие ее представители были интеллигентами в первом поколении: покинув местечки, они отправились учиться в большие города; кто-то из них примкнул к общероссийским политическим движениям. Присущий иудаизму легализм в соединении с традиционностью российского общества приводил к тому, что личный выбор в пользу секуляризма часто влек за собой резкий разрыв с семьей и общиной. Еврейские интеллигенты, выросшие в традиционной среде, не испытывали ни малейшего желания возвращаться к строгостям религиозной жизни — к кашруту, национальной одежде и соблюдению субботы, даже если сами оплакивали разрушение традиционного уклада. Но эти просвещенные, эмансипированные евреи опасались негативного влияния эмансипации на российское еврейство как коллективное целое[7]. Обратиться к национализму и автономизму многих еврейских интеллигентов побуждали, таким образом, как практические, так и психологические потребности. Если бы нашелся способ обеспечить национальное самоопределение, оставаясь при этом в рамках восточноевропейского мира, то возрожденная общинная жизнь послужила бы мостом между традицией и современностью.

С точки зрения автономистов, от восстановления автономии зависело выживание или исчезновение евреев как целого, поэтому им было исключительно важно преодолеть собственное отчуждение от того самого народа и культуры, которые они желали сберечь. Приведу один пример: в 1912 году Израиль Ефройкин заклинал российских еврейских интеллигентов воссоединиться с фолк (народ, идиш), от которого они, как он считал, были безнадежно отчуждены. По словам Ефройкина, «их не соединяют с фолк’ом глубокие, внутренние, близкие связи: различны и образ жизни, и мировоззрение, и язык. Лишь меч, висящий над нашими головами, лишь тяжкий кнут, свистящий над спинами всех нас, да блеклая сентиментальность, без кожи и костей, еще соединяют их [интеллигентов] с народом»[8]. Ефройкин утверждал, что еврейские интеллигенты в России пошли тем же путем, что их западные собратья, «стремясь перетереть и порвать последнюю нить, привязывающую их» к общине[9]. Биография Ефройкина подсказывает: он сокрушается о самом себе, как и о своих читателях — подписчиках издаваемого в Санкт-Петербурге нового журнала на идише. Уроженец литовского местечка, Ефройкин получил образование в хедере и иешиве, а в 1904 году перебрался в Швейцарию, изучал в Бернском университете юриспруденцию и экономику. Его политические убеждения за время учебы радикализировались, и в Российскую империю он вернулся в 1910 году социалистом и в целом совсем другим человеком[10].

В словах Ефройкина отражается неразрешимый парадокс, заложенный в политических требованиях еврейской интеллигенции последних десятилетий Российской империи. Еврейские интеллигенты, как это вообще было присуще российской интеллигенции, спорили между собой о том, кто наилучшим образом понимает нужды и чаяния своего народа. Разумеется, в ту пору в Российской империи не существовало единого типа «еврейского интеллигента»: евреи присоединялись к самым разным политическим течениям, а чаще и вовсе не следовали никакой идеологии. Тем не менее можно вычленить ряд проблем и задач, которые занимали политически активную часть еврейских интеллигентов на закате империи, и первой среди этих задач окажется реформа и восстановление общинной автономии. Ефройкин понимал, сколь сильно искушение отвернуться от традиции, и утверждал: поскольку противостоять этому стремлению невозможно, его следует направить на преобразование общины.

Реформирование Российской империи все еще оставалось открытым вопросом (должно ли оно произойти и если да, то когда и в каком направлении), и еврейские интеллигенты обсуждали, как евреи могут повлиять на этот процесс и как он повлияет на них. Те, кто искал «национальную идею», сами уже принадлежали современному миру и, естественно, полагали, что эмансипация позволит войти в этот мир и основной части российского еврейства. Нравилось им это или нет, российским евреям все равно предстояло войти в современную эпоху, так что интеллигенция напряженно размышляла о том, каких решений это потребует. Наиболее радикальные социалисты предпочли бы вовсе порвать с религиозной традицией; ортодоксально религиозное (возникшее позднее радикальных групп) движение Агудат Исраэль (Союз Израиля, др. — евр.), напротив, пыталось защитить традицию. Но для многих евреев национализм стал мостом между миром традиции и современностью. Автономизм (в разных его версиях) как движение возникает, таким образом, из адаптации традиционных концепций еврейской общины и еврейского народа к требованиям модернизации. На практическом уровне автономизм пытался преобразовать традиционную корпоративную и сословную систему в светские институты национального самоуправления, которые послужили бы основой еврейской автономии в современном государстве. Наконец, автономия стала восприниматься как наилучшая защита от реальной или воображаемой угрозы ассимиляции, то есть от того последствия модернизации, которое в наибольшей степени беспокоило еврейскую интеллигенцию в России.

Исторические объяснения национализма в первую очередь зависят от определения самого термина. Следует ли понимать национализм как коллективное стремление к суверенитету? Представляет ли он собой попытку различных групп добиться совпадения государственных границ с этническими? Или же это просто чувство принадлежности к некой общности? Каждый вопрос предполагает собственную версию происхождения национализма и его связи с модернизацией, и для меня именно в этом заключается фундаментальная проблема всех широко цитируемых теоретиков национализма[11]. Отметим, что один из главных теоретиков Бунда Владимир Медем пришел к сходному выводу в ходе дебатов начала ХХ века о том, как следует определять национализм и еврейскую нацию: «Очевидно, что спор бесплоден, ибо каждый исходит из того, что надо доказать. Строит свое определение нации на основе признаков, а сумму признаков выводит из определения нации…»[12]

Вероятно, читатели обнаружат в моих рассуждениях влияние некоторых более близких мне по времени исследователей, и все же я стараюсь не втискивать развитие еврейского национализма в прокрустово ложе той или иной концепции. В этой книге я предпочел иной подход: исследовать тот момент, когда сами евреи стали называть себя националистами и сочли, что участвуют в чем-то именуемом «национализмом». Очевидно, представление о существовании еврейского народа утвердилось намного раньше, так как действовали законы, регулировавшие жизнь этого народа, и издавна сложился понятный всем его членам национальный и религиозный нарратив. Тем не менее еврейский «национализм» — это отражение идеологической трансформации понятия Ам Исраэль (Народ Израиля, др. — евр.) в нечто новое, хотя и связанное с религией, но уже не определяемое исключительно ею.

Дубнов и другие националисты активно пропагандировали и укрепляли самосознание евреев и тем самым продуманно формировали явно осовремененную модель национализма, который выходил за пределы этнического и порывал с библейской идеей избранности или по крайней мере модифицировал ее. На самом деле еврейский национализм в России во всех своих разновидностях использовал те же основные ингредиенты, что русский или польский: религию, язык, этническую принадлежность и место проживания (будь то Восточная Европа или Палестина). При этом Дубнов и его последователи, применявшие свои концепции истории к развитию «национальной идеи», вполне соответствовали обычной для интеллектуалов роли, которую они играют в формировании национальных движений. С одной стороны, еврейский национализм в России предлагал новую, светскую концепцию еврейского народа: в ней национальная идентичность опиралась на культуру и историю, а не на соблюдение религиозных традиций. С другой стороны, религию, которая составляет суть еврейской культуры и истории, было не так-то просто отделить от нового еврейского национализма, а потому автономисты видели первоочередную задачу в том, чтобы обеспечить своих светских собратьев национальной культурой и формой управления, созидая этос общинности, который связал бы традиционных евреев (фолк) с людьми их круга (интеллигенцией).

Тогдашние представления об автономизме варьировались от ограниченных требований культурной автономии до максималистской мечты о еврейском национальном собрании и особом министре по еврейским делам. Уровень автономистских требований конкретной политической группы, как и следовало ожидать, был неразрывно связан с ее представлением о еврейском народе. В первые годы ХХ века и еврейские социалисты, и либералы пережили существенную трансформацию: уйдя от космополитизма, они пришли к более отчетливому пониманию, что евреи — это нация, нуждающаяся в особых правах именно как отдельная группа. В какой именно сфере — религии, языка, территории или духовной жизни — тот или иной деятель требовал автономии, зависело и от его политических взглядов, и от того, в чем именно он видел суть «еврейства». Недавно ряд ученых занялся пересмотром и переоценкой периода с 1881 по 1917 год — эпохи, которая обычно ассоциируется с переходом еврейской интеллигенции от либерального интеграционизма на более радикальные позиции (как у социалистов, так и у националистов), — и в итоге сложилось мнение, что политическая идентичность евреев оставалась, по сути, многослойной[13]. В наши дни появилось множество важных исследований (в том числе Натаниэла Дойча, Джеймса Лёффлера, Кеннета Мосса, Габриэллы Сафран и Джеффри Вейдлингера), посвященных взаимосвязи еврейской культуры и новой еврейской идентичности в позднеимперской и послереволюционной России[14]. В позднеимперской России, как и в других странах, многие евреи пытались строить личную идентичность на ощущении принадлежности одновременно и к еврейству, и к тому обществу, в котором они жили. В Российской империи выстраивание подобной идентичности довольно очевидно и осознанно проявилось и во внезапном обращении русскоязычных еврейских интеллигентов к идишу в период между 1905 и 1917 годами, и в постепенном усвоении высокообразованными еврейскими юристами идей национализма. Разумеется, не всякая перемена взглядов должна рассматриваться как кризис идентичности. Мыслители, о которых пойдет речь в этой книге, хотя, без сомнения, и замечали множество противоречий в своей личной идентичности, главным образом были озабочены решением «еврейского вопроса» в России таким способом, какой устраивал бы российское еврейство[15]. Иными словами, они не изобрели понятие «еврейский народ» — они ощутили себя частью этого народа, и нередко это чувство настигало человека, долгое время существовавшего «на отшибе».

В настоящее время связь между национальным суверенитетом и территорией, заключенной внутри конкретных границ, считается практически само собой разумеющейся. С середины XIX века национально-освободительные движения во всем мире сосредоточились исключительно на задаче вырвать из-под имперского контроля политический суверенитет для определенной территории. Однако, присматриваясь к этническому разнообразию западных губерний Российской империи и восточных регионов Австро-Венгерской империи, мы видим, что напряженные национальные проблемы того времени вовсе не всегда сводились к территориальному вопросу. До Первой мировой войны в городах и местечках этой части Европы жили друг подле друга различные по языку и религии группы людей, и ни одна из них не составляла большинства. Как в России, так и в Австро-Венгрии основные споры касались гарантий прав национальных меньшинств. Хотя в отличие от поляков, финнов, украинцев или балтийских народов евреи не могли добиваться в России территориальной автономии, они претендовали на право пользоваться родным языком, давать образование детям по своему усмотрению, создавать собственные университеты и в целом управлять своими делами.

Более того, автономизм предлагал решение сложной исторической проблемы еврейского суверенитета в диаспоре. Существует немало подробных исследований проблемы суверенитета на протяжении долгой истории еврейского народа[16]. Чтобы оценить глубину и масштабы этой проблемы, достаточно взглянуть хотя бы на современную художественную литературу. Например, в 2007 году в США сделался бестселлером роман, действие которого происходит в альтернативной истории: миллионы евреев обрели убежище и некую форму самоуправления на Аляске[17]. Автор романа, Майкл Шейбон, описывает, как администрация Франклина Рузвельта, не желая принимать массовую еврейскую иммиграцию и все же сочувствуя беженцам, учреждает автономный еврейский округ в Ситке (предпосылкой для сюжета послужил реальный проект министра внутренних дел Гарольда Икеса: в 1938 году Икес предлагал освоить Аляску силами еврейских беженцев). В романе Ситка становится новым домом для нескольких миллионов евреев. Коммерческий успех вымысла Шейбона свидетельствует о том, что мечта об альтернативных вариантах еврейской истории и возможностях автономии и поныне пленяет воображение[18]. В трудах по новейшей истории евреи часто предстают как народ и обладающий субъектностью, и одновременно лишенный ее: евреи сумели сформировать национальное движение и вернуть себе суверенитет на исторической родине, вдали от основных мест своего расселения, но в то же время не смогли спасти миллионы соплеменников от геноцида. Судьба евреев постоянно возвращает нас к вопросу о суверенитете и автономии. Для Шейбона, как и для первых сионистов, сторонников территориального суверенитета, очевидно, что главное условие суверенитета — скопление достаточных масс на отдельной территории. В 1930-х годах даже советское правительство ненадолго увлеклось подобной идеей и учредило Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке со столицей в Биробиджане, поскольку евреи, с точки зрения советской идеологии, не могли стать настоящим народом, не имея своей земли[19]. Сами евреи далеко не всегда отождествляли автономию, самоуправление или суверенитет с наличием собственной территории, хотя во многих городах Восточной Европы они составляли существенную часть и даже большинство населения.

При взгляде в прошлое из сегодняшнего дня автономизм может показаться обреченным или нереалистичным, но в ту пору он отражал практически всеобщее убеждение в том, что евреи смогут еще долго жить на территории Российской империи и оставаться евреями. Надо помнить, что в начале ХХ века перед российским еврейством открывалось множество политических путей, и большинство евреев не ощущало необходимости делать выбор между сионизмом, социализмом или каким-либо их сочетанием. Еврейские интеллигенты, как либерально, так и радикально настроенные, ожидали неизбежной в ближайшем или чуть более отдаленном будущем трансформации Российской империи и старались подготовить для своего народа возможность равноправного политического участия в новом обществе и государстве. Эти политические проекты предъявлялись достаточно громко, в атмосфере напряженной конкуренции между партиями и идеологиями, а также все более заметного межнационального соперничества. Автономизм привлекал евреев как раз своей кажущейся достижимостью. Чтобы создать такого рода самоуправление, не понадобилось бы ни свержения царского режима, ни массовой эмиграции. Для еврейской автономии требовалось только одно: в тот момент, когда Российская империя начнет меняться, евреи должны обрести равные права с другими народами.

Обращение еврейской интеллигенции к автономизму сыграло ключевую роль и в политизации российского еврейства, и в развитии его национального самосознания. Хотя исследователи, рассматривая различные внешние влияния на интеллектуальный путь Дубнова и других живших в России теоретиков еврейского национализма, называют в том числе австрийский социализм, русское народничество, английский утилитаризм или немецкий романтизм, все-таки в первую очередь автономизм был продуктом своей эпохи. Еврейский автономизм развивался в контексте меняющихся представлений о политическом суверенитете, децентрализации и федерализме; аналогичный процесс происходил во многих национальных группах Восточной Европы и должен рассматриваться в качестве ключевого фактора как политических кампаний в защиту коллективных и индивидуальных прав евреев, так и попыток создать культурную альтернативу религиозному традиционализму. Различные партии и деятели включали автономизм в свою идеологию по разным причинам: как подспорье в классовой борьбе, как промежуточный этап на пути к еврейскому государству в Палестине или как ответ на еврейский вопрос в регионах, где в начале ХХ века проживала бóльшая часть диаспоры. Распространенность автономистских идей и убежденность, что таким способом удастся реализовать национальные чаяния при будущей конституционной монархии или демократической республике, помогают понять, почему российские евреи массово обращались к национализму. Утверждая, что вопрос о российских евреях будет решен вместе с вопросом обо всех народах Империи, еврейские националисты укрепляли веру в то, что национальные чаяния евреев в Палестине ли, в России ли могут быть учтены наряду с требованиями гражданских прав.

Первоначально я собирался посвятить эту книгу влиянию одной идеи — автономизма — на политическую жизнь евреев в последние десятилетия Российской империи и в революционной России. Громкая слава Дубнова обеспечила непрерывный поток литературы о нем; в последние годы этот поток даже нарастает, но большинство авторов сосредоточиваются преимущественно на биографии Дубнова, на его историческом методе или на отношениях с другими публичными фигурами[20]. Требовалось дополнить то, что один историк назвал систематической оценкой «социополитического влияния идеологии Дубнова на евреев России и Польши»[21]. Эта задача оставалась актуальной даже через двадцать пять лет после того, как была сформулирована, и я взялся за нее. Действительно, идеи Дубнова влияли не только на политический дискурс его времени, но и на национальное самосознание все большего числа евреев, как получивших формальное образование, так и автодидактов, а на практическом уровне — на цели и требования всех политических партий и организаций российского еврейства начала ХХ века. Однако в своих попытках определить социополитическое влияние Дубнова я наткнулся на некоторые интересные сюжеты, помогающие прояснить связь между автономизмом и генезисом еврейского национализма в целом; именно это стало основной темой книги. Во-первых, речь пойдет о том, каким образом немногочисленная группа интеллигентов сумела существенно повлиять на национальное самосознание евреев Российской империи и на представления о том, чтó следует делать обществу, народу или нации, чтобы преобразоваться и выжить в современном мире. Во-вторых, я хочу показать, что практические меры, направленные на достижение еврейской автономии, были неразрывно связаны с усилиями российского общества по развитию местного самоуправления, созданию децентрализованного государства и того, что мы сейчас называем гражданским обществом. И наконец, третья тема: еврейский национализм развивался в меняющемся правовом поле, когда стала приобретать влияние идея национальных прав; поэтому значительная часть дискуссии вокруг еврейского национализма в Российской империи была связана с вопросом о том, на какие права могут притязать евреи как отдельные личности, как группа и как нация.

В этой книге впервые рассматривается во всей полноте движение за автономию евреев в последние годы Российской империи и в послереволюционной России. Моя цель состояла в том, чтобы исследовать роль автономизма в процессе политизации еврейского населения; выделить различные течения и проследить их развитие; установить, как и почему к автономизму склонялись те или иные политические партии и фигуры. Я также анализирую широкий спектр обстоятельств и идеологических факторов, которые способствовали постановке вопроса о национальных правах евреев. Действия российского правительства и русских интеллигентов, другие национальные движения в западных губерниях Российской империи, их борьба, проблема прав национальных меньшинств в Австро-Венгерской империи, переплетение новых для евреев социалистической и националистической идеологий, урбанизация Российской империи и эволюция еврейской интеллигенции, активно вовлеченной в политические вопросы своего времени, — вот лишь часть тех явлений, которые необходимо рассмотреть для полного понимания еврейской истории и политической жизни в последние десятилетия Российской империи и в послереволюционной России.

Изложение строится по возможности в хронологическом порядке с конца XIX века до начала 1920-х годов. В первой главе я описываю исторические и интеллектуальные корни автономизма. Во второй главе предпринята попытка объяснить, как распространенные в России идеи федерализма и децентрализации повлияли на еврейскую интеллигенцию, и рассмотреть параллельное развитие идеи внетерриториальной автономии в среде еврейских и нееврейских социалистов. Именно здесь приводится ключевой аргумент, который затем проходит через всю книгу: еврейский автономизм вдохновлялся общероссийским движением, направленным на создание самоуправляемой общественной и национальной жизни, независимой от государства. В третьей главе я исследую роль революции 1905–1907 годов и показываю, как она политизировала российское еврейство и вывела на первый план проблему национальных прав. В революционные и последующие годы политически активные российские евреи уверились в необходимости создать программу внетерриториальной автономии, чтобы не остаться без тех прав, которые после революции смогут получить другие национальные меньшинства. В десятилетие перед Первой мировой войной возникают новые автономистские инициативы, во всем еврейском политическом спектре растет влияние национализма. Еврейские интеллигенты, юристы и общественные деятели спорят о сути национальной идеи и наилучшей форме самоуправления. В четвертой главе описываются те съезды, организации и издания межреволюционного периода, где обсуждалась «национальная идея» и возможные способы создать в России еврейскую автономию.

Война и Февральская революция дали новый шанс осуществить еврейскую автономию. Как показано в пятой главе, политические активисты во время Первой мировой войны постарались объединить еврейские общинные организации по всей стране. В разгар войны и антисемитского насилия, когда миллионы еврейских беженцев устремились с западных окраин внутрь страны, еврейские (как и другие) националисты ухватились за возможность выстроить институты, которые могли бы воплотить автономию их народа. Наконец, в шестой и седьмой главах дается оценка не только экспериментам с законодательно установленной автономией евреев в России, Украине и Восточной Европе в целом, которые сделались возможными благодаря Февральской революции и отречению царя, но и тем историческим процессам, которые в итоге привели к краху автономизма между двумя мировыми войнами. Кроме того, я показываю, как эти процессы связаны с конфликтами, возникшими в результате распада Российской и Австро-Венгерской империй, и с появлением на их месте новых государств. В шестой главе я уделяю особое внимание голосованию евреев на еврейских и всероссийских выборах, происходивших в течение 1917 года, поскольку это дает редкую возможность увидеть, насколько широко распространились в общественном сознании политические идеи национализма, национальных прав, автономии, либерализма и социализма. Как мы убедимся в заключительной главе, притязания евреев на права национального меньшинства проникли даже в дискуссии и итоговые договоры Парижской мирной конференции; проблема коллективных прав евреев — в особенности вопрос, следует ли признать их нацией, — имела множество последствий для только что возникшего советского государства, которое создавалось с обещанием предоставить всем нациям право на самоопределение. И хотя в итоге ни в Восточной Европе, ни в Советском Союзе полноценной национальной автономии евреи не получили, концепция коллективных прав евреев сохранилась и была в различных формах перенесена в западные либеральные демократии и в ишув (еврейскую общину Палестины). В итоге, пройдя через множество препятствий и раздоров, еврейская политическая, интеллектуальная и финансовая элита России сумела в период с конца ХIХ века и до начала 1920-х годов создать институциональные и идеологические рамки, в которых могли бы существовать автономное сообщество или же отдельная нация (в зависимости от представлений конкретного политика). Внешние обстоятельства поначалу способствовали этому процессу, а затем препятствовали ему, поскольку евреи в возникших после Первой мировой войны новых государствах не обладали достаточной силой, чтобы добиться национальных прав и независимости.

Трагическая судьба европейского еврейства подчас мешает представить, что в начале ХХ века многие евреи могли верить в полное осуществление своих национальных чаяний в Восточной Европе, а другие, столь же многочисленные группы, в том числе сионисты и социалисты, могли поддерживать требования о предоставлении евреям национальных прав в России (а также в Австро-Венгерской империи), одновременно борясь за еврейское государство или за пролетарскую революцию. И тем не менее на рубеже XIX и ХХ веков российское правительство подвергалось существенному давлению и со стороны формирующегося гражданского общества, и со стороны национальных меньшинств западных губерний, что вынуждало власть к реформам и децентрализации. Именно в этом контексте возникает автономизм — не просто как идеология, но как принцип, вокруг которого могла быть организована политическая и общественная жизнь евреев Российской империи.

Еврейский историк Семен Дубнов выстраивал теорию автономии одновременно как политическую философию и как историческую модель. Он утверждал, что евреи на протяжении всей своей истории использовали общинные институты для того, чтобы сформировать и поддерживать коллективную автономию, и благодаря этому сохраняли национальное самосознание в долгие века жизни в диаспоре. К началу ХХ века многие российские и восточноевропейские евреи разделяли убеждение Дубнова: чтобы избежать «ассимиляции», которая, как они полагали, сопутствует секуляризации еврейства на Западе, следует возродить общинную автономию[22]. Дубнов, несомненно, идеализировал структуры средневековой еврейской общины, но он поднял проблему, с которой все евреи сталкивались в Новое время: как сохранить общину и идентичность в эпоху усиливающейся секуляризации.

Политические, идеологические и философские аспекты исторического труда Дубнова стали предметом подробного обсуждения еще при его жизни, а в недавние годы произошло подлинное возрождение академического интереса к его исследованиям[23]. Дубнов сочетал в себе историка и политика, но его научные труды никак нельзя назвать примитивным инструментом политических амбиций. Действительно, хотя на протяжении многих лет Дубнов сохранял веру в правоту и будущий триумф своей политической философии, научной работе он отдавал гораздо больше усилий и времени, чем политической деятельности. Тем не менее сам Дубнов, несомненно, считал свою научную и политическую (вероятно, точнее было бы назвать ее националистической) деятельность единым целым. Его политическая идеология проистекала из вполне определенной концепции истории еврейской диаспоры и процесса эмансипации евреев в Западной Европе. История, которую выстраивает Дубнов, по его терминологии является «социологической»: она больше внимания уделяет народам и институтам, чем текстам. Он придавал большое значение тем историческим институтам, которые в течение долгой истории диаспоры способствовали сохранению еврейской автономии благодаря различным формам самоуправления. С точки зрения Дубнова, структура еврейской жизни и общины в диаспоре неизменно свидетельствовала о коллективной воле еврейства сохранить национальные отличия — и здесь яснее всего видно, как его политические подходы соединяются с историческими исследованиями. Натиск современного государства на общину вызывал у Дубнова серьезные опасения, поскольку, посулив евреям интеграцию, государство превращало их в горячих приверженцев собственной денационализации, в то время как надежды на подлинную интеграцию так и оставались иллюзорными.

В этой главе мы проследим за развитием политических и исторических теорий Дубнова, особое внимание обращая на философские истоки его идей. Здесь также обсуждается, что подразумевалось под еврейской автономией в разные исторические эпохи и какие процессы в Российской империи XIX века привели Дубнова в числе прочих к выводу о необходимости возрождения автономии. С точки зрения Дубнова, восстановление еврейского самоуправления на секулярных национальных принципах и его юридическое признание со стороны государства были единственной возможностью сохранить национальную идентичность евреев. В заключительном разделе первой главы приводится обзор существенных правовых и экономических перемен, которые охватили все Российское государство в XIX веке и сильнее всего повлияли на еврейское население.

Семен Дубнов, потомок знаменитых талмудистов, родился в городе Мстиславле (Могилевская губерния), в черте оседлости. Он отверг традиционную религиозность своей семьи сначала ради Гаскалы (еврейского Просвещения), а позднее ради европейских языков, философии и литературы[24]. Хотя его дед был раввином и религиозным столпом мстиславльской общины, в тринадцать лет Дубнов отказался продолжать обучение в иешиве. В университет он не поступил, провалив экзамен на гимназический аттестат. В 1890 году, не получив официального разрешения проживать в Санкт-Петербурге, Дубнов переехал вместе с семьей в Одессу. Там, в среде еврейских просветителей и писателей, начались его интеллектуальные поиски, в результате которых Дубнов стал еврейским националистом[25]. Поначалу, в период с 1882 по 1884 год, Дубнов утверждал, что евреи — это религиозная группа, которая должна быть преобразована в конфессию на принципах реформистского иудаизма; однако в Одессе его взгляды изменились[26]. Погрузившись в исторические исследования, Дубнов стал воспринимать евреев не просто как один из многих народов, но как народ, который за многовековое пребывание в диаспоре поднялся на более высокий уровень духовного развития, чем другие нации, имевшие возможность созидать собственную культуру в пределах своей географической территории[27]. Общение с небольшим, но влиятельным кругом националистически настроенных еврейских интеллигентов Одессы — в особенности дружба и непрерывный диалог с основателем духовного сионизма Ахад га-Амом (настоящее имя Ашер Гинцберг, 1856–1927) — способствовали формированию у Дубнова представления о евреях как о специфической «духовной» нации[28]. Маскилим (букв. просвещенные, так именовались приверженцы Гаскалы) первоначально стремились реформировать и просветить российское еврейство с помощью таких институтов, как Общество для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ). Но в последние десятилетия XIX века многие маскилим, и в Одессе, и в других городах, стали уделять все большее внимание националистическим проектам. Дубнов стал участником «культуркампф’а» («борьба за культуру»), во время которой группа одесских интеллигентов сформировала «национальный комитет» с целью создать внутри ОПЕ программу национального образования[29]. Но если состоявшие в этой группе сторонники иврита верили, что путь национального возрождения ведет в Палестину, то Дубнов, профессионально изучая историю, сделал вывод о важнейшей роли диаспоры в прошлом и будущем еврейского народа. Именно в результате своих исторических исследований Дубнов пришел к социологическому истолкованию еврейской истории, которое и окрасило все его политические сочинения[30].

В цикле политических эссе «Письма о старом и новом еврействе» Дубнов сформулировал собственную концепцию национальной идеи диаспоры и призвал все еврейские политические группировки поддержать идею автономизма. На практическом уровне он выступал за восстановление кегилы (историческая форма городской еврейской общины) в качестве светского органа еврейского самоуправления внутри российского государства. Дубнов считал, что сохранению еврейского народа способствовал не Талмуд, а автономные общины, веками поддерживавшие национальное самосознание в диаспоре. Применяя к еврейской истории позитивистскую эволюционную теорию, Дубнов утверждал, что евреи всегда стремились укреплять автономию, сохраняя тем самым свою национальную культуру и духовную жизнь даже в неблагоприятных обстоятельствах. Таким образом, евреи выжили в диаспоре, обратив очевидный недостаток — отсутствие собственной территории — в эволюционное преимущество, которое ускорило развитие нации. Под влиянием идей Джона Стюарта Милля, Огюста Конта, Генри Томаса Бокля и в особенности Герберта Спенсера Дубнов излагает историю еврейского общества с момента рассеяния как последовательную смену центров влияния. Предложенная Дубновым эволюционная концепция еврейской истории решительно порывала с господствовавшим в ту пору представлением об иудаизме как о неизменном религиозном учении. Его отстаивал, например, немецкий еврейский историк Генрих Грец (1817–1891). Грец, следуя Гегелю, полагал, что меняются лишь внешние черты иудаизма, а базовые этические ценности остаются неприкосновенными.

Согласно эволюционной концепции Дубнова, евреи не только сохранились как община — они развились в нацию. В каждом историческом центре диаспоры (сначала в Вавилонии, затем в Испании, далее в Центральной и Восточной Европе) евреи использовали общинные институты для того, чтобы выгородить определенные автономные сферы, внутри которых выживало и даже укреплялось национальное чувство. Когда очередной центр приходил в упадок или подвергался давлению извне, на смену ему возникал другой, утверждал свою автономию и становился господствующим. Историческая теория Дубнова послужила фундаментом его политической идеологии. Если на протяжении долгих веков в Европе евреи сумели благодаря общинному самоуправлению поддерживать «национальную жизнь», то в современных условиях основной задачей для евреев становится утверждение «социальной автономии», то есть готовность организовать самоуправление в соответствии с историческими традициями и внутренними потребностями общины. Эту задачу Дубнов считал ключевой для сохранения духовных и культурных сил народа[31].

Дубнов не только стирал границы между историей и политикой, но и оказывал личное влияние на исторические воззрения образованных российских евреев. При опросе более чем тысячи еврейских студентов в Киеве в 1910 году 43 % респондентов назвали Дубнова одним из главных авторов (причем он заметно опережал в этом списке всех остальных) или единственным автором, сформировавшим их понимание еврейской истории[32]. Разумеется, не все участники опроса разделяли идею развития национализма в диаспоре, однако популярность исторических книг Дубнова и тем самым истолкования еврейской истории в духе автономизма способствовали распространению его политической философии. Дубнов создал свои исторические и национальные теории из эклектической смеси позитивизма, философии Гердера, русского народничества и классического либерализма Милля[33]. На его концепцию национальности заметно повлияли российские оппоненты исторического материализма. Главным образом на его исторические и национальные теории наложили заметный отпечаток три автора: Петр Лавров, который подчеркивал исторически важную роль отдельных мыслителей в процессе морального развития народов; Константин Аксаков, отделивший территориальный суверенитет от духовного развития; и Владимир Соловьев, который различал позитивные и негативные формы национализма[34]. Дубнов, как и Соловьев, считал возможным сочетать национализм с «универсализмом». Он также прояснил разграничение, которое Соловьев проводил между «космополитизмом» (то есть, согласно определению Дубнова, отказом от национальных различий, а значит, явлением негативным) и «универсализмом» (позитивным явлением, представлением обо всех народах как членах единой всечеловеческой семьи)[35]. В «Письмах» Дубнов обращался к теориям Соловьева, Лаврова, Эрнеста Ренана и Иоганна Готфрида Гердера, разъясняя философские и исторические истоки национального самосознания в диаспоре.

В своих политических и философских трудах Дубнов призывал к коллективному поиску еврейской национальной идеи — этической и гуманистической. Согласно его убеждениям, между религиозными и национальными идеалами существует моральная и психологическая аналогия, а потому переход от религии к еврейскому национализму происходит как естественный процесс. В первых четырех, наиболее философских, «Письмах» Дубнов обсуждает принципиальное различие между национальным эгоизмом и национальным индивидуализмом, настаивая, что евреи должны выбрать последний. Национальный индивидуализм не покушается на политическую свободу или культурную автономию других наций, формы его выражения не нарушают «социальную этику»[36]. Законным основанием еврейской автономии должен стать духовный и этический еврейский национализм. Главной задачей при установлении принципов внетерриториальной автономии Дубнов считал установление прав, которые получает национальная автономия, и юридических границ, в которых она осуществляется, так чтобы более крупные и могущественные нации не стесняли автономию меньшинств[37]. Дубнов полагал, что, поскольку евреи исторически существовали и продолжают существовать в состоянии национального индивидуализма, им в особенности подойдет юридически оформленная автономия. Более того, приравнивая этические идеалы иудаизма к духовному национализму, который он рассматривал как историческую силу, обеспечившую самосохранение в диаспоре, Дубнов предложил формулу национализма, охватывавшую равным образом и религиозных, и секулярных евреев: «Идеал духовной нации этичен по самому существу своему, а таков именно национальный идеал еврейства»[38].

Дубнов был не первым, кто указал, что диаспора сыграла позитивную роль в духовном развитии еврейства. В 1870-х годах Перец Смоленскин (1842–1885) использовал издаваемый им в Вене журнал «Га-Шахар» («Заря»), чтобы скорректировать идеалы Гаскалы в сторону национального самосознания. Значительное влияние на современников оказало его знаменитое эссе 1872 года «Ам олам» («Вечный народ»), в котором Смоленскин сформулировал идею еврейства как «вечного народа», но к схожей аргументации Смоленскин прибегал и раньше[39]. Он считал, что евреи благодаря религии сохранились в диаспоре как «духовный народ», и этой концепции Дубнов и Ахад га-Ам придали дальнейшее развитие. Смоленскин принадлежал к числу первых и наиболее влиятельных мыслителей, осознавших, что связующие евреев духовные узы не сводятся к религиозным обрядам иудаизма: эти узы вполне могут сохраниться, даже если обряды сойдут на нет[40]. Религия еще казалась Смоленскину необходимой, и все же он оказался предтечей и Дубнова, и, вероятно, всех еврейских националистических движений, предложив национализм как ответ на вызовы секуляризации и настаивая на создании «национальной истории» как опоры для национального самосознания и политической деятельности[41].

Некоторые евреи определяли себя исключительно через принадлежность к иудаизму, в то время как другие полностью отреклись от религиозной традиции и от выраженной еврейской идентичности. Дубнов формулировал вопрос о том, продолжат ли евреи отстаивать определенные автономные сферы внутри диаспоры, как суровую альтернативу: «национальное разложение или национальное возрождение»[42]. Он пришел к выводу, что готовность как еврейских интеллигентов, так и правительств в Европе обменять еврейскую автономию на гражданское равноправие — на таких принципах осуществлялась эмансипация в Западной Европе — была катастрофическим просчетом: такой подход противоестественен с исторической точки зрения и чреват духовными потерями[43]. Пусть граф Станислас де Клермон-Тоннер в 1789 году, обращаясь к Национальной ассамблее Франции, и провозглашал: «Не может быть нации в нации»[44], — но в поздние годы Российской империи, когда даже в языке появилось различие между «русскими» (этнос) и «россиянами» (подданные Российской империи), возникло достаточно возможностей для множества «наций» внутри государства. Как отмечает Теодор Уикс, в отличие от Франции или Германии, «консервативному государству Романовых было совершенно чуждо желание рассматривать государство как воплощение народа или национального духа»[45]. В ту пору многие народы Российской империи начали требовать признания в форме национальной автономии и даже независимости, и Дубнов был полон решимости избежать на востоке Европы ошибок, допущенных на ее западе[46]. В противовес тому, что он именовал доктриной «национального самоубийства», исходящей от сторонников ассимиляции, Дубнов создал националистическую идеологию и выдвинул ряд национальных требований, но не о территориальном суверенитете, а о юридическом признании права евреев на самоуправление, что соответствовало условиям Российской империи[47]. Дубнов настаивал на том, что любое политическое решение, не предоставляющее евреям вместе с полным гражданским равноправием национальные права, означает ограничение их свободы.

Источник национального самосознания Дубнов видел в историческом сознании народа и главной целью своей деятельности историка считал именно формирование национального самосознания евреев. Он также призывал других еврейских интеллигентов взяться за исторические исследования и тем способствовать активизации национальной политической деятельности[48]. Сформулированная Дубновым концепция национализма диаспоры опиралась на его представление о евреях как об исторической нации, имеющей законное право на самоуправление внутри европейских государств. Утверждение, будто евреи не имеют исторического опыта непрерывного существования в качестве одной из наций Европы, Дубнов клеймил как ложь, распространяемую с одной стороны антисемитами, а с другой — сионистами. Он, напротив, утверждал: поскольку евреи сохранили национальное самосознание в диаспоре, выгородив для себя автономное существование, они должны сохранять такую автономию и впредь, даже столкнувшись с крахом общины под давлением государства.

Дубнов жил в многонациональной империи в период масштабных социально-экономических и политических перемен. В этом контексте требование юридически признать евреев как нацию, предоставить им самоуправление и возможность самостоятельно заниматься собственными делами мало чем отличается от стремлений других наций (разве что евреи не притязали на отдельную территорию). При всей радикальности предложения заменить традиционный иудаизм национальной культурой и национализмом диаспоры историография Дубнова и его политическая идеология прославились не столько этим утопическим видением будущего, сколько идеализацией еврейской автономии в прошлом[49]. На самом деле еврейская автономия до Нового времени была отнюдь не столь полной, как это изображает Дубнов в своих исторических и политических трудах, и отказ от нее не был столь добровольным, как ему представлялось. Имеет смысл кратко рассмотреть исторический контекст еврейской автономии, ее упадок и возрождение, чтобы прийти к более объективной точке зрения.

Выдвинутая Дубновым теория автономизма вытекает из долгой традиции еврейского самоуправления в Европе и за ее пределами[50]. Евреи воспринимали свою потребность самостоятельно распоряжаться своими внутренними делами в соответствии с религиозными законами как священную и неприкосновенную, по крайней мере с поздней Античности, то есть с тех пор, как был составлен Вавилонский Талмуд. На практике еврейская автономия полностью соответствовала положению других религиозных групп в Персидской и Римской империях, в мире ислама и в христианской Европе. Евреи сохраняли самоуправляемую «кегилу» (община, др. — евр.). В средневековой христианской Европе, особенно на территории Франции, Германии и Италии, кегила приобрела те организационные формы, которые впоследствии были усвоены и в Восточной Европе. Как правило, во главе общины стоял кагал, то есть выборный совет старейшин[51]. Кагал нес ответственность за поступки всех членов общины: в случае правонарушения кагал либо сам вершил правосудие, либо передавал преступника в руки нееврейских властей. Основными задачами кагала были сбор налогов для короля или феодала и приглашение раввинов, необходимых общине, чтобы жить в соответствии с религиозным законом[52].

В средневековой Германии евреям начали выдавать письменные хартии (статуты) с изложением их обязанностей и привилегий. Генеральный статут, подписанный монархом, предоставлял евреям право жить на подвластной ему территории. В местных документах оговаривались условия проживания евреев в конкретном городе. Обычно такие статуты составлялись в тот момент, когда евреи получали право поселиться в определенном месте, но впоследствии новые правители могли их корректировать, составлять заново или вовсе отменять. В Средние века и в раннее Новое время в Польше городские власти руководствовались магдебургским правом и в соответствии с устоявшейся в Германии практикой письменными статутами гарантировали право евреев на проживание и на самоуправление. В 1264 году Болеслав Благочестивый, князь Великой Польши, подписал первый статут, дозволявший евреям жить в Польше. Этот документ послужил образцом для Казимира Великого (правившего в 1333–1370 годах). Этот король и его преемники распространили этот статут на все земли Польши и Литвы. Когда в XVI–XVIII веках источником власти и влияния в Польше и Литве (соединенных Люблинской унией 1569 года) стали не короли, а крупные феодалы-магнаты, евреи начали получать от них новые статуты и поселялись на принадлежащих магнатам землях и в их владельческих городах[53]. После того как Польша и Литва слились воедино, евреи приняли участие в колонизации новых земель на востоке, в приумножении богатства и власти польских аристократов (в XVI–XVII веках). В эту пору в Польше и Литве сложилась крупнейшая в мире еврейская община.

Королевские грамоты предоставляли широкую корпоративную автономию в Польше и Литве и горожанам-христианам, и евреям. Продвигаясь все дальше на восток, евреи несли с собой институты кегилы и кагала. В Литве и Польше, как и повсюду, кагал собирал налоги в пользу короля и знати. И, как и повсюду, кегила здесь функционировала практически как самостоятельный орган городской власти: в ее юрисдикции находилось еврейское население, и она обладала полномочиями регулировать все социальные, экономические и политические контакты между поляками и евреями[54]. Эта система самоуправления превосходила автономию более ранних еврейских общин Германии и Франции и даже ту значительную автономию, которую общины получили в раннее Новое время в некоторых странах Европы и в Османской империи[55]. Польские кегилы разработали сложную систему управления, иерархию внутри кагала (рошим, товим парнасим, титулы выборных глав общины) и назначали специальных чиновников, которые составляли общинные уставы, следили за их соблюдением и вершили суд (порой возникали даже суды двух инстанций, низшей и высшей). Должности были выборными, их ежегодно занимали на временной основе женатые, состоятельные горожане (те, кто мог нести бремя высоких налогов)[56]. Кагал защищал коллективные интересы общины, и его решения обладали авторитетом закона[57]. Кагал назначал главного городского раввина, который также возглавлял общинный суд и поэтому назывался ов бейс дин (глава суда). Поскольку кагал имел также право уволить главного раввина и любого другого состоящего у него на жаловании служителя культа, власть в общине была сосредоточена в руках светской элиты.

Средневековые кегилы в Речи Посполитой были связаны между собой посредством ваадов (сеймов), которые, являясь межобщинным институтом, отвечали за благосостояние всего еврейского населения и представляли его интересы перед центральными властями[58]. Сложившаяся в Польше еврейская автономия сознательно подражала устройству польской аристократии, которая имела представительный орган управления (сейм), принимавший законы для всего государства, а также множество местных сеймиков[59]. Уникальность ситуации в Речи Посполитой в XVI–XVIII веках заключалась в том, что здесь евреи имели высокий уровень самоуправления помимо местных кагалов, а именно Литовский Ваад и Ваад четырех земель (Ваад арба арацот). Ваад четырех земель (сохранивший это название и после того, как число представленных в нем регионов превысило четыре) собирался дважды в год для составления законов и правил и для разрешения споров между кегилами. А поскольку Ваад также утверждал налоги и собирал их с общин, он пользовался поддержкой королевской власти и в официальных документах именовался на латыни Congressus Judaeorum, то есть Еврейский сейм[60].

Внутри польского общества евреи существовали как самоуправляемая корпорация, похожая на польские сословия, но не являвшаяся сословием официально. По мнению Дубнова, современные ему локальные еврейские общины могли в поисках национального единства опереться на этот исторический опыт автономии. Исторические и политические труды Дубнова пронизаны этой идеей: кегилы и ваады исторически заменяли евреям государственное устройство. Средневековый кагал, который на самом деле был институтом корпорации в эпоху корпораций, под пером Дубнова превращается в инструмент национальной политики Нового времени[61]. При этом Дубнов преувеличивал завершенность еврейской автономии: на самом деле подробности ее устройства постоянно обсуждались и были предметом торга между евреями и христианскими властями. Даже при наличии автономии безопасность евреев и сохранение их привилегий зависели от доброй воли короля, знати или городских властей, ведь в конечном счете авторитет и исполнительную власть кагал получал от христианских правителей, которые и утверждали его статус в качестве единственного посредника между евреями и неевреями. Для такого статуса кагала было необходимо, чтобы рядовые евреи не обращались напрямую к нееврейским властям — условие, которое Эли Ледерхендлер назвал «устойчивым фундаментом» еврейского самоуправления[62].

Власти постоянно вмешивались во внутренние дела евреев и в XVIII веке начали активно урезать автономию кегилы, что, как считается, привело к ослаблению связи между общиной и ее членами[63]. В Речи Посполитой крупные землевладельцы, магнаты, на чьих землях в основном селились евреи, все чаще воспринимали кагал как соперника, покушающегося на их власть над подданными иудейского вероисповедания, и на всем протяжении XVIII века аристократы стремились контролировать кагалы и по возможности даже определять их состав[64]. В своих исторических трудах Дубнов описывает XVIII век в Польше как период внутреннего раскола в еврейских общинах, внешней угрозы и упадка авторитета общинного руководства. Эта концепция в итоге сделалась общепринятой в еврейской историографии[65]. Впрочем, не вполне ясно, какого масштаба достиг кризис общины и насколько ослабла еврейская автономия в Речи Посполитой XVIII века[66]. Безусловно, местные ваады и Ваад четырех земель утратили в XVIII веке прежнее влияние и в 1764 году были распущены из-за финансовых проблем: их долги росли, и власти предпочли более централизованный и эффективный способ сбора налогов. Но на местном уровне вплоть до утраты Польшей государственности в результате разделов между Россией, Пруссией и Австрией (в 1772, 1793 и 1795 годах) кагалы по большей части функционировали как и прежде, то есть как олигархия, контролирующая почти все аспекты религиозной, социальной и экономической жизни евреев[67].

В период с 1750 по 1844 год правительства Пруссии, Австрии и России инициировали реформы, направленные на отмену юридической автономии евреев[68]. Тем не менее на территории бывшей Речи Посполитой, как и в других регионах Европы, еврейская автономия никогда не исчезала окончательно благодаря потребности евреев в общине, а властей — в удобных формах управления. К примеру, хотя формально еврейская автономия в Великом княжестве Познанском была уничтожена в результате второго раздела Польши (1793), центральная власть в Берлине сочла полезным сохранить существовавшие общинные структуры[69]. И хотя официально Пруссия распустила кегилы на захваченных польских землях, общины продолжали формировать институты самоуправления во всех сферах еврейской жизни[70]. В результате последовательных законодательных изменений раввинат оказался подчинен новой Gemeinde (общине, нем.), что благоприятствовало становлению светской общины и тем самым — гораздо более глубокой интеграции евреев в жизнь Пруссии.

Наполеон ненадолго возродил Польшу, создав Варшавское герцогство на землях, отвоеванных у Пруссии, а затем у Австрии (и, вероятно, расширил бы эти владения, если бы сумел победить и Россию). Варшавское герцогство получило конституцию, здесь действовал Кодекс Наполеона. После Венского конгресса 1815 года основная часть герцогства (за исключением Познани) отошла России, но, чтобы смягчить недовольство поляков, Александр I объявил о создании Царства Польского (известного также как русская Польша или, среди поляков, как «конгрессовое королевство»). Этим королевством правил русский царь с титулом польского короля, и оно имело либеральную конституцию. Царство Польское проводило собственную политику также и по отношению к еврейскому населению и в 1822 году отменило институт кагала и распустило все еврейские братства. Таким образом, автономное Царство Польское внутри Российской империи фактически отменило еврейскую автономию, причем более радикально, чем это сделал на остальной территории империи закон 1844 года, упразднивший кагал. Тем не менее евреи сохраняли в Царстве Польском автономию в виде незарегистрированных братств (хеврес). Реформы 1822 года заменили кагалы «божничными дозорами» (синагогальными правлениями, польск.), которые, как и планировалось, находились под контролем сторонников интеграции в польское общество; однако приверженцы традиций попросту нашли другой способ управлять общиной, а именно через посредство хевра кадиша (погребальных братств)[71]. Автономию Царства Польского все сильнее уреза́ли после двух неудачных восстаний (1830 и 1863–1864 годов), но полная эмансипация, дарованная евреям Польши в 1862 году, после подавления восстания не была отменена. В итоге Царство Польское (после 1864 года официально переименованное в Привислинские губернии) представляло собой по отношению к евреям аномальное юридическое пространство: с одной стороны, оно оставалось частью Российской империи, с другой — здесь не действовали антиеврейские законы[72].

Любое европейское правительство начинало попытки интегрировать еврейские общины (как любые другие сословия и группы) в современное государство с отмены общинной и корпоративной автономии, унаследованной от Средневековья[73]. Дубнову казалось, что евреи Западной и Центральной Европы сами рады были променять автономию на гражданские права. Но ни в Австрии, ни в Пруссии, ни во Франции, ни в Польше евреи не имели особой возможности противостоять централизаторским тенденциям государства, искоренявшего групповые привилегии[74]. Например, формулировка декрета 1791 года, даровавшего права гражданства всем евреям Франции, предусматривает, что присяга на верность государству «должна рассматриваться как отказ от привилегий»[75]. Евреи обычно противились таким мерам, но даже сплоченная оппозиция действиям властей и многочисленные петиции не могли существенно изменить избранную властями политику. Однако позднее выяснилось, что европейские государства не стремятся к полной интеграции евреев и предпочитают использовать уцелевшие общинные структуры в различных практических целях.

До первого раздела Польши в границах Российской империи евреев не было. Но когда эти границы отодвинулись на запад за Днепр и Двину и в империю была включена существенная часть восточной Польши, российские власти почти сразу же задались вопросом, как обойтись с евреями на только что присоединенных территориях и что делать с их автономией. Поскольку власти в первую очередь были заинтересованы в налогах и стабильности, поначалу российское правительство укрепляло авторитет кегилот и независимость их судов и даже ненадолго допустило восстановление ваадов и создание Ваад Мединат Русия (Ваад Российского государства)[76]. Позже, в 1780-х годах, государственная политика изменилась: сложившаяся вскоре тенденция ограничивать еврейскую автономию естественно вытекала из стремления Екатерины II интегрировать евреев в систему российских сословий. Екатерина II попыталась распределить евреев по двум городским сословиям, купцам и мещанам, рассчитывая таким образом обеспечить приток населения в новые города. Ее план соответствовал прокламируемому Просвещением идеалу упорядоченного государства, и эта реформа, будь она доведена до конца, могла бы привести к полному растворению евреев в городских сословиях[77]. Однако Екатерина не уничтожила еврейскую автономию в отличие от привилегий других групп, например польской аристократии или остзейских баронов[78]. Новые усилия упорядочить юридический статус евреев были предприняты при Александре I с помощью специальных «еврейских комитетов». Эти усилия отражали намерение правительства лишить евреев роли экономических посредников между польской знатью и преимущественно православным крестьянством[79].

Сильнее всего на юридический статус и автономию евреев влияло само устройство российского общества. Все российские подданные были именно подданными, а не гражданами, поскольку вся власть безраздельно принадлежала царю. Вместо того чтобы преобразовать феодальное общество в современное, основанное на индивидуальных правах и верховенстве закона, Россия на протяжении XIX века сохраняла — хотя уже и более проницаемые — сословные границы.

По отношению к еврейскому населению основной вопрос для российских властей всегда звучал так: следует ли интегрировать евреев в существующую сословную систему или же их надо выделить в отдельное «сословие»?[80] Как указывает Бенджамин Натанс, в итоге сословная классификация оказалась особенно запутанной применительно к тем евреям, которые одновременно относились и к «сословию» евреев, и, например, к купеческому сословию[81]. В итоге в первой четверти XIX века такие прорехи в законодательстве чаще всего оказывались экономически выгодными для евреев[82]. Попытки добиться слияния евреев с российскими сословиями усилились в пору работы еврейских комитетов под руководством графа Киселева — с 1840 по 1863 год. Деятельность Павла Дмитриевича Киселева — кульминация усилий российской бюрократии применить внушенные Просвещением идеи к задаче превращения евреев в россиян[83].

Параллельно с этими непоследовательными мерами по включению евреев в сословную систему российское правительство время от времени пыталось ограничить или вовсе уничтожить институты еврейской автономии. Так, желая свести на нет политическую автономию евреев, Александр I в 1804 году строго ограничил полномочия руководителей кагала сбором налогов, а юрисдикцию назначаемого кагалом раввинского суда — религиозными вопросами[84]. Впрочем, на практике кагал сохранял власть, поскольку правительство вынуждено было доверять ему сбор налогов. При Николае I государство наращивало административное проникновение во все религиозные общины. Меры по сокращению юридической автономии евреев вполне укладывались в общий план царя усилить централизацию империи и свести к минимуму культурные различия между ее обитателями. Одни меры были направлены на согласование религиозных законов с гражданскими, другие — на устранение обычаев, подчеркивавших обособленность той или иной религиозной общины. Лучшим примером последнего служат указы Николая I, регулирующие ношение еврейского платья — с явным намерением устранить бросающиеся в глаза отличия евреев от других народов[85].

Бюрократическая кампания против кагала, продолжавшаяся вплоть до полной отмены этого института на всей территории Российской империи при Николае I в 1844 году (за чем последовала кампания против якобы существовавшего «тайного кагала»), была частью общих мер по централизации государства, но на практике власти попросту заменили прежние институты еврейской общины другими, более подконтрольными[86]. Так, закон 1844 года, упразднивший кагалы по всей Российской империи, не уничтожил автономию и даже — вопреки намерениям автора этого закона графа Киселева — не смог сократить доходы общины от налога на кошерное мясо («коробочный сбор», или «коробка»). Иными словами, империя так и не сумела решить проблему, с которой она столкнулась, как только приобрела многочисленное еврейское население. Чтобы распустить еврейские общины (пусть даже юридически такое решение представлялось возможным), пришлось бы в том числе интегрировать евреев в общую структуру сословий и профессий, чего нееврейское население вовсе не желало. И хотя евреи официально утратили право на самоуправление, государство оставило нетронутыми инструменты автономии, поскольку продолжало требовать коллективной уплаты налогов[87]. Иными словами, еврейская община оставалась в значительной части автономной, хотя ее институты больше не санкционировались государством. Более того, запретив кагалы, правительство лишилось возможности оказывать прямое влияние на общину и в то же время способствовало созданию или укреплению альтернативных организаций, которые еще упорнее сопротивлялись интеграции[88].

Уничтожив кагал и передав его судебные полномочия городским судам, российское правительство одновременно преобразовало еврейскую общину в новое, юридически оформленное лицо, «еврейское общество» (как ни странно, этим же термином российское правительство ранее обозначало кагал), от которого требовалось коллективно выплачивать налоги, поставлять рекрутов в армию и принимать важнейшие для общины решения, в частности выбирать «казенных» раввинов. Более того, сохранялся суд по еврейскому закону, то есть еврейская община в основных параметрах продолжала существовать. Сенат даже постановил, что эта новая община должна быть признана «юридическим лицом»[89]. Обязанность кагалов отвечать за поставку рекрутов в армию (с 1827 года) и коррупция, нередко сопутствовавшая исполнению этой обязанности, нанесли серьезный ущерб моральному авторитету руководства еврейских общин[90]. Даже после ликвидации кагалов часть евреев и во второй половине XIX века продолжала воспринимать законного преемника кагала, «еврейское общество», как орудие тирании.

Один из первых евреев, получивших юридическое образование в России, Илья Григорьевич Оршанский (1846–1875), утверждал, что, хотя евреи несли такие же личные гражданские обязанности, как и неевреи, их принуждали исполнять эти обязанности в качестве национальной группы при посредстве признаваемых государством руководителей[91]. А потому, утверждал Оршанский, еврейское общество приобрело некоторое сходство с крестьянским «миром», только в отличие от крестьянской общины еврейская вызывала недоверие у государства. Оршанский полагал, что юридическая невозможность для еврея оставаться евреем вне формальной общины сделалась препятствием для интеграции, и верил, что еврейской общине придет конец, когда Российская империя превратится в светское государство[92]. Тем не менее, как напоминает Ольга Литвак, «радикальный еврейский индивидуализм» Оршанского представляет собой исключение внутри еврейской мысли в России того времени[93].

Итак, российское правительство упразднило кагал, но закрепило его функции за общиной. Как же в таком случае выглядело общинное самоуправление после 1844 года? Не совсем ясно, преследовало ли правительство, упраздняя кагал, в первую очередь социальные цели (интеграция евреев) или же экономические (добиться более эффективного сбора налогов и уничтожить коррупцию). По сути, еврейские общины выплачивали коллективный налог и продолжали сами решать свои вопросы во многих сферах — в каких именно, зависело от места проживания, — скрывая при этом некоторые виды своей деятельности от властей, зато получая официальную санкцию на другие[94]. Как и в Царстве Польском, в еврейских общинах черты оседлости различные братства приобрели новое значение, поскольку стали служить поддержанию авторитета общинной элиты. Например, в Вильне братство «Цдоке гдойле» (букв. «Большое пожертвование», название благотворительного братства) взяло на себя помимо благотворительности надзор за общинной собственностью, похоронами, образованием для детей бедняков и сирот и содержание главной синагоги. Поскольку «Цдоке гдойле» выполняла также традиционные функции кегилы во взаимоотношениях с властями, то есть собирала налоги и поставляла рекрутов, она получила официальные полномочия[95]. Ее руководителей выбирали из среды городских богачей примерно так же, как прежде выбирали руководство кагала. Основное отличие заключалось в том, что теперь за процессом выдвижения и утверждения кандидатов следили городские власти[96]. Подобного рода братства регулировали различные аспекты жизни еврейских общин в других городах, например в Могилеве, Витебске, Екатеринославе и Бердичеве[97].

В Одессе общинной жизнью управляли синагогальные правления и еврейские благотворительные организации, причем представители многих из них заседали и в городском совете[98]. Портовый город, основанный в 1794 году на месте турецкой крепости Хаджибей, за тридцать лет превратился в крупный коммерческий центр, куда стекались евреи (в особенности из Галиции), греки, итальянцы, армяне и многие другие, привлеченные экономическими возможностями, в особенности торговлей зерном. Хотя в первый же год существования Одессы в ней возникла еврейская община, новоприбывшие евреи предпочли собственный вариант самоуправления. Почти с самого начала в здешней общине большую роль играли реформаторы-маскилим. В 1820-х годах небольшая группа преуспевающих евреев добилась от правительства разрешения основать современную еврейскую школу на средства от собранных кегилой налогов, а к 1840-м годам в религиозной жизни города доминировали реформистские синагоги[99]. В силу этих причин упразднение кагала не отразилось на Одессе так сильно, как на других городах, тем более что религиозная жизнь здесь шла на спад. Как и представители других национальных групп, одесские евреи направляли свою энергию на развитие профессиональных гильдий и благотворительных организаций, поддерживали школы, строили больницы[100].

Нужно подчеркнуть, что на всем протяжении XIX века внутренние изменения жизни религиозных общин, без всякого вмешательства властей, постепенно подрывали авторитет общинного руководства. Усиление иешив нового типа (то есть созданных по образцу Воложинской иешивы) в качестве основной модели высшего религиозного образования, их утверждение в качестве центров учености привело к тому, что их лучшие выпускники стремились остаться в этой системе, а не получить место городского раввина[101]. Другую модель религиозного авторитета предлагал хасидизм — движение, сформировавшееся вокруг цадиков, харизматических духовных лидеров, каждый из которых становился основателем отдельной династии. Дворы цадиков и иешивы в Литве (в настоящее время территория Литвы и Беларуси), особенно прославленная Воложинская иешива, заполняли вакуум власти, возникший после отмены юридической автономии еврейских общин. Эти новые институции взяли на себя многие политические функции, прежде принадлежавшие кегиле[102]. Иешивы, цадики и братства переняли многие религиозные и социальные функции кегилы и вернули членам общины ощущение принадлежности к кегилеа кдуше («святая община»)[103]. В то же время члены новой купеческой аристократии и те, кто называл себя маскилим (зачастую эти две группы совпадали), добивались от правительства признания в качестве единственных представителей еврейских интересов в империи. В отсутствие институционального представительства отдельные известные или преуспевающие евреи брали на себя важную роль ходатаев о российском еврействе в целом. Вспыхнувшая после роспуска кагалов конкуренция за право говорить от имени российского еврейства также способствовала политической модернизации[104].

Предубеждение властей против общинной автономии обострилось ближе к концу XIX века в значительной степени благодаря усилиям выкреста Якова Брафмана (1824–1879): именно его сочинения способствовали широкому распространению мнения, будто «тайные кагалы» продолжают вершить какие-то зловещие дела. Брафман родился в Клецке Минской губернии в бедной еврейской семье и рано осиротел. После обращения в православие Брафман принялся миссионерствовать среди евреев, а вскоре возложил на общинную элиту вину и за то, что евреи плохо влияют на российское общество, и за то, что церковь лишена возможности освободить угнетенных евреев от иудаизма. Яков Брафман опубликовал сочинение, составленное из тенденциозно прокомментированных фрагментов пинкаса (актовой книги общины) Минска, который велся с 1794 по 1833 год. Эта «Книга кагала» вовсе не ограничивалась воспроизведением подробностей еврейского самоуправления: автор стремился с помощью документов доказать, что подлинной целью кагала были и остаются сегрегация и угнетение евреев, а также эксплуатация христиан и сохранение своей «талмудически-муниципальной республики»[105].

Брафман изменил характер русской юдофобии, дав новый ответ на вопрос «что не так с евреями». Если до тех пор русский антисемитизм, обвиняя евреев в сепаратизме и фанатизме, возлагал вину на Талмуд, то Брафман выставил виноватым кагал, который, как он утверждал, не только древнее Талмуда, но сам же и создал Талмуд, чтобы держать евреев под контролем. Брафман также доказывал, что кагалы и после того, как они были распущены, продолжали тайно функционировать и что легальные организации, такие как Общество для распространения просвещения между евреями в России и французский Alliance Israélite Universelle, на самом деле — ответвления все того же международного «мирового кагала»[106]. По словам Брафмана, кагал продолжает господствовать над евреями с помощью угрозы отлучения, особых судов и хазаки (право давности на то или иное занятие, утверждаемое кагалом). Целью обширного труда Брафмана было доказать, что самоуправление препятствует реформированию еврейского общества и его постепенной эмансипации и, более того, что деятельность кагала как раз и доказывает, что евреев невозможно ассимилировать, пока они остаются евреями. Сочинения Брафмана распространялись официальными российскими учреждениями и пользовались особым вниманием прессы. Сам Брафман сделал чиновничью карьеру и получил в итоге должность цензора еврейских сочинений при Главном управлении по делам печати в Санкт-Петербурге. Заняв этот пост, Брафман предложил правительству распустить все и всяческие формы общинной организации — идея, которой отчаянно воспротивилось множество известных евреев[107]. Главным же образом усердие Брафмана привело к тому, что антисемиты во власти и в обществе сосредоточили свое внимание на вредоносной еврейской автономии.

По большей части писания Брафмана подкрепляли уже звучавшее обвинение в попытках создать «еврейское государство в государстве»[108]. И хотя формулировка «государство в государстве» намекает на прямой конфликт между разными источниками власти, а выражение «нация в нации» не имеет столь отрицательных коннотаций, оба эти выражения подразумевают, что евреи нелояльны царю и Российскому государству. Но даже если не принимать во внимание сочинения Брафмана, сама идея «нации в нации» — идея, подразумевающая этническую солидарность и сепаратизм, — отражала в лучшем случае неоднозначное отношение к гражданскому равноправию евреев. Например, в 1872 году Русское географическое общество сообщало: «Евреи представляют собою status in statu, евреи — это отдельное племя, отдельный язык, отдельная религия, отдельный экономический элемент, отдельная община, как в административном, так и в гражданском отношении»[109]. Евреи были не первыми, кого обвиняли в попытке сформировать «государство в государстве»: это политическое клише уже применялось против французских гугенотов, потом против иезуитов[110]. Но когда обвинение обратилось против евреев — что в XIX веке происходило по всей Европе, — клише наполнилось новыми смыслами. Иногда это обвинение использовалось как аргумент против предоставления гражданских прав, иногда — как повод отказать евреям в праве сохранять отдельное социально-политическое сообщество[111].

Поскольку обвинение в двойной лояльности угрожало эмансипации, публикация «Книги кагала» вынудила представителей ассимилированной элиты перейти к обороне, отрицать сохранение кагала и преуменьшать значение уцелевших общинных организаций. Поэтому стремление Дубнова восстановить общинную автономию, опираясь на пример кагала, было само по себе революционным — отчасти потому, что он освобождал термин «кагал» от крайне негативных ассоциаций, сложившихся в России благодаря трудам Брафмана, а отчасти потому, что, в отличие от других просвещенных российских евреев своего времени, Дубнов открыто проповедовал концепцию самоуправления. Он подчеркивал значение кагала и кегилы в еврейской истории, признавая их протогосударственные функции во всей полноте и отстаивая идею самоуправления, полномочия которого должны расширяться с санкции государства[112]. По сути дела, позиция Дубнова была прямой противоположностью позиции Брафмана: Дубнов не только отрицал существование тайного и вредоносного кагала, но и видел в утрате автономии источник злосчастий евреев в современном мире. Дубнов считал автономию не проблемой современного ему еврейства, а, наоборот, решением всех проблем[113].

Как некоторые мыслители до него, в особенности Грец, Смоленскин и философ Нахман Крохмаль (1785–1840), анализируя еврейскую историю, Дубнов применил гегелевскую схему: тезис, антитезис, синтез. Тезис у Дубнова — тот период, когда общинное самоуправление заменяло евреям гражданство; антитезис — попытки ассимиляции, западная модель; а синтез — приближающееся осуществление секулярной автономии через восстановление самоуправления[114]. «Тезис назывался „обособленностью“, антитезис „ассимиляцией“, — писал Дубнов. — Каково имя новорожденного синтеза? Автономизм. Автономизм есть стремление всякой жизнеспособной нации к максимуму внутренней независимости или автономии, возможному при данных политических условиях»[115]. Синтез у Дубнова, в соответствии с популярными в то время теориями, предполагал децентрализацию государственного управления в пользу местной автономии. И при этом Дубнов описывает восстановление общинной жизни как детерминированный исторический процесс, в результате которого российское еврейство по мере приближения к эмансипации также ощутит необходимость вернуть юридически утраченную автономию и самостоятельно, на равных правах с другими нациями войти в их сообщество.

Поскольку традиционная кегила когда-то брала на себя попечение и о секулярной, и о религиозной жизни евреев, Дубнов ожидал, что под властью новой общины «национальные» и религиозные дела общины будут отделены друг от друга таким же образом, каким в Западной Европе уже отделили церковь от государства[116]. Иными словами, сужение авторитета религии будет компенсировано расширением светской власти общины, и тем самым будет облегчен переход евреев от религиозной общины к национальной. Дубнов считал, что еврейские общины во Франции и Германии, вместо того чтобы превратиться в национальные, существуют фиктивно. В своем «Автономизме» Дубнов утверждал, что средоточием еврейского автономизма должна стать самоуправляемая община, и сразу определял круг ответственности этого органа: экономическое развитие ее членов, судебная функция, а также налогообложение. Эти функции изначально были присущи религиозной общине, однако теперь, по мнению Дубнова, появилась возможность административного разграничения секулярной и религиозной сторон самоуправления, как это уже произошло в большинстве европейских стран.

Как попытки включить евреев в российские сословия, так и попытки разрушить их общинное самоуправление в Российской империи происходили в связи с реформами, направленными на прогрессивные преобразования всего российского общества по западному образцу. Аналогично складывалось в XIX веке и отношение к крестьянской общине: она подвергалась нападкам реформаторов, видевших в крестьянской солидарности препятствие для модернизации. В то же время некоторые русские философы пришли к идеализации крестьянской общины как формы бытования народа и как особого русского ответа на вызовы современности. Анке Хильбреннер прямо помещает Дубнова в традицию русской мысли, которая рассматривала коллективные институты как главное орудие защиты особого уклада против модернизации, отождествляемой с Западом[117]. Хильбреннер права в том, что Дубнов столь же рьяно, как и «отец русского социализма» Александр Герцен (1812–1870), стремился адаптировать традиционный образ жизни к новым требованиям пореформенной России и считал, что положение российского еврейства кардинально отличается от ситуации в Западной и Центральной Европе. Дубнов находился под влиянием антизападного дискурса, распространенного среди российских мыслителей и предполагавшего, что социальную гармонию Запад и Восток обретают на разных путях. В своих исторических трудах он идеализировал еврейскую автономию в Средние века и раннее Новое время. Тем не менее его политическая философия была, безусловно, модернизаторской. Дубнов подчеркивал роль иудаизма в сохранении национального единства диаспоры, однако настаивал на радикальной секуляризации и демократизации общинного самоуправления, а также на том, что управлять общиной должны светские профессионалы. Он выступал за программу национального образования и формирование юридически определенных двусторонних отношений между евреями как национальным меньшинством и центральным правительством. Фактически Дубнов предполагал полное восстановление самостоятельной жизни евреев в России, но уже в качестве «национальной группы». Не довольствуясь просто отстаиванием еврейской общности в борьбе против государственной централизации и стремительной урбанизации, особенно сильно затрагивавшей евреев, Дубнов стремился перестроить и, можно сказать, модернизировать жизнь российского еврейства, пока еще представлялась такая возможность. По его мнению, российское еврейство оказалось перед теми путями эмансипации, которые ранее были пройдены во Франции, Пруссии и Австрии. Дубнов был уверен: если российское еврейство сумеет в процессе эмансипации сохранить и даже укрепить национальную идентичность, то послужит примером для всей диаспоры.

В контексте XIX века, то есть в контексте государственного имперского строительства, «модернизация» подразумевала централизацию, интеграцию и гомогенизацию. Все эти процессы наталкивались на сопротивление национальных меньшинств, поскольку модернизация оборачивалась уничтожением привилегий[118]. Для евреев процесс модернизации начался в 1764 году с роспуска Ваада четырех земель в Польше, достиг следующего этапа с отменой института кагала в 1844 году, но оставался незавершенным[119]. Даже в российской армии, которую евреи рассматривали как главное орудие ассимиляции и насильственного обращения в другую веру, правительство не только позволяло евреям сохранять религиозную автономию, но и допускало создание солдатских религиозных общин, сходных по структуре и функциям с братствами черты оседлости[120]. Правительство в XIX веке уреза́ло автономию евреев, но из-за неготовности полностью «влить» евреев в российские сословия ему удалось обрубить многие ветки и даже корни — и все же не удалось выкорчевать дерево автономии. Чтобы понять, как и почему в конце имперского периода и после революции еврейские националисты стремились к восстановлению автономии, нужно прежде всего рассмотреть, как автономизм возник из конкретных условий поздней Российской империи.

Дубнов родился в 1860 году в Мстиславле, а свое первое сочинение о природе еврейского национализма написал в 1897 году в Одессе. За тридцать семь лет Российская империя сильно изменилась. Те экономические и социальные течения, которые перенесли Дубнова из Мстиславля в Одессу, из идиша — в русский язык, из иешивы — в занятия политической теорией, перенесли в иные обстоятельства и миллионы других евреев. Подобно большей части Европы и Соединенным Штатам Российская империя во второй половине XIX века переживала трансформацию. В 1897 году пять с лишним миллионов евреев в Российской империи все еще по большей части общались на идише, исповедовали иудаизм и были ремесленниками или торговцами. Тем не менее политическая философия Дубнова проистекает из перемен, которые произошли в еврейском обществе России за четыре предшествовавших десятилетия.

Дубнов и его поколение были детьми эпохи, получившей название эпохи Великих реформ. Александр II осуществил ряд реформ, затрагивавших все аспекты жизни Российской империи: экономику, военное дело, судебную систему и образование[121]. Александр II не захотел полностью устранить юридическое неравенство евреев, но воздерживался и от силового подхода к ассимиляции, практиковавшегося Николаем I. Манифест 1861 года об освобождении крепостных неблагоприятно сказался на многих евреях, которые были связаны с помещиками, а от перехода к индустриализации большинство евреев ничего не выиграло. По мере развития промышленности освобожденные крестьяне начали переселяться в города. Сфера торговли и ремесел сокращалась, конкуренция росла, и в сочетании с превышающей среднюю по стране рождаемостью все это вело к сравнительному обнищанию евреев черты оседлости в последние сорок лет XIX века[122]. Все больше евреев вынуждены были бросить торговлю или высокопрофессиональное ремесло и пойти на фабрику или заняться неквалифицированным ремесленным трудом, например дублением кожи, производством щеток или папирос. Именно безработицей объясняется массовая эмиграция российских евреев. Прежде всего в США, особенно из Северо-Западного края. Евреи были «деклассированы», лишились той экономической ниши, которая обеспечивала им более высокий уровень жизни, чем у соседей, и многие остались без средств к существованию, превратились в «парий»[123].

Однако Великие реформы открыли перед евреями и новые возможности, позволявшие достичь успеха в российском обществе и воспользоваться новыми привилегиями. В 1861 году правительство приняло важное решение: евреи — выпускники университетов освобождались от ограничений как в месте жительства, так и в выборе профессии. Некоторые российские евреи восприняли этот указ как эмансипацию, сравнимую с освобождением крестьян[124]. Они хлынули в российские гимназии в расчете поступить затем в университет, а вскоре заполонили и университеты. К 1886 году около 15 % российских студентов составляли евреи, а в таких городах, как Харьков и Одесса, этот процент был существенно выше[125]. Благодаря притоку выпускников университетов, а также тех, кто получил привилегию проживать по всей территории страны на иных основаниях, прослойка культурно ассимилированной элиты стремительно выросла до нескольких десятков тысяч (впрочем, по-прежнему оставаясь малой частью еврейского населения России)[126]. Эмансипация наиболее образованной части общества служила ощутимым стимулом тем, кто мог, последовав ее примеру, также порвать связи с традиционным обществом, и такой стимул сам по себе вел к преобразованиям.

Университеты породили еврейскую интеллигенцию, то есть еврейские студенты восприняли и адаптировали идеи русской интеллигенции об особой роли мыслящих людей и их отличии от «народа»[127]. Обозначив себя в 1860-х годах этим новоизобретенным термином, представители российской интеллигенции поставили перед собой особые задачи именно в качестве интеллигентов[128].

По мнению Мартина Малиа, «для неграмотной массы населения интеллигентом был каждый человек с университетским дипломом или хотя бы с гимназическим аттестатом» — и это весьма правдоподобно, если учесть, сколь малую долю российского населения составляли образованные люди[129]. Именно интеллигенция настойчиво требовала перемен[130].

В 1897 году была проведена последняя в Российской империи полная перепись населения, и это позволяет нам оценить состав еврейского населения на момент написания Дубновым его работы. Сразу же бросается в глаза тот факт, что со времен Великих реформ вся Российская империя и в особенности ее еврейское население очень сильно урбанизировались. Хотя в коллективной памяти евреев местечко играет огромную роль, к 1897 году там, согласно переписи, проживала всего треть российского еврейства. Евреи перемещались из местечек в города[131]. Высокая рождаемость и безработица вынуждали евреев переселяться: перепись 1897 года показывает, что половина российских евреев жила не там, где родилась[132]. Еще несколько цифр из переписи 1897 года помогут прояснить масштабы урбанизации еврейского населения. В черте оседлости все еще оставалось множество местечек, почти полностью населенных евреями: в 1897 году было 35 местечек, более 90 % населения которых составляли евреи. Но стремительно возрастала и доля евреев в больших городах, где евреи уже составляли существенную часть населения. Так, в 37 городах черты оседлости с населением свыше 10 000 человек евреи составляли большинство, а в четырех крупных городах с населением свыше 100 000 человек (Кишинев, Вильна, Екатеринослав, Одесса) — не менее трети населения. В 1897 году в 21 городе черты оседлости насчитывалось более 20 000 евреев. Большое еврейское население проживало и в других городах империи, особенно в Царстве Польском; например, в Варшаве была крупнейшая еврейская община в Европе[133].

Несмотря на урбанизацию, в Российской империи сохранялись сословия со своими коллективными правами и ограничениями. Как подчеркивает Джейн Бёрбанк, сословная система определяла юридические права подданных империи вплоть до 1917 года, как бы ни возмущались этим русские и еврейские интеллигенты[134]. В то же время урбанизация и усилившаяся мобильность усложняла государству задачу распределять подданных по сословиям. Хотя на исходе XIX века Российская империя при классификации подданных и их прав все еще учитывала их конфессиональную принадлежность, реалии жизни требовали новых критериев: чиновники все чаще описывали различия между подданными в терминах «национальности», а не «религии»[135].

Было бы странно, если бы глобальные экономические, демографические и юридические преобразования, столь сильно повлиявшие на жизнь каждого еврея во второй половине XIX века, не сказались бы также на еврейском обществе в целом и на его ценностях. И в самом деле, мы видим существенные перемены. Так, растущее экономическое неравенство побудило состоятельный класс создать широкий спектр благотворительных институтов. Нарастающая урбанизация привела к появлению новых институтов социального обеспечения[136]. Еврейские дома престарелых, приюты для сирот и еврейские больницы сделались неотъемлемой частью городов черты оседлости[137].

С другой стороны, сошел на нет институт общинных раввинов. К 1900 году в большинстве крупных городов общинных раввинов не был, и даже сравнительно небольшие еврейские общины редко содержали собственного главного раввина[138]. Отменив общинное самоуправление и потребовав, чтобы общины принимали казенных раввинов, на которых возлагалось ведение актов гражданского состояния, власти подорвали институт общинных раввинов, избиравшихся сначала кагалом, а позднее общиной. Таким образом, вопрос, стóит ли помимо казенного раввина приглашать также духовного раввина как подлинный источник религиозного авторитета, оставался теперь на усмотрение общин и отдельных личностей. Казенный раввинат, вопреки расчетам правительства, не сумел стать фактором ускоренной модернизации именно потому, что общины продолжали избирать духовных раввинов[139]. Как предполагает Шауль Штампфер, упадок общинного раввината вернее всего можно объяснить нарастающим разнообразием мнений и позиций среди российских евреев, которое усиливалось в связи с массовой миграцией населения в города. Раввины были хранителями идеалов общины, а по мере того как в конкретном месте увеличивалось число пришлых евреев, эти идеалы сохранялись все хуже[140].

Многие благотворительные инициативы на местах представляли собой скорее продолжение прежних общинных структур; например, налог на кошерное мясо («коробка») и раньше уже собирался и шел на нужды общины. Однако в результате изменения отношения к филантропии и общинным делам сложилась светская общинная бюрократия, неразрывно связанная с процессом модернизации. В некоторых случаях богатейшие евреи России применяли свои ресурсы для интеграции и ассимиляции[141]. Во второй половине XIX века поселившиеся в Санкт-Петербурге богатые и влиятельные евреи сформировали в столице религиозную общину, которая служила образцом современной еврейской общины в России. Вводя новые структуры и преобразуя старые, еврейские реформаторы оглядывались на пример эмансипированных евреев Западной Европы[142].

Права евреев в Российской империи 1880–1890-х годов существенно сократились. С укреплением русского национализма распространился и антисемитизм. Государственная политика была последовательно направлена на сокращение экономической активности евреев. Прокатившаяся в 1881 году волна погромов и реакция на них правительства привели к тому, что многие евреи, прежде выступавшие за интеграцию, обратились к национальному самосознанию. Зачинщики насилия не отделяли религиозных евреев от светских, власти же возлагали вину на самих евреев, а не на их обидчиков, — это потрясло многих российских евреев, до того веривших, что образование и культурная ассимиляция сотрут границы между большинством и меньшинствами. Погромы также избавили от иллюзий многих народников-евреев, и те переключили внимание с русского крестьянства на угнетенные еврейские массы. Масштабы того влияния, которое события 1881 года оказали на ассимилированных евреев, как социалистов, так и чуждых социализму, остаются предметом дискуссий[143]. На личном уровне это насилие, несомненно, обернулось для пробуждающихся еврейских националистов призывом к действию. И все же погромы стали скорее кульминацией разочарования (почти как дело Дрейфуса), а не его причиной. После событий 1881 года протосионисты в России, такие как Мойше Лейб Лилиенблюм (1843–1910), пришли к выводу, что расовый антисемитизм, проистекающий из европейского национализма, представляет собой перманентное явление[144]. Дубнов в молодости читал автобиографический роман Лилиенблюма «Хатот неурим» («Грехи юности») и мог позаимствовать оттуда концептуальный аппарат самореализации через кризис и применить его к пониманию собственной жизни и составлению автобиографии[145]. Возможно, лучшим примером обращения разочарованного маскила к сионизму служит Лев (Иегуда Лейб) Пинскер (1821–1891), автор «Автоэмансипации»[146]. Армейский врач, участник Крымской войны, отмеченный государственными наградами, он мог бы стать символом как успеха интегрированных евреев, так и их уязвимости. После событий 1881 года он пришел к выводу, что юдофобия коренится в жалком, как ему виделось, положении евреев диаспоры. Наиболее влиятельным пунктом манифеста Пинскера стало утверждение, что евреи не могут ждать эмансипации, положившись на благосклонность народа, среди которого живут: их всегда будут воспринимать как чужаков, а следовательно, они должны сами озаботиться улучшением своего положения[147].

Утверждение Дубнова, будто, «пария вне гетто, еврей был гражданином внутри гетто, внутри района своей оседлости, в своей общине, в своем духовном государстве», воспринимается как романтическое и в то же время ностальгическое[148]. Но если Дубнов и находил в изоляции евреев элемент духовной свободы — и это мнение разделяли такие сионистские мыслители, как Макс Нордау, — он вовсе не выступал за отказ от гражданского равноправия[149]. Он полагал, что в конституционном, либеральном, полиэтническом государстве гражданские права и национальное самоопределение дополняют друг друга. Подобная формула легла в основу требований польских либеральных националистов на территории Российской империи после провала восстания 1863 года. Поскольку надежды поляков на политический суверенитет рухнули, сформировалась новая концепция польской нации как сохраняемой польским народом общности культурного и языкового наследия, которая способна выжить и без государства и границ. Дубнов верил, что евреи в Российской империи, а также в Австро-Венгрии, Германии и Франции, способны аналогичным образом изменить представление о своем народе и добиться равноправия и национальной эмансипации. Как и другие националисты в тогдашней Европе, Дубнов рассчитывал, что за достижением XIX века — раз и навсегда установленными понятиями личных прав и свобод — в ХХ веке последует требование столь же нерушимо установить «идеал свободы или автономии национальной личности»[150]. При этом национальные права у Дубнова не привязаны к территориальным формированиям: он настаивает, что все народы в свободном государстве должны пользоваться равными правами. Такая оговорка была, разумеется, необходима, поскольку Дубнов шлифовал свою национальную теорию на фоне конкурирующего, а местами совпадающего с ней еврейского национального движения — сионизма. В основе исторического и политического автономизма Дубнова лежит представление о народе диаспоры: автономизм — постоянную борьбу за автономию в условиях диаспоры — он считал «законом выживания евреев»[151]. Тем самым отрицать национальное бытие евреев в диаспоре означало бы спорить с историей, а также, по мнению Дубнова, и отказывать евреям в достойном будущем[152]. Основной вызов времени Дубнов, как и разделявшие его убеждения автономисты и националисты диаспоры, видел в создании современных средств для реализации пробуждающихся национальных ожиданий, для возрождения самоуправления.

В Западной и Центральной Европе XIX века многочисленные факторы — от индустриализации, урбанизации и роста капиталистической экономики до усиления правовой защиты граждан — и сами по себе разъедали еврейскую автономию[153], а вдобавок к этому ее напрямую стремились уничтожить государственные власти. Российскую империю XIX века тянули в разные стороны западники и славянофилы, но на русских евреях сказывались, пусть и в меньшей степени, те же процессы, которые действовали на евреев Западной и Центральной Европы. Дубнов и его философия являются, конечно же, плодом таких перемен: Дубнов, как и другие еврейские интеллигенты его времени, искал способы сохранить преемственность еврейской истории в современном ему мире. В своих исторических трудах Дубнов связывал сохранение еврейской нации в течение двух с лишним тысячелетий рассеяния с умением адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. В политической теории Дубнова идея возвращения к самоуправлению, лежавшая в основе его концепции автономизма, не противостоит модернизации — скорее, это ее своеобразная интерпретация. Сама идея разделить гражданские и религиозные функции кегилы — учитывая историческое отсутствие подобной дифференциации — фактически представляет собой разновидность радикального секуляризма. И сторонники автономизма, и приверженцы ассимиляции поддерживали такое разделение, с той принципиальной разницей, что одни видели в общинных институтах инструмент национального возрождения (такого мнения придерживались автономисты), а другие — орудие интеграции (на это рассчитывали сторонники обрусения). Именно маскилим, которые первоначально пытались обеспечить переход евреев от корпоративной идентичности к гражданской, создавая институты, совмещавшие в себе еврейское и имперское начала, посеяли первые семена национализма[154]. Автономизм продолжил эту тенденцию и (как мы покажем в следующей главе) позаимствовал идеи русского либерализма о благе децентрализации и укрепления местного самоуправления. Дубнов призывал восточноевропейских евреев приложить все силы, дабы избежать того размывания автономии, какое постигло евреев Западной Европы. И в самом деле, казалось, что евреи Российской империи гораздо лучше подготовлены к этой ситуации и способны воспротивиться требованию полной ассимиляции в обмен на гражданское равноправие, тем более что равноправия им, скорее всего, так и не предоставят. Российская империя не была национальным государством: евреи жили среди других народов, также требовавших той или иной формы независимости. К тому же от старых иерархических структур еврейской автономии сохранилось достаточно много элементов. Разумеется, никакого подпольного кагала в Российской империи не существовало, однако ни структуры самостоятельных еврейских общин, ни имевшиеся в распоряжении общины средства влияния вовсе не исчезли бесследно. Дубнов прошел путь аналогичный тому, который прошли многие сионисты: его национальная идеология складывается в духовном поиске возможностей добиться для преобразованной и светской еврейской нации равноправного статуса среди европейских народов. Эта личная эволюция началась задолго до того, как Дубнов осознал себя националистом. Общим у последователей Дубнова и предтеч сионизма в России был отказ от индивидуальной реакции на проблемы, стоявшие перед европейским еврейством, в пользу коллективной реакции. Различались же они тем, что последователи Дубнова искали элементы для строительства нового еврейского общества в культуре диаспоры, а не в Сионе и не в перспективе собственного государства. Автономисты считали, что главной цели — суверенитета — можно достичь, не отрывая евреев от современной им культуры и тех стран, которые сделались их родиной. Возвращение ассимилированных интеллигентов к кегиле свидетельствовало не только о разочаровании незавершенной эмансипацией, но и о переоценке устаревших источников еврейской власти и авторитета ради реформаторской по сути задачи превратить российское еврейство в национальную общность.

В итоге автономизм предлагал евреям разрешение проблем национального развития. На закате империи либералы, радикалы и многие другие ожидали преобразований — эволюционных или революционных. В таком контексте национальные меньшинства, особенно западных губерний, где проживала основная часть евреев, все настойчивее предъявляли свои требования, в том числе добиваясь ослабления центральной власти в пользу большей автономии. Некоторые интеллигенты осознавали (зачастую со страхом), что от евреев ожидают либо полного растворения в национальных движениях других меньшинств — польского, украинского, литовского, — либо полного слияния с культурой имперской России. В Царстве Польском евреи столкнулись с подобным выбором уже в начале XIX века[155]. Автономизм позволял применить к евреям национальные требования других меньшинств, но не увязывал эти требования с наличием собственной территории. Отчасти он тем и был привлекателен, что предлагал выход из дилеммы, не разрешимой другими способами.

Возникновение идеи еврейской автономии частично связано с ростом секулярного национального самосознания той части российского еврейства, которая отошла от традиционного образа жизни и религиозных практик. В то же время автономизм был движением, отстаивавшим право евреев на собственное, четко определенное общественное пространство, и в этом движении отразились перемены в социальной жизни поздней Российской империи: урбанизация, усиливающийся разрыв между религиозной и частной жизнью, возросшая свобода формирования групп и сообществ. Ранее подобные процессы уже оказали влияние на еврейские общины других европейских стран. В XVIII–XIX веках представители еврейской интеллектуальной элиты Центральной и Западной Европы также создали еврейское публичное пространство и пытались перекроить еврейское общество под свои идеалы[156]. Однако их цели значительно отличались от тех, которые ставили перед собой в начале XX века российские сторонники еврейской автономии. Возникающее в это время в России еврейское общественное движение, несомненно, коренится в более ранних государственных реформах и социальных преобразованиях. Маскилим, пытавшиеся в XIX веке с переменным успехом отстоять свое право выступать от имени всего российского еврейства, были движимы сознанием своей ответственности, убеждены, что традиционное общинное руководство несостоятельно и только они способны достойно заменить его[157]. До того момента, когда в борьбу за лидерство в еврейской общине, помимо сторонников Гаскалы и традиционалистов, вступили националисты и социалисты, политическая дискуссия сосредотачивалась главным образом вокруг вопроса о том, какая форма общины наилучшим образом обеспечит благополучие народа.

Дубнов играл ключевую роль в распространении идей автономизма в еврейской среде, но саму идею он заимствовал у русских либералов и польских националистов: и те и другие выступали за децентрализацию Российской империи. Русские либералы понимали автономизм как передачу власти от правительства земствам, польские националисты — как суверенитет, максимально близкий к независимости. Для еврейских же националистов в автономизме объединились обе идеи: местное самоуправление и национальная автономия посредством создания новых общественных институтов. Главным фактором развития еврейской национальной политики стала необходимость приспосабливаться к меняющемуся политическому ландшафту — к ситуации, когда другие религиозные и национальные группы все настойчивее требовали признания своих коллективных прав. Таким образом, становление еврейского национализма происходило теми же путями, какими, в соответствии с изменениями в законодательстве и собственными коллективными ожиданиями, развивались другие общности Европы. Евреям — участникам сложного и противоречивого общеевропейского процесса национального самоопределения — предстояло осознать, кто они, и сформулировать, каких коллективных прав они для себя ищут.

В этой главе речь пойдет об интеллектуальной «закваске», на которой взошли идеи автономизма, воспринятые еврейскими либералами и социалистами. Еврейские социалисты в России обратились к способам, предложенным австрийскими марксистскими теоретиками права для разрешения тлеющих конфликтов между населяющими Австро-Венгерскую империю народами. В то же время еврейские либералы и зарождающаяся еврейская интеллигенция в целом внимательно наблюдали за широкомасштабным экспериментом по созданию земского самоуправления в России и разделяли стремление российских общественных деятелей к децентрализации Российской империи во имя ее обновления и возрождения. Социалистические и либеральные концепции еврейской автономии отчасти схожи, однако ключевые цели в них определялись по-разному. Социалисты полагали, что добиться революционного освобождения еврейских рабочих можно, если евреи на равных с другими народами и совместно с ними будут бороться за социализм и новое, справедливое общество. С точки зрения всех остальных автономистов, российским евреям для достижения подлинного гражданского равенства необходимо было получить национальные права, обеспечивающие самосохранение общины. Итак, социалисты, либералы, националисты — словом, все сторонники еврейской автономии — приспосабливали господствовавшие в ту пору интеллектуальные течения к своей национальной ситуации, доказывая, что евреи должны добиваться политического равноправия в Российской империи не только как отдельные личности, но и как единая группа.

Дубнов черпал свою автономистскую идеологию из многих источников, но язык, аргументация и структура его программы свидетельствуют об идеализации самоуправления на местном уровне и о стремлении к федерализму на уровне государственном. Разумеется, споры о национальной идее для российского еврейства происходили не только вокруг текстов Дубнова, однако в этих спорах неизбежно затрагивались его ключевые тезисы, в том числе возрождение кегилы как формы еврейского самоуправления. По сути своей философия Дубнова была либеральной, хотя и оказала влияние на социалистическую концепцию еврейского автономизма. Так, в экономике он выступал последовательным противником любой реорганизации российского общества, которая лишала еврейство возможности зарабатывать на жизнь ремеслом и торговлей. В окружающей Дубнова среде социалистическая трактовка еврейского автономизма, в которой автономия рассматривалась как один из путей к победе пролетариата, все теснее сплеталась с либеральными идеями. Так формировались политические идеи о будущем российского еврейства. В 1897 году группа социалистов еврейского происхождения создала Всеобщий союз еврейских рабочих в Литве, Польше и России, который впоследствии стал известен как Бунд (Союз, идиш). Это была наиболее влиятельная еврейская социалистическая партия, хотя ее представления об автономии ограничивались исключительно правами на собственный язык и школы. Правда, некоторые социалисты постепенно стали признавать ценность автономизма, а другие позднее присоединились к либеральному автономистскому крылу.

Параллельно с развитием дубновской концепции автономизма российские еврейские социалисты, прежде всего эмигранты, вырабатывали идеологию, в которой социалистические идеи соединялись с национальными требованиями. Значительное влияние на обе группы оказали работы Хаима Житловского (1861–1943)[158]. Друг и земляк известного писателя и эсеровского деятеля С. Ан-ского (Шлоймо Занвл Раппопорт, 1863–1920), Житловский примкнул к народовольцам. Бывшие ученики хедера предпочли традиционному иудаизму российский радикализм[159]. Житловский был сыном преуспевающего торговца лесом, и отцовское состояние позволило ему не только перебраться в 1886 году в Петербург, но и годом позже издать первую книгу «Мысли об исторических судьбах еврейства»[160]. Как и Дубнов, он с возмущением относился к тем радикально настроенным соплеменникам, кто не умел ценить свое прошлое: Житловский полагал, что иудейская религиозная традиция исторически была залогом национальной идентичности. Вместе с тем, в отличие от Дубнова, Житловский считал, что культурной, национальной и языковой автономии даже без самоуправления будет достаточно, чтобы сохранить национальную самобытность.

Роль Хаима Житловского исключительно важна: он одним из первых, в 1880-х годах, когда еврейские социалисты противились любым формам национализма, заговорил о необходимости объединить социалистическую и национальную идеи. С конца 1880-х годов он жил политэмигрантом в Швейцарии, где сблизился с группой еврейских социалистов, разделявших некоторые националистические идеи и пытавшихся противостоять ассимиляционистским настроениям в среде своих единомышленников и еврейской интеллигенции в целом[161]. В 1892 году Житловский опубликовал под псевдонимом E. Хасин статью «Еврей к евреям», в которой призывал еврейских революционеров вернуться к своему народу[162]. Он начинает с того, что опровергает распространенное среди еврейских социалистов убеждение, будто большинство их соплеменников — «паразиты»; напротив, утверждает Житловский, значительная часть российского еврейства уже давно превратилась в дешевую рабочую силу. Как и Дубнов, Житловский полагал, что правовая эмансипация евреев на Западе не способствовала сохранению еврейской национальной жизни и непригодна для восточноевропейского еврейства. По его мнению, предоставление гражданского равноправия евреям обернулось «фатальными ошибками», которые сделали положение евреев в Европе — разумеется, не правовое, а национальное, экономическое и духовное — «далеко не таким блестящим, как мы привыкли думать»[163]. В 1903 году вместе с Ан-ским, Виктором Черновым и четырьмя другими единомышленниками Житловский основал в Берне Союз русских социалистов-революционеров[164]. Он без устали защищал идиш, последовательно отстаивал еврейские национальные права, но вместе с тем трактовал их достаточно узко — главным образом как право на собственный язык.

Дубнов не отмечает вклад Житловского в концепцию национализма диаспоры, поскольку до 1905 года работы и политическая деятельность последнего были известны главным образом за пределами России[165]. Возможность пропагандировать свои идеи на идише у Житловского впервые появляется в 1904 году, а в особенности — после переезда в США в 1910 году[166]. Однако несомненная заслуга Житловского заключалась в том, что ему удалось заинтересовать еврейских социалистов национальной идеей или по крайней мере убедить их, что социализм и национальное самосознание не противоречат друг другу. В 1890-х годах его аудитория была очень малочисленной, но когда впоследствии о еврейской культурной автономии заговорили бундовцы, их концепция оказалась близка к положениям, в свое время высказанным Житловским. Наконец, стоит упомянуть, что он в немалой мере способствовал началу разговора об автономии в среде еврейских социал-демократов[167].

Житловский, равно как и другие бежавшие в Швейцарию из Российской империи еврейские социалисты, в том числе Иосиф (Джон) Миль (1870–1952), несомненно, находился под влиянием федералистских идей, которые разрабатывали австрийские марксисты. Как и Россия, многонациональная имперская Австро-Венгрия была расколота постоянными конфликтами между населявшими ее народами. Со временем в австро-венгерских дискуссиях о том, как преодолеть межнациональные противоречия, сложилась концепция внетерриториальной автономии, и эта идея, несомненно, проникла на восток. Австрия не была либеральной демократией, но в ней, в отличие от России, существовал парламент и происходила сравнительно свободная политическая жизнь. Многие австрийские социал-демократы полагали, что действующая в стране конституционная система не обеспечивает равные права всех народов, что неизбежно оборачивается «междоусобными войнами» и мешает объединить пролетариат. Постоянные конфликты между этническими группами, населявшими империю, и главным образом национальное противостояние в Чехии побудили Карла Каутского в 1897 году сформулировать позицию социалистов по проблеме многонациональных государств. Он, в частности, утверждал, что в Австро-Венгрии и подобных ей странах предоставление национальным меньшинствам территориальной независимости неизбежно приведет к угнетению меньшинств в новосозданных государствах, и предлагал отделить самоопределение от территории и предоставить каждой — определяемой по языку — этнической группе автономию в национальных делах с помощью внетерриториальных национальных организаций[168].

Из теории Каутского выросла построенная по федеративному принципу Социал-демократическая партия Австрии; впоследствии его учение легло в основу Брюннской программы, принятой в 1899 году на проходившем в Брюнне (Брно) первом съезде реорганизованной Социал-демократической партии Австрии[169]. Менее чем за два года, от преобразования партии в 1897 году (по сути, она превратилась в федерацию, объединяющую шесть национальных партий) до съезда в Брно, австрийским социалистам удалось в дискуссии о стратегии и организации выработать собственную теорию национальной автономии[170]. Они понимали, что атмосфера противостояния между народами мешает классовой борьбе, поэтому главная задача съезда состояла в том, чтобы примирить различные национальные группы. В этот период в международной социалистической повестке национальная проблематика практически отсутствовала, и внимание австрийской социал-демократии к национальной политике следует рассматривать, как пишет Артур Коган, «на общем фоне бессильного парламента, едва прикрытого чиновничьего произвола и разгулявшегося национализма»[171]. Принятая в Брно программа включала разнообразные требования, в частности преобразование Австрии в «союзное государство наций», создание и самоуправляющихся регионов, и национальных союзов, которые совместно занимались бы делами каждой нации, а также принятие особого парламентского закона, гарантирующего права национальных меньшинств[172].

Эта программа, фактически замыкавшая национальную автономию в территориальных границах, устраивала далеко не всех участников съезда; многие из них выступали против попыток «привязать» национальные автономии к определенным землям. Так, например, южнославянская организация требовала отделить понятие нации от территории, поскольку многие народы (в том числе южные славяне) разбросаны по всей Австро-Венгерской империи. «Надо прямо сказать, — утверждал в своем выступлении делегат из Триеста, — что равноправие возможно, только если нация понимается не как население, живущее в границах определенной территории, но как совокупность личностей, заявляющих о своей принадлежности к определенной национальности»[173]. Для южных славян это было особенно важно: они представляли собой полиэтническую и поликонфессиональную группу, в которую входили, в частности, католики-хорваты и православные сербы, поэтому югославское крыло социал-демократической партии, понимая, что территориальная автономия в их случае невозможна, отстаивало тезис о национально-культурной, или персональной, автономии. В итоговом компромиссном документе речь все же шла о «национально ограниченных» самоуправляемых областях. Брюннская программа предполагала, что национальная автономия должна основываться прежде всего на территориальном принципе. Иначе говоря, только этнические группы, получившие автономию в границах определенной территории, могут требовать автономии для своих соплеменников, живущих в других землях. Этот пункт политической программы австрийской социал-демократической партии впредь оставался неизменным[174].

Работа Житловского «Социализм и национальный вопрос», написанная в преддверии первого съезда австрийских социал-демократов, не была посвящена еврейской проблематике, но предполагалось, что основные идеи этого сочинения применимы и к ней. Социалисты, утверждал Житловский, слишком часто использовали космополитические и антинационалистические аргументы, чтобы оправдать тезис о вхождении «малых» национальных групп в польское, российское или германское социал-демократическое движение. Он жестко критиковал отношение польских и австро-венгерских социалистов к национальной проблематике: «Ясно, что поверхностный антинационализм, который долгое время отождествлялся с международным принципом, на практике здесь выродился в неприкрытый шовинизм, в явное национальное угнетение»[175].

Хотя программа австрийских социал-демократов имела хождение в достаточно узких кругах, она подтолкнула правоведов Карла Реннера и Отто Бауэра к размышлениям о внетерриториальной национальной автономии.

В работе «Государство и нация» Бауэр доказывал, что в многонациональной Австрии личность должна быть наделена четко определенными правами, и отстаивал понятие «личная автономия»[176]. Конфессии, писал он, имеют собственные административные структуры, которые сосуществуют друг с другом на всех бюрократических и территориальных уровнях. Люди, рожденные в той или иной вере, во взрослом состоянии вправе сменить исповедание. Так и нации, по мнению Бауэра, могут административно и территориально сосуществовать, пока у людей остается право выбирать свою национальную принадлежность. Он был убежден, что государство обязано признать национальные общности, чтобы, с одной стороны, защитить индивидуальные права от посягательств на них со стороны других национальностей и самого государства, а с другой — обеспечить всем необходимые национальные права, например право на образование[177].

Реннер утверждал: «Если согласно закону органического развития из целого организма выделяются отдельные органы для выполнения отдельных функций, так и народ как целое в государственно-правовом смысле, как совокупность материальных и социальных интересов и нации как культурные и духовные единицы тоже должны иметь специальные органы для специальных функций»[178]. Эти «специальные органы», принадлежащие каждой национальной группе, защищают права ее членов, обеспечивают доступ к культуре и способствуют «здоровью» государства как такового. Примечательно, что Реннер допускал различие между юридическими правами, обусловленными принадлежностью к территориальной единице, и юридическими правами, относящимися к национальной принадлежности.

Одна из особенностей австрийской социал-демократической концепции внетерриториальной автономии состояла в том, что евреи в нее не вписывались: их считали особой группой, не заслуживающей автономии. Отчасти это можно объяснить еврейским происхождением некоторых авторов влиятельных политических концепций. И нееврей Карл Каутский, и выросший в еврейской семье, но вскоре после женитьбы перешедший в протестантизм Виктор Адлер с равным пылом отстаивали необходимость еврейской ассимиляции. Жесткая критика, с которой Адлер обрушивался на все формы еврейского национализма и сепаратизма, во многом объяснялась как личными столкновениями с антисемитами, так и опасениями, что социал-демократов могут заклеймить «еврейской партией» или «защитниками евреев». Автор наиболее последовательной социал-демократической концепции национальной автономии, Отто Бауэр, громогласно утверждал, что евреям никакой автономии, даже в области образования, давать нельзя, а, напротив, необходимо всячески способствовать их ассимиляции в те этнические группы, среди которых они живут[179]. Иначе говоря, он считал евреев исключением из своей теории о правах проживающих в Австрии национальных меньшинств и был убежден, что даже существование отдельных еврейских школ может навредить отношениям евреев с их соседями[180]. Показательно, что, отстаивая необходимость ассимиляции, Бауэр (в отличие от Адлера) тем не менее оставался членом еврейской религиозной общины (Israelitische Kultusgemeinde).

У Каутского вера в необходимость ассимиляции парадоксальным образом сочеталась — и этим он отличался от своих еврейских товарищей по социал-демократической партии — с симпатиями к Бунду и еврейским социалистическим движениям; он считал их «временно необходимыми явлениями»[181]. В целом его позицию по национальному вопросу точнее всего описывает популярное среди еврейских социалистов изречение: «Когда евреев перестанут изгонять и преследовать, они сами собой перестанут существовать»[182]. Своей главной задачей австрийские социал-демократы считали установление пролетарской демократии и в разрешении раздиравших страну межэтнических конфликтов видели не более чем средство для достижения более высоких целей классовой борьбы. Национальные интересы как таковые не представляли для них ценности, и это объясняет, почему ведущие австрийские теоретики социал-демократического движения считали ассимиляцию неизбежным благом.

К 1904 году Хаим Житловский порывает с Бундом и постепенно склоняется к тем или иным формам социалистического сионизма или территориализма. Примерно в то же время еврейские социалисты создают в Киеве группу «Возрождение», во многом предвосхитившую движение левых сионистов к национализму диаспоры. Распространение идей «рабочего сионизма», происходившее в России между 1902 и 1904 годами, побудило многих сторонников еврейского национализма искать более близкое и доступное разрешение национального вопроса, чем создание социалистического еврейского государства, и они в конце концов примкнули к дубновцам[183]. Социал-демократы из «Поалей Цион» («Рабочие Сиона») были озабочены главным образом применением марксистских идей к сионизму в Палестине, однако другие группы, выросшие из «рабочего сионизма», в той или иной мере отделяли социалистический сионистский принцип от «палестинской идеи». Так, например, Сионистская социалистическая рабочая партия сблизилась с территориалистами и, подобно им, отстаивала проекты еврейских сельскохозяйственных поселений, но не обязательно в Палестине. Группа «Возрождение» мыслила во многом похоже: ее члены признавали, что в будущем еврейский национальный вопрос полностью разрешится созданием национального государства, а пока первейшая задача состоит в том, чтобы защитить еврейские национальные интересы в диаспоре.

Начало группе «Возрождение» было положено осенью 1903 года на конференции социалистов-сионистов, организованной в Киеве еврейскими студентами, в том числе Мойше Зильберфарбом (1876–1934), Авромом Розиным (Бен-Адир, 1878–1942) и Нохемом Штифом (Бал Димьен, 1879–1933)[184]. Итоги конференции показали, что у Житловского, считавшего Бунд и «рабочий сионизм» не единственными возможными в России формами еврейского социализма, есть единомышленники. Хотя собравшиеся так и не договорились о целях социалистического сионизма, им удалось создать периодическое издание, которое они назвали «Возрождение»[185]. С Житловским их сближали взгляды на социализм и национализм, хотя территориалистские идеи он к тому времени еще не разделял. Группа собрала вокруг себя тех, кто разочаровался в «рабочем сионизме», в частности молодых последователей первого идеолога социалистического сионизма Нахмана Сыркина (1868–1924) — в том числе Мойше Зильберфарба и Зелика Калмановича (1881–1944). Таким образом, в России возникло уникальное еврейское движение, которое было одновременно революционным, социалистическим и национальным. Однако сами «возрожденцы», как явствует из их публикаций, своей главной задачей считали революционную борьбу за создание социалистического государства, которое будет признавать национальные различия, а не утверждение еврейских прав при конституциональных преобразованиях в Российской империи.

Участники группы были убеждены, что для построения социализма и подлинного освобождения народа евреи должны заниматься и национальным возрождением, и классовой борьбой, но вовсе не обязательно в палестинофильском контексте, как требовали того социалисты из «Поалей Цион»[186]. «Возрожденцев», как и многие другие еврейские партии, «разбудил» кишиневский погром 1903 года, и они во всеуслышание заявили, что отныне ни «официальный», ни «низовой» сионизм не вправе игнорировать потребности еврейских масс в черте оседлости[187]. Следовательно, рассуждали они, в настоящее время нет ничего важнее, чем борьба за национальные права российского еврейства как первый этап продолжительной революционной борьбы; вместе с тем классовой и национальной борьбе в России должно сопутствовать развитие и распространение идей территориальной автономии[188].

Значительная часть первого номера «Возрождения» была посвящена размышлениям о значимости национальной идеи для социал-демократической мысли, обоснованию целесообразности национальной автономии социалистического образца, а также полемике с Бундом. «Возрожденцы» не только критиковали попытки Бунда свести многоуровневую еврейскую автономию к национально-культурной, но и пылко оспаривали бундовский тезис о том, что национальная борьба должна быть подчинена классовой и превращена в средство победы пролетариата[189]. Во втором номере (он вышел в Париже) Розин прослеживал интеллектуальную эволюцию группы от социализма к социалистическому сионизму, а от него — к той форме социализма и национализма, которая предполагает защиту национальных прав в диаспоре и — со временем, в будущем — создание «еврейской свободной территории»[190]. Как видно из их критики бундовских идей, требование еврейской автономии в России, по мнению «возрожденцев», никоим образом не должно было ограничиваться национально-культурными рамками. Вслед за эсерами они доказывали, что каждый народ империи сможет обрести подлинную автономию, только если ему будет предоставлена возможность создать свое национальное собрание (сейм), наделенное правом налогообложения и ответственное за национальные дела. Пока у евреев, равно как и у других народов, не появятся свои сеймы, утверждали «возрожденцы», даже реформированная Россия будет ничем не лучше Австро-Венгрии, где по-прежнему сохраняется главенство немецкой и венгерской культур и не обеспечены права национальных меньшинств[191]. Находя немало сходства между двумя империями, группа «Возрождение» считала наиболее подходящим для России пример австрийского пролетариата и призывала следовать ему в теории и на практике.

«Надо отказаться, — писал Зильберфарб, — от наивного взгляда, будто стоит только продекларировать равенство перед законом всех граждан, независимо от их национального происхождения, чтобы национальные интересы, растворившись в классовой борьбе, перестали играть существенную роль в государственной жизни…» Пока господствующая нация не заинтересована в том, чтобы не на словах, а на деле разрушить «иерархию наций и сузить „площадь национальных трений“», все разговоры о благополучии, которое наступит, как только все народы будут признаны равными, остаются «благопожеланиями»[192]. В своих публикациях группа обосновывала необходимость децентрализации государства и критиковала просвещенческие установки, согласно которым в современном государстве не может быть двойной лояльности. Скептическое отношение к конституционализму сближало «возрожденцев» с революционером Ароном Либерманом (1845–1880), который десятилетиями ранее доказывал, что конституционное правление не изменит участь угнетаемых, и прежде всего евреев. Поскольку равноправие само по себе обездоленным ничего не даст, начинать надо с радикального экономического переустройства.

Примечательно, что теоретики, входившие в «Возрождение», отказывались считать национализм всего лишь «временным средством» и не принимали тезис социалистов о том, что национальная борьба должна вести к космополитизму, знаменующему начало эпохи, когда национальные интересы исчезнут с лица земли. «Нет, мы так не думаем, — писали они. — Мы утверждаем, что в этом пункте обрывается путь законной аналогии между классовой и национальной борьбой»[193]. По их мнению, национальная борьба в настоящее время сопутствует классовой борьбе, но и в будущем, когда все народы, наделенные равной автономией и правами, смогут мирно сосуществовать друг с другом, национальные различия все равно сохранятся. Заслуга «Возрождения» состояла прежде всего в том, что эта группа, основываясь на идеях Житловского и Дубнова, последовательно разрабатывала социалистическую концепцию еврейского автономизма. Не менее важно и то, что их теории имели под собой прочную юридическую основу. Это позволяло им убедительно оспаривать расхожее интеллигентское мнение, будто конституционное правление и всеобщее гражданское равенство, пусть даже на федеральной основе, по умолчанию обеспечат равные национальные права евреев. Многие интеллектуальные последователи Дубнова и Житловского, начинавшие как социалистические сионисты, а затем развивавшие свои идеи в составе «Возрождения», впоследствии станут ведущими российскими теоретиками еврейского автономизма.

В 1906 году на основе группы создается Социалистическая еврейская рабочая партия (СЕРП). Как и «Возрождение», СЕРП была идейно близка к эсерам и занимала максималистскую позицию в вопросе о национальной автономии[194]. Согласно программе новой партии, которую возглавили Исроэл Ефройкин (1884–1954), Нохем Штиф, Зелик Калманович (все трое потом присоединятся к Фолкспартей), а также Мойше Зильберфарб, Авром Розин и Марк Ратнер, во главе еврейской национальной автономии должен стоять сейм, уполномоченный законно представлять евреев и облагать их налогами. Поэтому члены партии получили название сеймистов[195]. В 1906 году в Европу после поездки с лекциями по США возвращается Житловский. Он поселяется во Львове (Лемберге) и активно участвует в становлении молодой партии.

Бунд трактовал преимущества социально-политической еврейской автономии совершенно иначе. Тем не менее при переходе от ортодоксального марксизма, для которого идиш был не более чем средством распространения марксистских идей и агитации среди еврейских рабочих, к положению партии, отстаивающей культуру на идише, Бунд также постепенно усваивает автономистские идеи[196]. В 1897 году, в самом начале своего существования, бундовцы утверждали, что еврейский национализм может навредить делу классовой борьбы и пробудить в еврейском пролетариате нездоровые шовинистические чувства. По словам Цви Гительмана, цель Бунда, как ее понимали первые руководители партии, состояла в том, чтобы «воспитать в высшей степени сознательных социалистических рабочих, глубоко и прочно ассимилированных в русской культуре и способных идти в центры скопления российского пролетариата, чтобы проповедовать ему доктрину социализма»[197]. Однако близкое знакомство с рабочим классом быстро избавило еврейских революционеров от ассимиляционистских иллюзий и убедило их, что единственный способ повести за собой еврейских рабочих — создать революционное движение, «укорененное в их среде»[198].

Вопреки первоначальным декларациям интернационализма и к разочарованию некоторых представителей российской социал-демократии, Бунд довольно скоро провозгласил себя еврейской партией и на своем IV съезде, состоявшемся 24–28 мая 1901 года, заявил, что в России различные нации «должны образовать федерацию… с полной национальной автономией для каждой из них независимо от территории, какую она занимает… Понятие нации должно быть применимо и к еврейскому народу»[199]. Эта перемена отчасти была вызвана массовым притоком в партию неассимилированных рабочих; со временем именно они, а не обрусевшая интеллигенция, составят в Бунде большинство. Для Бунда стал значим федерализм. Если Российская империя призвана стать «федерацией наций», значит, евреев тоже следует признать нацией, которой полагается автономия, независимо от того, где они проживают. Принятие подобных идей, несомненно, свидетельствовало о растущем влиянии некоторых мыслителей, и прежде всего Джона Миля, который, живя в Швейцарии, в 1906 году стал главным редактором бундовского издания «Дер идишер арбетер» («Еврейский рабочий», идиш). Именно он познакомил читателей с идеями Каутского[200] — в частности, использовал его рассуждения о внетерриториальной автономии как способе разрешить национальный вопрос, чтобы отразить нападки на Бунд со стороны Польской социалистической партии[201]. Если на состоявшемся в 1899 году третьем съезде Бунд отклонил идею Миля о еврейских национальных правах, то два года спустя, как видно из приведенного выше утверждения, в Бунде уже были готовы видеть в евреях отдельную нацию[202]. Однако резолюция съезда, прошедшего в 1901 году, еще не свидетельствовала о переходе Бунда на отчетливо националистические позиции; скорее, это было требование равноправия с другими народами. Почти все возникающие в это время социалистические организации носят национальный характер. Бунд тоже утверждал, что евреи — это полноценная нация и было бы несправедливо лишать их прав, которые социалисты требуют для других национальных меньшинств.

Таким образом, в начале XX века формируются две концепции социалистического автономизма. Бунд включает в свою программу требование признать право евреев на собственный язык и школы, но при этом не признает ни еврейский национализм, ни необходимость социально-политической автономии. Конфликт между национализмом Миля и Житловского, с одной стороны, и более традиционным социалистическим космополитизмом, с другой, нагляднее всего отражен в нейтралистской теории Владимира Медема. В работе «Социал-демократия и национальный вопрос», опубликованной в 1904 году, Медем доказывает, что в противостоянии между сторонниками ассимиляции и национализма еврейскому рабочему движению необходимо сохранять нейтралитет, поскольку обе «воюющие стороны» в конечном счете служат интересам буржуазии. Рабочим не следует поддерживать национализм, но и бороться с ним тоже не стоит; скорее, они должны противостоять национальному бесправию неустанными попытками добиться от государства права на национальные школы[203].

«Возрождение», в отличие от Бунда, стоит на сугубо автономистских позициях и полностью принимает соответствующую социально-политическую модель. Однако нужно помнить, что эта группа первоначально представляла собой, по сути, небольшую группу интеллигентов, которая лишь со временем трансформировалась в партию, тогда как Бунд в то время, о котором идет речь, насчитывал десятки тысяч членов. Это отчасти объясняет, почему автономистское крыло еврейского социалистического движения было немногочисленным и выглядело гораздо более слабым, чем бундовское, которое, постепенно признавая ценность еврейского национального самосознания, тем не менее сводило борьбу за автономизм к защите прав на язык и национальные школы.

Как и другие национальные меньшинства Российской империи, евреи внимательно наблюдали за попытками их многонационального западного соседа, Австро-Венгрии, справиться с тлеющими межэтническими конфликтами, и предложение австрийских социал-демократов установить национально-культурную автономию на основе языковых общностей нашло немало сторонников среди еврейских социалистов в России. Вместе с тем дискуссии в среде австрийских социалистов показывали, что предоставление национальных прав меньшинствам, будь то в России или в Австро-Венгрии, еще не гарантирует полноправия евреям. Можно сказать, что многим российским еврейским социалистам Австрия показала скорее отрицательный пример, свидетельствовавший о «ловушках» конституционализма и одновременно подтвердивший тезис о том, что только революционное социалистическое государство способно в полной мере обеспечить национальные права. Так, например, члены группы «Возрождение» утверждали, что в Австро-Венгрии господствующие нации используют конституционализм, чтобы оттеснить «подчиненные национальности к низшим ступеням общественной лестницы», и таким образом вынуждают прибегать к «парламентской обструкции» или «переносить борьбу из представительских учреждений на улицы»[204]. По их убеждению, Россия обречена повторить австрийский опыт изматывающего национального противостояния, но в российской революционной ситуации эта борьба будет более жестокой. Они рассуждали так: повсеместно, где живут евреи, их национальная буржуазия будет держать двойную оборону: против буржуазии недавно получивших политические права соседей — будь то поляки, украинцы или литовцы — и против буржуазии прежде господствовавшей нации. В этой борьбе жертвой экономического соперничества и политического противостояния неизбежно окажется пролетариат. Единственный выход сторонникам автономизма виделся в установлении «ясных и точных правовых норм», определяющих «юридическое положение национальной коллективности» и закрепляющих правомочное существование «национальных институций» как посредников между государством и отдельными личностями[205]. По сути, полагали они, полная свобода наций может быть достигнута только тогда, когда будут созданы национальные представительства. Однако для того, чтобы национальные организации обладали достаточным авторитетом внутри своей общности и могли выражать ее коллективную волю вовне, их должно санкционировать государство.

Как и австрийские социал-демократы, «возрожденцы» считали государственное признание «наций как юридических лиц» единственным способом гарантировать права всем народам[206]. Возможно, основание для такой уверенности давала австрийская конституция, одна из статей которой гласила: «Все народности государства равноправны, и каждая из них пользуется ненарушимым правом на сохранение и развитие своей культуры и языка»[207]. Однако по-прежнему оставался вопрос, можно ли на уровне законодательства считать нацией евреев; и в ответе на него австрийские социал-демократы (как еврейского, так и нееврейского происхождения) радикально расходились с еврейским политическим движением. Так, в том самом 1906 году, когда была основана Социалистическая еврейская рабочая партия, Авром Розин издал брошюру с резкой критикой ассимиляционистских идей Каутского и его крайне ущербного, по мнению Розина, анализа еврейской проблематики[208]. Так или иначе, несомненно, что «возрожденцы», а впоследствии — СЕРП, пристально следили за полемикой в кругах австрийских социал-демократов, пытаясь понять, что из предложенного ими приемлемо для России[209]. Некоторые автономисты охотно восприняли свежие идеи австрийских социал-демократов, в частности их тезис о возможности внетерриториальной автономии, и даже нежелание австрийских борцов за права народов распространить этот принцип на евреев их не смущало. Другим сторонникам автономии оказалось ближе требование национальных прав, сформулированное социалистами. В 1907 году, тогда же, когда Дубнов опубликовал свои «Письма», вышло первое издание работы Отто Бауэра «Национальный вопрос и социал-демократия». Два года спустя стараниями еврейских автономистов эта книга пришла в Россию: в 1909 году СЕРП опубликовала ее по-русски с пространным 54-страничным предисловием Хаима Житловского[210]. Эту вступительную статью можно смело назвать одним из самых ярких его размышлений об автономизме. В ней Житловский рассматривает взаимоотношения между классовой и национальной борьбой, анализирует исторические основания и предпосылки украинской и белорусской автономии в Российской империи (в унисон с рассуждениями Бауэра об австрийских делах) и жестко критикует Бунд, а также другие группы еврейских социалистов за их, как ему кажется, сумбурные представления о еврейских национальных правах. Для него не столь важно, что Бауэр пишет о евреях, сколько сама возможность публично заявить, что становление еврейского национального самосознания — это непрерывный процесс и сейчас он достиг той точки, когда социалистические идеи, воспринятые евреями, позволяют им, наравне и совместно с другими народами, отстаивать свое национально-культурное равноправие: «Независимо от [национальных требований]… малорусской группы теоретиков подняли свой голос представители другого угнетенного народа — еврейского»[211].

По мнению многих исследователей, как дубновская, так и социалистические теории еврейской внетерриториальной автономии выросли из политических дискуссий австрийских социал-демократов[212]. Справедливости ради следует уточнить, что австрийским влиянием столь же единодушно объясняется не только происхождение автономистской теории Дубнова, но и возникновение идей его главного оппонента из среды социалистов — Житловского[213]. Однако даже Бунд, находившийся под прямым влиянием идей Каутского и этим заслуживший репутацию интеллектуального наследника австрийских социал-демократов, практически не затронули идеи их поздних теоретиков, в частности Реннера и Бауэра[214]. Дубнов не раз утверждал, что продумывал свои идеи независимо от австрийских социал-демократов и тех еврейских интеллигентов, которые принесли их идеи в Россию[215]. Так, например, в примечании к переизданным в 1907 году «Письмам о старом и новом еврействе» он уточняет, что, читая первую часть работы Реннера «Der Kampf der österrreichischen Nationen um den Stadt» («Борьба австрийских наций за государство»), вышедшей в 1902 году, был приятно удивлен, обнаружив сходство между своими рассуждениями о евреях и размышлениями Реннера об австрийских национальных меньшинствах. По словам Дубнова, «Государство и нацию» он прочитал после того, как закончил собственный труд[216]. Столь же необоснованным представляется тезис о заимствованиях Дубнова у Отто Бауэра: главная работа Бауэра вышла только в 1907 году, когда основные идеи Дубнова уже были широко известны из его «Писем», распространявшихся в первой и дополненной редакциях. Однако и те читатели Дубнова, кто считает, как он сам того хотел, его мысль полностью оригинальной, и те, кто приписывает его идеи австрийским влияниям, на наш взгляд, в равной мере далеки от истины. Со взглядами австрийских социал-демократов Дубнов, вероятнее всего, мог познакомиться если не через работы Реннера и Бауэра, то по статьям Адлера, Каутского или по материалам, публиковавшимся во влиятельном социалистическом журнале «Die Neue Zeit» («Новое время»), который издавал Каутский с 1890 по 1917 год. Этот журнал был популярен в среде русских марксистов, и не только в ней[217].

Поскольку Реннер и Бауэр были теоретиками права, не исключено, что на Дубнова в 1906 году, когда он пересматривал свою теорию, могли повлиять их правоведческие рассуждения об автономизме. Однако национализм для него всегда обладал ценностью сам по себе, и это радикально отличало Дубнова от австрийских социал-демократических мыслителей. Если же говорить о влияниях, которые испытал Дубнов, их, скорее, надо искать в либерально-националистических теориях. Достаточно познакомиться с работами Джона Стюарта Милля, к которому Дубнов относился с огромным почтением, — и становится понятнее, где кроются истоки дубновских представлений о внетерриториальном автономизме. В отличие от социалистов, определявших нацию исключительно по языку, Милль выделял несколько составляющих: кроме языка это религия, общественное устройство, территория, но важнее всего — общность исторического опыта. Кроме того, он доказывал, что каждой нации свойственно естественное «стремление жить под началом общего для всех правительства, состоящего исключительно из соплеменников»[218]. Это рассуждение, появляющееся у Милля в контексте полемики с колониализмом, было вполне применимо к ситуации национальных меньшинств в Российской империи. Обобщенно говоря, он отстаивал ценность национальных государств, а там, где они невозможны, предлагал федеративное устройство. Идея внетерриториальных автономий не встречается у Милля нигде, но вместе с тем он считал, что в справедливо и разумно устроенной федерации все граждане должны обладать правом «двойной лояльности» с четким определением границ и полномочий каждой из властей; очевидно, что представления Дубнова о будущем российского еврейства гораздо ближе к этой идее, чем к теории внетерриториальной языковой и культурной автономии, которую выдвигали австрийские социал-демократы[219].

Хотя Дубнов, Житловский и Бунд решительно отрицали австрийское влияние, именно труды Реннера косвенно объясняют, как разные теоретики примерно в одно и то же время пришли к схожим выводам. В последнее время, пишет Реннер, все чаще говорят о признании коллективных прав, начиная с торгового права и заканчивая правами рабочих. «Так неужели, — продолжает он, — важнейшие для нашей государственности группы — национальности — все еще должны в правовой жизни пребывать в трансцендентальном состоянии, не поддаваясь облечению в гражданские формы государственно-правового бытия»[220]. В имперской России, в отличие от Австро-Венгрии, подданные имели меньше личных прав. Вместе с тем существовавшая в России сословная система с ее законодательно закрепленными привилегиями и ограничениями воспитывала и укрепляла уверенность в групповых правах. Утверждение Реннера, что концептуально «нация — это не территориальная единица», было близко к позиции Дубнова, однако они исходили из разных посылок и задач. Реннер полагал, что принятие внетерриториального принципа позволит разрешить национальные споры в полиэтнической Австрии (и заодно избежать подавления одних наций другими), тогда как Дубнов, в целом признавая значимость территории, все же считал опыт еврейской диаспоры исключительно ценным и даже, говоря в терминах эволюционной теории, более прогрессивным. Его «Этика национализма» появилась в 1899 году, когда он опасался, что прямая и несомненная связь между французским национализмом и антисемитизмом, отчетливо проявившаяся в деле Дрейфуса, отвратит евреев от национальных идей как таковых. Иначе говоря, «ударивший» по евреям крайний национализм другого народа побудил Дубнова выработать, по его словам, критерий, «позволяющий различать, что в национализме есть добро, а что есть зло, и тем самым отделять еврейский национализм от антисемитского»[221].

Реннер разрешал сугубо юридическую дилемму: как представителям того или иного народа обеспечить и сохранить свои права независимо от того, где они живут. Перед Дубновым стояла дилемма философская: ему предстояло понять, возможно ли сохранить национальное самосознание, не имея своей территории, а в будущем, возможно, утратив «веру отцов»[222].

Дубнов был убежден, что еврейское автономистское движение в России способно достичь своих целей посредством культурной и общинной деятельности. Благодаря культуре, полагал он, самоотождествление по религиозному признаку постепенно сменится секулярной национальной идентичностью, а общинный активизм позволит очертить сферы национальной автономии в настоящем и расширить их в будущем[223]. Дубнов начинал как теоретик еврейского национализма и национального развития, однако можно проследить, как со временем в его работах все отчетливее оформляется более частная концепция еврейской автономии. В 1897 году в статье «Теория еврейского национализма» он показывает, как исторически, благодаря воспитанию национального самосознания и сохранению уникальной диаспорной культуры, создавались основы для национального чувства[224]. В работе 1898 года он анализирует исторические основы становления еврейской жизни в Западной Европе, в 1899 году обосновывает этическую систему, на которой могли бы строиться отношения между нациями, а два года спустя, в статье «Автономизм как основа национальной программы», снова обращается к еврейской истории, чтобы показать, какой ценой евреям в течение веков удавалось сохранять автономию в диаспоре и как, опираясь на их опыт, можно сменить дряхлеющее религиозное национальное самосознание жизнеспособным секулярным. Изложенные в этих работах представления о еврействе как о «духовной» или «культурно-исторической» нации, равно как его идеи восстановления еврейского общинного самоуправления, были на рубеже XIX–XX веков очень популярны, и повсеместно считалось, что именно Дубнов заложил теоретические основы еврейского автономизма[225].

Основываясь на собственной трактовке еврейской истории, Дубнов утверждал, что еврейская автономия всегда держалась на трех столпах: общине, языке и образовании. Образование представлялось ему «несущей опорой», поскольку именно оно могло бы позволить евреям преодолеть разрыв между этнической и культурной идентичностями[226]. Идеи автономизма разрабатывали многие мыслители, однако все они воспринимали дубновские «три столпа» как основополагающие элементы еврейской автономии. Не менее важно, что выделенные Дубновым три элемента автономизма превосходно вписывались в более общую картину правовых и политических перемен в Восточной Европе. Независимо от авторской интенции дубновская теория была созвучна идеям других федералистов. Она коренилась в требовании признать евреев нацией и, несомненно, отражала рост социальной и политической активности интеллигенции, создававшей новые структуры общинной жизни.

Автономистское стремление «обособить» внутри российского общества пространство еврейской общинной жизни во многом совпадало с усилиями русских либералов и автономистов создать независимое от государства пространство общественной жизни. Подобно тому как слово «интеллигенция» в России второй половины XIX века относилось к людям, вовлеченным в распространение идей и культуры, словом «общественность» в тот же период начинают называться граждане, пытающиеся общественно активными действиями улучшить положение дел в стране[227]. До 1860 года «обществом» именовала себя европеизированная просвещенная аристократия в противоположность «простому народу»[228]. Со временем это понятие демократизировалось: в «общество» вошли разночинцы, и новое понятие «общественность» теперь описывало просвещенную и социально активную часть русского социума. Перемены, происходившие в Российской империи второй половины XIX века (достаточно упомянуть Великие реформы, урбанизацию и экономические преобразования), привели к появлению на социальной арене людей, обладавших профессиональными знаниями, но не вписывавшихся ни в одно из законодательно закрепленных сословий[229]. Этот «третий элемент», определяемый скорее апофатически («не дворянство и не крестьянство»), стал движущей силой многих социальных перемен в России конца XIX — начала XX века, и слово «общественность» приобрело новый смысл: оно стало собирательным именованием выступающей за реформы и труд ради общего блага социальной группы, в которой демократически мыслящая разночинная интеллигенция играла ведущую роль[230]. Иначе говоря, в российском политическом контексте рубежа XIX–XX веков значение этого слова расширяется: оно относится к просвещенной и политически сознательной части социума, заботящейся об общественной пользе и отличающейся гражданской ответственностью[231]. Хотя в английском языке эквивалента для этого понятия нет, в недавних англоязычных исследованиях им описывалась группа, «идентичность которой определяется глубокой убежденностью в том, что российская нация не тождественна российскому государству, а будущее России зависит от того, удастся ли достичь подлинного равновесия между самостоятельными общественными инициативами и государственной властью»[232].

Теории «общественности» выросли из споров 1860–1890-х годов о самостоятельности земств, которые были учреждены в 1864 году как местные бессословные органы самоуправления в двух третях губерний европейской части России (на Польшу «Положение о губернских и уездных земских учреждениях» не распространялось). Во второй половине XIX века многие российские либеральные философы, в том числе Владимир Соловьев, писали о необходимости создавать «общественные организации», призванные трудиться ради общего блага. Примерно тогда же Борис Чичерин доказывал, что государство и общество — полностью автономные «сферы». Чичерин пришел к конституционализму только в 1900 году, однако его теория гражданского общества, согласно которой граждане призваны создавать самостоятельную общественную жизнь, была сформулирована гораздо раньше[233]. Благодаря этим и многим другим мыслителям, идеи самоуправления, способного преобразовать Россию и взять на себя многие государственные функции, постепенно завладевали умами не только либералов, но и консерваторов.

Российский опыт земств убеждал руководителей еврейских общин в действенности структур местного самоуправления. «Положения о земствах» основывались на восходящей к славянофильским идеям «теории общественного самоуправления», которая закрепляла как самостоятельность земств, так и их обязанности перед народом[234]. Возникновение земских структур, равно как и появление самостоятельных, не государством учрежденных организаций во многом лишало чиновников столь дорогой для них возможности контролировать общественную жизнь[235]. Хотя после революции 1905 года земства стали более консервативными, в более ранние годы они были оплотом либеральной оппозиции, а в земских школах и больницах работали профессиональные учителя и врачи всех сословий[236]. В земских управах состояли не только дворяне, но и представители тех групп, которые не вписывались в сословные рамки; их профессиональный опыт помогал институционализировать как органы самоуправления, так и «общественность». В России появляется все больше образованных людей, и это качественно меняет политический климат: в начале XX века земские деятели нередко выступают за гражданское равноправие и против абсолютизма[237].

С самого начала земства представляли собой систему самоуправления, действующую на уездном и губернском уровнях. Уездные управы избирались «на местах» и, в свою очередь, из своего состава выбирали представителей в губернские управы. Поскольку сферы ответственности земств и «приказного государства» четко разделены не были, земцам постоянно приходилось спорить с представителями государственной власти о границах полномочий. Это были не просто стычки с местными чиновниками-самодурами, но конфликты, вызванные радикальными различиями в представлениях о роли самоуправления в государстве: земцы, в отличие от «государственных мужей», рассматривали самостоятельную деятельность как один из шагов на пути к конституционализму[238].

Земства были учреждены через год после Польского восстания 1863 года, поэтому в девяти западных губерниях, где большинство землевладельцев принадлежало к польской шляхте, было решено «на всякий случай» земства не вводить. Вместе с тем их создали в нескольких украинских губерниях, где исторически проживало много евреев[239]. В земских органах евреи, разумеется, участвовать не могли, но, наблюдая за земской деятельностью, открывали для себя идею и возможности самоуправления, и вскоре это понятие закрепилось в еврейской прессе. Российским евреям, получившим высшее образование, имперское законодательство не позволяло работать по профессии на государственной службе. Эти евреи, по сути, принадлежали к тому самому «третьему элементу». Более того, поскольку у евреев не было возможности участвовать в деятельности губернских и уездных управ, они мало-помалу формировали свою «общественность», которая, как и русская, пыталась создавать самостоятельные, свободные от государственного давления общественные организации. Однако, в отличие от русской, еврейская «общественность» объединяла не только европейски образованных либералов, но и радикальные политические элементы. Это объяснимо: еврейские организации в России все чаще играли не только культурную, но и социально-политическую роль, и эти задачи тесно сплетались в сознании российского еврейства. Часть евреев, в основном из либеральной когорты, полагала, что призвана в равной мере активно участвовать в создании российского гражданского общества и его автономного «еврейского эквивалента». Другие считали, что их дело — отдать все силы для создания в России самостоятельной еврейской культурной и политической жизни[240].

Своей деятельностью русские «общественники» пытались уравновесить два противоположных умонастроения: потребность в индивидуальном самоопределении, с одной стороны, и поиск коллективной идентичности народа или формирующейся нации — с другой[241]. С подобной задачей столкнулись и те, кто стоял у истоков еврейской общественности: им предстояло разрешать примерно такие же дилеммы, как те, что стояли перед их русскими единомышленниками. В русском интеллектуальном дискурсе определения «автономный» и «самостоятельный» закрепились во многом стараниями «общественности», видевшей свою цель в создании независимых от государства структур[242]. Усвоение слов «общественность» и, что более важно, «самоуправление» еврейским политическим языком подтверждает, что между идеологией русских общественников и еврейским автономистским движением было немало общего. Так, например, понятие «общественность» с коннотациями социального и публичного широко использовали примерно в одном и том же значении как русские, так и еврейские либеральные мыслители. С другой стороны, слово «общество» в еврейском контексте относилось не только к обществу как таковому (и, разумеется, не только к образованной его части): им нередко именовались та полуофициальная еврейская общность, которая возникает после упразднения кегилы, а также — собирательно — евреи как одна из групп внутри российского социума[243]. Наконец, по мере продумывания новых или реформированных структур национального общинного самоуправления еврейское сознание усваивало исключительно важное понятие «община» в двух актуальных значениях: «сообщество» и «самоуправление». Эти значения на протяжении всего XIX века разрабатывали выдающиеся русские либеральные и радикальные мыслители Константин Кавелин, Александр Герцен, Николай Чернышевский, Михаил Бакунин и многие другие[244]. Аналогичные представления о роли народа и общинном самоуправлении встречаются у русских народников; возможно, именно от них в еврейский политический язык пришли понятия «народ» как собирательное именование и «самодеятельность» как характеристика его самостоятельных действий[245]. Иначе говоря, автономистский дискурс во многом воспроизводил язык развернувшихся в начале 1890-х годов общероссийских дискуссий о самоуправлении и общинной реформе[246].

Участие в добровольных объединениях и осознание себя частью общественности не было упражнением в этническом партикуляризме. Скорее наоборот. Эти формы социальной деятельности создавали общедоступную светскую среду для формирования новых групповых идентичностей, основанных на роде занятий, личных интересах и других факторах[247]. Как альтернативу постоянно сужавшимся возможностям участвовать в местном самоуправлении, служить в адвокатуре, получать высшее образование евреи начинают создавать собственные пространства общественной жизни — литературные и просветительские общества, профессиональные и общинные организации[248]. Параллельно с попытками так или иначе включиться в российскую общественную жизнь они создают собственные добровольные объединения, которые нередко, главным образом в больших городах, где нарастала секуляризация и участились конфликты внутри общин, обеспечивали привлекательную возможность публичной деятельности и укрепляли чувство национальной принадлежности[249]. Появление подобных групп, движимых духом «общественности», несомненно, расшатывало сложившееся социальное устройство и создавало фундамент для новой еврейской общины, основанной на национальной, а не религиозной идентичности.

Бесспорно, евреи были не единственным народом Российской империи, который пытался приспособить актуальные интеллектуальные течения к насущным национальным потребностям. Пожалуй, наилучшим примером такого использования новых течений могут служить идеи жившего в XIX веке украинского историка, фольклориста и политического мыслителя Михайло Драгоманова (1841–1895), разработавшего программу децентрализации Российской империи и мыслившего Украину как федерацию общин, в которой украинцы, равно как и другие народы, наделенные равными правами, создадут национальные общинные организации[250]. Сам Драгоманов называл себя автономистом, федералистом и панславистом. По его убеждению, каждая «подневольная» славянская общность, живущая в обеих, то есть Российской и Австро-Венгерской, империях, должна сперва добиться для себя культурной самостоятельности, от нее перейти к общинной, затем — к местной административной автономии и, наконец, к национальной автономии. Затем такая автономия объединится в федерацию с другими ей подобными[251]. Он подробно описывал каждый из уровней самоуправления и призывал своих единомышленников входить в земства, чтобы отстаивать украинский автономизм[252]. В 1870 году Драгоманов предлагал украинской интеллигенции объединиться и создать собственную «общественность», призванную пролагать путь национальной автономии; та же мысль тридцать лет спустя прозвучит у многих еврейских интеллигентов. Свой «федералистский панславизм» Драгоманов объяснял стремлением стать на сторону славянских народов, часто представлявших собой бесправное меньшинство и потому нуждавшихся в защите национальных прав. «Таким образом, — подытоживал Драгоманов, — это больше чем оборонительная доктрина; прежде всего она служит защите свободы»[253]. Как позднее Дубнов, в своей политической программе Драгоманов опирался на учение Джона Стюарта Милля о либеральных идеалах политической свободы и сопротивлении деспотизму государства[254]. Он был обвинен имперскими властями в сепаратизме и лишен места в Киевском университете[255]. Однако в начале XX века идеи Драгоманова получили дальнейшее развитие у Мыколы Порша, который в 1907 году, опираясь на них, обосновал децентрализацию будущей независимой Украины и создание местных органов самоуправления[256]. Более того, по мнению Марка фон Хагена, именно панславистская федералистская «мечта» о будущем отдельных народов в составе империи заложила основы для более поздних национальных движений, включая сионизм[257].

Таким образом, совершенно очевидно, что еврейское автономистское движение, равно как и национальная борьба других находившихся под властью империи народов, во многом переплетается с идеями и деятельностью русских «общественников»: общееврейские организации создавались, чтобы служить народу и добиваться национальной автономии. Убеждение, что подобные структуры будут способствовать становлению самостоятельной нации внутри российского государства, созвучно идеям русских либеральных националистов, полагавших, что русское национальное самосознание не тождественно верноподданническим чувствам к монарху. В зависимости от региона, в котором они жили, евреи, населявшие империю, осознавали себя польскими евреями, украинскими евреями или литваками. Но подобно тому как русские «общественники», отстаивая местное самоуправление, по сути, формировали новое общее национальное сознание, еврейская «общественность» формировала новую групповую идентичность российского еврейства. Эту идентичность пестовали еврейские газеты и журналы, культурные организации и еврейская интеллигенция, участвовавшая в политической деятельности.

Идея «общественности» не была идеологией, она не оформилась в политическое движение; скорее, предполагалось существование общих, зачастую недекларируемых, целей, объединяющих людей разного происхождения; многие из них трактовали созидание нового российского общества как задачу скорее социальную, нежели политическую[258]. Вместе с тем стремление «общественников» просветить и модернизировать самодержавную Россию свидетельствует, что им никогда не была чужда политическая повестка[259]. Еврейский «третий элемент» был столь же идеологически разнородным, как и русский, однако есть немало оснований утверждать, что еврейская «общественность» в массе своей была более политизированной; борьба за автономизм сопровождалась постоянными спорами о том, кто, какие личности или партии вправе законно представлять российское еврейство. Вместе с тем в эпоху всеобщих разделений автономистские идеи парадоксальным образом становятся общей основой для всех еврейских партий.

Границы между разными группами российского еврейства были достаточно подвижны, и отдельные личности, а порой и группы, свободно меняли не только идеологические позиции, но и партийную принадлежность. Тем не менее явные различия между социалистической и либеральной концепциями еврейской автономии никоим образом нельзя сбрасывать со счетов. Для многих социалистов признание автономистских требований было частью общей социалистической борьбы за равноправие и проистекало из практической необходимости создания еврейского социалистического движения. Социалисты стремились подчинить национальные задачи классовой борьбе и ограничивали притязания на самостоятельность языковой и культурной сферой. Вместе с тем в их рядах было немало тех, кто признавал социополитическую модель еврейской автономии. При всех различиях как социалистический, так и либеральный автономизм свидетельствовали об усилиях народа найти свое место в меняющейся многонациональной империи.

Еврейский либеральный автономизм вырос из попыток создать еврейский аналог более общего российского движения, стремившегося обустроить независимую от государства общественную жизнь. В свою очередь, еврейский социалистический автономизм вырос из стремления основать собственное пролетарское движение, которое не сливалось бы с российскими социалистическими партиями. На еврейский социализм в его российской версии, несомненно, влияли идеи русских и западноевропейских, прежде всего австро-венгерских, социалистов, считавших разрешение национальных конфликтов в полиэтнических государствах необходимым шагом к объединению пролетариата. Однако ключевое понятие внетерриториальной автономии разные еврейские политические мыслители и движения трактовали по-разному.

Еврейские автономисты усвоили логику «общественников» и вслед за ними перешли от частного требования автономии — местной, сословной или профессиональной — к борьбе за общее благо, не только за общинную или культурную, но за всестороннюю политическую независимость. Опираясь на идеи русских «общественников», они создавали свои теории национального внетерриториального суверенитета. Можно сказать, что усвоение русской социалистической мысли, равно как и стремление создать новую модель еврейской общины, давало российскому еврейству надежду на осуществление его национальных чаяний в меняющейся России и, как мы увидим далее, позволило евреям не участвовать в национальном противостоянии их этнических соседей.

Стремление создать независимую от государства сферу общественной жизни было напрямую связано с требованием еврейских национальных прав и становлением еврейского национализма. Неслучайно один из основателей группы «Возрождение» и Социалистической еврейской рабочей партии, Мойше Зильберфарб, «самым существенным и кардинальным вопросом национального права» называл «вопрос о разграничении сфер компетенции государства и нации»[260]. Он был прав: действительно, главнейший вопрос, от которого впрямую зависело разрешение всех прочих конфликтов и противоречий, состоял в том, как разделить сферы государственного и национального и обеспечить права нации внутри государства. В бундовской, более узкой трактовке социалистического автономизма национальная самостоятельность ограничивалась школой, языком и культурой. С точки зрения сеймистов и для либеральных националистов, последователей Дубнова, только выборное национальное представительство, наделенное правом облагать общину налогом, способно обеспечить нации ее фундаментальное право на защиту от посягательств государства. «Каждая нация, — писал Зильберфарб, — должна быть ограждена от вторжения чужой воли в ее внутреннюю жизнь, и в основном государственном законе рядом с droits de l’homme [правами человека] должны найти свое признание и droits de la nation [права нации]»[261].

Еврейские интеллигенты хотели использовать местное самоуправление для защиты евреев от грозящей им ассимиляции (как они ее понимали), верили, что оно поможет интеллигенции сблизиться с народом (опять-таки в их понимании) и, как ни странно (учитывая разрыв между интеллигенцией и народом), позволит добиться подлинного освобождения народных масс. Дубнов искал историческое обоснование, формы, прецеденты и примеры еврейской автономии, но вместе с тем — и об этом важно помнить — он и его последователи хотели создать качественно новый тип общины. Традиционное религиозное и олигархическое самоуправление должно было смениться секулярным, демократическим, напоминающим крестьянский «мир». Помимо права на собственный язык и школу, российское еврейство добивалось автономии основных благотворительных организаций, а некоторые предлагали даже создать национальное собрание, подобное тем, каких требовали для себя другие этнические группы в империи. Это был радикальный ответ на угрозу национального обезличивания. В том, что у еврейской интеллигенции, даже той, что полностью ассимилировалась, начало формироваться национальное самосознание, не было ничего нового. Безусловно, по языку, традициям, нормам поведения, вероисповеданию российские евреи объективно отличались от поляков или русских. Новизна же состояла в осознании того, что для подлинной интеграции российское еврейство как сообщество должно в какой-то степени юридически обособиться.

В отличие от интеллигенции «еврейские массы» были, как и прежде, озабочены главным образом индивидуальными правами и достижением гражданского равноправия. Автономисты понимали, что индивидуальное равенство интересует их соплеменников гораздо больше, чем национальные и коллективные права. Именно поэтому свою главную задачу — создание новой еврейской общины — они описывали как неотложное дело в борьбе с ассимиляцией. Равноправие, рассуждали они, евреи рано или поздно получат. Своей целью они считали преобразование жизни российского еврейства посредством создания новой секулярной и демократической еврейской общины, которая должна будет укрепить национальное чувство и предотвратить утрату идентичности — бедствие, которым, по мнению автономистов, обернулась эмансипация евреев в Западной Европе. В самом конце XIX — начале XX века складываются и приобретают популярность все основные либеральные и социалистические теории автономизма, но первые (пусть недолговечные) попытки перейти от автономистских теорий к практике приходятся именно на время революции 1905–1907 годов. В этот период автономистские идеи (в частности, разнообразные требования юридического признания национальных прав) играют решающую роль в зарождении организованной еврейской политической жизни в Российской империи.

В период 1897–1907 годов возникают основные партии и организации, определяющие облик еврейской политической жизни. В 1897 году создается Бунд и проходит первый Всемирный сионистский конгресс. В том же году выходит первое из «Писем» Дубнова, а два года спустя он создает в Одессе «комитет национализации» — вокруг него собирается группа интеллигентов, с которой, писал Дубнов, «началось то, что я потом назвал культуркампфом в Одессе»[262]. Многие из тех, кто пришел «в новую еврейскую политику» в начале XX века, впоследствии вспоминали, что переломным моментом, после которого они отчетливо осознали необходимость активных национальных политических действий, для них стал кишиневский погром в апреле 1903 года[263]. Потрясение от этой резни, когда толпа растерзала почти пятьдесят человек, сотни искалечила и разорила более тысячи еврейских домов, политически мобилизовало целое поколение еврейской интеллигенции, в том числе Дубнова, обострило национальное чувство. Еврейские интеллигенты гневно осуждали то, что им казалось бездействием традиционного общинного руководства[264]. Будущий идеолог и основатель ревизионистского движения в сионизме Владимир (Зеев) Жаботинский (1880–1940) вспоминал: «Кишиневская резня сыграла крупную роль в нашем общественном сознании, потому что мы тогда обратили внимание на еврейскую трусость»[265]. Хотя он, по его словам, не считал это поворотным событием личной интеллектуальной биографии, очевидно, что Жаботинский, живший тогда в Одессе, сблизился с сионистскими кругами именно на волне вызванного погромами национального подъема[266]. Создатель концепции «духовного сионизма» Ахад га-Ам назвал «рабами» еврейскую депутацию, отправившуюся в Санкт-Петербург просить о высочайшей защите, и в открытом письме клеймил руководство общин и российское еврейство в целом за то, что оно «подставляет шеи под нож и зовет на помощь», не пытаясь самостоятельно «защитить свое имущество, честь и жизнь»[267]. Те же чувства звучат и в знаменитой поэме Хаима Нахмана Бялика «Бе-ир а-харега» («В городе резни», иврит, в русском переводе «Сказание о погроме»), написанной под прямым впечатлением от разоренного города, куда Одесский общественный комитет направил его, чтобы собрать свидетельства[268]. Дубнов опубликовал обращение, в котором призывал евреев не ждать помощи от врагов, а защищаться самим. Как вспоминал современник этих событий М. А. Кроль, оно было разослано в сотнях экземпляров по разным еврейским общинам, «и надо сказать, что эти призывы действовали на еврейскую молодежь, как электрический ток»[269].

Как видно из историографических и политических работ Дубнова, он считал возникновение и развитие еврейского национального движения естественной реакцией на акты антиеврейского насилия и трактовал исторические «кризисы», в том числе кишиневский погром 1903 года и революционные события 1905–1907 годов, как решающие моменты формирования еврейской политической жизни[270]. Его исторические построения позволяют проследить, как еврейская интеллигенция переходила от попыток интеграции к национализму, видя в нем ответ на антисемитское насилие. Тем не менее предложенный Дубновым исторический нарратив, объясняющий переход от попыток интеграции к национализму потрясением от погромов, был принят еврейской интеллигенцией, поскольку основывался на растущем неприятии правового статуса евреев в империи. Как мы увидим далее, другие еврейские интеллигенты, например жившие в те же годы в Одессе Жаботинский, Ахад га-Ам и Бялик, клеймили пассивность «засевших» в Петербурге руководителей общин. Кишиневский погром не только пробудил политическое сознание еврейской интеллигенции, но и стал частью истории российского освободительного движения. В Петербурге почти сразу был создан Комитет по оказанию помощи пострадавшим от погрома. Он объединил либеральную интеллигенцию, пытавшуюся помочь жертвам бесчинств, оживил либеральное оппозиционное движение как таковое и стал важным шагом к созданию Союза освобождения и Союза союзов, в которые вошли многие члены Комитета[271].

Трудно сказать, насколько пассивны были в этот период руководители общин и могли ли они действовать иначе, но очевидно, что трагические события 1903 года, а вслед за ними — погромы 1905–1907 годов побудили все глубже проникавшуюся национальными идеями еврейскую интеллигенцию обрушить гнев на сторонников штадланут’а (исторически сложившаяся практика посредничества между общиной и властями), равно как и на всю политику интеграции евреев в российскую жизнь. 1903 год укрепил убежденность еврейских националистов в том, что их соплеменники пассивны и беспомощны, а общинные руководители, что еще важнее, неспособны должным образом представлять российское еврейство. После погромов и тем более после событий 1905–1907 годов набирают темп начавшиеся в конце XIX века перемены в руководстве общин. Вопрос о том, кто должен выступать от лица российских евреев, стал особенно актуален лишь после кишиневского погрома. Однако глубинные социальные сдвиги, как видно из обсуждения в первой главе, еще задолго до этого оказывали влияние на политическое сознание еврейской общины, как и других жителей западных губерний Российской империи[272].

В первые годы XX века все увереннее и последовательнее заявляют о себе и либералы, выступавшие за новый конституционный порядок, и революционеры, требовавшие радикального переустройства общества; революционным настроениям явно способствовало нарастающее недовольство в среде национальных меньшинств. Кроме того, центрами оппозиции правящему режиму становятся университеты и, как верно замечает Сэмюэл Кассов, в сознании российского обывателя евреи и бунтующие студенты (многие из которых были евреями) нередко сливались в один пугающий образ «бунтовщика», что вызывало агрессию против обеих групп[273]. Крупнейшее в этот период объединение, выступающее за конституционную реформу, — Союз освобождения — представляло собой широкую политическую коалицию, объединявшую сторонников разных идеологий вокруг общей цели «национального освобождения» средствами «бесклассовой» и «общенациональной» борьбы (это касалось не только русских)[274]. Еврейским либералам был близок идеал общенациональной революции, и они выступали совместно с русскими единомышленниками. Вполне отдавая себе отчет в том, что евреям в российском законодательстве отведено «особое» (в плохом смысле слова) место, они понимали, насколько значимо для еврейства освободительное движение и какую важную роль призвано сыграть еврейство в революционных событиях[275]. Это понимал и российский монарх: Николай II считал, что все революционные беспорядки в империи учиняют евреи. Многие члены правительства, равно как и правые политики, с ним соглашались[276].

Кого бы ни винило российское правительство в растущем сопротивлении режиму, имперская спесь вкупе с политическими просчетами и неудачами в 1904–1905 годах окончательно подорвали доверие к власти. Унизительное поражение в Русско-японской войне, расстрел мирной демонстрации в январе 1905 года, вошедший в историю как Кровавое воскресенье, и прокатившаяся вслед за ним волна рабочих стачек, по сути, ставили монарха перед выбором: либо революция, либо политические уступки. Чтобы дать выход недовольству, но не доводить до беспорядков, Николай II предложил создать законосовещательное собрание (так называемую Булыгинскую думу), однако «поблажка» не остановила освободительное движение, объявившее проект бессмысленным и несправедливым: он не предполагал ни свободы слова, ни свободы собраний, ни неприкосновенности личности. Кризис охватил всю страну, представители национальных меньшинств, рабочие и либеральная оппозиция ужесточали требования, и в конце концов царь под давлением тогдашнего премьер-министра Сергея Витте издал манифест 17 октября 1905 года, которым «даровал… гражданские свободы» и наделил Думу законодательной властью[277].

Казалось бы, для российских евреев наступило «время больших надежд», но оно обернулось «годиной страшных испытаний»: сразу после обнародования манифеста по всей стране прокатились начатые правыми националистами и монархистами погромы, жертвами которых одна за другой становились еврейские общины. Официально власти не поддерживали антиеврейское насилие, но при этом почти ничего не делали, чтобы его остановить, и по размаху оно превзошло все прежние: за короткий срок было убито более 3000 евреев[278]. Николай II явно пытался найти оправдание происходящему. «Революционеры снова разозлили народ, — объяснял он в письме к матери, — а поскольку девять десятых бунтовщиков — евреи, народ направил против них свой гнев. С того и начались погромы. Поразительно, что во многих российских городах они случились одновременно»[279].

Нападки со стороны правительства и погромы избавили евреев от иллюзорных надежд на возможность более глубокой интеграции и одновременно укрепили решимость еврейских либералов добиваться равноправия и требовать коллективных прав. Между 1903 и 1905 годами даже та часть еврейской интеллигенции, которая прежде участвовала в общероссийском народническом и социал-демократическом движении, постепенно воспринимает националистические идеи[280]. Вместе с тем следует помнить, что до 1905 года немалая часть политически активной еврейской интеллигенции жила в изгнании за границей, а Бунд и сионисты находились на нелегальном положении. С началом революции ситуация меняется: открыто заявляют о себе новые еврейские политические объединения и кружки, одновременно радикализируются уже существующие партии. Если прежде значительная часть либерального российского еврейства относилась к национализму скорее скептически, сейчас погромы напомнили, что одного лишь гражданского равноправия недостаточно для того, чтобы защитить народ. Однако требование национальных прав, равно как и автономистские идеи, громко прозвучало только в тот момент, когда различные еврейские политические партии, фракции, объединения начали составлять программы для участия в первых в истории Российской империи парламентских выборах. Автономистские устремления, мало-помалу завладевавшие умами российского еврейства, вкупе с открывшейся возможностью участия в представительной власти даже у пылких сторонников интеграции пробуждали если не националистические порывы, то по крайней мере новое чувство принадлежности к собственному народу.

В самом начале революции 1905 года вспыхивают волнения в Польше, в прибалтийских губерниях, в Финляндии, Грузии, в белорусских и украинских губерниях. С началом революции на периферии (особенно в северо-западных частях империи) возникают выступающие за демократизацию и автономию национальные партии. Протесты и забастовки подтолкнули имперскую власть к более жестким репрессиям, но, с другой стороны, они заставили правительство пойти на некоторые уступки. Андреас Каппелер назвал революцию 1905 года «весной народов», подобной революционным движениям, охватившим Европу, но не затронувшим Россию в 1848–1849 годах[281]. По мнению Каппелера, историки явно недооценивают, насколько сильна была национальная составляющая забастовок и мятежей, вплоть до осени 1905 года сотрясавших западные регионы и Закавказье и едва не дошедших в некоторых местах до гражданской войны. Кровавые мятежи в Лодзи и Варшаве, крестьянские бунты на Украине, сотни сожженных замков остзейских баронов, создание Гурийской крестьянской республики в Грузии — эти и другие национальные движения подавлялись гораздо безжалостнее, чем русские «смуты»: власть боялась распада империи. Протесты были вызваны не только нищетой; они подогревались отказом мириться с языковой и религиозной дискриминацией. Революционный взрыв, вызванный соединением этих «элементов», сотряс царский престол — и одновременно вызвал к жизни новые, четко сформулированные национальные и политические устремления[282].

Пробуждение национального самосознания у подданных империи, включая русских, во многом было обусловлено всеобщей политизацией, хотя и происходило оно неравномерно. В короткий период политической либерализации после революции 1905 года открывается возможность открыто заявлять и отстаивать национальные требования на площадке, созданной благодаря этой революции, — в Думе. В основе всех федералистских и автономистских идей, сформулированных перед революцией, лежало общее убеждение: Россия должна стать свободным государством, конституционным или социалистическим. Так, например, литовско-польский Ирредентистский кружок (Lietuviu ir lenku irredentu kuopa), известный как «крайовцы» и созданный в декабре 1904 года литовскими и польскими демократами из Вильно, настаивал, чтобы российская конституция основывалась на «свободном объединении тех стран (в их этнографических границах), население которых провозглашает самостоятельность своего народа и требует автономии (Литва, Польша, Финляндия и Украина)»[283]. При этом польские члены группы признавали, что Вильно может стать частью «этнографической» Литвы, а их права будут конституционно защищены благодаря образованию автономной Польши[284]. За автономию и последующую политическую независимость выступали обе литовские партии: основанная в 1896 году Литовская социал-демократическая партия (ЛСДП) и созданная в 1902 году Литовская демократическая партия[285]. В ноябре 1905 года по инициативе национал-демократов состоялся Великий Вильнюсский сейм, на который при поддержке литовской диаспоры в США съехались литовцы со всех концов империи. Участники сейма единодушно признали, что первым шагом к независимости должна стать национальная автономия Литвы, однако их представления о том, как ее достичь, расходились[286]. Литовские демократы (после конгресса партия была преобразована в либеральную Национальную литовскую демократическую партию) в своей новой программе, принятой в 1906 году, отстаивали интересы литовского еврейства, в частности предлагали признать идиш официальным языком и выступали за пропорциональное распределение расходов на народное образование[287]. В ноябре 1905 года на национальных сеймах выступили с требованием национальной автономии эстонцы и латыши[288]. Обе основанные в 1890 году ведущие польские партии — Национал-демократическая партия Польши, у истоков которой стоял Роман Дмовский, и социалисты во главе с Йозефом Пилсудским — также заявили, что национальная автономия есть необходимое условие будущей независимости. Во время революции 1905 года их требования поддержала часть русских социалистов и либералов[289]. Помимо требования ввести губернское, уездное и волостное самоуправление, принятая в 1905 году программа польских социал-демократов отстаивала «равенство всех наций, живущих под властью Российской империи, с гарантией их свободы и культурного развития, включая национальные школы и свободное употребление языков, а также государственную автономию для Польши»[290]. Сторонникам украинской автономии в 1905 году пришлось гораздо труднее, поскольку даже самые либеральные из русских национальных движений категорически отказывались принять саму мысль о возможном отделении земель, которые они считали исконно русскими. Тем не менее, несмотря на «борьбу с сепаратизмом», развернувшуюся в киевской русскоязычной прессе, а также вопреки существовавшему запрету на украиноязычные издания, в 1905 году появляется несколько украиноязычных газет и создается общество «Просвита», призванное способствовать созданию и распространению национальной культуры[291].

На волне революционных событий 1905 года требуют полноправия и признания их коллективных прав мусульманские народы. Широко распространяется выходившая на разных языках мусульманская пресса; постепенно, главным образом в кругах татарских и закавказских элит, формируется панисламистская политика. В 1905–1906 годах прошли три всероссийских мусульманских съезда, было создано «Согласие мусульман», призванное представлять общемусульманские интересы. Даже при том, что эти события практически не затронули мусульман Средней Азии, а сама панисламистская идеология была скорее теоретической и почти не имела под собой реальных оснований, само зарождение внетерриториальной современной мусульманской политики, направленной на религиозное и культурное обновление, не могло не беспокоить как имперскую власть, так и мусульман-консерваторов[292].

В этих обстоятельствах общероссийские партии, претендующие на представительство в Думе, оказались перед выбором: либо признать требования национальных меньшинств и тем самым заручиться их поддержкой, либо рассчитывать только на «русские» голоса. Либеральная конституционно-демократическая партия (кадеты) в программе 1905 года призвала расширить полномочия местного самоуправления, распространить его на всю империю и предоставить «автономное устройство» Финляндии и Польше[293]. Наиболее последовательно за федерализм выступали эсеры; они призывали к радикальной децентрализации России посредством предоставления автономии не только регионам, но даже отдельным городам и деревням[294].

Поскольку большинство российских евреев жили в западных регионах империи, где революционный подъем был также вызван национальным угнетением, Дубнов, его сторонники, а также сионисты и многие социалисты к 1905 году начинают тревожиться оттого, что вынуждены поддерживать национальные требования других народов в ущерб собственным. Хотя поначалу Дубнов обосновывал еврейскую автономию пользой для духовного здоровья нации, после 1905 года он мало-помалу приходит к тому, что евреям необходимо выработать свою политическую программу внетерриториальной автономии, ибо в ином случае, в отличие от других национальных меньшинств, евреи не смогут рассчитывать на автономные права. Более того, в письме «Уроки страшных дней», написанном в ответ на погромы, прокатившиеся по России после Октябрьского манифеста, он упрекает российских евреев в том, что никакие унижения и беды не заставили их учиться у других народов борьбе за свои права, евреи по-прежнему предпочитают собственным национальным интересам общие цели освободительного движения: «В то время, когда все угнетенные национальности России — поляки, армяне, финляндцы — вели революционную борьбу под своими национальными знаменами, еврейские революционные силы за редкими исключениями боролись под общерусским или польским знаменем — и если уж допускали еврейскую окраску, то исключительно классовую, а не национальную»[295]. В письме сквозит горькое разочарование: недавние погромы окончательно убедили Дубнова в том, что русские никогда не признают евреев «своими», впереди — новые гонения, а значит, российскому еврейству не остается ничего иного, кроме как самоорганизоваться для национальной борьбы[296].

Единство других народов, в особенности польского, Дубнов, безусловно, преувеличивал. Вопреки его заявлениям о единении поляков ради общенационального «дела» в действительности польские социалисты, разделившиеся на соперничающие партии — Польскую социалистическую партию и Социал-демократическую партию Королевства Польского и Литвы, — бились, иногда до крови, друг с другом, а также с национал-демократами за право «руководить революцией»[297]. Польские автономисты — объединение «Коло» («Koło», то есть «Круг»), состоявшее главным образом из поляков, живших в Царстве Польском и в западных губерниях Российской империи, — сформировали третью по величине политическую фракцию в Первой думе[298]. Ирония заключалась в том, что эта фракция почти целиком состояла из членов Польской национально-демократической партии, которая нередко выступала с антисемитскими заявлениями. Таким образом, польский «Круг» не только подал евреям пример думской кампании за национальные права, но и показал, что для многих поляков автономистские требования евреев несовместимы с их собственными национальными интересами. При этом, несмотря на нескрываемый антисемитизм польских националистов, с точки зрения русских «правых», поляки и евреи являли собой единую враждебную группу «инородцев», которым следовало дать отпор. Так мыслили, в частности, октябристы, обвинявшие кадетов в чрезмерной любви к полякам и евреям[299], а в прокламациях «Черной сотни», распространявшихся незадолго до Белостокского погрома, Думу издевательски называли «еврейским учреждением»[300]. Убежденность консерваторов в том, что борьба евреев и других меньшинств за свои права посягает на территориальную целостность и «русскость» империи, во многом объясняется русским имперским сознанием с его заведомым неприятием любых притязаний малых народов на «самостоятельность», даже если речь идет о школьном образовании или о языке. Тем не менее сам факт того, что вопрос о погромах обсуждался на заседаниях недолго просуществовавшей Первой, «кадетской», думы, позволяет с уверенностью предположить: любые победы евреев придали бы решимости либералам и борцам за национальные права других меньшинств.

В Государственной думе первого созыва наиболее полно проявило себя федералистское мышление; впервые в российской истории (следующий такой момент настал лишь весной 1917 года) у национальных меньшинств появилась уверенность в том, что они могут деятельно участвовать в переустройстве империи. Однако царский кабинет счел состав Думы чересчур радикальным, и власти сделали все, чтобы свести на нет реформаторские усилия выборных представителей. Тем не менее за два месяца существования Думе удалось стать пространством напряженных дискуссий о культурной автономии, децентрализации, федерализме, и было бы странно, если бы в это время, когда зарождалось большинство российских массовых политических партий, еврейские партии не попытались бы создать свой форум для обсуждения новой политической системы. Естественно, они отчасти повторяли национальные требования других групп: в те годы все партии внимательно изучали программы друг друга. Когда в ноябре 1906 года сионисты собрались в Гельсингфорсе, чтобы выработать единую позицию на выборах во Вторую думу и сформулировать требования к правительству, ведущие финские и шведские газеты пристально следили за ходом «еврейских споров» о правах наций в Российской империи[301]. В те годы восстановление автономии составляло суть финской политики, и еврейские национальные «притязания» не представляли опасности для финнов. Таким образом, есть все основания утверждать, что требование юридически признать евреев нацией, равной другим нациям, предоставить им права и автономию органично вписывалось в общее стремление национальных меньшинств к децентрализации.

Нарастающее политическое давление на российское правительство вылилось в революцию 1905 года. К этому времени в еврейской среде оформилась заявившая о себе на фоне общего подъема предреволюционных лет единая либеральная оппозиция, идеологически близкая русскому освободительному движению. По словам Алексея Пешехонова, одного из основателей Союза освобождения, либеральные организации объединяли не классы, но разных людей, и «не во имя классовых интересов, но ради призвания интеллигенции помочь нашему угнетенному народу»[302].

В марте 1905 года в Вильне состоялся первый учредительный съезд Союза для достижения полноправия еврейского народа в России (другое название — Общество полноправия еврейского народа в России, в разговорной речи — достиженцы)[303]. За свою короткую историю эта политическая организация, объединившая либеральные и умеренно-социалистические партии, смогла организовать участие евреев в первых думских выборах и начать широкомасштабную дискуссию о том, что именно российское еврейство должно требовать от государства. Судьба Первой думы полностью находилась в руках царя; он в любой момент мог ее распустить, но право голоса на первых российских выборах предоставлялось довольно широко, хотя и с некоторыми существенными исключениями[304]. Многоступенчатую сословно-куриальную систему создали на основе системы выборов в земствах; вдобавок к этому рабочие выбирали уполномоченных «от предприятий». Представители, получившие большинство голосов на первой ступени, затем собирались на избирательные съезды, чтобы из своей среды направить депутатов в Думу. Первая дума просуществовала недолго, однако возможность создать политические организации и участвовать в выборах наравне с другими подданными империи, несомненно, пробудила политическое самосознание российских евреев и укрепила их решимость бороться за национальные права.

Союз для достижения полноправия не только помог создать еврейское представительство в Думе, но и был первым многопартийным объединением, отстаивавшим еврейские индивидуальные и коллективные права, а также первой попыткой еврейских политических активистов применить автономистские и федералистские идеи, уже бытовавшие в других национальных движениях. Создатели Союза полагали, что он поможет преодолеть крайнюю, по их мнению, разобщенность российского еврейства. Независимо от того, насколько были единодушны в своих требованиях национальных прав другие народы, большинство членов Союза и его центрального комитета считали, что только евреи неспособны договориться друг с другом.

История Союза за достижение полноправия началась с подпольного съезда, организованного в Вильне юристами Максимом Винавером (1862–1926) и Генрихом Слиозбергом (1863–1937). Они видели свою задачу в том, чтобы собрать разрозненные политические группы и единой организацией войти в Союз cоюзов — созданное российскими либералами объединение политических партий. В ответ на объявление об основании новой межпартийной еврейской организации в Вильну съехались шестьдесят семь известных еврейских деятелей из тридцати одного города империи[305]. Созданный в преддверии революции 1905 года Союз, ведущую роль в котором играли Дубнов и другие автономисты, стал центром распространения автономистских идей в еврейской политической среде[306]. Кроме возглавляемой Дубновым фракции, так называемых «дубновцев», в него вошли сионисты во главе с Жаботинским, социалисты — главным образом немарксисты из Еврейской демократической группы Леонтия Брамсона (1869–1941), а также либералы — например, Винавер, который вскоре вошел в центральный комитет кадетской партии.

Хотя у истоков Союза стояли люди либеральных воззрений, участвовавшие в учредительном съезде националисты категорически требовали включить в Виленскую платформу тезис о еврейских национальных правах. Незадолго до съезда двадцать шесть еврейских общин подготовили обращение к российским властям, в котором, в частности, говорилось: «Как культурная нация, мы требуем тех прав национально-культурного самоопределения, которые должны быть предоставлены всем народностям, входящим в состав Русского государства»[307]. Формулировки этого обращения, собравшего более 700 подписей, вызвали яростную полемику между националистами и их оппонентами, начавшуюся накануне съезда и продолжившуюся на первых заседаниях[308]. Понятие «культурная нация» казалось слишком размытым, а требование национально-культурных прав, по сути сводящихся к праву на собственные школы и язык, — слишком слабым, чтобы его единодушно поддержали все участники. Кроме того, в декларации ни слова не говорилось о необходимости признать евреев нацией в политическом или территориальном смысле. Тем не менее виленские споры недвусмысленно показали основателям Союза — либеральным сторонникам интеграции, — что значительная часть российских евреев поддерживает политическое и юридическое определение еврейства как нации, равной другим. Одним из главных был вопрос о юридических основах еврейской эмансипации. Поскольку все еврейские политические группы соглашались, что евреи должны добиваться гражданского полноправия, главные споры, начавшиеся с Виленской декларации и тянувшиеся все время, пока существовал Союз, велись о том, насколько широких национальных прав и автономии следует требовать — по сути, своего законного права на самоопределение и национальное равенство. Дубнову и его единомышленникам довольно быстро удалось убедить членов Союза, что бороться надо не только за гражданские, но и за политические права, в том числе за общинную, языковую и образовательную автономию[309].

Дубнов еще прежде доказывал, что противопоставить национальной нетерпимости, охватившей Европу, можно только еврейский этический национализм, главным условием и гарантией которого будет служить законодательно закрепленная еврейская автономия[310]. Границы национальной автономии, утверждал он, должны быть установлены там, «где начинается вторжение в область чужой автономии»[311]. Если, как надеялись Дубнов и его последователи, юридические рамки еврейской автономии будут установлены в ближайшее время, политические организации вроде Союза для достижения полноправия понадобятся, чтобы «приготовить пути», а в неблагоприятной ситуации они пригодятся хотя бы для защиты еврейской автономии от посягательств на нее со стороны других национальных меньшинств.

В этот период коллективные национальные права отстаивали многие еврейские политические группы, в том числе сионисты, однако именно Семен Дубнов оказал решающее влияние на программу Союза. Виленская платформа, в которой содержался призыв к национально-культурному самоопределению, в частности к языковой и культурной автономии, а также тезис о том, что в основе автономии должна лежать возрожденная кегила как форма светского общинного самоуправления, по сути, представляла собой изложение автономистских идей из «Писем о старом и новом еврействе»[312]. Принятый в Вильно документ, несомненно, свидетельствовал о том, что дубновские представления об автономизме оказали существенное влияние на самые разные еврейские националистические движения. К 1905 году историческая концепция Дубнова становится основной частью еврейского политического дискурса: самоопределение и кегила теперь мыслятся одновременно как исключительно важный исторический прецедент и как главное требование будущего. Однако, хотя идеи Дубнова определили содержание платформы, сторонники национализма одержали в Вильно лишь временную победу. Их категорическое требование включить в программный документ тезис о необходимости добиваться национально-культурных прав, по сути, разделило Союз на два лагеря: националисты и сионисты с одной стороны и не разделяющие националистических убеждений либералы, а также все, кто ставил гражданские права выше национальных, — с другой. Вскоре после виленского съезда Союз за достижение полноправия, несмотря на протесты Дубнова и других националистов, входит в общероссийский Союз союзов. Этот шаг подтвердил: Винавер, Слиозберг и Кулишер, основатели Союза, далекие от националистических убеждений, не намерены отказываться от борьбы за идеи, ради которых он создавался[313].

Весной и летом Дубнов настойчиво убеждал Союз обратиться к еврейским массам, распространять брошюры и воззвания, занять жесткую позицию по отношению к имперским властям — однако его призывы были встречены со сдержанным опасением: мало кто хотел рисковать[314]. Тем не менее за восемь месяцев, прошедших от создания Союза до следующих собраний, состоявшихся в Петербурге в конце ноября 1905 года, Союз установил связи со 160 местными еврейскими организациями и разросся настолько, что вскоре насчитывал около 5000 членов[315]. Последующие революционные события не способствовали притоку единомышленников: в эти годы евреи активно участвовали во всеобщих забастовках, поддерживали русских либералов в их борьбе за конституционное устройство. Вместе с тем остается вопрос: действительно ли, при всей привлекательности идей Союза и его роли в сплочении еврейского электората, руководители этой организации выражали волю большинства российских евреев? С одной стороны, Союз учреждался либералами, адептами русской культуры, и решение о том, чтобы в центральный комитет входили двадцать два представителя из Петербурга и столько же — из всех остальных городов и местечек империи, безусловно, обеспечивало явное преобладание сторонников интеграции. С другой стороны, в комитете состояли люди разных политических убеждений: не только Винавер и Слиозберг, но также Дубнов и его сторонники, социалист Брамсон, сионист Шмарья Левин, издававший «Дос идише фолк» («Еврейский народ», идиш), и эсер, один из основателей СЕРП, ярый сторонник еврейского автономизма Марк Ратнер. Несомненно, что в этот решающий исторический момент на еврейскую политику влияли главным образом радикально настроенная интеллигенция и профессиональные политические деятели.

Показательно, что в Союз для достижения полноправия не вошла самая влиятельная в России еврейская социалистическая партия — Бунд. Убежденные в том, что Дума — всего лишь орудие в руках правительства, бундовцы бойкотировали выборы и призывали к свержению власти революционным путем[316]. Другие, не столь радикально настроенные политические группы, присоединились к Союзу, полагая предоставление избирательных прав евреям достойной причиной участвовать в думских выборах[317]. Следует заметить, что отказ Бунда, в то время наиболее организованной еврейской политической силы, участвовать в выборах по умолчанию привел к тому, что основную задачу по консолидации еврейского электората должен был взять на себя Союз для достижения полноправия.

После выборов Союзу выпало сыграть в еврейской политике совсем иную роль, чем та, которая для него предназначалась, и, как следствие, в его повестке на первый план выходят вопросы, о которых его создатели даже не задумывались. Так, например, в течение четырех съездов продолжались жаркие, разделившие многих участников споры вокруг идеи Дубнова создать еврейскую парламентскую фракцию и встречного предложения Жаботинского об учреждении еврейской национальной ассамблеи, которое поддержали многие «дубновцы»[318]. Хотя в конечном счете большинство голосов оказалось на стороне Жаботинского, у Союза не нашлось организационных возможностей для создания этой структуры. Идея парламентской фракции была более реалистичной, и бурная полемика вокруг нее во многом определила участие евреев в первых всероссийских выборах. Многие состоявшие в Союзе за достижение полноправия еврейские политические группы и партии, в частности сионисты, приняли решение не выдвигать собственных кандидатов, а использовать Союз для предвыборной борьбы за еврейских представителей, как независимых, так и шедших в списках общероссийских политических партий. Поскольку все двенадцать еврейских депутатов Первой думы были членами Союза и вошли в нее главным образом благодаря его стараниям, создание парламентской фракции могло бы возыметь, как считали сторонники этой позиции, далеко идущие последствия и для политического будущего кандидатов, и для их взаимоотношений с получившими большинство в Думе партиями кадетов и трудовиков, к которым они принадлежали[319]. Поскольку все думские депутаты «от евреев» были либо кадетами, либо трудовиками и состояли в Союзе, они неизбежно выступали бы сообща при обсуждении еврейских тем и принадлежность к «своей» фракции вряд ли играла бы в их решениях первостепенную роль. И все же создание еврейской парламентской фракции было бы не только символическим жестом. Присутствие в первом в российской истории выборном законосовещательном органе сплоченной еврейской парламентской группы могло бы стать формой борьбы за правовое признание евреев самостоятельной нацией, наравне с другими нациями представленной своей фракцией в Думе.

Делегаты состоявшихся в феврале и марте 1906 года съездов Союза для достижения полноправия не рискнули зайти так далеко, чтобы требовать создания национальной парламентской группы, как предлагали Дубнов, Юлий Бруцкус и их единомышленники, но заявили, что еврейские депутаты Думы во всех парламентских делах, затрагивающих интересы еврейского народа, должны руководствоваться Виленской программой, отстаивать гражданские свободы для евреев и не примыкать к нееврейским парламентским фракциям[320]. В конечном счете на депутатов-евреев было возложено довольно зыбкое и размытое обязательство сплотиться ради блага своего народа, «вопреки различиям в партийных программах и в твердом осознании национального единства»[321]. На первом заседании Думы (оно состоялось 27 апреля 1906 года) двенадцать еврейских депутатов — девять кадетов и трое трудовиков — официально представляли только своих избирателей, а не национальную фракцию[322]. Тем не менее заслуга обоих съездов Союза состояла в том, что они поставили во главу угла еврейской национальной политики требование национальных прав; на первых парламентских выборах в российской истории все еврейские кандидаты разделяли основополагающие принципы автономизма, сформулированные Дубновым и закрепленные в Виленской платформе[323]. Впоследствии Дубнов писал своему близкому другу Ахад га-Аму, что участники съезда приняли сущность его политических воззрений, а идеи оппонентов — утопистов-народников и либералов, противников национализма — отошли на второй план. После нескольких дискуссий, саркастически замечал он, участники съезда согласились включить в свою программу «такие страшные фразы, как „национальный закон“, „автономия общин“, школы и свобода для евреев. Вместо „национального представительства“ мы сошлись на компромиссе — „представительство меньшинств“»[324].

Через десять дней после первого думского заседания Союз для достижения полноправия собрался в Петербурге, чтобы обсудить, каким образом он может влиять на деятельность двенадцати еврейских парламентариев[325]. Неудивительно, что те члены Союза, которые категорически не соглашались с автономистами по поводу Виленской платформы, и на сей раз выступили против еврейской парламентской группы. После бурных дискуссий националистам удалось провести резолюцию о поддержке парламентской группы, но это была пиррова победа, поскольку несколько противников резолюции — собственно те, кто должен был войти в эту группу, — вскоре вышли из Союза[326]. Спор вокруг создания в Думе национальной группы не сводился к противоречиям между националистами и их оппонентами. Поскольку любое еврейское парламентское объединение было обязано следовать Виленской платформе, это была скорее дискуссия о том, должны ли евреи воспользоваться возможностью политического представительства, чтобы потребовать автономии.

Создатели Союза для достижения полноправия были убеждены (справедливо или нет — другой вопрос), что евреи политически разобщены гораздо сильнее, чем другие меньшинства империи[327]. В действительности же разобщено было только еврейское политическое руководство, а еврейское население оставалось по преимуществу аполитичным. По сути, участники виленских съездов представляли не еврейский средний класс, а еврейскую общественность — наиболее образованную и вовлеченную в политику часть российского еврейства, — и боролись главным образом за то, чтобы сформировать политическое сознание своих соплеменников. Любопытно, что осознававшая себя частью русской культуры еврейская элита, которая входила в состав Союза, полагала, что национальные требования найдут отклик у широких масс. Слиозберг же, напротив, был искренне убежден, что вопрос о национальных правах привел к противостоянию внутри Союза потому, что «демагогия на еврейской улице» вынуждала не разделявших националистических воззрений членов организации принять тезис о национальных правах[328]. «…Выдвинутые лозунги, — писал он, — безотчетно усваивались массами, не отдающими себе отчет в содержании этих лозунгов»[329]. Слиозберг не мог смириться с тем, что теряет влияние в созданной при его участии организации, той самой, что открыла новым еврейским политическим партиям дверь в российскую политику[330]. Вместе с тем, и это очевидно, Союз проложил путь в еврейскую политику тем еврейским либералам, которые прежде отождествляли себя с российским освободительным движением. Некоторые из них стремились усмирить свои национальные порывы, другие, напротив, старались дать им волю, но в любом случае создание Союза для достижения полноправия должно рассматриваться как ключевое событие в истории демократических преобразований еврейской политической жизни в России.

Николай II согласился на учреждение представительской власти исключительно для спасения своего режима, но тотчас перешел в контрнаступление. В апреле 1906 года, всего за несколько дней до открытия Думы, он утверждает новую редакцию «Основных законов Российской империи» в 124 статьях, где закрепляет за собой право распускать Думу и налагать вето на принятые ею основные законы. В Думе первого созыва преобладали либералы — кадеты, а также умеренные социалисты — трудовики. После того как царский Совет министров не поддержал практически ни одного предложения Думы, а Дума выступила с резкой критикой правительственных действий, царь всего через десять недель принимает решение распустить Первую думу. Вторая дума, в которой было больше социалистов, устраивала правительство еще меньше, чем первая. Она просуществовала три с небольшим месяца, с марта по июнь 1907 года, и вскоре после того, как она была распущена, премьер-министр Петр Столыпин реформировал избирательный закон таким образом, чтобы обеспечить более консервативное — и более русское — представительство в Третьей.

Роспуск Первой думы вызвал жаркие идеологические споры в Союзе для достижения полноправия и в еврейской политической среде; сама идея «зонтичной организации», представляющей еврейские интересы, все чаще казалась несостоятельной. Дубнов вспоминал, что к тому времени, как Союз начал готовиться к выборам во Вторую думу, его судьба была почти предрешена. Осенью 1906 года Центральный комитет открыто высказывает обеспокоенность неразрешимыми спорами о программе: становится очевидно, что в Союзе нарастает раскол[331]. Дубнов считал, что идеологические разногласия можно примирить, но сам при этом не соглашался ни на какие компромиссы. Напротив, он жестко критиковал сионистов за чрезмерную независимость, которая запускает «цепную реакцию», неизбежно ведущую к полному распаду организации[332].

В конце марта 1907 года внутри Союза для достижения полноправия выделилось пять самостоятельных объединений: Еврейская народная группа, сионистская организация, Еврейская народная партия, Еврейская демократическая группа, также сформировалось внепартийное объединение, однако ни одно из них не выступало за упразднение Союза[333]. При изначально слабой связи между еврейскими партиями новая форма организации довольно скоро обнаружила свою несостоятельность, и в апреле того же года Центральный комитет вынужден был признать, что Союз парализован противоречиями между стратегиями и целями групп, из которых он состоит, и ему все труднее осуществлять свою главную задачу — пробуждать еврейское национальное самосознание и защищать национальные интересы[334]. 16 мая 1907 года отдельные группы договорились о сотрудничестве, но уже не в рамках Союза. Как писал Дубнов, «Союз сгорел после двух лет существования — года процветания и года упадка»[335].

На состоявшейся в 1906 году Гельсингфорсской конференции российские сионисты приняли программу Gegenwartsarbeit — «текущей работы» — и решили идти на выборы самостоятельно. Дубнов обвинил их в распаде Союза: он считал, что они присвоили его автономистскую программу и требования национальной автономии в диаспоре. Однако очевидно, что напор, с каким он отстаивал создание еврейской национальной фракции, стал причиной не менее глубоких расхождений, и в конечном счете именно эти противоречия раскололи Союз. Либеральные лидеры кадетов, прежде всего Максим Винавер, равно как и другие избранные в Думу противники национализма (среди них журналист Григорий Иоллос и юрист Моисей Острогорский), разделяли содержащиеся в программе Союза требования национальной автономии. И все же войти в националистическую парламентскую фракцию вместе с социалистами и сионистами и добиваться еврейских национальных прав с той же решимостью, с какой либералы защищали гражданские права, — на такой шаг непреклонные интеграционисты готовы не были[336]. Судя по всему, Дубнов хотел, чтобы Союз служил цели, категорически неприемлемой для многих его членов, чтобы он стал ядром объединенной националистической партии, представляющей еврейские интересы. Еще до распада Союза для достижения полноправия входящие в него националисты выступили с идеей создания новой внепартийной группы — Еврейского национального (народного) союза, призванного бороться прежде всего за гражданские права и добиваться национальной автономии[337]. Это начинание поддержала только дубновская фракция; другие группы были более привержены собственной идеологии, нежели идее многопартийного Союза. Кроме того, единая политическая группа, представляющая весь сложный спектр еврейской политики, скорее годилась для пропаганды и лоббирования (в еврейской среде и в отношениях с государством) национальных интересов, чем для подготовки к выборам и участия в них.

После распада Союза для достижения полноправия Дубнов, общинный активист Меир Крейнин (1866–1939) и другие автономисты создают Еврейскую народную партию (Идише Фолкспартей), главной задачей которой была объявлена борьба за признание национального и гражданского равноправия евреев в рамках конституционного государства. В отличие от представителей других партий создатели Фолкспартей (дубновцы, которых с этого времени называли фолкистами) были менее склонны распускать Союз, поскольку он, по крайней мере, был сложившейся структурой, готовой участвовать в общей политической борьбе; к тому же Дубнову удалось закрепить в программе Союза основополагающие принципы своей идеологии. Однако другим членам Союза его распад был определенно выгоден. Стоявших у истоков организации Винавера, Слиозберга и их единомышленников явно раздражали чрезмерно напористые националисты[338]. Сионисты, в свою очередь, были убеждены, что их идеи гораздо ближе и понятнее «простому еврейскому народу», чем программа Союза. Хотя поначалу Дубнов полагал, что идеология новой Фолкспартей привлечет центристов, некоторое время спустя он понял, что его программа может быть осуществлена только при объединении разных еврейских политических сил. Еще с ноября 1901 года он неоднократно призывал создать единый еврейский националистический фронт, в который бы вошли как сионисты, так и те, кто не разделяет их воззрений. Примером для него служили национально-политические движения других меньшинств, прежде всего поляков, финнов и прибалтийских народов. Дубнов считал, что национально мыслящие политики способны преодолевать идеологические разногласия ради общих целей[339].

Программа Еврейской народной партии создавалась по образцу политических программ левых кадетов, выступавших за конституционный строй с гарантиями гражданских прав; еврейские национальные требования формулировались в соответствии с Виленской программой Союза для достижения полноправия[340]. Идеология новой партии основывалась на письмах Дубнова; неслучайно вышедшую в 1907 году книгу, в которой они были собраны под одной обложкой, создатели партии считали чем-то вроде партийного манифеста[341]. Отдельно была опубликована программа партии, в которой декларировались три основные цели: 1) демократический строй в России, обеспечивающий «полное равноправие всех народов империи»; 2) юридическое признание еврейской нации «как единого целого с правами национального самоопределения во всех областях внутренней жизни»; 3) созыв всероссийского еврейского национального собрания «с целью определения принципов национальной организации»[342].

Язык программы позволяет проследить ход мысли ее создателей. Равноправие предполагает право на самоуправление, а из него, в свою очередь, следует право на созыв национального собрания. В этой стройной дедуктивной логике, в которой, исходя из равенства прав, обосновывается еврейское национальное самоопределение, автономия неотделима от признания юридических требований евреев как «нации». Именно поэтому Дубнов в предисловии к программе подчеркивает, что общинная организация и самоуправление должны подчиняться «национальному», а не «религиозному» принципу[343]. Когда всего лишь через несколько лет еврейские партии согласятся с необходимостью восстановить кегилу, в бурных межпартийных спорах о ее задачах и формах напряженнее всего будет обсуждаться, следует ли возлагать на обновленную кегилу не только светские, но и религиозные обязанности. Дубнов не признавал исключительно секулярной общины, но в 1906 году ему было важно как можно более четко проговорить, что евреи — самостоятельная «нация» и на этом непреложном факте должно основываться их законное право на самоопределение[344]. Поэтому еврейская община, которую предполагалось создать, определялась по «национальному», а не по «религиозному» признаку, следовательно, принадлежность к ней не зависела от религиозности[345]. Органы еврейского самоуправления — кегила и национальное собрание — наделялись широкими полномочиями, например правом подавать петиции в общеимперские и областные «конституционные учреждения» и, что наиболее важно, облагать евреев налогами. Таким образом, право «принудительного обложения еврейского населения» в партийной программе напрямую связывалось с наделением евреев как национальной общности «всеми правами юридического лица»[346].

В манифесте партии Дубнов размышлял об исторических основаниях еврейского автономизма в России и в польских землях и о том, как новые формы еврейского самоуправления, в отличие от прежнего кагала, станут не олигархическими, а демократическими, секулярными, а не религиозными. Иными словами, он утверждал, что подход Фолкспартей к борьбе евреев за свои права «должен основываться на полном синтезе всей прошлой жизни еврейства и реальных потребностей современности»[347]. Разумеется, такой синтез был невозможен, и новые «институты национального самоуправления», которые предполагали создать фолкисты, например «народное просвещение» или «защита прав рабочих», мало чем напоминали те, что существовали до отмены кагала в 1844 году[348]. Скорее, они пытались преобразовать сложившиеся во второй половине XIX века благотворительные и культурные организации в законно признанные структуры еврейского самоуправления. И в Союзе для достижения полноправия, и после его распада фолкисты активно участвовали в деятельности еврейских общинных организаций, играли важную роль в Обществе ремесленного и земледельческого труда среди евреев России (ОРТ) и в Обществе для распространения просвещения между евреями России (ОПЕ). Это закономерно: Еврейская народная партия была основана небольшой группой лиц свободных профессий, выступающих за профессионализацию общинной деятельности. Помимо Дубнова, авторами программы выступили один из старейших деятелей ОПЕ М. Н. Крейнин, врач А. В. Залкинд и два адвоката — В. С. Мандель и С. И. Хоронжицкий. Как видно из воспоминаний Дубнова, «наиболее активным в этой группе был Крейнин», вскоре ставший основным выразителем взглядов партии в прессе[349]. Он, как и Дубнов, родился в черте оседлости, в белорусском местечке Быхов, и со временем стал известен своей деятельностью в Обществе для распространения просвещения между евреями и в центральном комитете Союза для достижения полноправия[350]. Крейнин принадлежал к тому молодому поколению активистов, выходцев из черты оседлости, которому в 1880–1890-е годы удалось потеснить в ОПЕ Гинцбургов и других представителей петербургских финансовых элит[351]. Как пишет Брайан Горовиц, молодые деятели ОПЕ занимались не только просвещением, они пытались использовать ОПЕ для того, чтобы расширить границы культурной автономии посредством создания еврейских организаций, прежде всего национальных школ[352]. По сути, споры 1905–1906 годов между демократически настроенной частью ОПЕ во главе с Крейниным, с одной стороны, и исполнительным комитетом ОПЕ, с другой, были сосредоточены во многом вокруг вопроса о преподавании на идише в еврейских народных школах (битва, в которой сторонники реформ временно потерпели поражение)[353].

Еврейская народная партия создавалась по образцу возникавших в новой политической атмосфере национальных партий других меньшинств — и вместе с тем в соперничестве с ними; ее учредителям не давала покоя мысль, что еврейские партии упускают возможность потребовать автономии от правительства. Законность этого требования основывалась на исходной посылке программных документов: евреи — нация, равная другим нациям, следовательно, они должны обладать всеми соответствующими национальными правами. Собственно, ради этого и основывалась партия: «Еврейская нация, — говорилось в обращении организационного комитета, — должна вести свою линию… в освободительном движении»; повсюду, где евреи составляют национальное меньшинство, они должны добиваться «гарантий свободного существования, не подвергаясь социальному и культурному гнету со стороны окружающего национального большинства ни в общеимперских, ни в автономных национальных территориях»[354]. Иными словами, основатели новой партии решительно отвергали саму идею национальной или культурной ассимиляции в русской, польской или любой другой среде.

Дубнов был уверен: коль скоро все возникшие внутри Союза еврейские партии в той или иной мере разделяют автономистские требования, Фолкспартей могла бы объединить их под своими знаменами. Действительно, к фолкистам вскоре присоединились сторонники автономизма из других еврейских политических групп, но, с другой стороны, «культ автономии» оказался самой слабой стороной вновь созданной партии. В программах всех входящих в Союз групп (будь то либеральная Еврейская народная группа Винавера, левая Еврейская демократическая группа Брамсона, сионисты) и даже в программе Бунда, объявившего Союзу бойкот, содержались автономистские требования, поэтому особой необходимости в существовании партийной организации, идеология которой строилась бы только вокруг идеи автономии, не было[355].

Вместе с тем не лишне напомнить, что именно предложенная Дубновым концепция национальных прав оказала решающее влияние на еврейский национализм и, в частности, на российский сионизм. Наиболее очевидно это влияние прослеживается в период 1905–1907 годов, когда в России зарождается партийная политика. Так, например, Жаботинский, к 1906 году ставший в сионистской среде одним из наиболее ярых сторонников автономизма, признавал — в отличие от, говоря его же словами, «забывчивых последователей» — огромную заслугу Дубнова в разработке и наиболее полном развитии идеи автономизма[356]. Нетрудно увидеть, писал Жаботинский, сколь велика разница между автономизмом «Писем» Дубнова и более ограниченной трактовкой этого понятия у Бунда[357]. Но более всего в работах Жаботинского о еврейских национальных правах поражает его искренняя убежденность в том, что читатели превосходно знают и понимают автономистскую теорию Дубнова. Другие российские сионисты, например Шварцман, тоже открыто и прямо призывали свою партию принять лозунги «национального самоуправления» и «возрождения еврейской общины». Шварцман, объясняя, почему это необходимо, по сути, пересказывал дубновские исторические размышления об автономии как способе национального самосохранения в диаспоре[358]. О том, как повлияли на него встречи с Дубновым, вспоминал один из выдающихся сионистских деятелей Шмарья Левин (1867–1935): «В нашей интеллектуальной среде, которая была не только сионистской, первое место принадлежало Семену Дубнову… Он верил в возможности независимого культурного развития евреев в диаспоре и развил идею прав еврейского меньшинства до логического предела»[359].

Следует заметить, что Дубнов осознанно заботился о своем авторитете в сионистской среде. Летом 1906 года он подготовил новую публикацию своего первого и, возможно, наиболее значимого письма «Основные начала еврейского автономизма» для сионистского журнала «Еврейская жизнь». В сноске он пояснял, что сделанный им «сжатый синтез теории… предлагается здесь вниманию читателей как общая база еврейского национализма, которую с теми или другими модификациями могут принять и чистые националисты, и националисты-сионисты»[360]. Сионистам, разумеется, двойное определение не понравилось. («Не разделяя взгляды уважаемого автора, редакция предоставляет ему возможность в полной мере изложить теорию духовного национализма», — говорилось в редакторском примечании.) Тем не менее саму мысль о том, что евреи должны быть законно признанной нацией, равной другим нациям Российской империи и заслуживающей таких же прав, сионисты восприняли очень охотно. В своих статьях Жаботинский, Абрам Идельсон (1865–1921) и Ицхак Гринбаум (1879–1970) отстаивали еврейскую автономию, выступали за самоуправление и в период 1905–1907 годов смогли привлечь на свою сторону многих российских сионистов[361]. В это время сионистская периодика — «Еврейский народ», «Еврейская жизнь», «Głos żydówski» («Еврейский голос», польск.), «Еврейская мысль» — все чаще пишет, что евреям пора наконец заявить о своих национальных правах на самоуправление, как это уже сделали другие народы. Редакторы этих изданий смягчают требование, чтобы еврейская национальная политика в России полностью подчинялась сионистской цели[362].

Начиная с лета 1906 года редакторы сионистских изданий не раз встречались, чтобы обсудить, как соединить Gegenwartsarbeit и сионизм. Все они впоследствии сыграют ключевую роль в создании Гельсингфорсской программы, принятой на первой Всероссийской конференции сионистов в Гельсингфорсе[363]. Идея Gegenwartsarbeit была впервые предложена в 1901 году венским философом и редактором сионистского еженедельника «Die Welt» Мартином Бубером. Как и буберовская идея еврейского ренессанса, сформулированная в том же году, она предполагала, что образовательное и культурное развитие диаспоры будет способствовать объединению еврейского народа и, таким образом, готовить его к сионизму и жизни в Палестине[364]. Однако российские сионисты подразумевали под Gegenwartsarbeit не только просветительскую и культурную работу. Как видно из Гельсингфорсской программы, ее создатели выступали за еврейское национальное собрание и демократически выбранный общинный совет, наделенный правом облагать налогами и получающий финансовую поддержку правительства[365]. Кроме того, как и сторонники Дубнова, они отстаивали приоритет автономии над эмиграцией, право на государственную поддержку, а также на собственные языки. Программа российских сионистов была сформулирована за несколько недель до создания Фолкспартей, но почти полное совпадение сионистских требований национальной автономии с Виленской платформой Союза для достижения полноправия указывает на то, что оба документа родились под влиянием дубновской концепции автономизма.

Содержание Гельсингфорсской программы позволяет предположить, что сионисты знали о намерении диаспорных националистов создать свою партию. Сионистская платформа, несомненно, отражала ожидания от программы Еврейской народной партии и намеренно подчеркивала важность так и не разрешенного вопроса, стоит ли создавать объединенную еврейскую националистическую партию. Собственно, из-за этого вопроса, точнее, из-за продолжительной дискуссии о том, как выходить на российскую политическую арену — под сионистскими лозунгами или как националистическая партия, способная привлечь и тех, кто не разделяет сионистские идеи, — конференция завершилась на день позже. В конце концов ее участники сошлись на том, что необходимо сохранить неизменными название, политическую ориентацию и программу партии, но включить в партийную платформу требование законного признания евреев нацией, предоставления им права местного и национального самоуправления, а также прав создавать местные организации, говорить на родном языке и соблюдать субботу[366]. Один из авторов Гельсингфорсской программы Александр Гольдшейн (1884–1949) открыто говорил, что национальная программа Фолкспартей «отвечает настроению широких народных масс», и убеждал сионистов создать коалицию с фолкистами или войти своей группой в новую партию[367]. Примерно о том же писал в «Еврейской мысли» Шварцман; его призыв объединиться «в рамках национальной демократии» с Фолкспартей и создать общее движение вызвал бурную полемику на страницах этого издания[368]. По словам Моисея Галинского, сама идея объединения для партии неприемлема, и «мнение это не есть, как кажется, достояние одного или двух сионистов, а выражает настроение и взгляды некоторой более или менее видной части российских сионистов»[369].

Действительно, многие из них опасались, что идеи Дубнова покажутся российскому еврейству более привлекательными, чем сионистская программа. В свою очередь, сторонники создания единой партии были уверены, что, войдя в Еврейскую народную партию, многочисленные сионисты составят в ней «влиятельное большинство»[370] и, таким образом, смогут бороться за еврейские права в России и одновременно отстаивать идею переселения в Палестину. Противники единой партии думали, что, объединившись с диаспорными националистами, они будут вынуждены признать возможность обретения национальных прав вне Сиона, что нанесет смертельный удар по сионистской идее. В частности, Галинский был убежден: если сионисты сольются с Еврейской народной партией, «сионизм вовсе сойдет с политического горизонта российского еврейства. Я подчеркиваю „сойдет“, ибо тактика сторонников „Фолкспартей“ ведет не к частичному затушевыванию сионизма как аккумулятора политической энергии еврейства, даже не к тому, что „дубновизм“ отодвинет его на задний план, а прямо-таки к упразднению его»[371]. Поэтому, считал он, вместо того чтобы объединяться с автономистами, сионисты должны состязаться с ними, а история и народ пусть рассудят, кто прав: «Я же смею думать, что не пятиться назад нам нужно и не прятаться под чужими флагами, а бодро и смело идти к еврейской массе и объяснять ей, кто мы, к чему стремимся и чего добиваемся в России»[372]. Другой, не менее влиятельный, сионист А. М. Борухов, хоть и сравнивал создание единой партии с распитием вина «во имя воздержания от спиртных напитков», долю ответственности за сложившееся положение возлагал на своих однопартийцев, слишком медленно, по его мнению, усваивающих дубновские идеи[373]. «В то время, когда дубновцы — не говоря уже о деятелях других определенных партий — ратовали за организацию еврейства в целях национальной самодеятельности, официальный сионизм содержал одну лишь квинтэссенцию идеала возрождения, последнюю цель национальной политики; сионисты — в то время, правда, по вполне понятным психологическим причинам, игнорировали, а то и вовсе отрицали всякую народную политику в голусе»[374].

Любопытно, что подобные дискуссии параллельно шли в среде австрийских сионистов, которые как раз в это время заявляют о себе в избирательной политике, ищут свое место среди других народов империи и продумывают пути достижения еврейской автономии в Галиции и Буковине, где проживало большинство еврейских подданных Австрийской империи[375]. В Галиции еще до 1905 года сионисты не раз пытались отвоевать влияние на местные общины у полонизированного, но при этом крайне традиционного общинного руководства[376]. В 1906 году Натан Бирнбаум (1864–1937), который ввел в обиход понятие «сионизм», призывал всех еврейских националистов объединиться, чтобы сообща бороться за национальную автономию в Галиции и Буковине, а также за юридическое признание евреев одной из наций в империи. Сторонник буберовской идеи еврейского ренессанса, он искренне верил, что это движение способно объединить в общей культурной деятельности всех евреев, а не только сионистов[377]. Более того, Бирнбаум был склонен рассматривать борьбу австрийских евреев за национальные права как часть более общего освободительного движения восточноевропейского еврейства, поскольку вопрос об автономии «касается не только евреев в Галиции и Буковине, но всего российского еврейства, которое уже давно поднимает его»[378].

Действительно, российский сионизм развивался в более общем контексте еврейского национального движения не только в России, но, возможно, как пишет Бирнбаум, и во всей Восточной Европе, и споры, должны ли сионисты присоединиться к создающейся Фолкспартей, это подтверждают. Зная ситуацию в Российской империи, нетрудно понять, почему многие сионисты, даже не примыкая к Еврейской народной партии, приняли ее программу национальной автономии в диаспоре. Для них это был способ оправдать участие в российской политике — такая возможность открылась после революции 1905 года. Кроме того, признание автономизма позволяло опровергнуть частые обвинения в равнодушии к насущным потребностям российского еврейства и показать, что сионисты, напротив, приспосабливаются к новому российскому политическому пейзажу. После революции 1905 года в сионистских текстах все чаще звучит мысль о том, что национальная автономия и в целом развитие демократии в России будет способствовать переселению в Палестину[379]. Наконец, сионисты и националисты, не разделявшие сионистской идеологии, несомненно, сходились в представлении о российском еврействе как единой нации, за которой, как было заявлено в Виленской программе Союза для достижения полноправия, в реформированной законодательной системе должны быть юридически закреплены национальные права.

Даже при том, что Дубнов обвинял сионистов в развале Союза для достижения полноправия и явно обижался на них за присвоение его идей, в трактовке национального автономизма они, несомненно, были союзниками. Однако расхождения между фолкистами и сионистами преуменьшать тоже не стоит. Для сионистов автономия в диаспоре была «промежуточной ступенью», ведущей к исходу, тогда как фолкисты, напротив, рассматривали эмиграцию как временную, вынужденную меру, а достижение автономии — как главную цель всей еврейской политической деятельности в Российской империи. Очевидно, что Дубнов поддерживал эмиграцию главным образом в Америку (в меньшей степени — в еврейский духовный центр, Палестину), считал переселение евреев оправданным, по крайней мере до «достижения эмансипации на старой родине», и не раз утверждал, что «урегулирование» эмиграции должно «стать нашей главной национальной задачей», если освободительное движение потерпит крах[380]. По его убеждению, в Америке с ее политическими свободами и многочисленным еврейским населением была создана идеальная возможность для «организации на широкой основе национальной и культурной автономии», если, конечно, будут предприняты необходимые шаги, чтобы оградить эмигрантов от культурной ассимиляции. Экономические трудности, писал он, гонят в Северную Америку людей со всей Европы, тем более из Польши и России, где экономическая конкуренция в промышленности и торговле в ближайшее время явно вызовет новый всплеск антисемитизма[381]. Эмиграция в статьях Дубнова оправдывалась не только экономическими соображениями; критики укоряли его в том, что он разделяет пессимизм сионистских представлений о еврейской жизни в России, но не надежду сионистов на «великое будущее». В действительности пессимизм Дубнова был многослойным. Один из слоев — убежденность, что российское еврейство только укрепится, если уедут неспособные справляться с трудностями, неизбежными при создании нового общества, — зеркально отражал призыв «духовных сионистов» создать «передовой отряд еврейства» в Палестине[382]. Показательно, что несогласие со своими представлениями об эмиграции Дубнов считал симптомом более серьезной болезни еврейской национальной политики — стремлением искать утопические (либеральные социалистические или сионистские) решения реальных проблем российского еврейства. Эмиграция, считал он, всегда будет нужна как запасная мера на случай радикального ухудшения ситуации в России, и сдержанно замечал: «Если вы, возлагающие все надежды на освободительное движение, теперь похороните эмиграцию, вам придется тогда ее вынуть из гроба»[383].

Несмотря на общность программ и ближайших целей диаспорных националистов и сионистов, события 1905–1907 годов в итоге подтвердили их идеологическую несовместимость. Шварцман в «Еврейской мысли» признавал, что даже в общееврейской партии между ними сохранится непреодолимая пропасть[384]. «Мы считаем, — писал он, — что наша затяжная болезнь требует энергичного климатического лечения — и то не перемены климата вообще, а нуждается исключительно в горном климате Палестины. В атмосфере голуса не разовьются наши легкие, и грудь не вздохнет свободно»[385]. Иными словами, руководители обоих движений расходились в главном — в представлении о еврейской истории и будущем народа, в постановке диагноза и выборе лечения.

Либералы, занимавшие ключевые посты в Союзе для достижения полноправия и в других подобных организациях, влияли на политику российского еврейства, прежде всего побуждая все еврейские политические партии задуматься, стоит ли и каким именно образом участвовать в общероссийской парламентской жизни. Вместе с тем они также выступали за национальные права и автономизм, чем, как пишет Бенджамин Натанс, отличались от своих единомышленников в немецком Central-Verein и французском Alliance Israélite Universelle, для которых понятие национальных прав почти ничего не значило[386].

Решение сионистов выйти на выборы во Вторую думу самостоятельно, а не в составе одной из общероссийских партий, например тех же кадетов, обострило противоречия между еврейскими националистами и либералами. Согласию между ними не способствовало также принятое на Гельсингфорсской конференции решение запретить членам сионистских организаций участие в работе других всероссийских партий. Таким образом, одновременно с принятием автономистских идей сионисты исключили для себя возможность присоединиться к объединенной еврейской партии и сотрудничать с российскими либералами, прежде всего с кадетами[387].

После распада Союза для достижения полноправия и обособления сионистов перед либералами и умеренными социалистами встал вопрос: стоит ли участвовать в национальной политике? Они ответили на него однозначно: стоит. Среди тех, кто возглавил еврейское движение за национальные права, боролся за самоопределение и одновременно играл важную роль в российском освободительном движении, нужно упомянуть одного из основателей Трудовой группы, умеренного социалиста и члена Первой думы Леонтия Брамсона[388]. Он стоял у истоков близкой к умеренным социалистам Еврейской демократической группы, которая добивалась предоставления гражданских свобод, выступала за парламентскую республику в качестве государственного устройства, а также за свободу национально-культурного и религиозного самоопределения (именно в таком порядке)[389]. Ему удавалось одновременно руководить участвующей в освободительном движении общероссийской партией и Еврейской демократической группой; возможно, этим отчасти объясняется, почему эта группа предпочитала универсальные цели узконациональным. Брамсон принадлежал к узкому кругу тех еврейских юристов, которые, став наиболее активными профессиональными общинными деятелями, составили ядро еврейской общественности — они заботились о национальном образовании и профессиональном обучении, помогали организовывать эмиграцию[390]. По словам современника, в личности Брамсона проступает прообраз будущей русско-еврейской интеллигенции. Он служил благу своего народа, но «в его развитии и самоосуществлении еврейские корни сплетались с мощными влияниями русской культуры и идеалистических принципов русского освободительного движения»[391]. Наиболее важной задачей Брамсон считал формирование у своих соплеменников навыков и этоса самопомощи, а также воспитание еврейской общественности, которая будет способна улучшить положение народа независимо от действий государства[392].

Если не считать некоторых частных расхождений, единомышленниками Брамсона можно назвать еврейских либералов, прежде всего думского депутата от Екатеринослава, выдающегося юриста Михаила Шефтеля (1858–1922) и этнографа, бывшего народника Льва Штернберга (1861–1927), создавших Еврейскую народную группу (Фолксгруппе), которую возглавил кадет Максим Винавер[393]. Новая Фолксгруппе мыслила себя либеральной альтернативой сионизму и призывала всех, кто не считает евреев «пришельцами» в российском государстве, поддержать ее кандидатов во Вторую думу[394]. Она убеждала избирателей не поддаваться сионистским «мечтаниям», которые не приведут ни к чему, кроме более радикального отторжения российского еврейства, и ожесточенно спорила с фолкистами о том, что следует считать первейшей задачей российского еврейства — обретение гражданских или национальных прав[395]. В конце концов Фолксгруппе вынуждена была признать автономистские идеи и даже пообещать «верно следовать целям Виленской программы Союза», тем самым подтвердив готовность широких еврейских кругов солидаризоваться с еврейскими национальными требованиями[396]. Еврейские либералы в России, несомненно, чувствовали, что им волей-неволей придется выказывать приверженность борьбе за национальные права, но пытались перевести дискуссию о национальных правах в плоскость более общего разговора о насущных потребностях еврейской политики. Самый факт того, что сразу после возникновения новых групп сторонники Дубнова и либералы вступили в полемику о национальных правах, свидетельствует о том, что проблема автономии и национального равноправия по-прежнему оставалась в центре еврейской политики[397].

Безусловно, либералы, социалисты и фолкисты в равной мере осознавали: пока евреи спорят друг с другом, российский имперский гнет может смениться притеснениями со стороны других народов. В ходе дискуссий оппоненты националистов в Союзе для достижения полноправия доказывали, что евреям не подходит аналог польской парламентской группы, тогда как автономисты и сионисты считали «Коло» эталонной моделью, которой должны следовать еврейские парламентарии; эти разногласия наиболее отчетливо проявились в ходе выборов во Вторую думу[398]. Но при этом все политические группы опасались, что в польской политической автономии не будут обеспечены права евреев, и когда на польских землях Российской империи она была установлена, даже самые либеральные представители еврейской интеллигенции заговорили о необходимости законодательно закрепить автономию собственного народа. Так, авторы либерального журнала «Свобода и равенство» призывали думских деятелей защищать демократическую автономию всех национальных групп, а не только поляков, и открыто заявляли, что поляки совершенно не заботятся о правах своих еврейских соседей. «Коло», писали они, отстаивает гарантии языковых прав для русских, белорусов, украинцев, литовцев, и «только одни евреи изъяты из этого правила о равноправии языков»[399]. Более того, усиление позиций «Кола» обнаружило слабость позиции евреев: при том что они составляли 14 % населения Царства Польского, им не удалось выбрать ни одного еврейского депутата[400]. Союз для достижения полноправия внимательно следил за польской политикой, но его присутствие в Польше было крайне ограниченным — тамошние руководители еврейских общин явно предпочитали иметь дело с польским, а не с российским освободительным движением. Как вспоминал один из членов Союза, по приезде в Варшаву он был крайне удивлен нежеланием еврейского руководства поддерживать деятельность Союза и объяснял это тем, что польские евреи вконец ополячились и считают Россию «чужой землей»[401]. Как бы там ни было, революция 1905 года и думские выборы явно ускорили политизацию польского еврейства. Однако, в отличие от других западных провинций, где русские и еврейские либеральные политические лидеры нередко объединялись, чтобы привести в Думу подходящих делегатов, в Царстве Польском еврейские элиты и интеллигенция, пытавшиеся совместно с польскими либералами мобилизовать еврейский электорат, оказались явно слабее национал-демократов[402].

Как уже говорилось, члены Союза для достижения полноправия обеспокоенно наблюдали за происходящим в Польше. Недолго просуществовавшая газета Союза «Еврейский избиратель» подробно сообщала о создании «Кола» и отводила довольно много места (особенно если учитывать небольшой объем издания) тактике этой группы и ее позиции по еврейскому вопросу[403]. В ней видели прецедент, позволяющий понять, как может действовать в Думе националистическая и автономистская фракция и что — соперничество или союзничество — видят в автономистских требованиях евреев другие национальные группы. Части еврейских либералов, в том числе издателям «Свободы и равенства», хотелось верить, что польские евреи не менее жестко сопротивляются полонизации, чем поляки — русификации[404]. Тем не менее, как показал распад Союза, опыт «Кола» не годился для русского еврейства. В 1905 году идея внетерриториальной автономии не смогла заполнить другие очевидные разрывы в еврейском политическом пространстве. Тем не менее при всех спорах сионистов и автономистов о создании общей фракции в Думе еврейские депутаты были едины в том, что достижение если не автономии, то хотя бы узаконенного равноправия гораздо важнее всех прочих политических задач российского еврейства[405].

Все идеологические фракции, составившие Союз для достижения полноправия, безусловно, выступали за конституционализм. Вместе с тем евреи активно участвовали в общероссийском революционном движении; неудивительно, что со временем социалистические партии нашли поддержку у относительно небольшой, но более радикальной, революционно настроенной части российского еврейства[406]. К 1906 году Бунд становится мощной, хорошо организованной партией, насчитывающей более тридцати тысяч членов. Однако успех Союза в консолидации еврейского электората к выборам в Первую думу позволяет предположить, что по крайней мере в период 1905–1907 годов значительная часть евреев империи не отозвалась на призыв Бунда и других социалистов бойкотировать выборы и охотно воспользовалась открывшейся возможностью участвовать в «буржуазной политике»[407]. Еврейским социалистам ничего не оставалось, как изменить тактику и бороться за места во Второй думе.

Весомые причины бойкотировать Союз и первые в России выборы у Бунда, безусловно, были. Достаточно сказать, что закон, по которому своего представителя могли выбирать только рабочие с предприятий, где работает больше пятидесяти человек, автоматически отстранял от участия в выборах всех евреев-рабочих, которые не входили в городскую курию[408]. Тем не менее объявленный Бундом еще до начала предвыборной кампании бойкот Союза был вызван не столько заботой о еврейском пролетариате, сколько нежеланием большинства бундовцев, озабоченных главным образом организацией забастовок и сбором оружия, понять и тем более принять взгляды тех же Максима Винавера или Генриха Слиозберга (стоит заметить, что неприятие было взаимным). Сторонники бойкота, революционно настроенные левые, в основном были гораздо моложе, чем либералы, стоявшие у истоков Союза, и этот поколенческий разрыв во многом объясняет качественные различия в тактике. Как справедливо заметил Йонатан Френкель, «в одночасье выплеснулся весь гнев передового отряда на тех, кто благополучно устроился в тылу, и социалисты всех мастей отдалились от Союза для достижения полноправия»[409]. Быстрая радикализация еврейских социалистов была связана с угрозой ареста, постоянно висевшей над активными деятелями Бунда и «Поалей Цион»; в такой обстановке члены этих партий не видели смысла в еврейском национальном собрании, которое, вероятнее всего, будет выгодно в основном либералам. Одновременно еврейские социалисты хотели сохранить влияние на соплеменников, особенно в те годы, когда из-за появившейся у Союза возможности легально пропагандировать свои идеи они стали терять приверженцев. В конечном счете им ничего не оставалось, кроме как признать некоторые автономистские идеи, более близкие широким массам, чем призывы к международной пролетарской солидарности.

Уже на IV съезде, состоявшемся в 1901 году, Бунд делает осторожные шаги к автономизму. Резолюция этого съезда вызвала жаркую полемику между бундовцами и «искровцами», которая привела к тому, что представители Бунда покинули проходивший в августе 1903 года Второй съезд Российской социал-демократической рабочей партии и заявили о выходе из нее[410]. Год спустя Бунд выступил с формальным требованием культурной автономии для еврейских рабочих, однако лишь после революции 1905 года руководители партии заговорили о готовности возглавить не только пролетарское, но и национальное движение[411]. Отчасти эта перемена, равно как и пробудившийся интерес Бунда к еврейской культурной (пока еще не национальной) автономии, произошла под влиянием Польской социалистической партии (ППС), именно в эти годы заявившей о национальных правах поляков. Другая причина состояла, вероятно, в том, что Бунду не хотелось уступать новым социалистическим партиям, включившим автономистские требования в свою программу. Наконец — и это был наиболее весомый аргумент — невозможно было игнорировать умонастроения избирателей, многие из которых открыто поддерживали автономизм. Как писал один из членов партии в 1905 году, идея «бундовской» национально-культурной автономии в той или иной форме, более или менее явной, «поистине вызвала огромные волны общественных дискуссий. Она стала ключевым вопросом, модным лозунгом»[412]. Но даже при том, что общественное мнение, межпартийная конкуренция и влияние польских социалистов вынудили Бунд переменить отношение к культурной автономии, он по-прежнему отказывался признать идею полноценной национальной автономии, равно как и социально-политическую модель, в которой полномочия местного самоуправления не ограничиваются языком и школой. Можно сказать, что Бунд согласился с культурной автономией исключительно потому, что понимал: в атмосфере 1905 года он не может позволить себе роскошь оставаться единственной еврейской партией, не участвующей в борьбе за национальное самоопределение российского еврейства.

Отказ еврейских пролетарских партий признавать социально-политическую автономистскую модель способствовал зарождению сеймистского движения и появлению новых политических объединений — группы «Возрождение» и возглавляемой радикальными националистами социалистической автономистской партии СЕРП, в которую не вошли враждебно настроенные к ней социалисты-сионисты. Сеймисты и СЕРП вместе с Бундом и другими социал-демократами бойкотировали Союз для достижения полноправия и выборы в Первую думу. Однако на выборах во Вторую думу Житловский шел в Витебске как представитель СЕРП по эсеровскому списку (он набрал необходимое количество голосов, но его победа не была признана властями). Более того, теперь в ряде округов сионисты даже поддерживали сеймистов, поскольку теперь у них были общие национальные цели. Так, например, было на Волыни, где Жаботинский отказался от участия в выборах в пользу автономиста-социалиста Марка Ратнера[413]. С другой стороны, сеймисты дистанцировались от Союза, обсуждавшего, казалось бы, наиболее близкую им цель — создание национального собрания, и объявили, что сейчас важнее всего для них социалистическая солидарность[414]. Как и «возрожденцы», они считали первоочередной задачей победу пролетариата и были убеждены, что национальное собрание, учрежденное сторонниками конституционализма, будет служить исключительно целям буржуазии. Житловский резко критиковал обращенный к еврейским рабочим партиям призыв Дубнова отказаться от классовой борьбы и сосредоточиться на духовном национализме и одновременно спрашивал, как, по мнению Дубнова, нации, не имеющие своих территорий, смогут думать о создании общинных автономий, не добившись национальной автономии во главе с сеймом[415]. В статье о духовном национализме он иронически называет такую позицию, свидетельствующую о приверженности ее автора идеологии конституционных демократов, «национал-еврейским кадетством»[416].

События 1905 года и ощущение близких, неминуемых перемен ускорили разделение внутри группы социалистов-сионистов; так возникли группы сеймистов, территориалистов и палестинофилов. Расширение гражданских свобод и возвращение политических ссыльных, несомненно, благоприятствовало появлению новых организаций, публикаций, началу новых дискуссий. В отличие от сионистов, не разделявших социалистических позиций, социалистов-автономистов трудно было обвинить в использовании автономистских идей ради собственных политических целей или в безразличии к нуждам российского еврейства: «Возрождение» и СЕРП последовательно отстаивали полноценную национально-гражданскую внетерриториальную автономию. Вместе с тем, подобно сионистам, социалистические автономисты считали национальные права не более чем средством достижения более высокой цели. Сионисты соглашались с дубновской идеологией лишь в той мере, в какой обеспечение национальных прав и представительства могло послужить сионизму; социалисты-автономисты считали национальные права необходимым шагом на пути к победе пролетариата и крестьянства, а возможно, и к свержению царя. Действительно, сеймисты в 1905–1907 годах максималистски требовали полной еврейской автономии и критиковали Бунд за равнодушие к еврейским национальным требованиям, но важно помнить, что и те и другие провозглашали борьбу за социалистические идеалы своей первейшей задачей. К 1917 году у многих социалистов-автономистов появились иные приоритеты, но возрожденцы и сеймисты считали себя прежде всего «евреями-социалистами» и всеми силами старались сохранить за собой это двойное имя[417].

Социалистические и несоциалистические партии расходились главным образом в отношении к классовой борьбе. Центральный комитет Союза для достижения полноправия опубликовал циркуляр, обвиняющий социалистов, которые отказались участвовать в работе Союза, в раздроблении еврейского политического представительства и предпочтении классовой борьбы общенациональной борьбе за равноправие. Законодательно закрепленное равенство евреев и общинная автономия, говорилось в этом документе, составляют наши первостепенные задачи, и только потом, «когда эти национальные цели будут достигнуты, настанет время делиться на экономические и национально-культурные группы»[418].

В 1905–1907 годах происходит небывалое оживление еврейской политической жизни, и противоречие между космополитическим и националистическим представлениями о том, что значит быть евреем, постепенно уходит на второй план. Парадоксальным образом одновременно с достигшими кульминации разногласиями между еврейскими партиями они мало-помалу приходят к взаимоприемлемым трактовкам автономизма.

Итак, во время революции 1905–1907 годов пробуждается политическое сознание российского еврейства. Этот период был непродолжительным, но именно тогда начинается более или менее постоянное сотрудничество между всеми еврейскими политическими группами, кроме радикальных социалистов. Несмотря на множество разногласий, проявившихся в бурных спорах, которые велись в Союзе для достижения полноправия еврейского народа в России, эта организация сыграла исключительно важную роль в подготовке еврейского электората к первым в России выборам. Союз не только способствовал появлению в Думе еврейских депутатов, но и стал для еврейских политических активистов пространством открытой дискуссии о национальных требованиях к правительству. К удивлению либералов, создававших Союз с мыслью таким образом войти во всероссийское освободительное движение, для его членов гораздо важнее оказались дискуссии о еврейском национальном собрании и целесообразности еврейской национальной фракции в Думе. Хотя на заседаниях Союза шли яростные споры о том, как понимать автономию, большинство «достиженцев», отчасти под давлением еврейской общественности, в конце концов приняли изложенные в Виленской программе требования гражданских прав и национального представительства, восходящие к дубновской теории автономизма. Опыт участия в избирательной политике, несомненно, повлиял на содержание и природу еврейских политических дискуссий: в них все чаще звучала мысль о необходимости отстаивать политические права.

В предисловии к вышедшему в 1907 году изданию «Писем о старом и новом еврействе» Дубнов попытался осмыслить происшедшие за последние годы перемены в политической культуре российского еврейства:

Дубнов был прав в том, что в революционные годы политический лексикон российского еврейства обогатился новыми понятиями, относящимися к борьбе за национальные права и к автономизму. Вместе с тем он понимал: его концепцию автономистского движения разделяют далеко не все. В той части, где речь шла о требованиях полного национального равноправия и о необходимости национального собрания, она во многом совпадала с требованиями сионистов, однако представления о долгосрочных целях у них были настолько разные, что пропасть между сионистами и фолкистами оказалась гораздо глубже той, что разделяла фолкистов и либералов из Фолксгруппе. Винавер пытался привлечь фолкистов на свою сторону; более того, как следует из дубновских воспоминаний, предлагал включить некоторые положения их платформы в программные документы Фолксгруппе, если Дубнов согласится занять его место во Второй думе[420]. Дубнов, по его словам, отказался, сославшись на засилье «ассимиляторов» в Фолксгруппе, и этот жест дает основания подозревать, что его призывы к еврейскому единству («клал исроэл») во многом носили риторический характер[421].

Можно сказать, что за всеми рассуждениями Дубнова о необходимости еврейского политического единства стояла идея об объединении под знаменами его идеологии. В предисловии к программе Фолкспартей он называл партию потенциальным «ядром организованной нации», что было, мягко говоря, самонадеянным преувеличением[422]. Столь же трудно согласиться с его утверждением о том, что созданная им идеология занимает срединное место между крайними течениями и разделяет судьбу всех средних позиций: «на нее нападают и справа, и слева»[423]. Вообще неуступчивость, с какой Дубнов настаивал на приоритете еврейской автономии, отталкивала от него более умеренных либеральных националистов из Фолксгруппе, а его жесткое неприятие классовой борьбы и «антидиаспорных» настроений исключало диалог с социалистами и сионистами. Поэтому неудивительно, что политически разные группы заимствовали из его теории лишь то, что лучше всего служило их целям.

В трактовке истории с позиций диаспорного национализма Дубнов подчеркивал, что радикальные перемены в судьбе народа чаще всего были связаны с тяжелыми кризисами. Как и другие еврейские интеллигенты, после погромов он разочаровался в возможности стать «своим» в русском обществе и считал переход к национализму насущным и наиболее естественным политическим шагом российского еврейства. Вместе с тем деятельность Союза для достижения полноправия показывает, что политическая мобилизация и осознание необходимости бороться за национальные права были не просто спонтанной реакцией на погромы. Период 1905–1907 годов многими осознавался как противоречивое время кризиса и одновременно — небывалых прежде возможностей. Евреям впервые представился случай активно влиять на собственное будущее, даже при том, что им по-прежнему угрожали погромами те, кому мешало их участие в российской политике. Хотя правительство, чтобы обуздать революционный порыв, вынужденно уступило некоторым либеральным требованиям, многие влиятельные в тогдашней политике фигуры, в том числе и сам царь, не переставали винить евреев во всех бунтах и беспорядках. К 1905 году антисемитские настроения явно или тайно разделяла значительная часть российского правительства; власть была одержима идеей еврейского заговора[424]. Вместе с тем именно в это время требование национальных прав становится главным политическим лозунгом не только евреев, но и народов, среди которых они жили. Так или иначе, свершалось то, о чем пророчествовал в своих ранних работах Дубнов: национальная автономия и общинное самоуправление воспринимаются как основополагающие требования российского еврейства, а мысль о необходимости любыми средствами отстаивать право на самоопределение повсеместно завладевает умами.

Революция 1905 года открыла возможность хотя бы ограниченного парламентского представительства, но эта дверь захлопнулась почти сразу, с роспуском Первой думы. В 1907 году была распущена Вторая дума, правительство уменьшило избирательные квоты, и, как следствие, в Третьей думе присутствовало всего лишь два еврея. После роспуска Второй думы начинается эпоха премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911). Эти годы отличались сочетанием политических репрессий и сохранением ограниченных гражданских свобод, дарованных Октябрьским манифестом 1905 года и Основными законами 1906 года — в частности, свободы слова и собраний. В годы деятельности Третьей думы, которой удалось продержаться полный срок — с 1907 по 1912 год, — российское правительство разрешало создавать национально-культурные организации. Можно сказать, что в 1908–1911 годах государственная политика способствовала национальному самоопределению населявших империю народов. Для евреев центром напряженных политических дискуссий и культурной деятельности, призванной укрепить национальное сознание и идеи автономии, в межреволюционное десятилетие становится Петербург.

При том что установить конституционную демократию в России не удалось, а попытки создать единое еврейское движение провалились, межреволюционные годы отмечены стремлением еврейской интеллигенции и общественности отстоять национальные права. Борьба за полноправие, определявшая еврейскую политику 1905–1907 годов, продолжалась и после того, как возможности прямого политического представительства почти иссякли; понятие «национальные права» закрепляется в еврейском политическом дискурсе, и можно утверждать, что в 1907–1914 годах во многом определяется содержание этого понятия. В этот период идут напряженные поиски идеальной формы общественного устройства; ведутся споры о смысле еврейского национализма применительно к России. Различные партии и фракции по-прежнему во многом не согласны друг с другом, но дискуссии о национальной идее и общине создают почву для диалога. Возникновение новых культурных и общинных организаций, равно как и демократизация уже существующих, свидетельствует о новом качестве совместных усилий, об общем стремлении заложить основы еврейской автономии, пользуясь любыми дозволенными государством способами. Бунд в эти годы переживает упадок; политические инициативы, как в теории, так и на практике, исходят от деятелей Союза для достижения полноправия еврейского народа в России и от нового поколения — появившихся в столице после революции 1905 года молодых еврейских активистов, сформировавшихся под влиянием социалистических идей. Они возвращаются из ссылок, переселяются из провинциальных городов или местечек, и, несмотря на по-прежнему действующие ограничения на жительство евреев в Петербурге, этот город становится средоточием еврейской политической жизни в Российской империи.

Споры интеллектуалов о том, какой быть еврейской общине в России и как эта община должна управляться, подпитывались множеством внутренних и внешних обстоятельств. Попытки российского правительства провести реформы, расширяющие коллективные права меньшинств, побуждали как можно скорее и отчетливее сформулировать требования еврейского населения Империи. Попытки властей учредить земства в западных губерниях, официально признать права одних религиозных или этнических групп и одновременно ограничить автономию других, неблагонадежных, например финнов, неизбежно заставляли все народы Империи задаваться юридическими и политическими вопросами о наиболее подходящих для них формах самоуправления и общинного устройства. Параллельно с тем, как русские интеллигенты искали новые смыслы понятия «общественность», еврейские интеллигенты все активнее вовлекались в общинную жизнь и, в частности, пытались расширить деятельность еврейских организаций, чтобы те активнее брали на себя ответственность за общинную жизнь.

В среде российского еврейства, как будет показано в этой главе, после 1907 года споры о еврейской общине и автономии отражают различия не только между секулярным и религиозным определением общины или между идишистами и их противниками-гебраистами. Несомненно, ключевым для самоопределения еврейских интеллигентов, обсуждавших будущее евреев в Российской империи, становится вопрос о языке: какой язык или языки использовать, возрождать, развивать и поддерживать. В этих спорах, отчасти благодаря усилиям либералов, надеявшихся усмирить обоих чудовищ — религиозное и националистическое, — окончательно складывается социально-политическая модель еврейской автономии. Показательно, что в этот период автономистский «проект» основывается на убеждениях полностью обрусевших еврейских интеллигентов, считавших автономию заградительной стеной против ассимиляции российского еврейства как такового. Насколько реальным было это давление ассимиляции, они не всегда задумывались: они чувствовали себя чужими народу, которому жаждали служить, поэтому снова и снова разными способами пытались подтвердить свою принадлежность к еврейству и верность ему.

В недолговечной — заседавшей с февраля по июнь 1907 года — Второй государственной думе еврейское представительство сократилось с двенадцати до четырех человек. Из политической жизни были выброшены все представители трудовиков и кадетов, подписавшие составленное после роспуска Первой думы «Выборгское воззвание» с призывом к гражданскому неповиновению. В числе предложений, которые успели обсудить во Второй думе за непродолжительное время думских дискуссий, был законопроект о прекращении дискриминации по религиозному признаку (первоначально к иудеям послабления не относились, однако в окончательной редакции закон распространялся и на них), но после роспуска Думы об этой инициативе постарались забыть. Манифест и избирательный закон от 3 июня 1907 года были призваны созвать новую Думу, в которой большинство разделяло бы правительственную позицию, а присутствие неблагонадежных элементов было бы минимизировано. Разработанный в правительстве Столыпина закон обеспечивал преимущественное избирательное право и думское представительство помещикам, а также зажиточным горожанам и практически полностью исключал присутствие в Думе «инородцев»: например, народы, населявшие Среднюю Азию, лишались избирательного права по причине их «отсталости»[425]. Столыпин делал ставку главным образом на «Союз 17 октября» (октябристов) — партию, состоявшую преимущественно из дворян, крупных землевладельцев и земских деятелей. Хотя октябристы вошли в Третью думу второй по численности фракцией (первой были «правые»), их лидеру Александру Гучкову удалось собрать вокруг себя умеренных и правых депутатов и добиться большинства[426]. Присутствие всего двух еврейских депутатов косвенно свидетельствовало об общих трудностях, с какими пришлось столкнуться кадетам и трудовикам при новой избирательной системе.

Столыпин был убежден, что унизительное экономическое и правовое положение евреев в империи можно поправить постепенными, осторожными шагами. Он предлагал начать с отмены бессмысленных ограничений на жительство евреев в больших городах, а также запретов селиться в селах, находящихся в черте оседлости, и в конечном счете почти уравнять еврейское население «со всеми прочими русскими подданными»[427]. Однако все предложенные им законодательные послабления решительно отверг Николай II. Как отмечает в посвященном Столыпину биографическом исследовании Абрахам Эшер, «странным образом премьер-министр будто не осознавал той утробной ненависти, которую Николай испытывал к евреям. Или, возможно, он полагал, что, при всем отвращении к ним, царь сможет пересилить собственные чувства и пойти на реформы ради государственного блага, чтобы устранить источник политической нестабильности»[428].

Третья дума была занята не столько введением новых антиеврейских законов, сколько ужесточением старых. Вместо того чтобы упразднить «черту оседлости», она в 1908 году законодательно подтверждает ее незыблемость, открыто признав черту исключением из нового закона о свободе передвижения. Тогда же 1200 еврейских семей были выселены из Киева под предлогом незаконного проживания в городе. Аналогично в сфере образования «процентную норму» (numerus clausus), определявшую присутствие еврейских студентов в средних и высших учебных заведениях, стали с удвоенным рвением вводить даже в тех училищах, где прежде она не действовала[429]. Попытки назначенного в октябре 1905 года министром просвещения графа И. И. Толстого упразднить «процентную норму» в университетах вызвали резкое сопротивление министра внутренних дел П. Н. Дурново и были окончательно пресечены царем[430]. В 1908 году numerus clausus, бывшая прежде правилом, которым должны были руководствоваться учебные заведения, приобретает статус закона. Не меньше вреда принесло введение квот на сдачу экзаменов экстерном для евреев, учившихся за границей: по сути, оно лишало их возможности работать в России по профессии[431].

Хотя роспуск Второй думы был воспринят в России как переворот, с которого начался период политических репрессий, политику самого Столыпина и его ожесточенные споры с Третьей думой можно считать последней существенной попыткой автократического режима провести социально-экономические преобразования[432]. До самой смерти (он был убит в 1911 году) Столыпин отстаивал перед дворянами-октябристами аграрную и земельную реформы. Обычно дворяне поддерживали премьер-министра, но столь резкие перемены явно противоречили их интересам. Сопротивление октябристов вынудило Столыпина искать союзников среди националистов и закрывать глаза на их антисемитизм, со всей очевидностью проявлявшийся в полемиках с его либеральными противниками[433]. Таким образом, с июня 1907 года вплоть до начала Первой мировой войны в положении российских евреев сочетались относительные гражданские свободы, например свобода печати, и новые ограничения, в частности касавшиеся образования. Государственная политика по отношению к евреям по-прежнему оставалась крайне противоречивой, однако, если говорить об их правах, в межреволюционный период правительство относилось к ним так же, как и ко всем национальным меньшинствам: репрессии сменялись послаблениями, а затем — новыми репрессиями. Так, обеспокоенное независимой политикой сионистов правительство в 1907 году решает на всякий случай их запретить. Это приводит к обратному по отношению к задуманному эффекту: усилия российских сионистов сосредоточиваются не на «палестинских интересах», а на борьбе за национальные права внутри страны[434]. В 1908 году, пытаясь задобрить недовольных государственной политикой «инородцев», правительство разрешает евреям, равно как и другим народам, создавать культурные организации. Однако не проходит и двух лет, как под давлением думских националистов оно идет на попятный и стремится уничтожить быстро растущую самодеятельность национальных меньшинств. Убеждать правительство в необходимости «ударить» по еврейскому национальному самосознанию и воспрепятствовать развитию автономистских организаций особо не требовалось. Уже в марте 1910 года петербургский обер-полицмейстер пишет обстоятельный донос на Союз для достижения полноправия с подробным конспектом заседания от 3 марта 1905 года и соображениями, кого следовало бы привлечь за «революционные речи» пятилетней давности[435].

Хотя Столыпину симпатизировала лишь малая часть еврейства, еще задолго до его убийства было очевидно, что премьер-министр старался сдерживать антиеврейские порывы царя и Третьей думы. Столыпин считал, что революция 1905–1907 годов подорвала авторитет власти, поэтому прежде всего, как пишет историк Фрэнсис Вчисло, «правительству было необходимо восстановить такой реформированный автократический режим, который признавали бы легитимным общественные слои, остававшиеся достаточно стабильными, чтобы его поддерживать»[436]. К несчастью для Столыпина, созданная при его участии Третья дума была менее склонна к реформам, чем две предшествующие, поскольку преобладавшие в ней крупные землевладельцы упорно сопротивлялись любым переменам, посягавшим на их социально-экономический статус[437]. Октябристы ратовали за конституционное правление, защищающее интересы зажиточных сословий, и Столыпин, первоначально полагавшийся на их поддержку, все чаще пытался обойтись в своих реформаторских устремлениях без участия Думы.

Хотя евреи, как и большинство жителей империи, практически не могли влиять на правительство и Третью думу, не прекращавшийся в еврейской среде спор о реформах во многом подогревал автономистские настроения и формировал представления о том, как можно достичь автономии. Так, например, Столыпин и Третья дума видели одну из своих насущных задач в том, чтобы реформировать земскую систему и учредить земства в девяти западных губерниях империи. В 1907 году, когда работа над реформой только начиналась, Столыпин предполагал предоставить евреям право участвовать в работе органов местного самоуправления[438]. В то же время он хотел заручиться поддержкой октябристов, партия которых включала множество земских деятелей, и одновременно устроить так, чтобы в местном самоуправлении многонациональных западных губерний преобладали русские (а не поляки). Для этого он разработал сложную избирательную систему, в которой соотношение между сословными, национальными и имущественными куриями было таково, чтобы большинство в земствах досталось русским из зажиточных сословий. Чтобы угодить консерваторам и националистам, и в проект, и в окончательную редакцию закона о земстве в западных губерниях в явном виде был включен запрет на участие евреев в работе земских учреждений. В этом виде Закон о земстве был принят Думой, но не нашел поддержки в Государственном совете, и тогда в марте 1911 года Столыпин, используя чрезвычайные полномочия, настоял, чтобы царь утвердил этот закон своим указом[439].

С принятием этого закона евреи ничего не теряли, поскольку они и прежде не участвовали в деятельности земств. Однако теперь, после окончательного официального исключения из всей российской системы самоуправления в момент после ее расширения на западные губернии, они острее ощутили свое неравенство перед законом. Кроме того, запрет на представительство в земствах окончательно разделил еврейскую и русскую общественность. (Этот раскол углубится в годы Первой мировой войны.) По замечанию одного из исследователей, Третья дума знаменовала эпоху конституционного национализма, при которой о конституции вспоминали, лишь когда она могла послужить «русскому народу» — новому источнику политической власти[440]. Правительство довольно долго откладывало земские выборы в западных губерниях, поскольку основанная на сословно-имущественном принципе система выборов явно укрепляла позиции польских землевладельцев. Чтобы обеспечить в земствах русское большинство, Столыпин поддержал создание национальных курий, но евреи по-прежнему оставались на обочине политической жизни. В то же время все более активно заявляла о себе еврейская общественность и интеллигенция — общественные и культурные деятели. Создавались общинные и культурные организации, выходили газеты и журналы, набирала обороты политическая деятельность. Можно сказать, что запрет на участие евреев в основной, учрежденной государством, форме местного самоуправления во многом способствовал становлению и развитию еврейских национальных форм политической жизни. Даже самые прекраснодушные сторонники интеграции начинали задумываться о создании параллельных еврейских выборных структур.

Либералы, монархисты и революционеры совершенно по-разному оценивали значимость революции 1905–1907 годов. Царь полагал, что это была не революция, а досадное недоразумение в российской истории, и винил себя за мягкотелость в противостоянии реформаторам. Многие подданные с ним соглашались. В 1907–1914 годах революционные порывы явно угасают: прекращаются рабочие стачки и крестьянские восстания, слабеет влияние социал-демократической партии, резко уменьшается число ее членов, смягчаются риторика и требования либеральных и революционных кругов. Как пишет Ханс Роггер, «создается впечатление, будто идея революции, которую так долго лелеяла и защищала интеллигенция, постепенно утрачивала привлекательность»[441].

Тем не менее споры об автономизме не утихали. Принявший Виленскую платформу Союз для достижения полноправия решительно и необратимо направлял еврейскую политику в автономистское русло. При том что гражданские и национальные права по-прежнему получены не были, еврейские политические и общественные деятели бурно спорили об идеальной форме общинной автономии, о смысле понятия «нация» и границах еврейской общины. Подобные споры велись не только в печати, например на страницах журнала «Еврейский мир», но и в рамках деятельности различных культурных организаций, в том числе Еврейского историко-этнографического общества. Более того, несмотря на раскол внутри Союза, сотрудничество между партиями довольно быстро восстановилось, а сложившаяся после 1907 года политическая ситуация позволила евреям надеяться на развитие общинной структуры, пусть даже в отсутствие гражданского и национального равноправия. Стоявшие у истоков Союза либералы из Фолксгруппе Винавера и Слиозберга готовили совещание, главным вопросом которого был объявлен думский законопроект о свободе для религиозных групп и общин всех вероисповеданий. Это совещание задумывалось как форум видных общественных деятелей, призванный представить весь спектр еврейских политических позиций; важная роль в его организации принадлежала депутатам от кадетов Нафтали Фридману (1863–1921) и Леопольду (Лазарю) Нисселовичу (1856–1914), разрабатывавшим проект закона о юридическом признании еврейской общины. В этом законе многие видели возможность реформировать существующую общинную структуру так, чтобы кегила была утверждена как форма подлинно демократического еврейского самоуправления. Однако по-прежнему оставалось неясно, кто и как будет управлять этой общиной.

Один из важнейших факторов, определяющих взаимоотношения личности или коллектива с государством, — налогообложение. Поэтому неудивительно, что одним из главных требований еврейских автономистов, сформулированным Фолкспартей в декабре 1906 года, стало право общины взимать налоги с еврейского населения. Помимо очевидной выгоды — у новосозданного органа еврейского общинного самоуправления появлялся источник средств для дальнейшей деятельности, — налогообложение формально подтверждало членство в общине, привязывало к ней, создавало (или, точнее, закрепляло) пространство иной, нежели государственная, власти. Иначе говоря, необходимость платить налоги общине укрепляла чувство принадлежности к ней и, следовательно, уверенность в своих правах и обязанностях.

В конце XIX — начале XX века в России шел постепенный переход от поземельного налога к подоходному[442]. Его сторонники полагали, что он, помимо прочего, гораздо прочнее, чем коллективные подати, свяжет отдельных граждан с государством[443].

Более того, после того как в 1885 году были созданы податные присутствия, инспекторы на местах были обязаны не только следить за налогами и определять их размер, но также наблюдать за тем, какая часть налогов расходуется на деревенские школы и больницы[444]. Однако в действительности крестьянство, на которое впрямую был ориентирован новый налог, даже после 1910 года, когда правительство объявило о том, что крестьяне будут облагаться налогом «с двора», по-прежнему выплачивало коллективный налог. То же можно сказать и о евреях: кагалы были уже давно упразднены, а правительство по-прежнему требовало, чтобы каждая еврейская община платила коробочный сбор («коробку»), то есть налог с продажи кошерного мяса.

В поисках новой системы правоотношений правительство попыталось учредить общественные институты, которые удовлетворили бы потребность крестьян в некой форме самоуправления и одновременно укрепили бы (или по крайней мере не ослабили) государственную власть. Земства, крестьянские и волостные управы создавались, чтобы, с одной стороны, пойти навстречу интеллигентам в их требованиях усилить самоуправление, а с другой стороны, предполагалось, что эти органы власти придут на смену крепостному праву в административном смысле, при том что центральная власть сохранит все полномочия[445].

Примечательно, что утверждение ограниченной политической автономии земств произошло почти одновременно с ограничением прав еврейской общины. Государство отказалось юридически признать кагал, но при этом по-прежнему воспринимало евреев прежде всего как общину: именно на нее возлагалась обязанность поставлять в армию новобранцев и платить косвенные налоги[446]. После упразднения кагала евреи должны были платить налоги местной власти, и вместе с тем у них сохранялись некоторые ситуативно обусловленные формы общинного и религиозного самоуправления, в разных местностях выглядевшие по-разному[447]. Сомнений не было: как только деятельность общин вернется в правовое поле, понадобится реформировать общинное самоуправление и формулировать его конкретные задачи.

Революция 1905 года, равно как и требования коллективных прав, выдвинутые Союзом для достижения полноправия, побудили еврейскую интеллигенцию и общинных деятелей всерьез задуматься об организации самоуправления. В 1909 году Генрих Слиозберг совместно с другими известными еврейскими юристами и общественными деятелями решил провести в Ковно совещание, посвященное общинным делам, в котором должны были принять участие влиятельные представители всех крупных еврейских партий. Целью этой встречи было обсуждение и выработка принципов и норм еврейского общинного самоуправления в России до того, как будет проведена законодательная реформа, которая введет в действие это самоуправление[448]. Споры разгорелись еще до начала совещания: далеко не всех устраивало, что участников приглашают, а не делегируют по результатам голосования, но в итоге в Ковно все-таки съехались представители всех еврейских политических партий[449]. Помимо основных организаторов и представителей финансовой элиты, таких как киевский сахаропромышленник и филантроп Лазарь Бродский и его зять барон Владимир Гинцбург, в Ковно приехали делегаты из всех западных губерний империи[450]. На совещание прибыли также социалисты, в том числе представители Бунда и Социалистической еврейской рабочей партии (СЕРП); этот решительный шаг к сближению, последовавший после отказа вступить в Союз для достижения полноправия, свидетельствовал, кроме всего прочего, о признании неоспоримой данности: после 1907 года интерес к революционному социализму явно пошел на убыль.

Совещание открылось в ковенском кинотеатре «Клио» утром 11 ноября 1909 года. В нем участвовали сто двадцать делегатов из сорока шести населенных пунктов[451]. Встреча началась с торжественного вступительного слова Исера Вольфа: «Наш царственный мудрец Соломон говорил: „Помощь является после обдуманных советов“. Его великий родитель повторял: „Помощь в руках Божиих“. Да исполнятся их изречения на пользу и благо нашего народа, который давно ждет облегчения своей тяжелой доли»[452]. По сути, на Ковенском совещании обсуждались два взаимосвязанных вопроса: как определяется принадлежность к еврейской общине и должна ли община исполнять как религиозные, так и светские обязанности[453]. По словам Арона Перельмана (1876–1954), «вопрос о характере общины стал центром всего съезда и вызвал наиболее страстные дебаты»[454].

Слиозберг, представлявший позицию умеренных и осторожных реформаторов, утверждал, что для всех евреев (как религиозных, так и светских) обязательным условием принадлежности к общине должна стать регистрация в синагоге, тогда как «левые» отстаивали полную секуляризацию общинной жизни и требовали ограничить власть раввинов исполнением культовых обязанностей. Основная дискуссия, начавшаяся со спора, вправе ли собравшиеся говорить от имени всего российского еврейства[455], сосредоточилась вокруг противоположных определений общины, предложенных Слиозбергом и Леонтием Брамсоном. Чуть раньше, в ходе совещания, Слиозберг подробно описал историю кагала, напомнил, что именно он брал на себя функции мещанской управы и еврейского представительства в муниципальном самоуправлении, и затронул вопрос о «коробке». Он явно хотел показать, что кагал и кегила всегда были религиозными по своей природе, и как мог подчеркивал, что исторически еврейское самоуправление строилось и держалось исключительно на религиозной основе. Опираясь на этот тезис, Слиозберг пытался доказать, что именно синагога должна определять принадлежность к общине; что новые идеи светской автономии полностью противоречат веками существовавшему представлению о кегиле как о религиозной общине; что интеллигенты, порвавшие с синагогой и религиозной общиной, не способны выразить интересы российского еврейства, традиционно отличающегося исключительной религиозностью[456].

Некоторые участники были склонны поддержать позицию Слиозберга, однако ему решительно возражали сторонники национального принципа формирования общины, и прежде всего Брамсон, отстаивавший ее светский характер:

Таким образом, в ходе Ковенского совещания сложились два определения общины: религиозное, не отделяющее еврейское самоуправление от синагоги, и секулярное, в котором религиозный критерий сменялся национальным и утверждалось светское самоуправление[458]. Некоторые участники полагали, что общинному руководству следует избегать вопросов веры, поскольку они неизбежно ведут к бесконечным спорам об идентичности[459]. По мнению Брамсона, синагоги и молитвенные дома должны были сохранить внутреннюю автономию, тогда как новая община обязана стать муниципальной структурой, не обладающей высшим религиозным авторитетом[460]. Наконец, нашлось немало тех, кто отстаивал подчеркнуто национальную и чисто светскую позицию: «…Община, — утверждал М. Н. Езерский, — должна преследовать известные национально-культурные цели… Надо, чтобы евреи были не только религиозной группой, но нацией, народом»[461].

По мнению историка Кристофа Гассеншмидта, присутствовавшие в Ковно защитники умеренных реформ и религиозных основ общины старались сохранить собственное большое влияние в общинах, тогда как сторонники более радикальных перемен были движимы противоположным намерением: «С точки зрения реформаторов, секуляризация неизбежно влекла за собой демократизацию, что, в свою очередь, означало разрыв с традиционным руководством»[462]. С тем, что реформаторы отожествляли секуляризацию и демократизацию, спорить трудно; однако менее очевидно, действительно ли Слиозберг и его либеральные единомышленники, выступившие организаторами совещания, пытались отстоять религиозное определение общины исключительно ради того, чтобы сохранить свое положение в ней. Споры вокруг Союза для достижения полноправия показали либералам, что другие еврейские партии не станут смиренно соглашаться с их предложениями[463]. И все же создается впечатление, что умеренные либералы, не наученные этим опытом, по-прежнему стремились если не контролировать, то по крайней мере сдерживать и направлять в нужное им русло рост национального самосознания российского еврейства. Созывая совещание по общинным делам, Слиозберг пытался предотвратить «огромную опасность» использования будущих законов, предоставляющих религиозным общинам право самоорганизации, для националистических целей, в частности для создания разнообразных форм еврейского самоуправления. Он прямо говорил о своих опасениях: «Если община будет разделена, нам грозит полное банкротство»[464].

Консервативных либералов беспокоило, что «интеллигенты» все настойчивее и беззастенчивее утверждают свое право представлять и вести за собой российское еврейство, поэтому приходилось с оговорками признавать необходимость демократизации общинной жизни. Так, влиятельный кадет из Вильны И. Д. Ромм допускал, что «интеллигенты», которые к тому времени активно участвовали в общинном управлении, могут занимать руководящие должности в общинах, и одновременно предупреждал, что было бы крайне рискованно доверять народное просвещение людям, способным окончательно увести общину на путь секуляризации. Даже Слиозберг был готов пересмотреть некоторые формы внутренних налогов и перераспределение их общиной и, более того, как он впоследствии вспоминал, предоставить общине полное самоуправление[465]. Показательно также, что консервативные либералы, при всем стремлении сохранить традиционное синагогальное управление кегилой, тем не менее не пытались определять общину в религиозных категориях[466].

Несомненно, Слиозберг, равно как и другие приверженцы традиционных взглядов, вполне осознавали необходимость реформы. Собственно, ради нее и созывалось совещание: по убеждению Слиозберга, руководители общин были призваны противостоять распаду общинной жизни, к которому неминуемо приведет раскол на политические фракции. «Реформа общины, — полагал он, — своевременна в смысле политическом, своевременна практически и своевременна с точки зрения идейно-духовной. Я боюсь, что через несколько лет будет поздно ее реформировать, ибо она распадется на отдельные частицы, между собой не объединенные…»[467]. Консервативные либералы не скрывали намерения действовать исключительно в рамках будущего закона о религиозных общинах. Его цель, напомнил член думы Нафтали Фридман, состоит в том, чтобы «установить способ легализации… религиозных общин», поэтому совещание на данном этапе должно ограничиться только этой задачей[468].

К концу третьего дня совещания участники неожиданно сошлись в том, что еврейское самоуправление рано или поздно появится, хотя его будущее весьма туманно. Пока же требуется наделить общины «правами юридического лица», а также «правом приобретения имущества всеми законными способами»[469]. Также было признано, что евреем считается каждый человек, родившийся в еврейской семье, за исключением тех, кто крестился[470]. Каждый еврей старше восемнадцати лет, проживший в данном населенном пункте дольше одного года, получал право баллотироваться на выборные должности и участвовать в прямых выборах членов общинного совета, которые затем избирают из своей среды председателя. Общины получали возможность самостоятельно определять систему налогов, но она непременно должна была основываться на принципах прогрессивного подоходного налогообложения, носящего «принудительный характер», а вся финансовая деятельность — быть прозрачной и подконтрольной. Тем не менее главная причина переустройства общины как субъекта права по-прежнему оставалась непроясненной и открытой для дальнейшего обсуждения. Делегаты ограничились констатацией: «Задачей общины служит попечение о религиозных учреждениях, общественное призрение и забота о духовно-культурном благосостоянии лиц, входящих в ее состав»[471].

Позднее Слиозберг не раз утверждал, что все присутствующие полностью согласились с идеей обязательного членства в общине и распределения налогов, однако гораздо важнее, что совещание единогласно отклонило его ключевое требование жестко увязать членство в общине с принадлежностью к синагоге[472].

Присутствовавшие в Ковно раввины легко согласились со всеми предложениями совещания, однако стоит помнить, что в нем участвовали в основном получившие секулярное образование казенные раввины; некоторые из них, например московский раввин Яков Мазе, были националистами и активно участвовали в сионистском движении. С другой стороны, раввины более традиционных взглядов не собирались сидеть сложа руки и наблюдать, как интеллигенция посягает на их авторитет. Они предпочли бороться на другом поле — в признанной государством Раввинской комиссии. В ней изначально преобладали маскилим. Однако в период 1870–1910 годов власть в области религиозной политики явственно перешла от сторонников реформ и обновления к религиозным консерваторам, составившим в Раввинской комиссии большинство и, как замечает Хая-Ран Фриз, таким образом получившим «возможность воздействовать на государство»[473]. Пока еврейские политические и общественные деятели спорили о самоуправлении, обсуждали религиозные и светские обязанности по-прежнему существующей лишь в теории еврейской общины, заседавшие в Раввинской комиссии (наделенной, как пишет Фриз, «монопольным правом выносить суждение о широком круге вопросов, главным образом относящихся к семейным и брачным делам»[474]) наиболее консервативные сторонники жесткого соблюдения традиции распространяли свое влияние на практическую жизнь и закрепляли позиции в государстве[475].

Тем временем совещание завершилось, и на заключительном заседании Винавер возвестил чуть ли не о даровании новых заповедей: «Мы положили здесь основу еврейской общины»[476]. Что привело к столь внезапному оптимистичному единомыслию, тем более неожиданному, если вспомнить жаркие споры на заседаниях Союза для достижения полноправия? Во-первых, исчезла угроза революционных потрясений, и это в значительной мере снизило ставки всех сторон. Кроме того, как видно из стенограмм, ни один из наиболее «горячих» вопросов — будь то положение пролетариата, отношение к Палестине, судьба идиша — на совещании не обсуждался; участники ни на шаг не отступали от основной темы еврейского общинного самоуправления. При всей неопределенности итогового документа совещание в Ковно показало, что пропасть между крайними националистами и так называемыми либералами сузилась, и это не только проявилось во взглядах на общинное самоуправление, но и отразилось на формулировках. Либералы вроде Винавера описывали свои усилия в националистических категориях, явно надеясь с помощью этой риторики вовлечь в собственные начинания постепенно отдалявшихся от общинной проблематики еврейских интеллигентов. Показательно, как Винавер подводит итог конференции:

Разумеется, сионистов Ковенское совещание не обрадовало: любая более или менее удачная социально-политическая реорганизация еврейской общности могла изменить вектор национальных устремлений российского еврейства и в конечном счете помешать переселению в Палестину[478]. К 1909 году часть российских сионистов — среди них Авраам Идельсон, а также издатели журнала «Рассвет» — разочаровалась в Гельсингфорсской программе, равно как и в идее установления еврейской автономии в России. Демонстративное отсутствие на совещании многих влиятельных представителей сионистского движения свидетельствовало о том, что в отсутствие возможности участвовать в выборах даже приверженцы Gegenwatsarbeit и Гельсингфорсской программы отказались от усилий по развитию общинной автономии. Влияние Ковенского совещания на сионистское движение в чем-то напоминает воздействие, какое произвела на Союз для достижения полноправия Гельсингфорсская программа. Одобряя на конференции в Гельсингфорсе Виленскую программу, сионисты хотели привлечь на свою сторону тех, кого, при всех симпатиях к сионистскому движению, больше заботило положение российских евреев. Аналогичным образом в Ковно консервативные либералы полностью переходят на прежде чуждую им националистическую риторику, чтобы привлечь сионистов и фолкистов и заодно опровергнуть их обвинения в ассимиляторстве.

В программной статье вышедшего в 1910 году первого номера журнала «Еврейская неделя» группа петербургских либералов формулирует свою программу: служить «борьбе за наши человеческие и национальные права вовне и объединению всех сил русского еврейства для великого дела материального и духовного возрождения нашего народа внутри»[479]. Основным средством решения этой двуединой задачи мыслилось самоуправление, которому был посвящен цикл статей правоведа Михаила Моргулиса «Организация еврейской общины». В них четко очерчивались сферы деятельности еврейского самоуправления: «просвещение, улучшение духовного и нравственного состояния, общественное призрение, благотворительность, материальное благосостояние, предупреждение и устранение общественных бедствий»[480]. Для тех, кто отстаивал самостоятельную еврейскую политику, водораздел теперь проходил не между «националистами» и «ненационалистами», а скорее по отношению к вопросу, «где» — в России или в Палестине — следует сосредоточить усилия, направленные на созидание подлинно еврейской национальной жизни.

Кроме того, Ковенское совещание несколько сузило разрыв между социалистическими и всеми прочими концепциями национальных целей. Это был первый опыт политического участия представителей радикальных социалистических партий, прежде всего бундовцев и сеймистов, во встрече, инициированной либеральными консерваторами[481]. Сеймисты и бывшие «возрожденцы» во главе с Зильберфарбом, как и прежде, отстаивали полную общинную и национальную автономию и склонялись к предложенной эсерами модели самоопределения меньшинств посредством создания национальных парламентов. Разумеется, организаторы Ковенского совещания не разделяли близкую сеймистам бескомпромиссно светскую, социалистическую концепцию еврейской автономии, однако сам факт того, что автономисты социалистических убеждений, либералы, сионисты и фолкисты собрались, чтобы совместно обсудить прошлое, настоящее и будущее еврейской автономии, красноречиво свидетельствует о схожести интересов этих столь разных групп. Незадолго до Ковенского совещания Зильберфарб резко критиковал устаревшую структуру еврейской общины, писал о том, каким тяжким бременем ложится «коробка» на рабочий люд (разногласия со Слиозбергом также проявились до встречи в Ковно)[482]. Его аргументы в пользу еврейской автономии основывались на убеждении в том, что она призвана стать первым шагом ко всеобщей автономии населяющих империю меньшинств. Более того, он утверждал, что еврейская автономия должна быть непременно светской и полностью отделенной от синагоги. По его мнению, главная обязанность общины — «повышение экономического и культурного уровня рабочих масс», но для этого прежде (и в этом Зильберфарб сходился с представителями «буржуазных» партий) необходимо укрепить отдельные общинные структуры[483]:

Позиция Бунда в полемике об организации и реформе общины сводилась к критике полной еврейской автономии; в общине бундовцы видели прежде всего языковую и культурную общность, что со всей очевидностью ограничивало ее сферы влияния. В 1909 году Владимиру Медему удалось отчасти смягчить неприятие автономистских тенденций и убедить своих товарищей по партии начать дискуссию о границах и сферах общинной власти. Как заметил Дэвид Фишман, до этого Медем и его единомышленники старательно избегали понятий «кегила» и «община»; создавалось впечатление, «будто они имеют в виду нечто более узкое — своего рода еврейскую культурно-образовательную ассоциацию»[485]. Однако в 1910 году бундовское периодическое издание «Цайт-фраген» («Современные вопросы», идиш) публикует статьи В. Медема и А. Литвака, в которых идет речь о сфере ответственности общины, а также обсуждаются критерии принадлежности к ней. Подобная смена тактики была вызвана прежде всего упадком популярности Бунда, как, впрочем, и других социал-демократических партий[486]. Это признавал и Медем[487]. В воспоминаниях о том, как в 1908–1909 годах ему ради заработка приходилось писать для внепартийных изданий, он прямо говорит, что в эти годы все дела «катились под откос» и его партия переживала тяжелый кризис: «…Множество людей вышли из нашего движения. Сотни рабочих уехали в Америку. Интеллигенция сбежала почти вся»[488]. Действительно, из-за эмиграции, преследований и общего разочарования численность партии сократилась с 33 890 членов в 274 местных ячейках в 1906 году примерно до 2000 человек, представлявших 10 местных организаций в 1910-м[489]. По словам Литвака, «уже в 1908 году не осталось почти никого, с кем можно было говорить о кризисе. Организации или рассыпались, или впадали в глубокую зимнюю спячку»[490]. Не случайно на малочисленной бундовской конференции 1908 года так называемым легалистам (членам Центрального комитета партии, предпочитавшим легальную деятельность подпольной) удалось одержать победу над оппонентами и заставить конференцию принять решение об участии Бунда во всех формах общинной деятельности в надежде хотя бы так восстановить утраченное политическое влияние[491]. Впрочем, как замечает Владимир Левин, чем бы ни оправдывались социалисты, они, стремясь участвовать в общинном управлении и реформах, невольно приспосабливались к буржуазному «мейнстриму»[492].

Стремительный отток сторонников Бунда побудил некоторых членов партии, например Литвака, выступить с резкой критикой сформулированного Медемом принципа «нейтрализма», в те годы основной теории Бунда по национальному вопросу. В 1910 году Медем пересмотрел свои взгляды в пользу более активной «национально-культурной» деятельности (но не национализма)[493]. Бунд, как и прежде, относился к еврейскому национализму крайне осторожно и прагматично. В частности, Медем оговаривал, что даже «культурные общества» (он именовал их немецким словом Kulturgemeinschaft) вовсе не обязаны оставаться в рамках еврейской общины. Не менее остро его беспокоили попытки вывести еврейский политический национализм на международный уровень во имя создания «всемирной еврейской нации»; эту идею он неоднократно называл «фетишем еврейских националистов»[494].

Если не считать Бунда, практически все — как радикальные, так и умеренные — реформаторы еврейской общины стремились продемонстрировать ее неразрывную связь с уже существующими общинными структурами. Отчасти это делалось для того, чтобы внедрить в общественное сознание идею еврейского самоуправления — и одновременно побудить активистов создавать общинные структуры еще до того, как они будут легализованы. Так, например, в 1913 году несколько влиятельных сторонников автономизма создали журнал «Вестник еврейской общины», задуманный как пространство общественной дискуссии о том, какой надлежит быть общине. В журнале, основанном Дубновым, Зильберфарбом и другими, более радикальными еврейскими автономистами, но издававшемся на средства Слиозберга, предполагалось подчеркивать преемственность общинного самоуправления и одновременно отстаивать необходимость дальнейших реформ. Иными словами, редакторам хотелось показать традиционность самоуправления и в то же время его новизну. С одной стороны, говорилось в программной статье «Наши задачи», абсолютно новым стало признание общинного самоуправления еврейской интеллигенцией: «Долгое время интеллигенция наша, отчасти под влиянием того, во что выродилась община с сороковых годов, отчасти под влиянием идеи гражданственности, ложно противопоставленной идее общинного самоуправления, отрекалась совершенно от общины»[495]. Сейчас, продолжали они, «среди представителей различных общественных групп и разнообразных идейных течений все чаще и громче слышится голос: „Назад, к общине!“ Назад к той организации, которая исстари служила нам щитом от врагов и кровлей для культурного творчества»[496]. А с другой стороны, подчеркивали издатели, общинному самоуправлению удавалось выжить, даже когда интеллигенция презрительно отвергала общину. Евреи всегда довольствовались имеющимися правовыми условиями, так должно быть и впредь:

Первый номер открывала статья Дубнова, в которой предпринималась попытка описать и осмыслить кризис общинного самоуправления, охвативший как Западную, так и Восточную Европу. На Западе, писал он, «кризис был связан… с приспособлением былой автономии к новому строю, к эмансипации»[498]. Она, в свою очередь, привела к тому, что сузилась сфера самоуправления, общины, по сути, слились с синагогальными структурами и в значительной степени утратили былую власть, тем более что многие их функции приняли на себя гражданские институты[499]. В России же, по мнению Дубнова, отсутствие эмансипации создало особые условия для еврейского самоуправления даже без правовой базы: «Иное мы видим в российском центре еврейства. Здесь община должна была приспособляться к господствующему режиму гражданского бесправия»[500]. Дубнов видел, что автономистские идеи проникают даже в полностью эмансипированные общины, как, например, в Берлине, где евреям пришлось в течение долгого времени восстанавливать национальные права. Рано или поздно, писал он, эти идеи будут восприняты в России, однако в данный момент для нее более актуальны другие задачи: «…бороться против давно начавшегося распада общины, вызванного не только разгромом извне, но и равнодушием еврейской интеллигенции к широким запросам общинной жизни»[501].

Ковенское совещание, равно как и «Вестник еврейской общины», могут показаться частью сугубо теоретической дискуссии накануне радикальных перемен в политической и социальной жизни Российской империи. Тем не менее диспуты о структуре еврейского общинного самоуправления были теоретическими лишь в том смысле, что делегаты ожидали скорой легализации своей деятельности. Еврейские общинные активисты отнюдь не сидели сложа руки в ожидании, пока правительство позволит им расширить сферу деятельности. В «Вестнике», главным образом стараниями Зильберфарба, еженедельно сообщалось о работе и новых инициативах общинного руководства и еврейских организаций в Западной и Восточной Европе[502].

Одновременно с этим по всей Российской империи религиозные лидеры озаботились расширением и преобразованием структур, находившихся под их властью. Зачастую, как отмечали организаторы Ковенского совещания, эта активность во многом объяснялась вмешательством еврейской интеллигенции в общинные дела. Таким образом, вынесенный на обсуждение Думы закон о вероисповеданиях не только позволил бы создавать новые органы еврейского самоуправления, но и легализовал бы уже существующие организации и определил законодательные рамки их деятельности. Многие делегаты Ковенского совещания, описывая положение дел в их городах и местечках, не раз говорили о том, что огромная ответственность, которая ложится на плечи общинного руководства, прежде всего устройство школ и больниц, вынуждает постоянно искать немалые деньги. О размахе общинной деятельности косвенно свидетельствуют вспыхнувшие под конец совещания споры о налогообложении и коробочном налоге: участники красноречиво доказывали необходимость сохранять постоянные источники доходов. Единодушие, с каким был принят тезис Л. Г. Рабиновича о том, что экономическая поддержка еврейских ремесленников требует более активной и согласованной деятельности существующих финансовых учреждений и организаций самопомощи, также свидетельствовало о всеобщей заинтересованности как в немедленных, так и в будущих действиях[503].

Стремление еврейских либералов и части социалистов возродить кегилу как форму самоуправления во многом объясняется влиянием идей Дубнова. Споры вокруг них на Ковенском совещании и в публикациях подтверждают наблюдение Дэвида Фишмана о том, что после единодушного принятия дубновского замысла о возрождении кегилы, равно как и его более общих идей общинного и национального развития, размытость формулировок, в которые эти идеи были облечены, многих побудила задуматься о том, как автономия может осуществляться практически[504]. По сути, это был вопрос о степени преемственности: должна ли новая кегила стать качественно иной, прежде не существовавшей формой еврейского самоуправления — или она создаст юридическую основу для действующих структур. Можно сказать, что Ковенское совещание завершилось триумфом идеи самоуправления и показало широкий политический консенсус еврейской общественности, отразившийся, например, в риторике участников: все они в конечном счете говорили о своем моральном долге перед еврейским народом. Совещание вышло за рамки отвлеченной дискуссии, и в нем отразилось стремление всех партий отстаивать вместе с народом демократизацию еврейской политической жизни, подобно тому как это делал Союз для достижения полноправия.

Сложившаяся на Ковенском совещании атмосфера сотрудничества и споров, разрешившихся компромиссом, стала итогом нескольких лет постепенного сближения еврейских политических активистов с интеллигенцией. Это сближение началось не сразу после революции 1905–1907 годов: слишком глубоки были взаимные раны, нанесенные распадом Союза для достижения полноправия. Пожалуй, едва ли не единственным вопросом, побуждавшим (а порой вынуждавшим) еврейских активистов вступать в диалог, был вопрос о языке, прочно «вплетенный» в дискуссию о самоуправлении в Российской империи (как и в Австро-Венгрии, где юридическое признание национальных прав было непосредственно связано с языком). Форумом для обсуждения языковой политики, равно как и других национальных и автономистских проблем, стал беспартийный, посвященный главным образом еврейской культуре и внутренней политике ежемесячник «Еврейский мир».

Распад Союза для достижения полноправия, первой общеимперской еврейской политической организации, был, по сути, многопартийным разводом, положившим конец сотрудничеству между разнообразными еврейскими политическими партиями если не по всей России, то определенно — в Петербурге. Практически все (за исключением сионистов) еврейские политические группы, возникшие вскоре после распада, изначально состояли главным образом из столичных интеллигентов, многие из которых к этому времени активно участвовали в общероссийских либеральных или социалистических движениях. Стоит ли говорить, что все эти группы, пользуясь свободой слова, открывшейся после революции 1905 года, обвиняли друг друга в крахе Союза и, шире, в общееврейском расколе. Сионисты в журнале «Рассвет» клеймили либералов, либералы на страницах «Свободы и равенства» обвиняли сионистов, и, объединившись, они хором ругали фолкистов из дубновской партии. Либеральный еврейский ежемесячник «Восход» закрылся за неделю до начала работы Первой думы: издатели пытались преобразовать его в ежедневную газету, но им помешала не прекращавшаяся идеологическая грызня. Об атмосфере распада и межпартийной борьбы, пропитывавшей еврейскую жизнь тех лет, говорится в редакционной статье, открывавшей первый номер «Нового восхода» за 1910 год[505].

К 1908 году, когда стало понятно, что революция окончательно завершилась и российским евреям предстоит столкнуться с новыми трудностями, в частности с ужесточением процентной нормы в средних и высших учебных заведениях, в еврейской прессе все чаще стали говорить о необходимости сотрудничества между представителями разных групп. В те же годы бывшие сотрудники «Рассвета», не согласные с нападками его главного редактора Абрама Идельсона на культурные инициативы российского еврейства[506], — Арон Перельман, Александр Браудо (1864–1924) и Григорий Португалов — задумали новый журнал, посвященный еврейской литературе и политике. Перельман пригласил в него Дубнова, а также других политических и общественных деятелей. Дубнов, мечтавший об издании, которое стало бы трибуной Фолкспартей, считал новое начинание, в котором многие видели попытку возродить «Восход», хотя и в другом обличье, слишком привлекательным, чтобы от него отказаться. В редколлегию вошли представители всех политических групп, участвовавших в работе Союза для достижения полноправия. Дубнов, который, по его словам, предложил название «Еврейский мир», стал главным редактором. Литературный раздел возглавил Семен Ан-ский[507]. В журнале, первый номер которого вышел в январе 1909 года, обсуждались главным образом еврейская национальная идея и перспективы еврейской автономии в Российской империи. Издатели стремились создать межпартийный форум и охотно принимали материалы, представляющие весь идеологический спектр. С ними сотрудничали политические и общественные деятели самых разных убеждений: сторонник сионистского автономизма Натан Бирнбаум, народник Марк Ратнер, социал-демократ Владимир Медем и приверженец социалистического автономизма Бен-Адир (Авром Розин). При этом постоянно подчеркивалось, что журнал намерен требовать единства только «в общей борьбе за гражданские и национальные права еврейского народа»[508]. Свою главную задачу основатели журнала видели в сопротивлении тому, что они называли «еврейским ассимиляторством», как в социалистическом, так и в либеральном варианте. «Нет сомнений, что на еврейской улице — по крайней мере в России — ассимиляционная идеология в настоящее время морально дискредитирована»[509], — писал в статье для «Еврейского мира» основатель группы «Возрождение» Авром Розин.

Споры о смысле еврейского национализма, равно как и об идеальной форме общинной организации, создавали пространство для сосуществования различных идеологических позиций и объединяли порой противоборствующие идейные группы в борьбе против ассимиляции и за то, что Перельман называл «национализацией диаспоры». Он даже пригласил в редакционную коллегию нескольких либералов из Фолксгруппе Винавера, хотя всего год назад на страницах «Свободы и равенства» они клеймили Дубнова «неосионистом». Теперь же сионисты, социалисты, либералы, фолкисты регулярно собирались на квартире Дубнова, чтобы обсудить текущие события. Вовлекая интеллигентов в повседневное общение поверх политических барьеров, «Еврейский мир» отражал атмосферу петербургской еврейской среды межреволюционных лет, когда политическим оппонентам еще удавалось сохранять добрые личные отношения[510]. Более того, при всех различиях в оценке отдельных писателей редакторы журнала сходились в том, что еврейская литература должна быть как можно шире представлена на русском языке; это убеждение разделяли многие петербургские интеллигенты, полагавшие, что еврейскую литературу необходимо переводить на язык империи.

Издатели «Еврейского мира», несомненно, стремились превратить автономизм в общую платформу для всех политических партий (даже в разделе книжных обзоров читателей знакомили главным образом с соответствующими работами Бауэра, Спрингера и теоретика сионизма Даниила Пасманика)[511]. Предоставляя интеллигентам площадку для дискуссий о сущности еврейства и поиска идеального определения автономизма, издатели «Еврейского мира» добивались двух целей: во-первых, поддерживали общественный интерес к проблеме политических прав евреев, а во-вторых, убеждали общественность в том, что автономизму нет альтернативы, остается только найти для него подходящую форму. Чтобы как можно отчетливее выразить свою позицию, в 1911 году (вскоре после закрытия журнала) они издали сборник статей «Теоретические и практические вопросы еврейской жизни». В нем представители разных политических партий обсуждали, что означает принадлежность к еврейскому народу и что из этого следует в особых обстоятельствах многонациональной России, где, в отличие от Западной Европы, «признание еврейства самобытной нацией является в настоящее время уже всеобщим и, во всяком случае, господствующим не только среди нас самих, но, по-видимому, и в передовых кругах окружающих нас народов»[512]. Сборник примечателен прежде всего разбросом мнений: в нем участвовали бундовец Владимир Медем, левый либерал Григорий Ландау, фолкист Арон Перельман, бывший сионист идишист Натан Бирнбаум и ярый антисионист Иосиф Бикерман.

Первый номер «Еврейского мира» готовился летом и осенью 1908 года, почти одновременно с организованной в Черновицах конференцией по идишу, и вышел всего через несколько недель после того, как в Петербурге было основано Еврейское литературное общество. Неудивительно, что одной из главных тем номера был спор о языке. Черновицкая конференция проходила с 30 августа по 3 сентября 1908 года в австро-венгерской Буковине, в городе Черновицы (ныне Черновцы, Украина). Ее замысел вырос из состоявшейся годом ранее в Нью-Йорке беседы, в которой участвовали Бирнбаум, Житловский и писавший на идише поэт и драматург Довид Пинский[513]. С самого начала, по настоянию Пинского, было решено не обсуждать на конференции политические вопросы, не принимать «резолюций в защиту идиша», а сосредоточиться исключительно на «практической повестке дня»[514]. Предполагалось говорить главным образом о словаре языка идиш, его грамматике и орфографии, о современном состоянии прессы, культуры, а также о поддержке работающих на идише писателей и культурных деятелей[515]. Черновицы выбрали по нескольким причинам: во-первых, потому, что Австро-Венгрия была в те годы гораздо свободнее, чем Россия; во-вторых, из-за удобного расположения — город находился рядом с тогдашней российской границей; но прежде всего потому, что происходившие из Черновиц венские студенты Бирнбаума убедили его переселиться в Черновицы и созвать конференцию в их родном городе[516]. В 1907 году Бирнбаум, защитник еврейской автономии в Австрии, безуспешно баллотировался в рейхсрат от платформы автономистов и сторонников еврейского возрождения[517], и, возможно, его поворот к идишу отчасти был попыткой компенсировать неудачу на политическом поприще[518].

«Надо возвести ограду, защиту для бесценного нашего родного языка, — говорилось в приглашении, составленном Житловским, — чтобы он не скитался бесцельно, как было доселе, чтобы он не стал хаотичным, чтобы не одряхлел и не обветшал. Все, кто работает с языком — писатели, поэты, языковеды, и все, кто просто любит его, — должны собраться и сообща найти подобающие способы и средства, чтобы утвердить его авторитет, с коим все должны будут и захотят считаться»[519]. Вопрос «о признании идиша национальным языком»[520] значился только в последнем пункте повестки; тем не менее вся конференция созывалась ради того, чтобы утвердить именно этот статус идиша. Кроме Житловского и Бирнбаума, в ней участвовали многие выдающиеся писатели и интеллектуалы, в том числе Ицхок-Лейбуш Перец, Шолом Аш, Мойше-Лейб Галперн, Гирш Номберг, Авром Рейзен, Ноех Прилуцкий, Матес Мизес и Эстер Фрумкина. Среди приглашенных, но не приехавших были «звезды первой величины»: Менделе Мойхер-Сфорим (Шолом-Янкев Абрамович) и Шолом-Алейхем (Шолом Рабинович)[521]. На конференции присутствовало всего около сорока участников с правом голоса, и это еще раз доказывает, что лишь узкий круг видел в идише нечто большее, чем разговорный язык простолюдинов. Тем не менее Черновицкая конференция не только поддержала писателей, которые боролись за то, чтобы еврейская аудитория всерьез воспринимала их творчество, но и прочно связала вопрос о языке с проблемой национальных прав (в этом смысле идея провести ее в многонациональных Черновицах оказалась очень удачной). «Мы встали в шеренги под наше знамя во имя наших культурных интересов… Мы возвещаем миру: мы — еврейский народ, идиш — наш язык», — выразил общее настроение Перец[522].

Даже современникам было до конца непонятно, какие цели ставят перед собой участники конференции. Пылкие споры о роли идиша в еврейской национальной жизни разрешились компромиссом. В итоговом документе участники именуют идиш «национальным языком еврейского народа», заявляют о его «политических, общественных и культурных правах»[523] и вместе с тем предоставляют каждому «свободу относиться к ивриту сообразно своим убеждениям»[524]. Естественно, такой документ вызвал резкую критику с обеих сторон: «идишисты» были недовольны тем, что идиш не назван «единственным» языком народа, а «гебраистов» возмущало, что идиш вообще посмели назвать еврейским «национальным языком».

Конференция не оставила по себе никаких материалов (даже оригиналы ее протоколов утрачены). Единственным и наиболее значимым ее итогом стало, как видно из публикаций «Еврейского мира» и еврейских политических дискуссий 1908–1914 годов, осознание вопроса о языке в контексте более общего национального вопроса. Можно усмотреть определенную иронию в том, что многие интеллигенты, защищавшие права идиша, пережили «обращение в идишизм» в петербургских гостиных и спорили об этом языке на страницах русскоязычной еврейской прессы; но этот, на первый взгляд комичный, факт красноречиво свидетельствует о переменах в еврейской интеллектуальной жизни Российской империи. Еврейские интеллигенты молодого поколения осознанно отказывались от «русских образцов» и выбирали для себя новый образ; так возникало новое явление — идишязычная интеллигенция. Конечно, многие известные писатели — Менделе Мойхер-Сфорим, И.-Л. Перец, Шолом-Алейхем — стали использовать идиш как литературный язык гораздо раньше. Но до Черновицкой конференции мало кто в России (в отличие от Лондона или Нью-Йорка) был готов признать идиш языком политической деятельности. Даже Житловский, один из первых защитников «политического идишизма», до Черновицкой конференции почти все свои политические трактаты писал по-русски (значимое исключение составляет статья «Почему только идиш?», опубликованная в нью-йоркской газете «Форвертс» в 1900 году)[525]. Более того, своей огромной популярностью в среде нью-йоркских евреев Житловский был обязан главным образом лекциям об идише, о национализме и социализме, прочитанным по-русски — в то время русский мало кого смущал. Как вспоминал один из свидетелей, «послушать Житловского сбегались даже те, кто не понимал, о чем он говорит. Всякий раз, когда он читал по-русски, в битком набитом зале находились люди, не понимавшие ни слова»[526]. По замечанию Тони Мичелза, уже то, что Житловский стал использовать идиш в своих выступлениях, воспринималось как знак решительных перемен[527].

Другой пример «превращения» русского интеллигента в еврейского — история Нохема Штифа (1879–1933), который увлекся изучением литературы на идише после знакомства с рукописями — кто бы мог подумать! — в библиотеке петербургского Азиатского музея. В 1908–1912 годах Штиф (как он впоследствии вспоминал в «Автобиографии») пережил внутренний переворот и полностью посвятил себя исследованиям литературы на идише, а также «борьбе против русификации, русифицированной пошлости и ее влияний, [борьбе], которую усиливало национально-мистическое чувство»[528]. У других еврейских интеллигентов переход от русского к идишу происходил более плавно. В статье «К вопросу о языке», опубликованной в первом номере «Еврейского мира» за 1909 год, Арон Перельман писал, что при всей значимости споров о языке, довольно быстро оказавшихся в центре еврейской культурной жизни, евреям пока что невозможно, да и нежелательно выбирать для себя только один язык, и полемизировал с теми, кто утверждал, будто лишь идиш способен выдержать ассимиляторский «напор извне». Несмотря на пробуждение «идишистского духа», полагал он, именно русский стал языком «большинства нашей интеллигенции», что привело к неизбежному языковому эклектизму. Перельман не соглашался с новыми идишистами в том, что все упирается только в язык; более того, он считал, что единственная «область жизни», в которой вопрос о языке в настоящее время актуален, — это школа[529].

Однако через год Перельман становится сторонником национализма диаспоры, и его отношение к идишу меняется. В статье «Еврейский язык в диаспоре», вышедшей в «Еврейском мире» в 1910 году, он называет идиш «одной из главных основ народной самобытности, на которую опирается теперь нация в своей особности. Он не только орудие народной жизни, он — лозунг национального объединения»[530]. Более того, теперь он готов согласиться с теми, кто, подобно журналисту и исследователю идиша Матесу Мизесу, приравнивал русский к ассимиляции, а сионизм — к русификации[531]. «Их [сионистов] яростные выступления против ненавистного жаргона, — пишет в той же статье Перельман, — их явное предпочтение русского языка знаменует собой полный отказ от национализации диаспоры и возврат к принципам „отрицания голуса“»[532]. По сути, он призывает националистов диаспоры отказаться от русского в противовес сионистам, по его мнению, предлагающим российским евреям ложный выбор между государственным языком и языком сионистского движения. «Тот, кто ставит вопрос: древнееврейский или русский язык, этим самым заявляет: Палестина или ассимиляция… Национально-демократическое еврейство с одинаковой силой должно бороться как против русификаторов, прикрывающихся мантией гебраизма, так и против гебраистов, играющих на руку русификаторам»[533]. Таким образом, в полемике с сионистами Перельман указывает на непосредственную связь между «национал-демократическим еврeйством» (в то время это было одно из определений интеллигентов-автономистов), языком идиш и говорящими на нем народными массами.

Переход еврейских интеллигентов с русского на идиш порой выглядел курьезно. Дубнов, неоднократно указывавший на искусственность попыток предложить как идиш, так и иврит в качестве единственного национального языка, вспоминал, какое впечатление произвела на него первая встреча в Еврейском литературном обществе: «Здесь, в собрании петербургских интеллигентов, где все говорили по-русски, выяснилось течение в сторону чисто еврейской литературы и против русско-еврейской, то есть против употребления русского языка. Я тогда отметил в записи: „Знамение времени! Давно ли вне русско-еврейской литературы все считалось батлонус (пустой болтовней)?“»[534]. Когда в 1911 году И.-Л. Перец приехал из Варшавы в Петербург, они с Дубновым, и прежде не любившие друг друга, окончательно разругались. Дубнов вопреки уговорам Ан-ского настоял на том, что речь на банкете в честь Переца он произнесет по-русски. Перец, услышав русский язык, возмущенно запротестовал, а Дубнов в ярости покинул зал, где проходило торжество, и ушел не прощаясь[535]. С другой стороны, тот же Дубнов обвинял Ан-ского в том, что тот говорит на евонише идиш (то есть как еврейский солдат царской армии), и с ним в этом вполне соглашался композитор, основатель Общества еврейской народной музыки Юлий Энгель[536]. Последний рассказывал, как во время этнографической экспедиции 1912 года еврейский возница в Ружине отвечал им с Ан-ским только по-русски или по-украински, поскольку не принимал их идиш всерьез[537].

Дубнов полагал, что русский, идиш и иврит играют разную, но в равной степени важную роль в еврейской жизни, поэтому считал своим долгом защищать от посягательств каждый из этих языков. Так, накануне Черновицкой конференции он пламенно отстаивал ценность русского. В противовес Бунду и новоявленным идишистам вроде Штифа он утверждал, что национальным языком евреев был и будет иврит, а идиш навсегда останется просторечьем[538]. Однако вскоре после Черновицкой конференции на страницах «Еврейского мира» в полемике с сионистами он столь же пылко защищает идиш: ему, как и Перельману, сионистское неприятие идиша казалось предательством идеи развития национального самосознания, общей для сионистов и националистов диаспоры. В обращенной к своему близкому другу, основателю «духовного сионизма» Ахад га-Аму знаменитой статье «Утверждение голуса» Дубнов писал, что «слиянию мысли» фолкистов и духовных сионистов препятствуют только сионистское «отрицание диаспоры» и нападки на идиш, причем второе следует из первого. Он называет идиш «одним из устоев народного единства» и далее объясняет:

Дубнов, как и многие другие, считал идиш средством борьбы с ассимиляцией, как он ее понимал, и видел его преимущества перед ивритом в качестве объединяющего языка ашкеназской диаспоры. Тем не менее трудно понять, почему в русскоязычном журнале, посвятившем себя борьбе с «ассимиляторством», он без тени иронии пишет, что «чужестранные» языки ведут к ассимиляции, хотя, если следовать этой логике, он сам — не кто иной, как ассимилированный еврей, состоящий главным редактором ассимиляционистского издания. Карьера Дубнова начиналась с типичного для его среды высокомерного отрицания литературы на идише, однако его взгляды менялись, и в конце 1880-х он во многом способствовал ее «оправданию» в глазах образованного общества хотя бы тем, что регулярно писал о ней в русскоязычной еврейской прессе. (Шолом-Алейхем признавался, что те несколько строк, какие Дубнов уделил в «Восходе» его рассказу «Дос месерл» («Ножик»), вселили в него уверенность и дали силы продолжать литературные занятия[540].) Дубнов, несомненно, признавал ценность литературы на идише, но, в отличие от тех интеллигентов, которые с пылом неофитов отстаивали идиш, он считал, что у евреев есть исторически закрепленное право пользоваться государственным языком, и как мог это право отстаивал[541]. Тем не менее его слова о том, что отказ от идиша был бы «безумием», показывают, что даже обрусевшие еврейские интеллигенты начинали бояться призрака ассимиляции, таившегося в добровольно принятом ими русском языке как языке политической и общественной жизни.

Идиш отстаивали и пропагандировали многие интеллигенты, но мало кто говорил на нем в повседневной жизни. Труднее всего объяснить, почему русским языком пользовался Бунд, поскольку тем самым он становился чужим для еврейского пролетариата[542]. В годы, когда велась полемика о языке, эта партия стремилась сохранить актуальность и вернуть прежнее влияние. Возможно, именно поэтому идиш был выбран рабочим языком проходившей в 1910 году в Лемберге (Львове) Восьмой конференции Бунда. Несмотря на малочисленность — в ней участвовали всего двадцать пять делегатов, — конференция объединила выдающихся бундовских деятелей. Они, как и прежде, декларировали свою верность интернационализму, но вместе с тем в языковой полемике открыто встали на сторону идиша. Признавая, что у партии есть «немало претензий к тем политическим силам, которые используют борьбу за идиш, чтобы затуманить классовое сознание пролетариата», бундовцы тем не менее заявили, что готовы содействовать распространению идиша в общественной жизни и тем самым бороться против ассимиляторов и «гебраистов»[543].

В теории Бунд, как и раньше, крайне осторожно высказывался об автономизме и по-прежнему ставил классовое сознание выше национального. Однако в вопросе о языке он явно склонялся к идишистской позиции. В частности, Медем отказывался признавать предложенное Дубновым, Перецем и другими разделение языка на «национальный» и «народный» и нелицеприятно показывал, как в дискуссиях о языке это разделение превращается в пагубную дихотомию национального и народного (либо «колоритно» изображаем простой народ, либо почтительно преклоняем колени перед нацией). Оба понятия могут иметь символический смысл, считал Медем — и вместе с тем призывал не соблазняться их мнимой противоположностью: «Этот дуализм разъедает в корне национальное движение, парализует силы, убивает решимость. Он создает культ ископаемостей, он порождает отвратительное лицемерие, в силу которого неверующие свободомыслящие люди надевают на себя маску церковников; он приносит живой язык в жертву мертвому; ему нужно, чтобы этот живой язык не мог выбраться из этого болота презрения, в которое его втоптали»[544]. Обличая лицемерие светских «гебраистов» (читай: сионистов), он не просто отстаивал идиш как язык еврейского пролетариата, но доказывал, что неотделимость иврита от иудаизма сводит на нет все усилия представить его общенациональным языком.

Как пишет Бенджамин Харшав, «войны языков» и развитие трехъязычной еврейской литературы были одной из трех — наряду с созданием политических идеологий и возникновением общественных организаций — «опорных точек» радикального поворота к «новым культурным модусам по образцу европейской секулярной культуры»[545]. Однако более важно, замечает Харшав, что новая трехъязычная еврейская литература отражала реальное трехъязычие тогдашнего еврейского общества. Иврит указывал на светское, но при этом узнаваемо еврейское присутствие в европейской культуре, идиш «воплощал новое народничество», а русский и немецкий «перекинули мост к культуре и науке доминирующего общества и к еврейской молодежи, быстро ассимилирующейся и возвращающейся от ассимиляции обратно к еврейству»[546]. Однако трилингвизм нередко приводил к внутренним противоречиям — к расколу идентичности, который мучительно пытались преодолевать многие русско-еврейские интеллигенты. Кроме того, сам способ отождествления языковой аккультурации и многоязычия с ассимиляцией показывал, в какой степени ассимиляция была скорее призрачной угрозой, чем реальностью.

В конце концов «Еврейский мир» рухнул под тяжестью этих противоречий. К его закрытию привел не политический конфликт, а финансовые трудности, вызванные отсутствием общественного интереса. Уже в октябре 1909 года, когда стало очевидно, что средств не хватает и под вопросом само существование журнала, издатели стали думать, как изменить формат издания и найти новые средства. Они обратились за помощью к еврейской интеллигенции Санкт-Петербурга, Москвы, Одессы и Риги, разослали наиболее влиятельным в еврейской среде фигурам письма с просьбой о совете и финансовой поддержке[547]. Уже на второй год из толстого ежемесячника журнал превратился в более скромное по объему издание, которое выходило трижды в месяц и было посвящено главным образом обсуждению политических проблем[548]. В нем наметился явный сдвиг от теоретических дебатов к практической проблематике общинной жизни. Однако напрашивается вопрос: насколько долго и результативно мог бороться с ассимиляцией русскоязычный журнал, который читала лишь горстка интеллигентов, да и те постепенно пришли к отождествлению русского языка с ассимиляцией? Большинство евреев, как и других жителей империи, гораздо охотнее читали бульварную прессу вроде «Газеты-Копейки» и других массовых изданий, принадлежавших еврейскому предпринимателю Михаилу Городецкому, которому удалось в 1908–1909 годах создать собственную газетную империю[549]. На фоне популярности его изданий вынужденное закрытие «Еврейского мира» свидетельствовало о том, что после 1907 года евреи, да и не только они, утратили интерес к политике.

Вскоре после того как журнал закрылся, группа молодых идишистов — Арон Перельман, Нохем Штиф, Шмуэл Нигер (1883–1955), Исроэл (Сергей) Цинберг (1873–1939), Исроэл Ефройкин — и их старшие единомышленники С. А. Ан-ский и Х. Д. Горовиц (бывший редактор «Дер фрайнд» («Друг», идиш), который ранее горячо спорил с Дубновым об эмиграции) создали журнал «Ди идише велт» («Еврейский мир», идиш). Новое издание никоим образом не претендовало на внепартийность — напротив, оно открыто выражало взгляды фолкистов и националистов диаспоры. В 1912 году Ан-ский, Перельман, Горовиц и Ефройкин занялись партийным строительством, и «Ди идише велт» задумывался как полуофициальный партийный орган[550]. Журнал был адресован прежде всего ориентированным на идиш интеллигентам и был призван перебросить мост между книжной и народной культурой[551]. Издатели прекрасно осознавали, насколько трудно осуществить эту задачу в Петербурге — в городе, как писали они, «возвысившемся над новым еврейским домом, далеком от еврейской традиции, лишенном повседневной еврейской жизни и лишь в малой мере способном расслышать голос подлинной поэзии, окружающей народную жизнь и народный обычай»[552]. Как и другие интеллектуальные начинания на идише, в том числе литературный журнал «Ди литерарише монатсшрифтен» («Литературные ежемесячные записки», идиш), в 1908 году основанный Нигером в Вильно, возрождение «Еврейского мира» в обличье «Ди идише велт» можно считать знаковым событием, свидетельствующим о возникновении «высокой» культуры на идише[553]. Очевидно, что в этот период еврейская интеллигенция была гораздо больше заинтересована в появлении еврейской литературы на идише, чем в ее издании по-русски. Невостребованность русскоязычного «Еврейского мира» и замещение его «Еврейским миром» на идише вполне может рассматриваться как символический переход еврейской интеллектуальной жизни с русского на разговорный язык большей части восточноевропейского еврейства. Возвращение к идишу становится идеологическим жестом и свидетельствует об осознании, по крайней мере интеллигенцией, того, что языковое разделение создало глубокую пропасть между нею и народом.

Ни идишисты, ни гебраисты, ни русификаторы, ни «языковые лоялисты», как писал Эли Ледерхендлер, «не были обязаны непременно пользоваться одним и тем же языком во всех обстоятельствах, но должны были прибегать к нему всякий раз, когда выбор иного языка нарушал бы идеологические нормы»[554]. Объяснить, почему еврейские интеллигенты становились языковыми лоялистами, можно совокупностью разнообразных личных и политических причин. Удерживать равновесие между интеллектуальной жизнью и верностью идеологии становилось все труднее, тем более что русскоязычие в принципе стало «нарушением норм», и это существенно осложняло жизнь тем, кто владел только русским языком. Когда после революции 1905 года разные политические группы снова вступили в диалог, вполне естественно, что обсуждали они главным образом будущее еврейской автономии и вопрос о языке. Эти темы не только были связаны практически (например, споры о языке в равной мере относились и к устройству еврейского образования, и к организации общинного руководства), но и служили своего рода архетипами, определяющими более общие размышления о будущем российского еврейства. «Еврейский мир» просуществовал недолго, дискуссии на его страницах предвещали будущие идейные конфликты, но само его существование свидетельствовало о растущем сотрудничестве между различными еврейскими политическими партиями. «Еврейскому миру», как и Ковенскому совещанию, удалось сделать то, чего не смог осуществить Союз для достижения полноправия: втянуть бундовцев и автономистов в общую дискуссию об организации национальной общины. Кроме того, «Еврейский мир» показал, что автономисты, при всех разногласиях между ними, мыслят себя единым движением. Но по мере того как это движение объединялось — не в последнюю очередь вокруг противостояния ассимиляционистским идеям, — русскоязычие становилось все менее уместным, и переход на идиш стал для интеллектуальных элит идеологической и политической необходимостью.

Постепенно различные идеи, относящиеся к общинному устройству, самоуправлению, языку и роли интеллигенции, сплелись в более общие рассуждения о том, как воспитать у народа политическое самосознание и одновременно оградить его от ассимиляционного давления извне. Ко второй годовщине Ковенского совещания Исроэл Ефройкин разразился гневной статьей о пассивности еврейской интеллигенции. Он критиковал ее за полную оторванность от народа, которому она призвана служить, за то, что она чужда народу, ничего не знает о его жизни, замкнута в своем кругу, и единственное, что объединяет интеллигенцию и народ, — общее бесправие[555]. Как и русские народники, он призывал еврейских интеллигентов учиться у народа борьбе против притеснителей, за «подлинно демократические формы самоуправления»[556]. Пока интеллектуальная элита не поймет, чем живет все еврейство, попытки реорганизовать общинную жизнь и добиться еврейской автономии заведомо обречены. Однако, по его мнению, в последнее время, хотя и слишком поздно, интеллигенция (в частности, «национал-демократическая») постепенно осознает свою отчужденность от «непридуманного» народа и, пытаясь нести «светскую культуру в народные массы», сама возвращается к собственному еврейству[557]. Ефройкин, как и многие другие, был убежден: только когда интеллигенция «вернется домой», станет подлинно «народной интеллигенцией», сольется с народом, все конференции, программы и разговоры о будущей национальной автономии обретут смысл.

Исследователи истории развития европейских наций и национальных меньшинств считают попытки национальных активистов противостоять ассимиляции и вернуть тех, кто ей поддался, одним из важнейших этапов формирования национальных элит[558]. Переход еврейских политиков с русского на идиш совершался параллельно с аналогичными процессами в среде других населявших империю народов, чьи элиты также находились в процессе становления. Финские национальные и общественные деятели, прежде говорившие по-шведски, польскоязычные сторонники независимой Литвы, изначально русскоязычные деятели грузинских и украинских общественных движений все чаще пользовались национальными языками в разговорной и письменной речи; более того, многие из них даже брали себе новые «самобытные» имена. Огромную роль в распространении лингвистического национализма играли литературные общества, и в конце концов правительство, напуганное их активностью, решило на всякий случай «все запретить». В 1910 году Столыпин издал циркуляр, предписывающий закрыть, в частности, все украинские и еврейские организации, «способствующие пробуждению национального самосознания»[559]. Летом 1911 года у всех еврейских, украинских и польских литературных обществ было отнято разрешение вести деятельность. В этот период среди еврейских интеллигентов, равно как и среди интеллигенции других национальных меньшинств, растет неприятие имперской власти — и одновременно сохраняются настроения, роднящие еврейских «общественников» с русской интеллигенцией. По сути, споры об идеальной модели общинной организации, которые велись в еврейской среде, во многом перекликались с начавшимися после революции 1905 года дискуссиями о созидании общественности, понятой как сообщество, способное брать на себя социальную ответственность[560].

Несмотря на общее разочарование в политике, наступившее после революции 1905 года, некоторые евреи все же надеялись, что правительство позволит им заниматься более фундаментальной культурной работой, чем та, какая была дозволена прежде. В 1908 году в Санкт-Петербурге создается Еврейское литературное общество (ЕЛО), в котором предполагалось обсуждать вопросы еврейской литературы, культуры и общинной жизни; в 1910 году оно насчитывало 850 членов[561]. Работа в обществе велась по-русски, однако свою задачу оно видело в том, чтобы способствовать созданию литературы на идише. Довольно быстро отделения общества открылись по всей империи, и через три года после его создания уже действовало 120 отделений ЕЛО. В том же 1908 году группа известных композиторов, музыкантов и музыковедов основала в Санкт-Петербурге Общество еврейской народной музыки. Оно заявило о себе невероятно популярными концертами, на которых исполнялись литургические произведения, народные песни, хасидские нигуны и клезмерские мелодии в современных оркестровых аранжировках[562]. Первыми членами общества, постоянными гостями на организованных им культурных событиях были представители еврейской элиты Петербурга: общинное руководство, предприниматели, политические деятели — та просвещенная еврейская публика, которая и прежде посещала «концерты-балы» и литературно-музыкальные вечера, на которых еврейские литераторы — тот же Ан-ский или Семен Фруг (1860–1916) — читали свои произведения[563]. Однако наиболее важным событием стало создание в 1908 году дозволенного властями Еврейского историко-этнографического общества (ЕИЭО); оно переживет все запреты царского правительства (да и само правительство). Те же интеллигенты, что стояли у истоков трех этих обществ, в 1908–1913 годах участвовали в подготовке многотомного энциклопедического издания, призванного рассказать как христианскому, так и еврейскому сообществу о российском еврействе как о самостоятельной и цельной нации[564]. Еврейская энциклопедия задумывалась как улучшенная русскоязычная версия американской Jewish Encyclopaedia, однако по мере работы над ней первоначальный замысел претерпел существенные изменения. В предисловии к вышедшему в 1908 году первому тому издатели заявляли, что их задача — ни много ни мало показать, как «судьбы и культурное творчество еврейского народа связаны с цивилизациями почти всех народов»[565].

Как и большинство европейских националистов, Дубнов верил, что историческое исследование способно пробудить национальное самосознание или укрепить его у тех, у кого оно ослабело. Он писал, что «еврейская национальная идея и связанное с ней еврейское национальное чувство» рождаются прежде всего из исторического сознания, из определенного комплекса идей и предпосылок, и потому «от знания истории зависит сила национального самосознания»[566]. В 1888 году он опубликовал в «Восходе» получившую широкую известность статью «Об изучении истории русских евреев и создании русско-еврейского исторического общества», в которой призывал создать Еврейский историко-этнографический комитет в составе уже существовавшего Общества для распространения просвещения между евреями[567]. Справедливости ради следует сказать, что ОПЕ осознавало необходимость изучения истории еще до того, как прозвучал призыв Дубнова[568]. Однако на прошение Максима Винавера об учреждении отдельного Общества (собрания проходили на квартире Винавера) правительство ответило только в 1908 году[569]. В новой еврейской общественной организации преобладали юристы. Кроме Винавера, Брамсона и Слиозберга, на учредительном заседании, состоявшемся 16 ноября 1908 года в Александровском зале Петербургской хоральной синагоги, присутствовали правоведы и историки, в том числе Александр Исаевич Браудо (1864–1924), Григорий Красный-Адмони (1881–1970), М. Г. Сыркин, Л. А. Сев[570]. Еврейские юристы обратились к истории, чтобы найти в ней убедительные правовые аргументы в пользу еврейской эмансипации. Одним из итогов их работы стало многотомное исследование царского законодательства о евреях, преследовавшее двойную цель: убедить царских чиновников и помочь защитникам еврейства[571]. Составленные ими сборники документов и материалов, наиболее значимым из которых был «Регесты и надписи», использовал, в частности, Винавер в Первой думе, чтобы показать продолжительность еврейского присутствия в России и всю тяжесть законодательной дискриминации российского еврейства[572].

Однако в ЕИЭО состояли не только юристы, и цель ЕИЭО не ограничивалась сбором правовых документов. Общество свидетельствовало о пробуждении национального самосознания в среде либералов подобных Винаверу, для которых работа с историческими источниками оказалась одновременно причиной и следствием: погружение в историю вело к национализму, а он, в свою очередь, подпитывал интерес к национальной истории. Таким образом, создатели ЕИЭО, ни один из которых, если не считать Дубнова, не определял себя политически как националист, с самого начала осуществляли несомненно национальную миссию[573]. Общество учреждалось, чтобы содействовать культурному возрождению российского и восточноевропейского еврейства посредством создания и осмысления исторических основ еврейского самосознания, и его основатели говорили об этом вполне открыто[574]. Так, в прочитанном на втором заседании Общества докладе «Процессы гуманизации и национализации в новейшей истории евреев» Дубнов прослеживал зарождение еврейского национального самосознания, анализировал, как формировалась позиция противников национальной автономии евреев в Центральной и Восточной Европе, но главное — приводил прямые и косвенные доказательства необходимости диаспорного национализма[575]. Признавая, что надежды на революцию в 1905 году не сбылись, он тем не менее утверждал: «Во всяком случае, из истории не вычеркнешь этого факта огромной важности: что половина всей диаспоры в практической борьбе за свои человеческие и гражданские права прокламировала себя нацией, наравне с другими национальными группами в Российской империи»[576]. А в речи, произнесенной на открытии ЕИЭО, он однозначно связывал его возникновение с пробудившимся в России «духом общественности» и распространением национального самосознания, хотя и сомневался, что одна только общественная работа способна спасти нацию. Призывая собравшихся задуматься над последствиями потерпевшей крах революции, он риторически спрашивал: «…До того ли нам теперь, когда свирепствует злейшая из всех бывших политических реакций, когда после подъема нашей народной энергии в годы освободительного движения мы переживаем момент упадка духа, граничащего с отчаянием?» — и напоминал:

Не только Дубнов, но и все создатели ЕИЭО видели в нем возможность поднять историческое самосознание народа — и одновременно противопоставить репрессиям общественную деятельность. Начиная с 1908 года ЕИЭО служило обнадеживающим примером сотрудничества между диаспорными националистами и либералами; их явно сближало участие в совместных культурных и общественных инициативах[578]. Историческую секцию ЕИЭО возглавил Дубнов, этнографическую — юрист Михаил Кулишер (1847–1919); недавние непримиримые оппоненты в Союзе для достижения полноправия и Еврейской энциклопедии, теперь они делили обязанности заместителей председателя, которым стал Максим Винавер. В работе ЕИЭО активно участвовали как члены Фолксгруппе, например Лев Штернберг и М. Л. Тривус-Шми, так и состоявшие в Фолкспартей или вскоре вошедшие в нее Перельман, Ан-ский и Цинберг, а также другие известные общественные деятели, в том числе историки Александр Браудо и Юлий Гессен[579].

Вскоре после официального учреждения ЕИЭО начало издавать научный журнал «Еврейская старина», в котором публиковались исследования по еврейской истории и этнографии[580]. Некоторые члены ЕИЭО считали, что журнал должен выходить на иврите, однако Дубнов, назначенный главным редактором исторического раздела, смог убедить их в необходимости еврейского научного журнала, издающегося по-русски (впоследствии он вспоминал, что в эти годы пытался как можно решительнее дистанцироваться от языковых «войн» между гебраистами и идишистами)[581]. Он никогда не отделял работу историка от политической деятельности и, как пишет Джеффри Вейдлингер, его программные статьи, опубликованные в «Еврейской старине», были, по сути, не чем иным, как автономистской интерпретацией истории[582]. Несмотря на сопротивление некоторых членов редколлегии, Дубнов начал публиковать в журнале исторические документы, в том числе пинкасы — актовые книги еврейских общин, подтверждающие историческую обоснованность еврейского автономизма. Винавер поначалу не принимал такого выбора документов и материалов, но в конце концов согласился[583]. Несмотря на явную идеологическую направленность, «Еврейская старина» довольно скоро стала наиболее влиятельным еврейским историческим изданием в России; более того, журнал выписывали не только в Восточной Европе, но и во Франции, Англии, Германии и Австрии. В редакцию приходили письма со всей Российской империи — из еврейских литературных обществ, библиотек и даже от политических ссыльных в Усть-Сысольске[584]. Письма с просьбами прислать экземпляры для библиотек Психоневрологического института, этнографического отдела Русского музея и Государственной думы свидетельствуют о том, что «Еврейская старина» была востребована не только в еврейских кругах[585].

Деятельность ЕИЭО не ограничивалась научными исследованиями. С момента его основания и вплоть до революции 1917 года оно активно участвовало в сохранении культурного наследия российского и восточноевропейского еврейства. Изначально Общество видело свою задачу в том, чтобы собирать и хранить еврейские исторические документы, однако благодаря организованным при его поддержке этнографическим экспедициям Ан-ского состав коллекций значительно расширился. В своей программной статье «Еврейское народное творчество», опубликованной в 1908 году в первом номере альманаха «Пережитое», Ан-ский призывал российское еврейство (или по крайней мере еврейскую интеллигенцию) переосмыслить фольклор своего народа в контексте новой, националистической идеи. Эта мысль, несомненно, перекликалась с призывом Дубнова по-новому взглянуть на собственное прошлое и была созвучна стремлениям национальной интеллигенции других наций заново открыть для себя музыкальную и сказительскую традиции собственных народов[586]. Впервые с идеей отправить экспедицию для сбора песенного фольклора, а также исторического и этнографического материала в черте оседлости Ан-ский выступил на заседании Еврейского историко-этнографического общества 11 октября 1909 года[587]. С этого времени в частных письмах к близкому другу Шмуэлю Нигеру он не раз сетовал на прижимистость богатых петербургских евреев, не желавших помогать его «делу». Однако вопреки этим жалобам экспедиции Еврейского историко-этнографического общества стали блестящим примером финансового участия элит в национально-ориентированном культурном начинании еврейских интеллигентов разнообразной идеологической окраски[588]. Благодаря щедрости нефтепромышленника Самуила Моисеевича Шриро, который помог оплатить издание «Пережитого», и семьи Гинцбургов, взявшей на себя связанные с экспедицией расходы, с осени 1907 года у Ан-ского появилась возможность посвятить себя фольклористическим исследованиям[589]. Самое крупное пожертвование — 10 000 рублей — внес Владимир Гинцбург, поэтому экспедиции были названы в честь его покойного отца, барона Горация Гинцбурга[590].

В летние сезоны 1912–1914 годов прошли три экспедиции в Волынской, Подольской и Киевской губерниях. Третья прервалась из-за начала мировой войны. В работе экспедиций принимали участие музыковед Юлий Энгель, художник и фотограф Соломон Юдовин (двоюродный племянник Ан-ского), фольклорист Зиновий Кисельгоф; ко второй экспедиции присоединились несколько студентов Курсов востоковедения[591]. По замыслу Ан-ского, материалы экспедиции должны были представить ни много ни мало этнографическую панораму традиционной еврейской жизни, запечатленной в звуках, образах, рассказах, предметах материальной культуры, и тем самым помочь «оторванным от народа интеллигентам» вроде него самого установить связь с собственным народом и содействовать национальному возрождению[592].

Задача сохранить еврейские культурные ценности стала особенно актуальной с началом Первой мировой войны. Собранные в экспедициях материалы предполагалось хранить и показывать в музее Общества, который был открыт в 1916 году[593]. В будущем часть экспонатов предполагалось переместить в музей, который должен был быть создан в Иерусалиме[594].

ЕИЭО видело свое призвание не столько в развитии национального самоуправления, сколько, говоря языком Ан-ского, в национальном самопознании, к которому ведет исследование прошлого и осмысление настоящего. Как и «Еврейский мир» и Ковенское совещание, петербургские инициативы выросли из усилий группы интеллигентов, стремившихся превратить российское еврейство в политически сознательную национальную общность. Ценность всех культурных, общинных, журналистских начинаний этого периода состояла в том, что они перебросили мост от рассуждений о еврейской национальной идее к практике формирования еврейского самосознания в России. Их создатели верили: если евреи узнают об исторических корнях своего права на равенство с другими народами империи, они будут более охотно поддерживать требование национальной автономии. Не менее важно, что подобные начинания зарождались в столице империи и осуществлялись по-русски; это служило дополнительным стимулом для культурной работы и переустройства общинной жизни. Представители различных политических групп создавали еврейские издания, культурные и общинные институты, чтобы противостоять ассимиляции. Однако из-за того, что петербургская еврейская интеллигенция ни на миг не забывала о физической и языковой дистанции, отделяющей ее от тех, кому она стремилась привить национальное самосознание, ее борьба за умы оказалась не более чем суррогатом подлинной политической мобилизации.

В посвященном Дубнову стихотворении Семена Фруга, которое было опубликовано в первом номере «Еврейского мира», довольно точно передана политическая и культурная атмосфера, царившая в Петербурге после революции 1905 года. Речь идет о поколенческом разрыве, приведшем к отказу «молодых» признавать русский языком еврейской политики и, как следствие, к их постепенному отдалению от русской культуры[595]. Фруг в равной мере много писал по-русски и на идише, изредка — на иврите[596]. Обращенное к Дубнову стихотворение называлось «Молодняк»:

По сути, Дубнов и Фруг были маскилим, постепенно пришедшими к национализму. О поколенческом разрыве Дубнов заговорил задолго до перехода на националистические позиции, когда в работе 1883 года оспаривал предложенную Львом Пинскером палестинофильскую трактовку самоэмансипации и отстаивал, в противовес ей, религиозную реформу, которая облегчит интеграцию в русскую культуру[598]. В статье этот разрыв описывается метафорой «отцов и детей»: «отцы» выступают за традиционный иудаизм, дети — за радикальный разрыв с религией. Дубнов, по его словам, в отличие от «отцов» или «детей», был сторонником самоэмансипации, но понимал ее как органические религиозные преобразования внутри общины, организацию самопомощи и культурную работу, которая превратит евреев России в российских евреев[599]. В своем движении к национализму — в данном случае уместнее говорить об эволюции, чем о переходе в новую «веру» — Дубнов и Фруг «восставали» против старшего поколения еврейских деятелей: в 1880-х годах обвиняли его в пассивности, а после погрома в 1903 году — в соглашательстве с имперскими властями. В 1909 году Фруг очень точно почувствовал, что следующее поколение восстанет уже против них самих.

Тогда же именно в Петербурге русско-еврейская интеллигенция (в те годы это словосочетание постепенно входило в обиход) постепенно превращается в еврейских политических активистов, последовательно отстаивавших идишистскую или гебраистскую позицию. «Языковые войны» велись на страницах еврейской периодики — главным образом по-русски, поскольку русский по-прежнему оставался основным языком еврейских политиков Российской империи. Зеркалом многих противоречий, отразившихся в культурных и политических баталиях этого периода, стал «Еврейский мир». Недолгая жизнь этого издания доказала, что возникшая в России своеобразная версия еврейского национализма, где национальные требования и культурная деятельность сочетались с участием в российской политической жизни, не привлекает молодых активистов. Наиболее ярко поколенческие различия проявились в спорах о языке. Если не считать нескольких показательных исключений, поколение родившихся в 1880-е гораздо легче переходило на идиш, чем те, кто был на двадцать лет старше. Так, например, Дубнов после единственной публикации в первом номере «Ди идише велт» больше не сотрудничал с этим изданием, и совершенно очевидно, что писать на идише ему было гораздо труднее, чем по-русски[600]. Закрытие «Еврейского мира» ускорило отход Дубнова от политики. Постепенно из активного деятеля созданной им партии он превращался в ее «почетного председателя».

Можно сказать, что в период между окончанием революции 1905 года и началом Первой мировой войны в истории российского еврейства разыгрывался сюжет тургеневских «Отцов и детей». «Дети» обвиняют «отцов» в бездеятельности, в том, что высокие слова о необходимости перемен не подтверждаются действиями[601]. Подобное происходило и в еврейской истории: либеральное старшее поколение крайне неохотно соглашалось, чтобы молодое, более радикальное поколение продолжило начатую старшими борьбу. Об этом конфликте еврейских «отцов» — умеренных реформаторов и «детей» — ярых сторонников секуляризации открыто говорил на Ковенском совещании Яков Мазе. Он сокрушался, что дискуссии о самоуправлении, а также о формах общинного устройства полностью вытеснили старые добрые споры о том, как следовать иудейской традиции в повседневной жизни, и теперь «кладбищенский мир заключен между „отцами и детьми“, выданы патенты с обеих сторон, как на свободу поддержать старую молельню со всеми ее устаревшими порядками, так и на право стоять вне всякой молельни и вне всякого понимания еврейства»[602]. Хотя шквал критики, который обрушил Мазе на «полуевреев», был встречен аплодисментами, самый факт знакомства раввина с тургеневским романом свидетельствует о парадоксальности ситуации, в которой «обрусевшие» еврейские интеллигенты пытались создать такую модель еврейского самосознания, которая позволила бы участвовать в российской политике — и не утонуть в бурных водах ассимиляции.

Другим, не менее трудным, испытанием для участников споров о еврейском национализме, автономизме и общинном самоуправлении — будь то на Ковенском совещании или на страницах «Еврейского мира» — был переход от рассуждений о еврейских нуждах к практическим действиям. Так, в редакционной статье журнала, посвященного проблемам еврейского образования в России, который издавало в Петербуге ОПЕ, утверждалось, что только еврейское самоуправление и самопомощь позволят защитить и финансово обеспечить национальную школу: «Внешние условия, в которые поставлено теперь образование евреев, настойчиво требуют от еврейского общества самодеятельности и самопомощи для обеспечения наших подрастающих поколений образовательными учреждениями и средствами»[603]. В той же статье одобрительно говорилось о том, что вопросы образования «все заметнее переходят из области теоретических споров и разногласий в сферу реальной практики, претворяясь в ряде задач, требующих детального обсуждения, серьезного и внимательного изучения»[604].

Несомненно, новые культурные институции, равно как и дискуссии о национальной идее и общинном устройстве, позволили немного сузить пропасть между различными еврейскими политическими течениями[605]. В этом смысле Ковенское совещание, публикации «Еврейского мира» и учреждение ЕИЭО по-своему свидетельствовали о возвращении к этосу Союза для достижения полноправия. Более того, благодаря этим начинаниям удалось осуществить почти невозможное: собрать бундовцев и социалистов-сионистов вокруг общего разговора о еврейской автономии, посеять семена, из которых взошла еврейская политика в 1917 году. Разумеется, Бунду и сионистам понадобилось ввести в политический язык новые понятия, чтобы оправдать свое участие в «буржуазной» и «диаспорной» политике соответственно; но как бы ни назывался этот новый для Российской империи дух еврейской общественности — культур-арбейт, то есть «культурная работа» в терминологии Бунда, или Gegenwartsarbeit («текущая работа») сионистов, — несомненно, опыт тех и других свидетельствовал о том, что еврейская автономия становится требованием времени.

В статье 1912 года «Выживание еврейского народа», написанной для журнала «Ге-Атид» («Будущее», иврит), что примечательно, на иврите, Семен Дубнов описывает историю борьбы евреев диаспоры за автономию в милитаристских терминах: автономия — это своего рода оружие для обороны еврейства от вражеских войск. Эту терминологию, идею и средства ее выражения он явно заимствует у сионистов, но обращает против их же идеи национального государства в Палестине. Автономию, реализуемую посредством кагала, Дубнов описывает как замену такого государства, а еврейские общины — как отдельных солдат, сплотившихся в диаспоре в единую армию. Религиозные законы он при этом сравнивает с оружием, веками служившим для защиты еврейской самостоятельности[606]. Спустя всего лишь пару лет эта метафора оказалась более уместной, чем мог предполагать сам Дубнов. Разразившаяся в 1914 году Первая мировая война стала для российского еврейства такой же неожиданностью, как и — в дальнейшем — преследование евреев в ходе этой войны. Восточный фронт несколькими волнами прокатился по территориям с самой высокой в Европе плотностью еврейского населения. И хотя сотни тысяч евреев служили в армии Российской империи, российская военная верхушка объявила гражданское еврейское население шпионами и обвинила во всех своих неудачах. Эвакуация превратилась в массовые изгнания, сопровождавшиеся насилием и конфискацией имущества. В лучшем случае можно сказать, что в годы Первой мировой войны российское государство оставило своих еврейских подданных на произвол судьбы, в худшем — что оно их травило и преследовало. Однако, устроив кризис еврейских беженцев, государство тем самым открыло дорогу еврейским организациям, взявшим на себя заботу о них. Необходимость предоставить большому сегменту населения неотложную помощь, переселить и переобучить великое множество людей привела к масштабному расширению деятельности еврейских общин. А поскольку российское государство оказалось неспособно должным образом позаботиться о еврейских беженцах, у него не оставалось иного выбора, кроме как предоставить бóльшую свободу еврейским организациям, готовым взвалить эту ношу на свои плечи. И хотя у Дубнова «битва за еврейскую автономию» была метафорой, в ходе войны еврейские общинные организации действительно стали заменой государству и, в свою очередь, создали институциональный и законодательный фундамент для автономии.

В России, как и в других европейских странах, многие евреи, преимущественно горожане либеральных взглядов, поначалу полагали, что война может принести евреям новые свободы и поспособствовать более доброжелательному отношению к ним[607]. Однако в России эти надежды довольно скоро оказались перечеркнуты. Мало того что военные и некоторые гражданские источники распространяли лживые обвинения евреев, — цензура даже не позволяла столичной прогрессивной прессе похвально отзываться о вкладе евреев в общую борьбу. Изгнание из районов, которым грозило германское наступление, в полной мере развернулось в январе — феврале 1915 года, и вследствие российских государственных и военных мер сотни тысяч евреев превратились в беженцев, лишенных крова и имущества. В итоге задача удовлетворять материальные, образовательные и духовные нужды значительной доли еврейского населения полностью легла на еврейские общественные институты.

В Первую мировую войну профессиональные сотрудники еврейских организаций расширили сферу своих обязанностей: от оказания помощи пострадавшим до ответственности за общее благополучие еврейского населения. Хотя, как мы уже видели, участие интеллигенции в общинных делах началось раньше, именно в годы войны работа еврейских общественных организаций стала профессиональной[608]. В этот период активистам пришлось в ускоренном режиме воплощать на практике различные теории самоуправления, разработанные в 1907–1914 годах, и одновременно они продолжали работать плечом к плечу с ключевыми фигурами еврейской финансовой элиты. Из-за войны пришлось оказывать помощь срочно и в массовых масштабах — и в ходе организации этой помощи деятельность еврейских организаций приобрела самые разнообразные направления. Нерешительность правительства и необходимость неотложных мер ускорили централизацию еврейских организаций и объединение их в Санкт-Петербурге в единый орган, контролируемый представителями финансовой элиты — теми же юристами, которые принимали участие в еврейских культурных проектах, — и профессиональными общественными деятелями.

В этой главе речь пойдет о том, как Первая мировая война привела к той первичной форме самоуправления, которая позволила заложить фундамент подлинной еврейской политической автономии. Недавние исследования российской политики во время Первой мировой войны, в том числе исследования реакции правительства, военного руководства и гражданского общества на такие экстраординарные трудности, как нехватка продовольствия и огромные потоки беженцев и переселенцев, показали, что инфраструктура общественных организаций, мобилизованная различными национальными группами, закрыла собою брешь, оставленную — или созданную — российским правительством[609]. В частности, Питер Холквист попытался переосмыслить наше представление о русской революции как о некоем «континууме кризиса», начавшегося в 1914 году и окончившегося только в 1921-м или 1922-м с победой большевиков в Гражданской войне[610]. Холквист утверждает, что политические классы в России воспользовались возможностями и инструментами мобилизации военного времени для достижения собственных политических целей и такое положение дел продолжалось до конца военных действий. Холквист также предполагает: «Сложившаяся в результате сеть полуобщественных, полугосударственных структур была не столько сферой общественной, не зависящей от государства, сколько „парагосударственным комплексом“, в котором общество и государство оказались тесно переплетены»[611]. Это описание идеально соответствует также и деятельности политического класса российского еврейства в годы войны — с тем лишь важным отличием, что политические проекты, созданные российскими евреями, хотя частично и финансировались правительством, существовали абсолютно независимо от государственных структур. Еврейские организации, по сути, взвалили на себя все обязанности, от которых отступилось государство, а бóльшую часть средств, необходимых для выполнения этих обязанностей, привлекли благодаря иностранной поддержке и денежным сборам в общинах.

В условиях войны и гонений широкомасштабная помощь со стороны еврейских организаций приводила под их крыло все больше и больше единоплеменников — процесс, который с большой вероятностью способствовал еврейской самоидентификации. Однако нельзя упускать из виду еще один процесс: угасание надежд евреев на равенство гражданских прав, не говоря уж — на интеграцию в Российской империи, которая на глазах разваливалась. Евреи стали козлами отпущения, и складывалось впечатление (неважно, верное или нет), что даже среди самых непримиримых либеральных противников правящего режима мало кто готов опровергать слухи или защищать, пусть даже символически, российское еврейство от правительства; а в результате и российский либерализм утратил привлекательность в глазах евреев. Кадеты и либералы, неспособные защитить даже личные права евреев, утрачивали их доверие, и евреи все чаще приходили к мысли, что исход войны должен обеспечить им национальные права. Наконец, война вынудила все политические партии принять участие в создании еврейского протоправительства. Тем самым завершилась централизация политической жизни и политической организации российских евреев в Санкт-Петербурге, а еврейское общественное мнение обратилось к идее полной автономии. Все эти перемены подготовили почву для требований гарантии национальных прав евреев — как при заключении Версальского мира, так и при новом режиме в России. Международные связи между еврейскими политическими группами и надежды на взаимосвязи внутри элиты всемирного еврейства укреплялись даже несмотря на то, что евреи в составе армий разных европейских стран сражались друг против друга. Вопрос о том, кто именно выражает интересы еврейства, в ходе мировой войны и особенно в ходе усилий по ее завершению становился все более насущным. Для российских евреев Первая мировая стала периодом страданий, массовых переселений, востребованности общинных институтов и, наконец, началом фундаментальных перемен в общинной жизни.

Последствия Первой мировой войны для Российской империи хорошо известны: эта Империя, как и власть династии Романовых, рухнула, когда война была еще в разгаре. Куда меньше известны катастрофические последствия этой войны для евреев России[612]. Сразу после того как разразилась война, начались массовые депортации евреев из прифронтовой местности. Поскольку евреи густо населяли самые западные области империи, война сказалась на них особенно остро (с началом боевых действий почти во всей черте оседлости действовал режим военного времени). Вдобавок почти сразу после начала войны российская армия развернула массовую антишпионскую кампанию, нацеленную преимущественно против этнических немцев и евреев. Ставка верховного главнокомандующего управляла всеми гражданскими делами, обладала огромными полномочиями (чтобы отменить решение Ставки, Совету министров требовалось личное вмешательство царя) и часто пользовалась своим правом высылать без суда и следствия подозрительных лиц и целые группы населения[613]. И хотя армия была вправе высылать только конкретных лиц и, следовательно, формально массовые депортации были противозаконны, в реальности полномасштабное изгнание целых народов началось еще осенью 1914 года[614].

Армейская верхушка, убежденная в ненадежности еврейского населения близ линии фронта, перешла от депортаций к практике заложничества как превентивной меры против шпионажа и саботажа: евреям навязывалась коллективная ответственность. В ходе войны цели армейского руководства, изгонявшего евреев и немцев с прифронтовых территорий, менялись: если в первое время выселения объясняли мерами безопасности, то потом началась передача еврейского имущества русским — как из националистических, так и из социально-экономических соображений[615]. Русские генералы и до войны утверждали, что евреи — враги России и не должны служить в армии, так что Ставка, заклеймив всех евреев предателями, лишь включила уже существовавшие антисемитские стереотипы в военную пропаганду[616]. Во времена, полные насилия и хаоса, подозрения в адрес евреев помогали поставить их вне закона, сделать изгоями; мирные жители становились жертвами насилия, направленного именно против них и зачастую осуществляемого военными. Некоторые, например Ан-ский, утверждали, что почти все обвинения евреев в измене — ложь, распространяемая польскими антисемитами. По словам Ан-ского, «поляки рассчитывали не только достичь своей цели — полностью избавиться от евреев, но и с помощью темы евреев-предателей отвлечь внимание от собственных греховных симпатий к Австрии»[617]. Жестокость, проявленная при этом русскими солдатами, вызывала у Ан-ского когнитивный диссонанс, поэтому он пытался утверждать, что всему виной поляки, российские офицеры да слухи и сплетни[618]. Однако вопреки представлениям Ан-ского Ставка приняла решение о выселении евреев не столько из-за конкретных обвинений в измене, сколько из-за застарелой враждебности к евреям, которую лишь усугубили поражения на начальном этапе войны.

И Совет министров, и Дума по большей части выступали против подобных антиеврейских мер. Но поскольку у генералов были широчайшие полномочия и они могли вести войну как им вздумается, армия практически не реагировала на озабоченность гражданских властей депортациями[619]. Это был период чудовищных выселений и погромов, и причиной того и другого были жесточайшие гонения, устраиваемые армией[620]. Массовую депортацию евреев сопровождали погромы, инициированные солдатами и с энтузиазмом подхваченные местным населением; результат — тысячи изнасилованных и убитых и повсеместная конфискация имущества[621]. Насилие было особенно жестоким во время российского вторжения в Галицию (в этом случае оно было направлено против евреев — австрийских подданных) и лишь усугубилось при беспорядочном отступлении российской армии в 1915 году, когда казачьи полки откровенно грабили евреев, отбирая деньги и имущество[622]. Евреи Галиции, оказавшиеся в центре многонационального конфликта, терпели нападения и ненависть со всех сторон; в частности, русские надеялись «освободить» украинцев и присоединить Галицию к империи, поляки рассчитывали, что Галиция станет частью независимой Польши, австрийцы просто хотели удержать свою территорию. Когда австрийцы поначалу отступили, евреи, гонимые поляками за «проправительственные» настроения, понадеялись, что русские восстановят порядок, но вместо этого вновь столкнулись с насилием, на этот раз — от рук казаков, называвших себя освободителями местных поляков и украинцев от «еврейского ярма»[623].

В столице многие еврейские либералы и даже сионисты поначалу стремились продемонстрировать лояльность государству и надеялись, что война и альянс России с демократическими Францией и Британией поспособствуют дарованию новых свобод российским евреям. В своей думской речи депутат от кадетской партии Нафтали Фридман (1863–1921) заявил: «В исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы, евреи, и тем не менее мы всегда чувствовали себя гражданами России и всегда были верными сынами своего отечества. Никакие силы не отторгнут нас от нашей родины России, от земли, с которой мы связаны вековыми узами»[624]. Максим Винавер назвал начало войны моментом патриотического подъема для еврейского населения Российской империи[625]. И действительно, в начале войны либеральные еврейские издания, такие как «Новый восход», регулярно призывали российских евреев идти добровольцами на фронт и защищать Россию от врагов, заверяя, что самопожертвование евреев, как и других национальных меньшинств, непременно будет вознаграждено[626].

В первые дни войны Дубнов, возможно, был одинок в своих мрачных предчувствиях кровавой бойни в местечках, однако довольно скоро и другие еврейские деятели утратили всякую надежду на то, что война послужит улучшению положения евреев в России[627]. Мало того что военные и некоторые гражданские источники порочили евреев, распространяя клевету, — цензура не пропускала в прогрессивные петроградские журналы (такие, как «Речь», «День», «Биржевые ведомости» и «Петроградский курьер») ни положительных откликов о вкладе евреев в оборону страны, ни даже сообщений о награждении воинов-евреев Георгиевским крестом[628]. Как отмечал Фридман в своей речи, обращенной к Думе, в августе 1915 года: «В продолжительной войне смена успехов и неудач неизбежна, поэтому весьма кстати всегда иметь под рукой так называемых виновников за все беды; им всегда можно приписать ответственность за поражения. Всегда необходимо иметь в запасе козлов отпущения. Увы! Во все времена Израилю была уготована судьба стать этим козлом отпущения»[629]. Фридман говорил о клевете на евреев, о высылке в вагонах для транспортировки скота, о беспрецедентном взятии евреев в заложники[630]. Сам Фридман, депутат Государственной думы от Ковенской губернии, будучи евреем, подвергся изгнанию из собственного избирательного округа. Фридмана, как и других, особенно возмущал отказ властей признавать огромный вклад евреев в общие усилия по защите страны, в первую очередь нежелание замечать великое множество евреев-солдат, призывников и особенно добровольцев и очевидный, как утверждал Фридман, патриотизм евреев России[631]. В то самое время, когда гражданское еврейское население подвергалось жестоким гонениям, сотни тысяч евреев стойко и самоотверженно служили России на фронте, а еврейские журналисты изо всех сил пытались обойти цензуру, чтобы поведать читателям о героизме своих собратьев[632].

Самой острой проблемой для еврейских общественных деятелей стала помощь беженцам. Поначалу их размещали в и так уже перенаселенных восточных губерниях черты оседлости. Однако возникло осложнение: в пределах черты неподчиненными военным властям оставались лишь Полтавская и Екатеринославская губернии и, следовательно, только туда и можно было направлять депортированных евреев. У гражданских же властей столь высокая концентрация еврейского населения вызывала большую обеспокоенность. К августу 1915 года правительство, исчерпав все иные возможности, позволило евреям селиться в любых городах (но не в сельской местности) империи, кроме Санкт-Петербурга (к тому времени переименованного в Петроград), Москвы и казачьих областей. Запрет селиться в деревнях, несмотря на чрезвычайную перенаселенность городов, проистекал из давней убежденности властей в необходимости защищать крестьянство от евреев — алчных эксплуататоров. При этом правительство ясно дало понять, что идет на такие меры исключительно из-за острой необходимости в связи с военным положением[633]. Разрешение селиться вне черты не было постоянным, поэтому евреям запрещалось покупать землю или недвижимость в новых местах жительства.

Министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов критиковал армейскую верхушку за то, что она сделала евреев козлами отпущения, свалила на них вину за собственные провалы, создала кризис переселенцев и тем самым распалила революционные настроения. К тому же Щербатов открыто и настойчиво ратовал за отмену черты оседлости[634]. Однако все министры, выступавшие против черты оседлости, руководствовались в первую очередь не соображениями гуманности, а желанием продемонстрировать, что они изо всех сил стараются облегчить страдания евреев. Тем самым они рассчитывали обеспечить себе кредиты от еврейских финансистов как в России, так и в Америке (министры в общем и целом ставили знак равенства между еврейским и американским капиталом) и вынудить еврейских лидеров употребить свое влияние для «успокоения массы»[635]. По словам Щербатова, «если неоспорима зловредность евреев, то неоспорима и необходимость денег для ведения войны»[636]. Евреи, таким образом, получили возможность селиться вне черты оседлости только благодаря циничному прагматизму властей, основанному, вне сомнений, на антисемитских предрассудках. Кстати говоря, преувеличенное представление о том, что американское еврейство способно влиять на правительство США, из тактических соображений поддерживали высокопоставленные британские евреи. Когда российский министр финансов П. Л. Барк приехал в Лондон на встречу с самыми богатыми и влиятельными евреями Англии, Клод Монтефиоре, Леопольд де Ротшильд и Дэвид Александер подчеркнули, что в отличие от них у американских евреев благодаря нейтралитету их государства развязаны руки, так что американцы вольны отказать в финансовой поддержке союзникам, и в частности России. Таким образом, эти выдающиеся финансисты намекали российскому правительству: стоит пойти на ряд уступок еврейскому населению[637].

Первая мировая война стала поворотным пунктом в политизации российского еврейства. Депортации, бессилие властей, готовность прессы обвинять евреев во всех смертных грехах — в таких условиях становилось все труднее отождествлять себя с государством. Война ускорила отход евреев от русского либерализма, и этому процессу суждено было сыграть свою роль в политических решениях, принятых евреями в революционном 1917 году. Недовольство русским либерализмом в годы мировой войны в большой степени было обусловлено действиями кадетов в Государственной думе. Перед войной российские либералы защищали гражданские права евреев. Например, в результате активных обращений Винавера к лидерам кадетской партии в 1909 году требование эмансипации евреев было официально внесено в партийную программу. При поддержке некоторых других думцев кадеты в 1910 году подали законопроект, призывающий отменить черту оседлости. За законопроект проголосовали 165 депутатов — просто для того, чтобы публично выразить поддержку евреям со стороны либеральных кругов, поскольку все знали, что законопроект не пройдет[638]. Теоретически русский и еврейский либерализм, на политической сцене представленный кадетской партией, привлекал евреев больше, чем другие идеологии и другие партии. Кадеты выступали за равные права для евреев и в отличие от социалистических партий, как еврейских, так и нееврейских, отстаивали экономические интересы евреев и их право исповедовать традиционный иудаизм. Более того, сам факт наличия евреев — депутатов от кадетской партии во всех четырех думах говорит о том, что евреи могли по крайней мере участвовать в государственном управлении как члены кадетской партии, хотя начиная со Второй думы у евреев-депутатов практически не было иного выбора, кроме как присоединиться к кадетам.

Однако во время Первой мировой войны, хотя программа думского большинства — Прогрессивного блока, состоящего из либералов и умеренных консерваторов, — призывала правительство к постепенной отмене ряда антиеврейских ограничений и запретов, в реальности прогрессисты и либералы оказались глухи и слепы к преследованиям евреев со стороны военной верхушки, а порой даже принимали на веру обвинения евреев в предательстве[639]. В глазах еврейской общественности кадеты (включая и кадетов-евреев) последовательно демонстрировали неспособность защитить интересы еврейства; они всякий раз ставили во главу угла сохранение коалиции с октябристами и другими партиями, включавшими в себя откровенных антисемитов[640]. Формально кадетская партия защищала евреев, выступая против коллективного наказания и антисемитской демагогии о «шпионаже»[641]. Однако неудивительно, что многие евреи считали такую защиту совершенно недостаточной.

Переломным моментом, приведшим к глубокому разочарованию евреев, стало так называемое «дело о циркулярах». В циркуляре, подписанном исполняющим обязанности директора департамента полиции (входившего в Министерство внутренних дел), говорилось о еврейском саботаже, то есть об искусственном повышении цен на предметы первой необходимости и изъятии из обращения звонкой монеты. Второй же циркуляр, изданный Министерством финансов, предостерегал губернские власти: немцы совместно с «подкупленными» евреями намереваются «произвести в различных местностях империи посредством особых машин выжигание хлебов на корню». Министерские циркуляры призывали население быть начеку и сообщать о любых фактах и подозрениях. Оба эти циркуляра стали непосредственной причиной ареста сотен евреев. Двое думских депутатов-кадетов, Нафтали Фридман и Меер Бомаш, составили запрос к правительству, требуя объяснить, отменены ли или по-прежнему остаются в силе эти два циркуляра, обвинявшие евреев в экономическом саботаже, обострении продовольственного кризиса и подстрекательстве к революции[642], однако под давлением однопартийцев вынуждены были его отозвать[643]. Евреи, рассчитывавшие на поддержку со стороны лидеров российских либералов, чувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях. Например, глава кадетов Павел Милюков в ответ на требование британских евреев сильнее надавить на российское правительство заявил: при всем сочувствии, проблема состоит в том, что российских евреев и их защитников в других странах удовлетворит лишь полная эмансипация, а это едва ли достижимо на данном этапе[644]. Из-за пассивности и беспомощности тех, кто должен был выражать интересы российского еврейства, российский либерализм утрачивал поддержку со стороны евреев.

Согласно юристу Якову Фрумкину, дело о циркулярах «оказало на еврейство в высшей степени деморализующий эффект»[645]. Фрумкин сочувствовал думцам и другим еврейским либералам (таким, например, как Максим Винавер), считая, что они делают все, что только можно в данных обстоятельствах. Вспоминая одно неофициальное собрание в 1915 году в Санкт-Петербурге, на котором присутствовали основатели кадетской партии Петр Струве и Павел Милюков, Фрумкин живо описывает кризис доверия между русскими и еврейскими либералами. Струве потребовал у Милюкова ответить, почему его газета «Речь» не клеймит депортации и прочие преследования евреев. Милюков ответил, что не делает этого, чтобы «не радовать Берлин». На это единственный, не считая самого Фрумкина, еврей среди присутствовавших, Иосиф Бикерман, заметил, что Милюков, может быть, и не хочет радовать Берлин, однако его тактика наверняка Берлин порадует и, возможно, даже поможет Германии выиграть войну[646]. Бикерман, по словам Фрумкина, пытался объяснить Милюкову, что, если либералы откажутся защищать евреев, это может вызвать непредвиденные последствия для самих российских либералов, для репутации правительства и для исхода войны. (Впрочем, Фрумкин писал это позже, уже зная, как развернулись события, так что, возможно, эти слова больше говорят о его собственном мнении, нежели о позиции Бикермана.)

Майкл Хэмм отмечает, что во время Первой мировой войны еврейский вопрос сделался для кадетов «несвоевременным»: они считали, что он чреват расколом и эта опасность перевешивает преимущества от поддержки евреев[647]. Однако политика кадетов по отношению к евреям была лишь отражением их общего недопонимания военно-политических реалий. Кадеты продолжали тешить себя иллюзиями грядущей победы и надеждами на сохранение территориальной целостности империи. (Точно так же они впоследствии заблуждались насчет слабости большевиков[648].) Сообщая в июне 1915 года о конференции кадетской фракции в Думе, «Еврейская неделя» отмечала, что, хотя эта партия и выступает за гражданское равенство и право на самоопределение всех народов России, она так и не высказалась напрямую о бедствиях, причиненных еврейскому народу, и о новой волне чудовищного антисемитизма, предположив вместо этого, что в будущем еврейский вопрос будет рассматриваться по справедливости. Как отмечает далее журналист, к сожалению, на конференции не оказалось пессимистов[649]. Отдельные либералы и в целом русская интеллигенция все же прониклись трагедией еврейства глубже, но позднее, во второй половине 1915-го — первой половине 1916 года, когда бесчинства военных стали еще ожесточеннее[650]. В этот период некоторые кадеты и русские либералы осознали необходимость противостоять все более оголтелым проявлениям антисемитизма и беззакония; к этому же выводу пришли и другие интеллигенты нееврейского происхождения и разных политических взглядов[651]. Однако самыми настойчивыми и последовательными защитниками евреев в либеральных кругах были сами евреи, в особенности Максим Винавер, которому приходилось одновременно доказывать лояльность еврейства и защищать кадетов от обвинений антисемитов, называвших кадетов «еврейской партией»[652]. Тем не менее кадеты, хотя время от времени критиковали правительство за его антисемитскую политику, принципиально не желали обвинять общество в целом, массы и даже военных в преследованиях евреев. Несмотря на убедительные свидетельства широчайшего распространения антисемитизма в армии, кадеты продолжали винить только правительство, утверждая, что оно провоцирует погромы, чтобы отвлечь народное внимание от своих провалов[653].

Еврейские организации, члены которых оставались приверженцами российского либерализма, — Еврейская народная группа, Фолкспартей и либеральные сионисты, равно как некоторые социалисты — составили политическое бюро, призванное в том числе руководить действиями еврейских депутатов в Думе[654]. Как видно из стенограмм заседаний исполнительного комитета этого бюро во время истории с циркулярами, все участники ощущали, что их предали; это чувство испытывали как самые пылкие защитники кадетов, так и те, кто сделал ставку на эту партию лишь из прагматических соображений. Один спор, длившийся до четырех часов утра, вращался вокруг того, должны ли еврейские депутаты выйти из кадетской фракции (как альтернатива вопросу о том, должны ли евреи — члены кадетской партии выйти из Прогрессивного блока, по поводу чего к этому моменту было достигнуто уже почти всеобщее согласие). Участники дискуссии, настаивавшие на праве депутатов оставаться в кадетской фракции, были, как ни парадоксально, теми же самыми людьми, чьи аргументы наиболее ясно показывали всю степень разочарованности российским либерализмом. Как выразился Генрих Слиозберг, «можно и должно ругаться с кадетами, но надо по-прежнему делать свое дело»[655]. Социалист-сионист и сторонник автономии Исроэл Ефройкин, как ни странно, тоже считал, что не следует принуждать депутатов-евреев к выходу из кадетской фракции, но, по его словам, он пришел к этой позиции с другой стороны, а именно со стороны общеполитической борьбы против режима. Ефройкин упрекал Слиозберга и других в том, что они рассматривают все вопросы политической жизни «только как евреи и забывают все остальное», и продолжал: «Вы отказываетесь от общеполитической борьбы. Где же почва для независимой еврейской политики? До тех пор, пока мы живем в чужом государстве, у нас не может быть независимой политики»[656].

По мнению Ефройкина, исполнительный комитет слишком многого ожидал от еврейских депутатов Думы и в целом от парламентской системы. Слиозберг считал, что еврейские депутаты должны оставаться в кадетской партии, чтобы улучшать положение евреев изнутри; Ефройкин же просто полагал, что комитет не имеет права диктовать евреям, в том числе евреям в Думе, в какую партию им вступать.

С точки зрения Ефройкина, члены комитета и депутаты должны были отказаться от претензий на проведение в Думе независимой еврейской политики и сосредоточиться на общеполитической борьбе и на еврейской автономии. Вызванный войною хаос, шаткость российской власти, кризис беженцев — все это давало достаточно возможностей для того и другого.

К августу 1916 года Еврейский комитет помощи жертвам войны (ЕКОПО) оказал прямую помощь двумстам тысячам еврейских беженцев и опосредованную помощь еще двумстам тысячам[657]. Одновременно с этим российские власти начали финансировать ЕКОПО в объемах, позволивших организации существенно расшириться. Первая государственная дотация комитету поступила в мае 1915 года; за период до июня 1917-го государственные субсидии ЕКОПО достигли в сумме семнадцати с лишним миллионов рублей, что составляло более половины общего бюджета ЕКОПО[658]. Еврейские общинные организации заботились о материальных, образовательных и духовных нуждах огромного числа беженцев. Это привело к формированию еврейской бюрократии, которая существовала вне сферы действия имперской власти, по сути — заменяла ее и при этом в значительной мере ею субсидировалась. Евреи следовали примеру российских организаций местного самоуправления, которые в тот период становились важной политической силой в деле помощи пострадавшим от войны. В первые военные годы ответственность за такую помощь мирному населению, в том числе еврейскому, взяли на себя Земский союз и Союз городов, впоследствии слившиеся в единую организацию — Земгор. Руководству еврейских общин, однако же, была совершенно очевидна необходимость особых организаций, которые бы координировали помощь евреям. Именно для оказания срочной помощи российскому еврейству и был создан ЕКОПО — усилиями активистов еврейской общины и членов хозяйственного правления Петроградской хоральной синагоги[659]. Поначалу эта новая организация намеревалась сосредоточить свои усилия на поддержке семей раненых и погибших солдат-евреев; но когда начались массовые депортации евреев, ЕКОПО взял на себя организацию широкомасштабной помощи[660]. В оргкомитет, возглавляемый сначала банкиром Марком Варшавским, а затем бароном Александром Гинцбургом, входили действительные и бывшие депутаты Думы, такие как Меер Бомаш, Иехезкел Гуревич, Нафтали Фридман, Лазарь Нисселович, Михаил Шефтель и Лазарь Рабинович; петербургские раввины, в частности казенный раввин Моисей Айзенштадт и духовный раввин Давид Каценеленбоген; а также Максим Винавер, Леонтий Брамсон и Меир Крейнин, принимавшие участие в руководстве всеми проектами еврейской общины российской столицы.

Черта оседлости во время войны фактически перестала существовать: это ослабило проблему скученности еврейского населения, зато чрезвычайно усложнило обустройство на новых местах и оказание помощи переселенцам, из-за чего сфера ответственности ЕКОПО резко расширилась[661]. Поскольку российская власть призвала общественность на помощь фронту и пострадавшим в войне, ЕКОПО получил свободу действий, какая была бы непредставима для еврейской организации в довоенное время, — и активисты комитета, конечно же, поспешили в полной мере воспользоваться открывшимися возможностями. Деятельность русских организаций, как и ЕКОПО, в начале войны тоже ограничивалась медицинской помощью раненым и больным, а затем развернулась и охватила сферы, ранее бывшие прерогативой государства. В частности, Земский союз взял на себя продовольственное снабжение — с согласия правительства, которое не справлялось с этой задачей[662]. К тому же российские либералы, например Петр Струве и князь Львов, во главе подобных организаций приобретали ценный опыт руководства. На протяжении военных лет они стремились сохранить формальную отделенность от государства и независимость земства, пусть и ценой провала попытки координировать совместно с правительством поставки продовольствия[663]. Князь Львов по мере укрепления своих позиций даже описывал деятельность земства как «государственную».

Подобно своим армянскому, литовскому и латышскому аналогам ЕКОПО стал централизованным национальным комитетом — по сути, органом власти, действовавшим параллельно с российским государством. Успех Земгора в организации помощи жертвам войны, его стремление взять на себя обязанности, обычно выполняемые правительством, — все это привело к стремительному развитию русского гражданского общества; а ЕКОПО, подобно Земгору, катализировал развитие еврейского гражданского общества, хотя и не создал его с нуля. Возник он по необходимости, но вскоре начал направлять средства и активистов на управление другими еврейскими общинными организациями и на создание чего-то наподобие института национальной автономии. Из-за характера получения и расходования средств организация по-прежнему была сосредоточена в Петрограде, но активисты создавали местные комитеты ЕКОПО по всей России, и по большей части эти комитеты работали независимо от Земгора[664]. ЕКОПО основал 142 местных еврейских комитета и нанял агентов еще в 160 местах. В число его представителей входили раввины, адвокаты, аптекари, врачи, дантисты, фармацевты, инженеры[665]. Однако, согласно ЕКОПО, нееврейские сельские и городские организации оказывали поддержку еврейским комитетам помощи «лишь в крайне редких случаях»[666]. Своими действиями и Земгор, и правительство поощряли создание отдельной централизованной еврейской организации помощи пострадавшим от войны. Как только ЕКОПО впервые получил деньги от правительства, полицейский департамент Министерства внутренних дел разослал циркуляры всем губернаторам Российской империи с требованием не выделять средства и продовольствие еврейским беженцам, а направлять всех евреев в Петроградский ЕКОПО[667].

По публикациям журналов военного времени, таких как «Помощь» и «Вестник трудовой помощи среди евреев» (оба были основаны в Петрограде в декабре 1915 года), хорошо видны и масштабы проблемы беженцев, и причины того, что руководство еврейской общины сосредоточилось в Петрограде, а именно в ЕКОПО. Журнал «Помощь», «посвященный вопросам помощи евреям — жертвам войны», давал такую информацию, как число эвакуированных и переселенных, места и время их расселения; какие продукты были туда направлены и какие ссуды выданы каким специалистам в разных регионах. Кроме того, в журнале были юридический раздел, где публиковались законы и правительственные распоряжения о беженцах, и раздел о торговых и профессиональных правах евреев; а также в каждом номере публиковался список индивидуальных жертвователей. Подразделения ЕКОПО размещали в «Помощи» (с июня 1916 года — «Деле помощи») информацию о своей деятельности, а корреспонденты на местах сообщали самые важные подробности о жизни в центрах, куда свозили еврейских беженцев. «Помощь» печатала также краткие отчеты о жизни евреев по другую сторону фронта. Журнал функционировал почти как хроника, и его материалы создают представление обо всей еврейской жизни военного времени: массовые выселения и переселения, параллельно — усилия по строительству нового общества, и в центре — стремление интеллигенции и общественных деятелей направлять этот процесс. Как объясняла «Помощь» в первом же выпуске, помимо помощи беженцам и изгнанникам в строительстве новой жизни, издание ставило себе целью освещать «вопросы национально-культурные, вопросы внутренней жизни беженцев, общинной и культурной»[668]. Однако формат журнала был таков, что национально-культурные вопросы почти не затрагивались. Каждый номер состоял из короткой редакционной статьи, за которой следовали статистика и отчетность. Вторая задача, поставленная редакцией, — «ознакомлять еврейское население с различными видами помощи правительственных и общественных учреждений, для чего необходим целый ряд практических указаний и советов» — безусловно, превалировала над первой[669]. Хотя в редакционных статьях работа с беженцами напрямую связывалась с перестройкой общинной и национальной жизни, огромный массив статистических данных, опубликованных в журнале и показывавших как глубину проблем, так и роль ЕКОПО в их решении, имел, по-видимому, целью доказать необходимость и полезность ЕКОПО во всех аспектах еврейской жизни[670].

Очевидно, что война дала стимул и согласие правительства на построение централизованной еврейской структуры, ответственной за материальные, образовательные и духовные нужды не только беженцев, но и всего российского еврейства. Все довоенные общинные институции — Общество для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ), Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России (ОРТ), Еврейское колонизационное общество (ЕКО) и Общество охранения здоровья еврейского населения (ОЗЕ) — превратились, по сути, в подразделения ЕКОПО. Это произошло в 1915–1916 годах в ходе нескольких совещаний, на которых были очерчены конкретные обязанности каждого из этих обществ. ОРТ сосредоточилось на создании бирж труда, ОЗЕ — на медицинской помощи и заботе о детях-сиротах, ОПЕ — на образовании, а многие обязанности ЕКО были отменены или поглощены остальными подразделениями[671]. Помимо того что ЕКОПО стал руководящим органом для остальных еврейских общинных организаций, он в августе 1916 года учредил три уровня самоуправления: съезд делегатов, общественный совет и центральный комитет.

Таблица 1. Число беженцев, зарегистрированных ЕКОПО в ноябре 1916 года по губерниям и областям

*На 1000 меньше, чем указано в источнике.

Источник: «Дело помощи» 12 (20 ноября 1916 года). С. 49–54.

Этот новый руководящий орган был организован так, чтобы обеспечить ведущую роль Петрограду (согласно уставу, двадцать из шестидесяти двух участников съезда должны были быть петроградцами). Более того, пятнадцать из шестидесяти двух членов центрального комитета были представителями действующего Петроградского комитета ЕКОПО, а двадцать из тридцати пяти членов исполнительного комитета были членами центрального комитета, постоянно проживающими в Петрограде[672]. В комитет также должны были войти по одному представителю ОПЕ, ОРТ, ОЗЕ, ЕКО и Банкирского дома «М. А. Варшавский и К^о», равно как и еврейские депутаты Думы и представитель беженцев[673]. Вероятно, самым важным для еврейской автономии был следующий факт: участники этого совещания в августе 1916 года предусмотрели, чтобы после войны структура осталась неизменной, и договорились о принципе финансирования долгосрочной деятельности ЕКОПО. Этим принципом стало самообложение еврейского населения; как сформулировал центральный комитет, «совещание признало чрезвычайно важным постепенное укрепление в практике еврейской общественности идеи самообложения, придавая последней огромное принципиальное значение»[674]. По всем оценкам, на этом совещании был создан важный прецедент для еврейского самоуправления: по сути, в столице было сформировано еврейское «протоправительство» или по крайней мере некий механизм управления.

Не будучи выборным национальным собранием, ЕКОПО тем не менее представлял собою общееврейский политический орган, который собирал средства, поступавшие от правительства и еврейского населения, и распределял их по подразделениям с конкретными направлениями деятельности, напоминавшим министерства. Кроме того, ЕКОПО попытался создать прецедент налогообложения еврейского населения, пусть и на добровольной основе, и призывал к участию всех российских евреев. Когда в августе 1916 года комитет помощи и общинные комитеты официально объединились, они сообща предприняли важный шаг: сделали членство в центральной организации открытым для всех желающих и готовых заплатить ежегодный взнос в три рубля. Наконец, в 1916 году из-за своего трудного финансового положения ЕКОПО решил, что настало время организовать местные общины — самоуправляемые общественные институции — и переложить на них часть своих обязанностей. Назревшая необходимость решить «общинный вопрос», с точки зрения ЕКОПО, проистекала напрямую из проблемы еврейских беженцев: некоторые территории оказались чрезвычайно перенаселены, общинный уклад огромного множества евреев был разрушен[675]. Таким образом, ратуя за создание «самоуправляемой общины», чтобы вовлечь еврейское население в общинные институции, ЕКОПО и его дочерние организации, по сути, содействовали самоорганизации еврейской автономии[676].

Активисты еврейской общины в Петрограде и их представители и агенты на местах понимали, что самопомощь и самоуправление еврейской общественности не сводятся к задаче удовлетворить первостепенные нужды: не менее важно закрепление прав евреев в будущем послевоенном укладе. По этой причине те же активисты прилагали громадные усилия к документированию и архивации фактов об антиеврейском насилии в годы войны. Для этого собирали свидетельства еврейских и нееврейских солдат, мирных граждан, беженцев, а также, где это было возможно, официальные документы — правительственные и армейские указы. Именно с этой целью еврейское политбюро в Петрограде учредило информбюро, а Дубнов и его помощники ночами просиживали в квартире Нафтали Фридмана, разбирая и сортируя материалы[677]. Из информбюро агентам ЕКОПО на местах рассылались подробные инструкции: кого интервьюировать, как проводить опросы (например, невзирая на собственные предубеждения и на взгляды опрашиваемого), какую информацию записывать по конкретным темам — от подробностей антиеврейского насилия до реакции на него еврейского и нееврейского населения, до выяснения причин насилия над евреями или дурного отношения к ним[678]. Интервьюеров — «обследователей» — учили также фиксировать подробности ситуаций на местах, включая физическое состояние конкретного города и положение его еврейской общины, и при любой возможности собирать материалы, связанные с патриотизмом евреев, их помощью фронту, службой в армии и героизмом[679]. Таким образом, каждый агент ЕКОПО становился демографом, статистиком и историком, участвуя тем самым в решении взаимосвязанных задач: восполнять насущные потребности еврейского населения, строить еврейское самоуправление и создавать историческую летопись, призванную закрепить это самоуправление.

Полли Завадивкер предположила, что две ключевые фигуры, Дубнов и Ан-ский, свои попытки документировать насилие и вести летопись рассматривали как сознательные усилия по созданию особого еврейского нарратива военного опыта[680]. Ан-ский, будучи представителем ЕКОПО и занимая должность во Всероссийском союзе городов и земств (несмотря на закон, запрещавший этому союзу брать евреев на работу), проводил много времени в прифронтовой полосе, распределяя финансовую помощь, записывая свидетельства о насилии над евреями и спасая еврейские ритуальные предметы[681]. Кроме того, Ан-ский вместе с писателями И.-Л. Перецем и Янкевом Динезоном со страниц ежедневной варшавской газеты на идише «Хайнт» (пока Варшава оставалась под российским контролем и публикации на идише еще были возможны) призывал всех читателей проникнуться важностью момента и почувствовать себя историками — собирать материальные свидетельства и отправлять их в Еврейское историко-этнографическое общество в Петрограде[682]. В своей опубликованной на идише после войны книге «Хурбн Галицие» («Гибель Галиции») Ан-ский стремился осмыслить страдания евреев. Дубнов же был озабочен в первую очередь тем, чтобы летопись насилия и депортаций послужила аргументом в защиту прав евреев в послевоенный период в новой России и независимой Польше. Однако уже сам сбор свидетельств, объясняет Завадивкер, отражал непрерывную связь с более ранними попытками защитить евреев посредством документирования насилия над ними и послужил образцом для позднейших еврейских военных текстов (например, в годы Второй мировой войны)[683]. Сбор свидетельств очевидцев и ведение хроники событий (не только Ан-ским и Дубновым, но и всеми активными деятелями еврейской общины) были чрезвычайно важны и как исторический фундамент национального самосознания, и как предпосылка для автономии.

Помимо денег, собранных самими евреями, средства в ЕКОПО поступали из Совета министров (в частности, от Министерства внутренних дел), Особого совещания по устройству беженцев и Комитета Ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий (Татьянинского комитета). Однако треть общего бюджета ЕКОПО поступала из-за рубежа[684]. Важную и существенную часть зарубежного финансирования составляли средства, поступавшие из «Джойнта» — Объединенного еврейского распределительного комитета, американского фонда помощи евреям, пострадавшим от войны. В военные годы «Джойнт», как впоследствии стало известно, при помощи посла США Дэвида Роуленда Фрэнсиса направлял огромные суммы Петроградскому комитету ЕКОПО через американское посольство в Петрограде, став для российских евреев своего рода «дорогой жизни»[685]. Едва заняв свой пост, Фрэнсис сразу поднял вопрос о возможности поездок американских евреев в Россию — и получил категорический отказ; возможно, именно этот факт побудил его к оказанию помощи российскому еврейству в обход властей[686].

Объединенный распределительный комитет как федерация американских организаций по оказанию помощи евреям был учрежден в самом начале войны Американским еврейским комитетом, Центральным комитетом по оказанию помощи (созданным религиозными евреями) и социалистическим сионистским Народным комитетом помощи. И хотя два последних осознавали, что, вступая в федерацию, они тем самым уступают часть своего влияния организации с иным, нежели у них, мировоззрением, они тем не менее полагали, что еврейское единство в оказании помощи евреям в Европе стоит такой жертвы[687]. У каждого крыла «Джойнта» была своя аудитория, к которой можно было обратиться с просьбой о финансировании; коллективно члены «Джойнта» собрали с 1915-го по 1917 год более 16,5 млн долларов — немыслимо огромная сумма по тем временам! — и 27,4 млн долларов за два первых послевоенных года[688]. «Джойнт» также нуждался в притоке молодых профессионалов; он привлекал их к сбору средств, разработке планов, правозащитной деятельности и лоббированию и даже отправлял своих сотрудников в Европу для участия в оказании помощи[689]. Таким образом, «Джойнт» отражал трансформацию в жизни американского еврейства, параллельную той, которую знаменовал ЕКОПО в России: американская организация приобрела известность и влияние как нерелигиозная структура, в кризисный период объединившая общинные институции и еврейских активистов.

В финансировании ЕКОПО «Джойнтом» отразилась и важная перемена приоритетов американского еврейства: они сместились в сторону защиты национальных прав евреев во всем мире. Война и потребность в защите прав и интересов европейских евреев постепенно привели к созданию Американского еврейского конгресса, возможность которого обсуждалась уже очень давно. Еврейские националисты и сионисты в Соединенных Штатах считали, что во время войны — и, что еще важнее, сразу после нее, во время мирных переговоров — совершенно необходимо правильно использовать экономическое и политическое влияние американского еврейства. Стремление демократизировать жизнь американской общины, расширяя участие ее лидеров и рядовых членов в помощи евреям из других стран, вызывало страх у представителей элиты Американского еврейского комитета; они противились созданию Американского еврейского конгресса, опасаясь, что он ослабит их влияние. Отчасти из такого расширения сферы деятельности проистекали разногласия внутри Американского еврейского конгресса; эти споры, достигшие пика в годы войны, вращались вокруг того, следует ли определять евреев как нацию и если да, то гарантированы ли им национальные права в Европе, Палестине и даже в Соединенных Штатах[690].

Националистически настроенные американские евреи в полной мере осознавали, что главная миссия их работы по оказанию помощи — добиться национальных прав для евреев Восточной Европы. Те же, кто не придерживался националистических взглядов, могли лишь попытаться затушевать этот аспект работы, помешав Конгрессу выступить с требованиями национальных прав для евреев в США и Палестине. Максимум, что могло сделать старшее поколение лидеров американской еврейской общины, — навязать Американскому еврейскому конгрессу определенный лексический компромисс: заменить «национальные права» «правами групп», а «нации» — «народами». Декларация об учреждении Американского еврейского конгресса, ратифицированная на конференции в Филадельфии в 1916 году, призывала евреев требовать признания коллективных прав во всех случаях, когда эти права ущемляли, а представителям других групп эти же права законным образом предоставляли[691]. Желание создать объединенную организацию, чтобы облегчить оказание помощи русским евреям, возникло в США еще в XIX веке, но к 1915 году политический консенсус среди евреев Америки, как либералов, так и социалистов, сместился к более четкому пониманию еврейского национализма[692]. Эта новая концепция, как и развитие движения за Американский еврейский конгресс, находила все больше последователей среди евреев России и Европы[693].

Помимо средств из американских фондов, в ЕКОПО поступала также помощь из Великобритании благодаря контактам Александра Гинцбурга в Совместном комитете Совета депутатов британских евреев и Англо-еврейской ассоциации (известном как «Конджойнт»)[694]. На протяжении всех военных лет корреспонденты «Конджойнта» собирали копии армейских телеграмм и циркуляров, а также стенограммы собраний руководителей российского еврейства с представителями правительства. В частности, благодаря Давиду Мовшовичу, корреспонденту «Конджойнта» в Стокгольме, руководство британского еврейства регулярно получало подробнейшие отчеты о положении евреев в воюющей России и могло руководствоваться этими сведениями при разработке политики «Конджойнта»[695]. Поначалу «Конджойнт» действовал с большой осторожностью, чтобы, с одной стороны, выглядеть лояльным Великобритании, поддерживая отношения с ее российским союзником, а с другой — не казаться чересчур озабоченным «интересами вероисповедания»[696]. Из-за военного альянса своего правительства с Россией члены «Конджойнта» ощущали, что у них связаны руки, и не могли вести правозащитную деятельность в полную силу; им даже виделось что-то угрожающее в той свободе, с какой действовал «Джойнт» благодаря нейтральности США[697]. Например, когда в январе 1915 года группа выдающихся русских сионистов, в которую входили Иехиэль Членов и Нахум Соколов, обратилась к неофициальному министру иностранных дел «Конджойнта» Люсьену Вольфу (1857–1930) с просьбой выступить в защиту российского еврейства, Вольф ответил, что «Конджойнт» будет придерживаться исключительно информационного подхода, подчеркивающего лояльность российского еврейства и его вклад в оборону, чтобы не обострять англо-российские отношения[698].

Британское правительство не желало ставить союзнику в вину депортации, которые преподносились как военная необходимость, и в некоторых случаях полностью принимало на веру оправдания российских властей. В марте 1915 года британский посол в Петрограде докладывал: «Не может быть ни малейшего сомнения, что огромное число русских евреев были на содержании у немцев и занимались шпионажем во время польской кампании»[699]. Вольф даже пытался апеллировать к Министерству иностранных дел, предоставив министру, сэру Эдварду Грею, документы об антиеврейском насилии и изгнании евреев с прифронтовых территорий, но успеха это не возымело. Грей проконсультировался с британским послом в Петрограде и с «опытным британским офицером, недавно прикомандированным к российской армии», и сообщил, что, по их оценкам, такие действия были «обоснованными» и «естественными», поскольку «говорят, что всю германскую систему шпионажа осуществляют евреи», а также «с учетом прогерманских взглядов еврейского населения»[700].

Когда «Конджойнт» получил данные о погромах и захватах евреев в заложники, его лидеры склонялись к тому, чтобы, как и сделал Вольф, выразить свою озабоченность британскому правительству; но «Конджойнт», несмотря на неоднократные переговоры, отказался сотрудничать с российскими сионистскими организациями, полагая их форму национализма опасной[701]. Ходили даже слухи, что «Конджойнт» готовит тайную кампанию против сионизма, а может быть, его официальное осуждение[702]. Однако дальнейшие события вынудили Вольфа и «Конджойнт» признать, что в новых государствах Восточной Европы обретение гражданских свобод само по себе еще не гарантирует евреям безопасности и благополучия. В 1916 году Вольф, хоть и неохотно, принял участие в создании правозащитной группы, которая поначалу получила название «Союз за еврейские права»; но когда эта новая организация попыталась назваться Еврейским национальным союзом, Вольф возразил против этого «в высшей степени вредного» намека на особую национальность евреев. Он согласился только на упоминание «национальных прав» в программе Союза — при условии, «если будет понятно, что под этими правами подразумевается автономность восточных еврейских общин в религиозных и образовательных вопросах… В огромном большинстве случаев мы не можем просить о бóльших привилегиях, нежели те, которыми уже пользуются евреи в этой стране»[703]. Однако вскоре после этого Давиду Мовшовичу удалось, по всей видимости, убедить Вольфа в необходимости более широкого — и, по сути, национального — понимания еврейской автономии в Восточной Европе[704]. Позже, в ходе войны, когда распад Российской империи уже казался более вероятным, «Конджойнт» стал во весь голос отстаивать национальные права евреев России и возникших на ее территории государств, требуя включить гарантии для еврейского меньшинства во все послевоенные мирные договоры[705].

Когда Сайрус Адлер (1863–1940), ученый-ориенталист, выдающийся деятель американского еврейства, в 1915 году написал Вольфу с просьбой предоставить больше информации о том, как именно следует представлять интересы европейского еврейства среди еврейских организаций США, Вольф в своем ответе перечислил дипломатические вопросы, которые, по его мнению, рано или поздно должны рассматриваться на мирных переговорах, однако уклонился от обсуждения того, какие политические решения могли бы быть приняты во время войны[706]. По словам Вольфа, «что касается сложившейся ситуации, [эта] задача, хоть она и непроста, все же не отличается особой сложностью. По сути своей она сводится к филантропической деятельности и находит решение в удовлетворении нужд евреев, пострадавших от войны в России»[707]. Однако, вопреки представлениям Вольфа, удовлетворение жизненно важных нужд сотен тысяч людей, изгнанных из своих домов, ни в коей мере не было простой задачей. Как сообщалось в отчете Центрального комитета ЕКОПО «Джойнту» в марте 1916 года, острота ситуации вынудила ЕКОПО отложить многие его первоначальные планы, такие как поддержка семей еврейских военнослужащих или помощь раненым, ради обустройства беженцев, изгнанников и прочих пострадавших от войны: «для филантропической организации расходы непомерны»[708]. Центральный комитет ЕКОПО надеялся донести до «Джойнта» всю значительность своей деятельности по оказанию помощи и неотложность своих финансовых нужд. Однако ясно, что активисты и организаторы ЕКОПО преследовали и более высокие цели. Эта организация не только занималась благотворительностью, но и пыталась преобразить общество.

В годы войны средства из США и Англии поступали напрямую в ЕКОПО, который затем направлял их в другие еврейские общинные организации, обеспечивая большую часть их операционного бюджета; в результате ЕКОПО стал централизованной «зонтичной» организацией[709]. Вся информация шла через Петроград, Петроградский комитет ЕКОПО координировал расселение эвакуированных и находил им места жительства. ЕКОПО учредил местные подразделения (поначалу неофициально) и провел совещания, помимо Петрограда, в Киеве и Вильне, однако в целом организация контролировалась Петроградским комитетом, что ускоряло сосредоточение политической жизни российских евреев в Санкт-Петербурге — процесс, начавшийся всерьез еще в 1905 году и достигший пика в 1917-м. Как признавал «Джойнт», Центральный и Петроградский комитеты ЕКОПО были, по сути, одним и тем же, действовали как единый «объединяющий центр» для всех местных подразделений и в большинстве случаев служили единственным источником финансирования для местных комитетов[710]. В итоге Петроградский комитет действовал в провинциях почти исключительно через своих собственных агентов. Различные комитеты в Петрограде взяли на себя руководство остальными еврейскими общинными организациями, ставшими теперь подразделениями ЕКОПО. ОЗЕ в Петрограде, например, в 1915–1916 годах учредило сорок врачебно-питательных летучих отрядов со 140 врачами, медицинскими сестрами и другими сотрудниками, обеспечивая лечением и питанием до 60 000 беженцев[711].

Хотя Петроградский комитет финансировали российское правительство, американский «Джойнт» и другие международные организации, этих средств было совершенно недостаточно для нужд еврейских беженцев на всей территории империи. Чтобы покрыть дефицит, ЕКОПО ввел добровольное самообложение еврейского населения, причем доля евреев Петрограда составляла треть платежей со всей России[712]. Одной из первоочередных задач организаторов ЕКОПО было разделить Петроград на десять зон таким образом, чтобы в каждой из них действовал комитет, отвечающий за сбор ежемесячных и разовых взносов[713]. Петроградский комитет даже разработал формулу, на которой было основано налогообложение: 5 % личного дохода (по собственным оценкам)[714]. По мере того как война затягивалась, финансовые обязательства Петроградского комитета росли, а возможности его представителей и подразделений по сбору средств в других частях России, напротив, сокращались[715]. К июлю 1916 года средства, собранные теми или иными способами в Петрограде, составляли уже две трети всех еврейских пожертвований в России[716].

Петроградский комитет, согласно его собственному отчету, стал центральным комитетом всей организации и главным местом оказания помощи евреям благодаря размаху деятельности и расположению в столице[717]. Александр Гинцбург же в письме «Джойнту» объяснял эту централизацию тем, что Петроградский комитет пользовался особым расположением правительства и служил каналом распределения средств[718]. Эти факты, хотя они и верны, заслоняют еще одну важную причину, по которой Петроградский комитет стал исполнять роль центрального руководящего органа огромной организации, оказывающей жизненно важные услуги сотням тысяч евреев по всей империи. Начиная с Союза для достижения полноправия еврейского народа в России, с Ковенского совещания и до основания ЕКОПО инициатива таких широкомасштабных, охватывающих всю Российскую империю еврейских проектов исходила от горстки активистов, которые жили в столице. Эти люди — в их числе Винавер, Брамсон, Крейнин и Слиозберг — в ходе своей деятельности приобретали не только организационный опыт, но и кредит доверия — по меньшей мере в своих собственных глазах — как представители российского еврейства.

Какие бы надежды ни питало российское правительство на то, что переселение евреев в годы войны — дело временное, после того как армия занялась конфискацией и раздачей имущества евреев, напрашивался вывод, что еврейская миграция в разные части России, вероятнее всего, не прекратится[719]. По крайней мере, активисты, занятые оказанием помощи, видели ситуацию именно так. Более того, институции по оказанию помощи пострадавшим от войны напрямую связывали трагедию беженцев с шансом заново обустроить общинную жизнь[720]. Масштабный бюджет ЕКОПО и столь же масштабный запрос на помощь пострадавшим привели к созданию целой армии профессиональных специалистов по оказанию такой помощи[721]. Указывая на такие политические фигуры, как Брамсон, Борис и Юлий Бруцкусы и Иосиф Бикерман, Стивен Зипперштейн выдвигает предположение, что люди, годами работавшие на институциональные перемены, добились подлинного лидерства только в войну, когда радикальные преобразования общества казались неизбежными[722]. Сходным наблюдением делится Михаил Бейзер, отмечая, что на первый взгляд ЕКОПО казался очередной «баронской» организацией, подконтрольной Гинцбургам и узкому кругу петроградских олигархов, однако масштаб задач, с которыми столкнулся центральный комитет ЕКОПО, побудил его к сотрудничеству с широкими слоями населения на волне народной инициативы и энтузиазма[723]. Такие факторы, как добровольное самообложение налогом и потребность беженцев в активном участии в жизни еврейской общины, тоже, вероятно, вынуждали ЕКОПО все более ответственно относиться к своей миссии[724].

И все же, рассматривая эти процессы в жизни еврейской общины в годы войны, мы видим свидетельства не только радикальных перемен, но и продолжения довоенных тенденций. Во время войны еврейская элита ни в коей мере не выпускала из рук контроль над общественными организациями. Хотя Брамсон и Крейнин были секретарями Петроградского комитета, контакты с правительством оставались в руках элиты: юристы Слиозберг и Шефтель представляли Петроградский комитет в Особом совещании по устройству беженцев, а барон Гинцбург — в Татьянинском комитете[725]. К тому же, как мы уже видели, еще до войны в руководство еврейскими организациями пришли новые лидеры. Хотя война, несомненно, ускорила процессы демократизации еврейской общины, по меньшей мере с 1905 года, а в некоторых случаях и ранее общественные организации, которые прежде управлялись петербургской финансовой элитой, все чаще ощущали влияние более молодых профессионалов-активистов, требовавших перемен в руководстве и в направлениях деятельности. Еще на Ковенском совещании в 1909 году все участники признавали и растущую роль интеллигенции в жизни еврейской общины, и потребность в дальнейшей демократизации, которую они понимали в первую очередь как расширение руководства, допуск к руководству не только представителей финансовой элиты.

Один из ярких примеров таких изменений — ОПЕ, которое из организации, изначально призванной помогать студентам-евреям оплачивать образование в университете, превратилось в то, что Брайан Горовиц назвал «живой и энергичной институцией, посвятившей себя еврейскому культурному возрождению»[726]. Горовиц утверждает, что — хотя эта метаморфоза произошла под влиянием таких активистов, как Брамсон, Крейнин и Винавер, — Гинцбурги и другие представители финансовых кругов продолжали материально поддерживать организацию и при этом одобряли перемены[727]. Горовиц заходит еще дальше, описывая ОПЕ в том виде, в каком оно существовало между 1893 и 1905 годами, как «редкий пример своего рода национального парламента без политической власти, учебный полигон для демократического управления и политической организации»[728]. Вне зависимости от того, действительно ли ОПЕ было образцом демократизации, его пример ясно показывает, что перемены, внесенные войной в устройство еврейской общинной жизни, были по большому счету продолжением довоенных тенденций, когда ядро активистов общины перенимало власть у финансовой элиты, продолжая при этом пользоваться ее связями и капиталом.

Однако более всего успех довоенных усилий по демократизации оказался заметен в случае ОРТ — пожалуй, самой значительной организации под эгидой ЕКОПО в годы войны. ОРТ было создано в 1880 году крупными еврейскими финансистами. К 1890-м годам либеральные активисты уже делали попытки изменить организационную структуру ОРТ и взять на себя бóльшую часть принятия решений и распределения фондов. Однако это им не удалось, и не в последнюю очередь потому же, что для успешной деятельности ОРТ была необходима связь между богатыми еврейскими семьями и властью[729]. В первые двадцать лет существования ОРТ 75 % регулярных взносов поступало от его членов в Санкт-Петербурге, но после революции 1905 года организация стала стремиться к расширению членства и участия в управлении, и действительно, число ее членов между 1907 и 1914 годами существенно увеличилось[730]. В дальнейшем, в 1908–1909 годах, так называемые прогрессисты в составе ОРТ стремились перейти от малых благотворительных акций к созданию организаций самопомощи, программ профессионального обучения и производственных кооперативов. В 1909 году даже состоялась открытая дискуссия о том, в чем состоит миссия ОРТ — в индивидуальной или групповой помощи[731]. В общем и целом верх в этих спорах одержали реформаторы, получившие большинство в исполкоме. Главным среди них был Леонтий Брамсон, выступавший от имени ОРТ на Ковенском совещании и руководивший ОРТ между 1911 и 1914 годами.

В предвоенные годы ОРТ проводило социологические опросы, финансировало производственные кооперативы, открывало местные отделения и помогало евреям обустраиваться во внутренних областях империи. И все же, хотя Общество помогло тысячам евреев в черте оседлости и за ее пределами с помощью курсов профессионального обучения и кредитов на инструменты, механизмы и материалы, открытие филиалов сопровождалось огромными трудностями. К 1914 году лишь малая часть еврейских ремесленников знала о существовании ОРТ[732]. Структурные реформы организации, начатые примерно за три года до войны Брамсоном и его единомышленниками, среди которых были Борис Бруцкус и Генрих Слиозберг, позволили ОРТ взять на себя огромную задачу образования и профессионального обучения беженцев в военные годы. В том числе изменилась и цель организации: от помощи евреям при их интеграции в российскую экономику ОРТ перешло, по выражению Геннадия Эстрайха, к созданию полуавтономных очагов еврейской экономики[733]. В годы войны под руководством Бориса Бруцкуса, Вульфа Лацкого-Бертольди и Якова Лещинского ОРТ собирало сведения о положении еврейских беженцев и пыталось создать программу помощи по трудоустройству. Предполагалось наладить производство материалов, необходимых для ведения войны, и получить под это финансирование российских властей — прекрасная, но явно невыполнимая задача. Когда это начинание постигла неудача, ОРТ перенаправило усилия на создание бюро по трудоустройству беженцев. Как следует из отчета ЕКОПО, в 1916 году снизилась потребность в продуктовых пайках, поскольку беженцы стали находить работу в местах переселения, и это косвенный показатель эффективности программ ОРТ — трудовых бюро (в общей сложности ОРТ учредило 47 контор по трудоустройству и 15 справочных бюро в 32 городах)[734].

Еще одной организацией, чья работа в предвоенные годы заложила основу ее последующей деятельности (наряду с ЕКОПО) по обустройству беженцев, было Еврейское колонизационное общество (ЕКО). Хотя главной целью ЕКО на первый взгляд была еврейская колонизация по всему миру и помощь в эмиграции и поселении в Канаде, Аргентине и Палестине, в действительности огромная доля его усилий и средств была направлена на улучшение жизни евреев в Российской империи, в том числе на поддержание деятельности, не связанной с колонизацией и эмиграцией. Так, в бюджете ЕКО на 1914 год накануне войны российское отделение было крупнейшим получателем средств и на него приходилось 20 % расходов организации (причем в эту сумму не входили средства на помощь эмигрантам)[735]. ЕКО финансировало еврейские ремесленные, торговые и сельскохозяйственные училища, женские ремесленные училища, кредитные и кооперативные общества и практически все проекты, способствовавшие самообеспечению евреев в Российской империи. В штаб-квартире ЕКО в Париже регулярно проводились собрания, в которых участвовали члены совета — представители Монтефиоре, Гирша, Ротшильдов и других богатых семейств, а в Петербурге деятельность ЕКО координировали Гинцбурги. Петербургский центральный комитет ЕКО направлял огромные средства на предпринимательскую деятельность и работу администрации и распределял деньги ЕКО другим организациям под контролем Гинцбургов — в том числе ОПЕ, кооперативным банкам, ремесленным и сельскохозяйственным училищам, школам для девочек[736]. Однако создается впечатление, что штаб-квартира ЕКО в Париже была слабо осведомлена о переменах в общинной жизни российских евреев в военные годы. В 1916–1917 годах у Парижа не было сведений о работе Петроградского центрального комитета в течение полутора лет, пока российский комитет не ответил на телеграфный запрос просьбой о финансировании[737].

Впоследствии, когда после Февральской революции 1917 года Гинцбург вышел из Петроградского комитета, он написал письмо в «Конджойнт» и потребовал от английского еврейства прекратить финансирование ЕКОПО, поскольку эти деньги будут направлены на ущемление религиозной жизни[738]. В ответ Давид Мовшович подготовил для «Конджойнта» пространный доклад, в котором открыто высмеивал претензии Гинцбурга. Несмотря на заявления Гинцбурга, что ЕКОПО не может действовать без его участия, Мовшович саркастически заметил, что как минимум какую-то часть работы сделали и остальные 58 членов комитета — причем эта деятельность охватила 340 населенных пунктов, а бюджет составил 26 млн рублей. В качестве обоснования для продолжения финансирования Мовшович подчеркнул профессионализм дюжины других руководителей Петроградского комитета, представителей ЕКОПО в Москве и Киеве, упомянул выборы руководителей в регионах. Он описал создание системы светских национальных еврейских учебных заведений с 1914 года (которым Мовшович явно отдавал предпочтение перед религиозными школами), распространение социальной и медицинской работы в общинах и «непреодолимую» демократизацию еврейского общинного управления. Мовшович настойчиво доказывал, что Гинцбург утратил связь с еврейской общественностью еще до войны, а вследствие конфликта превратился в ретрограда или, хуже того, реакционера [739].

Между филантропическими целями штадлоним — еврейских лоббистов в России и других странах — и политическими целями еврейской общественности всегда был определенный разрыв. Для штадлоним целью благотворительности и еврейской самопомощи была интеграция в российское общество что и модернизация. Хотя вектора интеграции придерживались отчасти и некоторые общинные активисты, духом идей Дубнова о еврейской автономии, национальных правах и самоуправлении активизм был проникнут еще в 1905–1914 годах, а война создала возможность, чтобы не сказать необходимость, произвести в еврейском обществе кардинальные перемены. В частности, в условиях войны получила поддержку идея Дубнова о том, что евреи достигнут подлинной эмансипации лишь с законным признанием их национальных прав и институтов. Несмотря на огромные противоречия между политическими целями различных партий — либералов, социалистов, сионистов (либеральных и социалистов) и автономистов — и даже несмотря на разногласия по поводу языка еврейского образования, старая элита понимала, что ее идея еврейской интеграции угасает[740]. В военные годы власти по-прежнему полагали, что отношения с евреями должны строиться лишь через посредство отдельных благонадежных подданных, и это мнение лишь крепло. Еврейская финансовая элита также была востребована только благодаря своим связям с богатейшими евреями других стран. Однако во время войны старая элита растеряла остатки способности формулировать, определять и озвучивать требования еврейства. Александр Гинцбург с горечью писал Феликсу Варбургу, что усилия активистов по установлению контроля над ЕКОПО, гонения и бедствия военных лет привели к возрождению «сепаратизма», способствовавшего достижению «национальных целей» идишистов и сионистов[741]. Помимо глубокой ненависти к «идишистам», Гинцбург подчеркивал полное неприятие политизации еврейской общинной жизни и еврейства в целом. Гинцбург объяснял Варбургу, что его семья и партнеры усердно избегали всех видов политики и считали себя прежде всего российскими гражданами. Он заявлял, что ни у кого нет права нарушать спокойствие евреев, становясь в ряды какой бы то ни было политической партии[742]. В основе критического отношения Гинцбурга к политизации еврейства лежало его убеждение в том, что права личности приоритетны по отношению к коллективным правам. О своих оппонентах-радикалах Гинцбург писал: «Они готовят поколение идишистов-атеистов, а не иудейско-российских граждан, которые, как они ожидают, завоюют новые права в нашей самодержавной России»[743].

В помощи пострадавшим от войны у ЕКОПО были и успехи, и неудачи. Одеть и расселить сотни тысяч беженцев было трудной, а то и невыполнимой задачей. Несмотря на выезды врачебно-питательных отрядов ОЗЕ, в ходе которых десятки врачей, медицинских сестер и хозяйственников оказывали помощь тысячам нуждающихся, санитарные и медицинские условия жизни еврейских беженцев оставались ужасающими[744]. В еврейских газетах и журналах ежедневно печатали сообщения о голодающих, замерзающих и больных беженцах, нуждающихся в пище и жилье. И все же с учетом этих обстоятельств реакция ЕКОПО на военные действия была быстрой и масштабной[745]. По крайней мере, ЕКОПО предвидел огромные перемены в месте жительства и роде занятий для множества российских евреев. По состоянию на ноябрь 1915 года из приблизительно 160 000 беженцев примерно 65 000 были расселены во внутренних губерниях; на сентябрь 1916 года на территориях, подконтрольных российской власти, были расселены более 200 000 беженцев из примерно 1900 населенных пунктов, а на ноябрь 1916 года 237 000 беженцев получали помощь от ЕКОПО[746]. Более того, ЕКОПО и его филиалы вели тщательный учет сведений о трудоустройстве беженцев и выселенцев с самого начала кризиса. Сбор личных данных — профессия, пол, грамотность, иждивенцы — позволял социальным работникам на местах искать переселенцам работу в надежде обеспечить их постоянным местом жительства. В течение всего 1915 года ОРТ и ЕКОПО сумели трудоустроить примерно 40 % желающих более чем в тридцати городах. Во многих городах эта доля приблизилась к 60 %, а в Москве достигла 90 %[747]. Из этих данных видны сильные изменения в географическом распределении евреев к концу войны: переселение евреев из северо-западных, балтийских и польских губерний в крупнейшие города Северо-западного края, Гомель и Минск, в южные губернии, Центральную Россию, Поволжье, на Урал, в Сибирь, в среднеазиатские и дальневосточные губернии[748]. Худшие лишения выпали на долю еврейского образованного класса. Лишенные дома еврейские портные и сапожники, купцы и разнорабочие в большинстве своем успешно устраивались на новом месте, а вот конторским и торговым служащим и образованным представителям свободных профессий крайне редко удавалось найти работу (во всяком случае, поначалу)[749].

Главной целью ЕКОПО, по мнению его создателей, было сделать так, чтобы евреи стали сами нести за себя ответственность. Приоритетной задачей, определенной на Виленском совещании в январе 1915 года, было обеспечить основу для самопомощи и самодеятельности — обе эти концепции были предметом интенсивного обсуждения в предыдущие десять лет[750]. ЕКОПО все сильнее вовлекался в организацию местного самоуправления в общинах, принимая на себя ряд его обязанностей, содействовал созданию «самоуправляемых общин». Стоит вспомнить, с каким единодушием на Ковенском совещании была принята пока еще смутная идея будущего еврейского самоуправления — «юридического лица» с правом принудительного налогообложения и обязанностью заниматься духовно-культурными делами и материальным благосостоянием всех евреев по рождению. Реорганизация общин становилась все насущнее с притоком беженцев, переживших крушение собственных общин и многократно увеличивавших еврейское население внутренних областей. На этом фоне находились люди, которые видели возможность воплотить в жизнь идеи самоуправления, обсуждавшиеся на Ковенском совещании, а также на страницах «Еврейского мира» и других довоенных изданий. Один из активистов очень точно выразил эту мысль: «Несмотря на тяжкие условия военного времени, на губительный общественный развал, еврейская демократия создала ряд учреждений, способных оздоровить болезненную атмосферу наших дней, способных оказать не только материальную, но и моральную поддержку массам»[751].

Несмотря на потери в войне, погромы и катастрофическое положение беженцев, петербургские еврейские интеллигенты после десятилетия споров и обсуждений того, какой должна быть автономия, остро осознали, что война и постепенный распад империи создают возможность для переустройства еврейского общества. Война стала стимулом для самопомощи, самодеятельности и самоуправления. Никто не знал, чем закончатся военные действия, зато вновь возникла угроза падения царской власти, и евреи, как и прежде, размышляли, какими должны быть принципы эмансипации и каковы должны быть требования евреев к курсу развития государства, если это случится. Выходя за рамки этого исследования, следует отметить, что австрийские евреи в Вене — столице другой империи — тоже столкнулись с кризисом беженцев, и там проблемы организации помощи беженцам тоже стали фактором политизации общинной деятельности. Австрийские евреи тоже пользовались помощью «Джойнта», а вопрос автономии и национальных прав евреев расширившейся после поражения России восточной части Австро-Венгрии оказался в центре их политической жизни[752]. Пока ЕКОПО трудился над созданием основ автономии для евреев на территории России, евреи на территориях, оккупированных Германией и Австрией, пользовались относительной свободой и сумели достичь большей автономии, чем когда-либо под властью России, — особенно в сфере образования[753].

В эволюции политической жизни российского еврейства в годы Первой мировой войны прослеживаются два независимых, но взаимосвязанных фактора: влияние войны на евреев — и реакция евреев на войну. Первый фактор проявлялся в том, как взаимодействовали с евреями государство, военные и политики. В целом к евреям в лучшем случае относились с подозрением, а в худшем — с враждебностью. Евреи страдали от насилия, грабежей и депортаций; фактически они оказались вне закона. У большей части еврейского мирного населения патриотизм, ощущавшийся в начале войны, вскоре угас и сменился стойким недоверием и к военным, и к чиновникам; солдаты-евреи, напротив, сохраняли удивительный патриотизм в течение всех военных лет. Евреи ждали защиты не от царя и армии, а от российских либералов, и влияние думской политики на еврейское население было весьма существенным. В ходе войны усиливалась цензура — и в итоге власти запретили любую печать с использованием древнееврейского алфавита (подозревая, что его используют для передачи сведений врагу), что привело к закрытию всех печатных изданий на иврите и идише. Тем не менее русскоязычная еврейская пресса в полной мере освещала дебаты в Думе и «дело о циркулярах». Евреи всей страны были прекрасно осведомлены об ограничениях свободы в военные годы, поскольку в тяжелых обстоятельствах обострилась потребность в получении информации. Эту потребность удовлетворяли памфлеты, депутаты, ездившие по стране и выступавшие публично, и информация, которая разносилась из уст в уста. Хотя влиятельные еврейские либералы, такие как Максим Винавер, остались в рядах кадетов, евреи все же разочаровались в единственной российской либеральной партии — партии, которая в прошлом ассоциировалась с общественностью, прогрессом и движением за гражданские свободы. Это разочарование вызывало у многих влиятельных еврейских политиков все больший интерес к целям национального движения. А главное — российские евреи все сильнее убеждались в том, что их будущее связано с партиями, выступавшими за самоуправление и национальные права, а не за индивидуальную эмансипацию.

Второй фактор — реакция евреев на кризис — связан с автономизмом, самоорганизацией и в конечном счете с обретением власти. Среди хаоса войны влиятельные петроградские евреи-либералы предприняли титанические усилия, чтобы организовать помощь жертвам военных действий. Помимо необходимости расширить деятельность ЕКОПО за рамки простой благотворительности, руководители ЕКОПО — в массе своей участники Ковенского совещания — воспользовались возможностью создать общероссийский орган еврейского самоуправления с широчайшими обязанностями и сильным центром в столице. В целом массовые перемещения гражданских лиц во время войны и межэтнические отношения в городах, куда стекались беженцы, ускорили рост самосознания среди меньшинств, и евреи не стали исключением в этом процессе[754]. Если ранее российские либералы-евреи, такие как Слиозберг, способствовали деятельности общин, но опасались сепаратизма, к которому она могла бы привести, то война положила конец опасениям такого рода. Российские власти не просто прекратили интеграцию евреев в общество, а сознательно объявили евреев предателями.

Два эти фактора учитываются в любом анализе различий между «общественностью» (еврейская политическая элита, интеллигенты, активисты общин) и основной частью еврейского населения. ЕКОПО сам по себе не имел отношения к национально-демократическому движению, однако одной из официальных задач ЕКОПО была подготовка евреев к самопомощи и самоуправлению. Более того, его руководители ясно ощущали потребность преодолеть разрыв с массами, а еврейские интеллигенты направили огромные усилия на эту задачу в судьбоносный момент истории. Обсуждение туманного будущего и роли в нем еврейской интеллигенции не утихало в годы войны. Например, в докладе в Еврейском историко-этнографическом обществе в феврале 1915 года Дубнов вновь затронул тему еврейского национального вопроса в Польше и России в прошлом и настоящем. Он снова высказал свои исторические и политические соображения о необходимости синтеза средневековой национальной автономии без прав личности — и западной модели, в которой национальные права приносятся в жертву гражданской эмансипации. В обсуждении доклада Дубнова Винавер поднял вопрос об ассимиляции руководителей польского еврейства в XIX веке. По его представлениям, отречение польской еврейской интеллигенции от своего народа привело к тому, что в XX веке польское еврейство утратило лидеров. Винавер (родившийся в Варшаве) доказывал, что продолжающееся и поныне отречение польских еврейских интеллектуалов от своих корней идет «вразрез с историей и этнографией» и в итоге интеллигенты «целиком отделились от массы»[755]. Оказалось, что Винавер, самый влиятельный еврей-кадет России, вдруг стал выступать против ассимиляции в тех же выражениях, в каких раньше националисты осуждали его самого и его единомышленников. И хотя Винавер полагал, что конституционный строй в России даст возможность для эмансипации российского еврейства и сохранения при этом национальной и духовной культуры, ему по-прежнему было неясно, какую форму примет национально-культурное самоопределение еврейского народа[756].

В течение 23–27 февраля демонстрации рабочих и солдат в Петрограде привели к тому, что власть утратила контроль над столицей. 2 марта Николай отрекся от престола за себя и за сына. Трон перешел к брату царя Михаилу, который, однако, заявил, что примет власть только по просьбе избранного народом Учредительного собрания. К этому моменту в Петрограде уже утвердились два соперничавших органа власти — реформистский либеральный Временный комитет Государственной думы и социалистический Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Поскольку думский комитет (позже преобразованный во Временное правительство) не мог сохранять легитимность без признания со стороны революционных партий и населения в целом, он был вынужден искать поддержки Петроградского совета. Впрочем, социалисты, и в особенности основная масса рабочих, крестьян, солдат и представителей национальных меньшинств, очень недолго проявляли терпимость по отношению к либерально-буржуазному правительству. В период между Февральской революцией и Октябрьским большевистским переворотом Временное правительство и Советы (наряду с отдельными политическими партиями и силами) соперничали и ожесточенно — вплоть до вооруженного конфликта — спорили о том, какую общественно-политическую форму примет новое государство[757]. Необходимость как-то разрешить главные вопросы общественного устройства становилась все острее. Среди безвластия едва ли не все национальные меньшинства империи требовали расширения автономии для себя — и евреи не стали исключением.

Радость российских евреев из-за краха царизма омрачалась тревогой за свое будущее в новой стране — или странах. С. А. Ан-ский, находившийся в то время в охваченной войной Галиции, узнал об отречении царя от военного врача, кричавшего «Мазл тов! Мазл тов!» («Поздравляю!»). Но вслед за этим, отмечает Ан-ский, евреев охватил страх: что будет дальше?[758] Как и другие меньшинства, они немедленно стали учреждать независимые от власти национальные институции, призванные обеспечить народу защиту, представительство и даже самоуправление[759]. Пусть исчезло препятствие к равноправию, однако никто не мог гарантировать, что завтра на смену царскому режиму придет правительство более чуткое к устремлениям евреев — гражданским и национальным.

С распадом Российской империи в ходе Первой мировой войны евреи, как и другие национальные меньшинства, потребовали себе права национальной автономии. Тот факт, что большинство российских евреев жило в окружении других национальных групп, требовавших территориальной независимости или автономии в рамках федеративного государства, побуждало еврейских автономистов выдвигать такие же требования и для себя. Хотя в годы войны ЕКОПО уже превратился во что-то вроде протоправительства, лишь в 1917 году впервые представилась возможность полноценно воплотить идею еврейской автономии в России. Пользуясь новыми политическими свободами, активисты учредили многопартийный Еврейский национальный совет и планировали созвать Всероссийский еврейский съезд, который взял бы на себя определение сути еврейских национальных требований и формы автономии в России. Одновременно с этим активисты основывали органы самоуправления еврейских общин по всей России и Украине, а петроградская община взяла на себя ведущую роль в определении обязанностей еврейского самоуправления на местном уровне.

Общим требованием всех еврейских партий была автономия в новом государстве, в той или иной форме. Февральская революция расчистила поле российской политической и общественной жизни, и, как и все остальные группы, евреи расходились во мнениях о том, какая форма правления должна прийти на смену самодержавию. В этой главе анализируется институциональное и политическое планирование еврейской автономии в России между Февральской революцией и Октябрьским переворотом 1917 года и дается оценка влияния радикальных перемен в российском обществе на политические взгляды евреев. Конституционное или революционное государство, социализм или либерализм, гражданские права личности или национальное самоопределение — все эти вопросы превращали организацию Всероссийского еврейского съезда, общие выборы во Всероссийское учредительное собрание и органы местного еврейского самоуправления в поле битвы между противоборствующими идеологическими представлениями о будущем. Среди прочего в исторических процессах, которые в итоге привели к провалу идеи еврейской автономии в революционной России, отразились более общие идеологические конфликты при переходе России к новому общественному порядку.

После отмены запретов на создание любого рода политических организаций евреи сосредоточились на формировании механизмов национальной автономии, идеи которой обсуждались с тех пор, как Семен Дубнов в 1897–1907 годах сформулировал понятие автономизма. В этот период среди еврейских партий сложился почти полный консенсус в вопросе о том, что российскому еврейству необходимо автономное устройство в той или иной форме. После 1907 года возможности для политической деятельности резко сократились, однако еврейские партии продолжали оживленно дискутировать о версиях автономии в будущем и учреждать светские культурные, образовательные и благотворительные организации, призванные со временем стать ядром еврейской автономии в России. В разгар войны активисты сумели создать обширную централизованную межобщинную организацию, которая не только оказывала необходимую помощь беженцам, но и стала институциональной основой всероссийской еврейской автономии. Когда в марте 1917 года Временное правительство официально провозгласило еврейскую эмансипацию, этот жест, помимо отмены черты оседлости, означал свободу печати и свободу политических объединений. Это стало благодатной почвой для политической мобилизации евреев: возникли или возобновили деятельность десятки газет и политических организаций.

В считаные дни после Февральской революции еврейские политические партии принялись созывать съезды для прояснения своих программ в преддверии выборов во Всероссийское учредительное собрание — представительный орган, призванный сменить Временное правительство, создать проект новой конституции и новое государственное устройство. Межпартийный Еврейский политический совет установил официальный контакт со всеми еврейскими партиями и начал подготовку к созыву Еврейского национального собрания. Конечной целью было созвать его параллельно с Всероссийским учредительным собранием, однако требовалось, чтобы прежде Всероссийский еврейский съезд определил принципы автономного самоуправления. Требование созыва еврейского съезда или национального собрания звучало еще при организации Союза для достижения полноправия еврейского народа, а вопрос о том, добиваться ли от российских властей признания еврейского парламента в какой-либо форме, неоднократно поднимался почти на всем протяжении существования Союза и был главной причиной раскола между националистами и их оппонентами, а впоследствии требование парламента стало главным для российских сионистов, социалистов-сионистов, сеймистов и фолкистов-дубновцев. Теперь же еврейские активисты и интеллигенты возродили идею еврейского национального собрания. На этот раз, однако, еврейские партии и их представители надеялись, что власть не будет им препятствовать. Их целью было обозначить принципы еврейского самоуправления и, главное, создать объединенный еврейский фронт в преддверии Всероссийского учредительного собрания.

Стимулом для движения за еврейскую автономию стал тот факт, что социал-демократические (в основном меньшевистские) партии разных национальных меньшинств на протяжении 1917 года проводили съезды в поддержку территориальной автономии, а партия эсеров в тот же период вновь стала склоняться к федерализации. На первом съезде в 1906 году эсеры провозгласили «безусловное» право на национальное самоопределение, однако чем реальнее становилась перспектива прихода эсеров к власти, тем решительнее они дистанцировались от этого идеала[760]. Во время Февральской революции и после нее младшие партнеры эсеров, в особенности еврейские сеймисты, склоняли своих однопартийцев (несмотря на сопротивление русских эсеров) к поддержке внетерриториальной автономии как средства сохранить в составе будущей республики экономически важные западные регионы[761]. К середине 1917 года эсеры пришли к относительному согласию относительно децентрализованной федерации, которая должна была остаться единым государством[762]. Партия кадетов, продолжая отстаивать «Россию единую и неделимую» и противостоять распаду империи, рассматривала возможность внетерриториальной автономии для меньшинств бывшей империи как приемлемую альтернативу территориальному дроблению[763]. При этом очевидно, что именно вопрос федерализма в противовес централизации стал главной причиной расхождения позиций Петроградского совета и Временного правительства. В этом смысле красноречивым предвестником будущего стала позиция большевиков: они твердо поддерживали территориальное самоопределение и, конкурируя с Бундом, продолжали оказывать сильнейшее сопротивление любой форме внетерриториальной автономии[764].

Еврейские политические партии в 1917 году отнюдь не случайно формулировали свои требования автономии, опираясь на концепции Дубнова, а именно на идею Всероссийского еврейского съезда и местных общин — кегилот. Последователи и интеллектуальные наследники Дубнова, прежде всего в Петрограде, успешно привлекали другие партии к формированию этих органов самоуправления. К 1917 году многие еврейские интеллигенты уже стали приверженцами основополагающих принципов Фолкспартей образца 1906 года — они требовали всеобъемлющего самоуправления российского еврейства и реорганизации Еврейской народной партии, с тем чтобы она объединила группы автономистов. Сразу после Февральской революции сторонники национализма диаспоры создали несколько политических организаций в Петербурге и Москве (Еврейское демократическое объединение), а также в Одессе (Еврейская национально-демократическая партия). Эти организации в 1917 году сформировали новую Еврейскую народную партию (Фолкспартей), официально объявив себя платформами внутри нее, и привлекли деятелей из других партий для формирования нового руководства. В итоге Еврейская народная партия образовала зонтичную структуру для автономистов. Она так и не стала массовой объединенной партией националистов, как надеялся Дубнов, однако фолкисты одержали верх над некоторыми из своих непримиримых оппонентов. Своей приверженностью национальным правам, смесью либерализма и умеренного социализма, зонтичным принципом организации новая партия в какой-то мере напоминала Союз для достижения полноправия 1905–1907 годов. Приняв в свои ряды видных действующих и бывших социалистов, новая коалиция фолкистов сильнее склонялась к социалистическим взглядам, чем старая, однако достижение национальной автономии по-прежнему оставалось ее главной целью.

Руководители возрожденной Фолкспартей надеялись на участие Дубнова в качестве номинального лидера, чье имя могло бы объединить разношерстные внутренние группы, и предлагали ему встать во главе партии. Дубнов раздумывал, стоит ли ему активно участвовать в политике, однако к тому времени было очевидно, что его идеология уже развивается независимо от него и Еврейская народная партия так или иначе будет воссоздана, с его участием или без. Чуть ли не ежедневно Дубнов бросался в политику и всякий раз уходил из нее. Он яростно критиковал множество еврейских партий за неспособность объединиться, а сам выходил из Фолкспартей каждый раз, когда ее новое руководство отклонялось от какого-то из его принципов. Уже в апреле 1917 года Дубнов, Исроэл Ефройкин и Арон Перельман начали планировать преобразование своего союза националистов диаспоры — Национальной группы — в новую Фолкспартей. Однако Ан-ский, А. В. Залкинд и несколько их единомышленников ушли из группы из-за «языковых» разногласий, и споры о том, какой язык следует считать еврейским, продолжались. В отличие от ситуации 1911 года, Ан-ский уже не спорил с Дубновым об идише, но критиковал других фолкистов за развитие идиша в ущерб ивриту. Дубнов же обвинял Ан-ского и Залкинда в сионизме за призывы включить в программу партии статью о первостепенной важности иврита — особенно на фоне того, что в партийных планах культурной автономии уже содержалось признание идиша как языка общественной жизни для российского еврейства[765]. Ан-ского, в свою очередь, участие в общероссийской политической борьбе вместе с партией эсеров, одним из основателем которой он был, привлекало куда больше, чем языковые споры в Фолкспартей[766].

К маю 1917 года Дубнов окончательно утратил интерес к политической деятельности. Он был сильно утомлен политической борьбой и в то же время не желал идти на идеологические компромиссы[767]. Юдл Марк, секретарь Петроградского отделения Еврейской народной партии, написал Дубнову несколько писем, умоляя его принять участие в собраниях и в создании национального совета, который, как ожидалось, должен был созвать еврейский съезд и впоследствии — национальное собрание. Марк предлагал Дубнову представлять фолкистов на переговорах с Бундом и сионистами о составе этого совета[768]. Дубнова звали и в Москву на учредительную конференцию Еврейского демократического союза, проходившую с 24 июня по 4 июля 1917 года, но Дубнов последовательно отверг все приглашения[769]. Невзирая на его отсутствие, основанный на этой конференции Демократический союз был идеологически близок Дубнову — в нем обсуждались возрождение кехилот, созыв съезда, работа еврейских школ и, конечно, экономическое благосостояние евреев в империи (без прямых высказываний о социализме)[770]. Хотя Меиру Крейнину удалось достичь компромисса между Еврейским демократическим союзом и возрожденной Фолкспартей, Дубнов отказался поддержать объединенную программу, когда та в итоге была создана. Впоследствии он писал: «Я туда не примкнул, ибо в программе компромиссов не допускаю. Останусь одинок в своей идеологии и буду развивать ее в литературе, как в эпоху „Писем о еврействе“»[771].

Оргкомитет новой еврейской партии собрался в Петрограде в августе. Прибыли представители столицы, а также Харькова, Москвы и Витебска[772]. В том же месяце московский Еврейский демократический союз решил принять программу Фолкспартей, и новая партия стала обретать общенациональный масштаб. Когда фолкистские и национал-демократические группы объединились в общероссийскую партию, руководители объединенной партии Крейнин и Перельман приехали к Дубнову и попытались убедить его вернуться к политической деятельности, а главное — участвовать в выборах Всероссийского учредительного собрания. Дубнов согласился на участие, хотя, по его словам, рассчитывал, что оно будет номинальным: «Я объяснил, что решил уйти от политической деятельности, но должен в силу веления совести согласиться на номинальное вступление в комитет, ибо мой отказ бросил бы тень на задачи обновленной партии»[773]. Хотя постепенно Дубнов стал более сговорчив и вернулся в партию, этот инцидент показывает, что его приверженность идеологической чистоте была постоянным препятствием для развития крупной автономистской организации. Очевидно и то, что партию вполне можно было создать и без участия ее духовного руководителя.

Требования тех или иных национальных прав для евреев появлялись едва ли не в каждой публикации или партийной программе, и хотя фолкисты могли в какой-то мере считаться первопроходцами автономизма, им необходима была новая, созвучная времени программа, которая отличала бы их от других партий. Петроградское отделение Еврейского демократического союза теперь называло себя левым крылом Еврейской народной партии, поскольку в основном состояло из бывших членов «Поалей Цион» и активно выступало за социализм в России[774]. Среди его лидеров были петербургские фолкисты, в прошлом основатели «Ди идише велт» — Исроэл Ефройкин и Нохем Штиф; члены группы «Возрождение» Вульф Лацкий-Бертольди (1881–1940) и Макс Лазерсон (1887–1951), товарищ директора департамента национальных меньшинств в Министерстве внутренних дел в правительстве Керенского (Керенский, представитель трудовиков, стал вторым главой Временного правительства)[775]. Еврейский демократический союз опубликовал программу, гласившую, что его руководящими принципами будут «начала демократии, социализма и самоопределения национальностей в области политической, хозяйственной и межнациональных отношений»[776]. Несмотря на упоминание социализма в преамбуле, программа Союза была прежде всего направлена на достижение еврейской национальной автономии и самоуправления и не имела существенных отличий от старой программы Еврейской народной партии 1906 года. Отражая политические реалии 1917 года, новая программа призывала к «децентрализации» всей России и перераспределению власти через региональные и национальные автономии и местное самоуправление[777].

В Одессе Еврейская национально-демократическая партия стала центристским крылом Еврейской народной партии и взяла на себя всю партийную деятельность в южной России. Сторонясь социалистических лозунгов и уделяя первостепенное внимание созданию еврейских культурных учреждений, одесское отделение ближе всего соответствовало взглядам Дубнова на автономизм[778]. В Киеве Дубинский и Лацкий-Бертольди создали еще одно отделение Фолкспартей под названием Еврейская демократическая народная партия.

В свое время, в декабре 1906 года, Дубнов и Крейнин, создавая Фолкспартей, разделили ее программу на две части: общероссийские требования, в общем совпадавшие с позицией кадетов, и специфические еврейские требования внетерриториальной автономии. Таким образом, еврейская народная партия того времени преимущественно обращалась к либерально настроенным евреям, разделявшим идею национализма диаспоры. Дубнов, со своей стороны, решительно отвергал все формы классовой борьбы, хотя, разумеется, был не против улучшения положения народных масс. В 1917 же году, напротив, основной идеей фолкистов стало обращение ко всем евреям, которые чувствовали, что их интересы не представлены другими партиями, — то есть, по мнению фолкистов, к большинству российского еврейства. В отличие от основателей партии, Крейнина и В. С. Манделя, многие лидеры новой Еврейской народной партии присоединились к ней из-за разочарования в партийной политике социалистов, сионистов или либералов. Благодаря тому что эта зонтичная партия состояла из множества малых националистических организаций, ее местные филиалы были вправе разрабатывать собственные программы и вступать в предвыборные альянсы с независимыми кандидатами. К тому же многие из новых лидеров пришли в партию из социалистического движения, и фолкисты в 1917 году стали больше задумываться о благосостоянии еврейских трудящихся. И все же фолкисты в целом считали, что социалисты чрезмерно озабочены положением пролетариата в ущерб большинству еврейских трудящихся — ремесленников и мелких торговцев. Поэтому фолкисты призывали местные сообщества ремесленников создавать беспартийные комитеты, которые могли бы выдвигать кандидатов в партийный список на выборах[779]. Партия приняла во внимание и позицию Дубнова, считавшего, что Бунд и пролетарские социалисты-сионисты из «Поалей Цион» действуют вопреки экономическим интересам российского еврейства, а Фолкспартей должна защищать ремесленников, работников свободных профессий, мелких торговцев и всех трудящихся евреев. По мнению ее лидеров, народная партия должна была «заботиться о нуждах простого народа»[780].

Важнейшим шагом стало то, что в стремлении быть услышанной всеми евреями Еврейская народная партия провозгласила своей идеологией демократию. Фолкисты заявляли, что их партия «рука об руку с демократами других народов будет защищать права еврейской нации и экономические и духовные интересы ее широких слоев»[781]. Трудно сказать, в какой мере эта приверженность «демократии простого народа» была следствием стремления фолкистов размежеваться с сионистами и социалистами, которые тоже выступали в поддержу автономизма и обращались к беспартийному большинству. Тем не менее идея еврейской национальной демократии зародилась в кругах либеральных националистов гораздо раньше, чем где-либо еще. Попытки фолкистов объявить себя подлинными демократами и обратиться в этом качестве ко всему еврейству прослеживаются в названиях партийных течений (все они включали в себя слово «демократическая») и в лозунгах вроде «Еврейская народная партия — партия простых евреев, народного большинства»[782]. Подобно «Еврейскому миру» фолкистская литература упрекала «ассимиляционистов» в непонимании «еврейской демократии». Как гласил один русскоязычный памфлет, «им непонятны, чужды и по сути враждебны новые устремления еврейской демократии»[783]. Народная же партия, наоборот, провозглашала: «Мы зовем еврейскую интеллигенцию, мы призываем ее к энергичной борьбе за новую еврейскую культуру, за демократическую еврейскую общину, за свободную национальную жизнь»[784]. Фолкисты позиционировали себя как партию еврейской демократии, но в то же время, ничуть не смущаясь противоречием, воспринимали себя и как партию интеллигенции. По сути, именно вера в то, что интеллигенция обязана создать институциональную основу для представительства еврейского народа — добиться понимания демократии массами, — объединяла идеологически пеструю компанию фолкистских лидеров.

Несмотря на то что новая Фолкспартей объединила под своим крылом в том числе социалистические организации, она по-прежнему отвергала классовую борьбу и настаивала на защите экономических интересов всего еврейства. Фолкисты, особенно в провинции и местечках, стремились дистанцироваться от Бунда, члены которого традиционно с пренебрежением относились к торговцам и ремесленникам, составлявшим основную часть восточноевропейского еврейства. Фолкисты называли свою партию «партией еврейских трудящихся масс», представляющей интересы «всех еврейских трудящихся: рабочих, мелких ремесленников, мелких купцов, крестьян и интеллектуальных тружеников»[785]. За пределами Петрограда эта тактика имела определенный успех. В списке членов партии в Полтаве — средоточии еврейских беженцев — примерно треть членов указали в качестве профессии «торговец»[786]. Кроме них, в фолкисты шли студенты, а также парикмахеры, конторские служащие и бухгалтеры — распространенные еврейские профессии, представители которых в итоге пострадали от пролетарского социализма бундовцев и большевиков[787].

Пожалуй, самый яркий пример попыток фолкистов привлечь широкую аудиторию и создать впечатление еврейской демократии виден на цветном предвыборном плакате (уже обсуждавшемся во введении) к выборам Всероссийского еврейского съезда. Его создал Соломон Юдовин, внучатый племянник Ан-ского. Фотограф в этнографических экспедициях Ан-ского, Юдовин явно позаимствовал для плаката экспедиционные фотографии. Толпа вокруг плаката в небольшом местечке — отличная демонстрация того, что партия выступает за еврейскую солидарность и общинную автономию (хотя на самом деле она слабо была представлена в местечках). С одной стороны, этот образ явно противоречит плакатам и прокламациям, обращенным — не на идише, а на русском — «к еврейской интеллигенции»[788]. С другой, Еврейская народная партия была нацелена на восстановление связи между интеллигенцией и народом, а не на задачу впустить народ в большую политику. Это было особенно характерно для петроградского отделения, которое сознательно ставило целью изъясняться высоким слогом, а не лозунгами «еврейской демократии» и не утверждало, будто представляет «народ». Например, на выборах в петроградскую еврейскую общину Фолкспартей предложила шесть «особых задач петроградской общины», и все они были чисто академическими и культурными: создать еврейскую академию, литературно-научную библиотеку, еврейский музей, еврейский театр и собрание еврейских исторических документов, учредить стипендию для еврейских деятелей искусств[789].

В рядах Еврейской народной партии образца 1917 года оказались и социалисты, и либералы, поэтому она стремилась стать главным посредником между классами и партиями. В ее обращениях и к местечковым ремесленникам, и к петроградским интеллигентам подчеркивалось, что во времена кризиса еврейские партии не должны растрачивать силы на классовый конфликт или партийную борьбу, а должны создавать коалиции и закладывать основы еврейской автономии. Более того, некоторые фолкисты пытались сдержать революционный порыв масс, говоря, что сейчас буржуазная демократия — лучший защитник еврейских интересов и она позволит установить в обществе необходимую демократическую культуру[790]. В октябре 1917 года фолкисты в Петрограде основали газету, посвященную обсуждению и пропаганде еврейского автономизма и программы Еврейской народной партии. Редактором «Дос идише фолксблат» («Еврейский народный листок», идиш) стал Нохем Штиф, а главными авторами были Исроэл Ефройкин и Шмуэл Нигер[791].

В «Дос идише фолксблат», как и в «Еврейском мире» и «Ди идише велт», фолкисты обсуждали идеальное устройство еврейской автономии, институт общины и Всероссийский еврейский съезд[792]. Новая фолкистская газета, пожалуй, лучше всего воплощала демократический популизм партии: Штиф стремился в первую очередь публиковать свои и чужие статьи о еврейской демократии. Штиф настаивал, что фолкисты должны обращаться и к ортодоксальным евреям, потому что пролетарские партии совершенно игнорировали эту группу, а между тем кегилот в местечках функционировали именно как религиозные общины: давали образование, финансировали иешивы, больницы и дома призрения. В итоге, как писал Штиф, религиозные общины исполняли мицвот (в этом контексте — добрые дела), а значит, реализовывали «принципы идишкайта (иудаизма)». Штиф писал, что пролетарские партии, настаивая на чисто светской общине, оставляют без внимания 90 % российского еврейства и сводят на нет идеал еврейского самоуправления[793].

«Еврейская демократия» стала новым лозунгом фолкистов, однако еврейская общественность по-прежнему оставалась главной целью их усилий. Ефройкин писал о «строительстве еврейской национальной жизни» и формулировал главное требование фолкистов к Временному правительству — «узаконение Временным правительством организующихся теперь повсеместно на демократических началах еврейских общин для удовлетворения национальных нужд еврейского населения и предоставления им права принудительного обложения своих членов»[794]. Фолкисты считали воссоздание общины на демократической основе лучшим средством достижения и автономистских, и демократических целей и твердо настаивали на полной демократизации еврейской общинной жизни, начиная с Петрограда[795]. Партийное заявление гласило: «…Община — краеугольный камень нашей национальной автономии, залог нашей будущей свободной национальной жизни. Лишь при помощи демократической общины мы можем из людской пыли, из разрозненных элементов превратиться в органическое целое, в национальный коллектив»[796].

Еще до Февральской революции отсутствие надлежащего еврейского общинного самоуправления в имперской столице казалось еврейским активистам не соответствующим роли этого города в еврейской политике и общественной жизни. Членами общины считались только те, кто платил взносы в хоральной синагоге[797]. В 1916 году лишь 780 человек из пятидесятитысячного еврейского населения Петрограда числились полноправными членами общины[798]: и по бюллетеням на выборах в общее собрание в октябре 1916 года, и по спискам кандидатов в члены видно, что почти никто из еврейских политических активистов Петрограда не был членом общины[799]. Большой размер взноса закрывал доступ в общину большинству евреев Петрограда, а поскольку источником большей части бюджета общины были частные пожертвования, то и руководство общины состояло из богатейших евреев города и всей империи[800]. Хотя у дореволюционной петроградской еврейской общины не было иных официальных обязанностей, кроме религиозных, неофициально она занималась штадланутом (то есть ходатайством, заступничеством), защищая интересы всего российского еврейства.

Тем не менее из-за узкого круга полномочий община не могла участвовать в важных общественных делах, таких как образование и здравоохранение, и еврейские общественные организации столицы (ОРТ, ЕКОПО, ОПЕ и ОЗЕ) были полностью обособлены от общины. До войны светские еврейские активисты сторонились религиозной общины. Однако в ходе войны необходимость координировать с религиозной общиной финансовую помощь вынудила этих активистов, многие из которых стали во главе общинных организаций, начать сотрудничество с религиозной общиной. Впоследствии они подтолкнули на путь демократизации еврейское общинное самоуправление в столице. Меир Крейнин был особенно обеспокоен влиянием центрального комитета ОПЕ в общине и тревожился, как бы оно не перевесило деятельность других общинных организаций[801]. В 1916 году Крейнин даже возглавил группу демократов-автономистов, безуспешно попытавшихся снизить взносы, чтобы увеличить число членов официальной еврейской религиозной общины — эта инициатива была заблокирована правлением общины. Правление не видело пользы в представительстве широких слоев еврейского населения столицы[802].

После Февральской революции евреи смогли организовать общинное самоуправление, однако они надеялись — а петроградский комитет Еврейской народной партии заявил об этом открыто, — что новая петроградская община будет отвечать за представительство всего российского еврейства и учредит новые «национально-культурные институты» в столице[803]. Фолкисты утверждали, что благодаря притоку евреев в столицу после Февральской революции городское еврейство по своему профессиональному составу стало точнее соответствовать российскому еврейству в целом и это должно придать новый импульс городской жизни. В то же время этот приток усилил актуальность демократизации и реорганизации общины[804]. На протяжении 1917 года все еврейские политические партии заявили о необходимости демократизации петроградской общины как образца еврейской автономии на местном уровне. Хотя все партии стремились к демократизации общины, тот факт, что еврейские политические активисты-националисты стремились ее возглавить, говорит о том, что они признавали ее роль в качестве важнейшей институции российского еврейства во взаимоотношениях с правительством[805]. По примеру Петрограда похожие органы создавались в 1917 году по всей России и Украине, но было ясно, что еврейский совет в столице, где жило большинство общественных активистов и лидеров, остается голосом российского еврейства до тех пор, пока не будет созван долгожданный Всероссийский еврейский съезд[806].

Положение дел в 1917 году несколько отличалось от обстоятельств 1906 года, однако суть фолкизма оставалась неизменной. И для тех, кто был связан с автономистским движением, и для новых фолкистских и демократических партий единственным способом утвердить национальную, а с ней — и народную демократию было учреждение полной законной автономии на местном и общегосударственном уровнях. Подобно русской общественности, еврейские интеллигенты приписывали себе особую роль в децентрализации, в развитии самоуправления и народной демократии. Состав руководства Фолкспартей в 1917 году отражал тот факт, что автономисты — либералы и социалисты — в критический момент стремились сгладить различия. Помимо социалистов, фолкисты приняли в свои ряды либералов, которым были не по душе сионисты, кадеты и Еврейская народная группа. Например, Оскар Осипович Грузенберг (1866–1940), один из виднейших российских юристов, покинул кадетскую партию и стал ведущим деятелем новой народной партии. Грузенберга пригласило одесское отделение (Еврейская национально-демократическая партия) в качестве кандидата от фолкистов на первое место либо в избирательном списке еврейского блока вместе с сионистами, либо, если блок не будет создан, в независимом списке Еврейской народной партии[807]. Грузенберг получил огромную известность среди евреев в качестве адвоката на «ритуальных процессах» — он защищал Блондеса в Вильне, а затем Бейлиса в Киеве. Грузенберг был также известнейшим адвокатом на политических процессах, он защищал Владимира Короленко, Максима Горького, Льва Троцкого, Павла Милюкова и многих, многих других[808]. При этом Грузенберг был либералом и кадетом круга Винавера и Слиозберга — он защищал подписавших Выборгское воззвание, неудачно баллотировался на выборах во Вторую думу от кадетов и не участвовал в еврейских делах, кроме как в роли юриста. В 1917 году он неожиданно вступает в Еврейскую народную партию[809]. Мотивы, побудившие Грузенберга вступить в эту партию и погрузиться в общинные дела, неизвестны, как и причины, склонившие его к еврейскому национализму, хотя его ближайший друг полагал, что Грузенберг давно симпатизировал сионизму и находился под влиянием «Автоэмансипации» Льва Пинскера[810]. Однако каковы бы ни были побудительные мотивы Грузенберга, его приход в партию стал символом обращения к национализму людей, слывших столпами еврейского либерализма.

Леонтий Брамсон, лидер трудовиков, юрист и активист ОПЕ, примкнул со своей Еврейской демократической группой к Еврейской народной партии в 1917 году и вошел в руководство фолкистов[811]. Среди лидеров партии оказались и другие известные юристы: Яков Тейтель (1851–1939) и В. С. Мандель, один из основателей старой Фолкспартей и президент Общества еврейской народной музыки. В партию стекались историки (что, пожалуй, неудивительно), в их числе Самуил Лозинский (1874–1945), один из авторов «Еврейской энциклопедии», впоследствии оставшийся в Советском Союзе и бывший редактором «Еврейской старины»[812]. Однако самыми яркими фигурами среди фолкистов, пожалуй, были литераторы и филологи. Помимо Штифа и Нигера, в избирательный список партии вошел Исроэл Цинберг — редактор литературных разделов «Еврейской энциклопедии», один из основателей «Ди идише велт» и автор многотомной истории еврейской литературы. К партии примкнули экономисты Х. Г. Коробков и П. М. Клинчин, философ Эсфирь Эльяшева-Гурлянд[813]. Иными словами, народная партия была совместным детищем интеллектуалов, участвовавших в культурных проектах 1907–1914 годов, таких как «Еврейская энциклопедия», «Еврейский мир», «Ди идише велт», и общественных активистов — руководителей еврейских общинных организаций (Нигер, Цинберг, Ефройкин, Перельман относятся к обеим категориям). Вне всякого сомнения, это была партия еврейской общественности. Лишь в 1917 году Еврейская народная партия приблизилась к понятию партии в общепринятом смысле слова — с центральным комитетом, уставом и региональными отделениями. За некоторыми примечательными исключениями, такими как Одесса, партии не удалось найти широкую поддержку среди еврейских масс. Однако популярность для фолкистов значила меньше, чем создание автономистских институтов, в частности местных общин, и созыв Всероссийского еврейского съезда. Посредством этих мер можно было учредить еврейскую демократию, даже если народная партия не стала бы массовой.

Сразу после Февральской революции, как замечает Борис Колоницкий, «в демократизации видели универсальное средство от всех проблем»[814]. Колоницкий полагает, что разные партии по-разному понимали смысл демократии, и социалисты видели в ней скорее участие масс в политике, а не представительную власть. Для фолкистов демократия включала в себя оба этих элемента. Демократизация общины и других структур еврейского самоуправления сулила массам возможность участвовать в политическом процессе, но также она вела и к специфически еврейской форме представительной власти. Народная партия вносила в рассуждения о демократии собственный автономистский смысл. Несмотря на перемены в составе партии, фолкисты по-прежнему отождествляли национальное освобождение с отказом от ассимиляции — эта идея развивается в письмах Дубнова, на страницах «Еврейского мира» и в других изданиях. Целью автономистов долгое время было возрождение еврейской общинной жизни в ожидании полной и окончательной еврейской эмансипации. Поэтому логическим продолжением теоретических диспутов и культурной деятельности стало то, что фолкисты подчеркивали важность отказа от ассимиляции и выражали надежду, что евреи вот-вот получат долгожданные национальные права в России:

Поддержка Всероссийского еврейского съезда, первого шага на пути к Еврейскому национальному собранию, была главным объединяющим фактором для всех, кто примкнул к новой Еврейской народной партии в 1917 году. На собраниях оргкомитета съезда, освещаемых в газете «Еврейская неделя», главную роль играли и старые фолкисты — Крейнин, Мандель, — и те, кто пришел в партию позже: Штиф, Нигер, Лацкий-Бертольди. Более того, Крейнин был председателем национального совета, отвечавшего за организацию предварительной конференции (которая, в свою очередь, должна была созвать большой съезд). Все эти деятели рассматривали Всероссийский еврейский съезд как окончательное воплощение еврейской автономии в России и важный инструмент для создания автономных органов еврейского самоуправления. Хотя и Бунд, и сионисты признавали пользу установления еврейской автономии в России, эти партии видели во Всероссийском еврейском съезде и еврейской автономии лишь средства на пути к окончательной цели. Поэтому все три группы сотрудничали не ради съезда как такового, а каждая — ради собственной цели: распространения социализма, возвращения евреев на историческую родину и, наконец, создания жизнеспособных институций еврейской автономии, которая позволит евреям сохраниться в Восточной Европе.

В марте и апреле 1917 года представители всех еврейских политических партий, групп и общинных организаций собирались в Петрограде для организации Всероссийского еврейского съезда. Первоначально в подготовке к съезду наряду с политическими партиями важную роль играли еврейские общинные и культурные организации. Среди них были представители крупнейших еврейских культурных обществ, основанных в предыдущие десять лет: Еврейского литературного общества (также известного как общество И.-Л. Переца), Еврейского историко-этнографического общества, Общества еврейской народной музыки, — а также общинных организаций, таких как ОРТ, ОЗЕ, ЕКОПО, ЕКО[816]. Число культурных и общинных организаций, участвовавших в планировании Всероссийского еврейского съезда, было вдвое больше числа политических партий. Фолкисты, либералы-автономисты, умеренные социалисты-автономисты еще со времени революции 1905 года работали над созданием институциональной основы еврейской автономии в России. Всероссийский еврейский съезд стал естественным продолжением их деятельности в общинах. Если тон последующих собраний задавала дискуссия сионистов и бундовцев, то на первые собрания эти партии прислали лишь по одному представителю (Моше Рафес (1883–1942)) от Бунда и Ицхак Гринбаум от сионистов), в то время как Еврейская народная партия, Еврейское демократическое объединение и Еврейская демократическая группа (которые на тот момент еще не объединились) вместе дали шесть представителей, и еще два представителя было от Народной группы Максима Винавера и Слиозберга. Большинство представителей общинных организаций были членами либо Народной группы, либо формирующейся Еврейской народной партии. Еврейские социалистические партии, как, впрочем, и общероссийские, оказались перед вопросом: как повлияет участие в буржуазной политике на их революционную деятельность — поможет или повредит. Бунд, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия (известная также как Фарейникте (Объединенная, идиш) и «Поалей Цион» проигнорировали первые раунды переговоров о созыве предварительного совещания и последующего съезда, но в итоге решили, что от неучастия потеряют больше[817].

Даже сам процесс созыва, не говоря уж о достижении целей съезда, оказался сложным и отнюдь не сгладил противоречий между еврейскими партиями — напротив, вскрылись глубокие пропасти, разделявшие их. В течение лета 1917 года разные еврейские партии провели съезды, приняли программы, их представители встречались в рамках межпартийного национального комитета, чтобы определить формат будущего съезда и провести выборы делегатов. На съездах и в программах все крупнейшие еврейские партии выразили поддержку той или иной форме еврейской автономии. Однако Бунд по-прежнему высказывался за национально-культурную автономию с упором на образование на народном языке, в то время как сионисты, сионисты-социалисты, фолкисты и только что образовавшийся политический союз ортодоксальных религиозных евреев обсуждали более обширную форму еврейского самоуправления. Сионисты, полагая, что именно они представляют общественное мнение еврейства в целом, рассчитывали, что главным пунктом повестки дня на любом будущем еврейском съезде или национальном собрании в России станет палестинский вопрос. Они утверждали, что, как только будет созван представительный форум российского еврейства, он должен немедленно заявить еврейские притязания на Палестину[818].

Хотя Палестина занимала центральное место в программе российских сионистов, дебаты в сионистской среде в 1917 году затрагивали в основном не Палестину, а еврейские национальные права в России. Для победы на выборах сионисты должны были показать, что поселения в Палестине — это вопрос долгосрочной стратегии (требовавшей финансовых вложений со стороны российского еврейства), а национальная автономия в России — требование немедленное и безоговорочное. На Седьмой Всероссийской конференции сионистов в мае 1917 года было подтверждено, что основой еврейской национальной автономии в России должна стать Гельсингфорсская программа и текущая работа — Gegenwartsarbeit — снова выходит на первый план[819]. В продолжение предшествовавших споров участники конференции разделились по вопросу полномочий в еврейском общинном самоуправлении. Один из лидеров российского сионизма Ицхак Гринбаум отстаивал идею сугубо светской общины, однако ему оппонировала большая группа делегатов[820]. Но, несмотря на это, дискуссии вокруг еврейского общинного самоуправления на Седьмой конференции показали, что российские сионисты не просто ухватились за автономизм из прагматических соображений — напротив, еврейская автономия в России стала для них не менее важна (и более актуальна), чем автономия в Палестине. Как писала «Еврейская жизнь», в 1917 году девизом сионистов должно было стать «полноправие и Палестина» — по-видимому, именно в таком порядке[821].

Перспективы объединения посредством Всероссийского еврейского съезда выглядели многообещающе, однако разногласия между двумя крупнейшими партиями — Бундом и сионистами — едва не похоронили весь проект создания автономного представительского органа российского еврейства. Бундовцы, прежде отвергавшие идею национального собрания, согласились участвовать во Всероссийском еврейском съезде, но съезд виделся им лишь как необязывающий консультативный орган, и они заявляли, что все решения о национальной автономии должны окончательно приниматься Всероссийским учредительным собранием. В то время как фолкисты стремились наделить Всероссийский еврейский съезд конкретными полномочиями, бундовцы и сионисты препирались по палестинскому вопросу и спорили о его роли в будущем российского еврейства. Крейнину пришлось взять на себя роль посредника между партиями — не только сионистами и бундовцами, но и «Поалей Цион» и малыми сионистскими рабочими партиями, — чтобы достичь консенсуса в вопросе организации съезда и даже предварительной конференции, призванной разработать правила и порядок выборов[822]. В течение лета Дубнов раз за разом заявлял, что вот сейчас навсегда уйдет из политики, но все же участвовал в обсуждении формы будущего съезда, в основном ругая Бунд и сионистов за неспособность или нежелание сотрудничать друг с другом. Дубнов считал, что межпартийная борьба усиливается оттого, что эти партии, по его мнению, не представляли большинство российского еврейства. Взамен он предлагал то, что казалось ему более демократичным механизмом: чтобы три четверти делегатов съезда избирались непартийными группами или по крайней мере чтобы они не принадлежали к так называемым «интеллигентским партиям»[823].

К июню группа в составе трех еврейских депутатов Четвертой думы и двадцати шести представителей различных еврейских партий и организаций, а также исполнительный комитет, в который в основном входили фолкисты, выработали формулу для выборов на предварительную конференцию: все города с населением более 50 000 евреев выдвигали по четыре делегата от еврейских партий и общественных организаций, за исключением Бунда и Фарейникте[824]. Две эти социалистические партии получили право выдвигать отдельно по одному делегату от каждого города, где у них было больше 300 членов[825]. Вместо того чтобы учесть интересы провинции, организаторы, по сути, лишили права голоса несоциалистов из городов с менее чем пятидесятитысячным еврейским населением, однако это было сделано для скорейшего созыва конференции (менее чем через месяц). Весьма примечательно, что ответственные за созыв предварительной конференции сделали все, чтобы достичь компромисса и обеспечить представительство социалистических партий, в то время как те практически не участвовали в работе еврейских общин.

Из докладов предварительной конференции, начавшейся 18 июля 1917 года, видно, что фолкисты и общинные активисты, которым принадлежала идея съезда, сильнее стремились к учреждению объединяющих институтов еврейской автономии, чем представители других групп, использовавшие эти институты для идеологической борьбы в обществе. Крейнин произнес вступительную речь, в которой выразил надежду, что конференция станет основой для осуществления того, что он назвал «нашим национальным идеалом, нашей национальной автономией»[826]. Крейнин заявил, что конференция представляет большинство еврейских политических групп и партий, а значит, и большинство евреев, и призвал расширить ее программу, чтобы найти отклик у всего еврейского народа[827]. Но все же отношения между сионистами, Бундом и либералами под предводительством Слиозберга оставляли желать лучшего — и это ставило созыв съезда на грань провала. Очевидно, что у этих трех сил представления о потребностях еврейского народа существенно различались, и Крейнину в итоге удалось добиться компромисса ценой больших усилий.

Крейнин поставил перед будущим Всероссийским еврейским съездом четыре задачи, которые были приняты делегатами предварительной конференции: 1) разработать принципы и структуру еврейской автономии и национального самоуправления евреев в России; 2) сформулировать общегосударственные гарантии национальных прав еврейского меньшинства, чтобы требовать их от правительства; 3) определить переходные формы общинной организации российского еврейства; 4) обсудить права евреев в других странах[828].

Эти четыре цели съезда сообщались российским евреям в газетных репортажах и воззваниях «ко всем евреям России» и сопровождались объяснением: «…Съезд должен формулировать те национальные права, осуществления которых еврейская нация будет требовать на Российском учредительном собрании»[829]. Оргкомитет съезда подчеркивал, что цель съезда — создать еврейскую автономию на твердом правовом основании: «…Съезд должен наметить те правовые нормы, которые будут регулировать жизнь евреев в России, и те организационные нормы, которые необходимы для нашего национального существования»[830]. Последний пункт был итоговым шагом в постепенном, нарастающем продвижении к правовому признанию еврейских национальных прав и выражению особых правовых свойств еврейской автономии.

Бунд сопротивлялся попыткам сионистов включить вопрос о правах евреев за пределами России, но предварительная конференция согласилась предоставить съезду возможность обсудить вопрос гарантий автономии для еврейского меньшинства в независимой Польше, Палестине и Румынии[831]. Как любой хороший компромисс, это решение никого не удовлетворило полностью. Палестина попала в повестку дня, но обсуждалась лишь в общем контексте жизни евреев вне России. То, что бундовцы, которые были против любой дискуссии о евреях вне России, пошли на этот компромисс, недвусмысленно говорило об их признании растущей силы сионистов[832]. В итоге все крупнейшие партии приняли участие в выборах на Всероссийский еврейский съезд — в их числе были Фарейникте, ортодоксальная Агудат Исраэль, Еврейская народная партия (в некоторых местах в союзе с беспартийными кандидатами), Бунд, сионисты, «Поалей Цион», а в некоторых избирательных округах — Народная группа[833].

Когда структура съезда была уже утверждена, важную роль в выборах вдруг сыграла партия Агудат Исраэль, широко известная в России как «Ахдус» («Единство»)[834]. Эта партия была основана в 1912 году как международная организация для сохранения ортодоксального иудаизма. Ортодоксальные группы и ранее стремились участвовать в политической жизни еврейства для защиты традиционного иудаизма. Начиная с 1907 года российские и польские раввины, такие как виленский раввин Хаим Ойзер Гродзенский (1863–1940), настаивали на том, что не отдельные раввины, а организованная партия должна защищать интересы ортодоксального еврейства[835]. Гродзенский создал первую политическую организацию ортодоксальных евреев Российской империи — Кнесет Исраэль (Собрание Израиля, иврит), которая стала противовесом еврейским либеральным партиям. Хотя Кнесет Исраэль потерпел неудачу, он послужил предшественником для возникшей позднее «Ахдус»[836]. «Ахдус» была политической партией, но при этом отрицала необходимость наличия партийной программы. Единственной целью этой партии был лозунг: «Решать все проблемы нашего времени в соответствии с духом Торы и традиции»[837]. Хотя аморфность «Ахдус» ограничивала ее политическое влияние, 1917 год стал важной вехой на пути включения ортодоксов в еврейскую политическую жизнь.

Выборы на Всероссийский еврейский съезд состоялись в ноябре 1917 года, сразу после большевистского переворота, и сионисты получили абсолютное большинство мест, с большим отрывом обойдя все партии[838]. Большевики, в особенности Комиссариат по еврейским делам (известный как Евком), дали понять, что не допустят столь враждебного им съезда, поэтому у организаторов не было иного выбора, кроме как отсрочить его проведение — сначала с декабря 1917 года на январь 1918-го, а потом на неопределенное время. Всероссийский еврейский съезд оказался первой жертвой в войне Евкома против автономистских институтов[839]. В качестве временной меры лидеры нескольких еврейских партий учредили Временный национальный совет, взяв результаты выборов за основу для распределения голосов в нем[840]. Однако большевики, увидев результаты голосования, в качестве альтернативы съезду с сионистским большинством создали Всероссийский съезд еврейских советов и евсекции ВКП(б)[841]. Большевики ясно выразили свое отношение к любому потенциально несоциалистическому еврейскому съезду, арестовав Крейнина в апреле 1918 года по обвинению в «помощи буржуазии в борьбе против Советов»[842].

Всероссийский еврейский съезд так ни разу и не собрался, но результаты его выборов позволяют сравнить взгляды избирателей и позиции еврейских партий. Во-первых, низкая явка избирателей, особенно в больших городах, свидетельствует о неудовлетворенности или просто об отсутствии интереса к постоянным перебранкам между лидерами еврейства. Выборы в еврейский представительный орган, чьей единственной целью было обсуждать теоретические задачи, в то время как политическое будущее России было крайне неопределенно, не привели к урнам даже простое большинство избирателей. По подсчетам Мордехая Альтшулера, в Москве приняли участие менее 13 % избирателей, имевших право голоса, а в Петрограде и Одессе — примерно треть[843]. Пожалуй, Дубнов был прав, когда на переговорах по организации предварительной конференции заявил, что большинство российских евреев не считают, будто их интересы представляет какая-то партия[844]. Фолкисты пытались переломить это положение дел, включая в свои списки беспартийных кандидатов, — была даже неудачная попытка фолкистов и независимых кандидатов создать беспартийный Еврейский народный союз, который бы занимался еврейским самоуправлением и вобрал в себя всех евреев, которым не нашлось места в различных партиях и группах[845]. Однако похоже, что беспартийные евреи были заинтересованы в проектах еврейского самоуправления гораздо меньше, чем надеялись фолкисты.

Лидеры, управлявшие политикой еврейских общин со времен революции 1905 года, проявили наибольшую настойчивость в стремлении созвать Всероссийский еврейский съезд, но потерпели явную неудачу при попытке конвертировать свою руководящую роль во что-то напоминающее победу на выборах. Если бы съезд на самом деле собрался, эта неудача была бы несущественной, поскольку 40 из 485 мест все равно были зарезервированы за членами центральных комитетов крупнейших еврейских организаций, таким образом гарантируя как минимум постоянное представительство лидеров еврейской общественности[846]. Несмотря на то что активисты Народной группы и Фолкспартей сумели вырвать контроль над еврейскими общинными институциями из рук богатейших евреев Петербурга (таких, как семья Гинцбургов), им не удалось перейти от борьбы элит к публичной политике. Это видно хотя бы из того, что обе партии даже не выдвинули кандидатов во многих округах[847]. Народная партия и Народная группа позиционировали себя соответственно как партия и как группа «из народа», но ни та ни другая не сумели выйти за пределы своего ядерного электората — интеллигенции.

Неспособность найти себя в публичной политике проистекала, среди прочего, из разрыва между поколениями. «Молодая гвардия» 1890–1900-х годов к 1917 году уже стала старой гвардией, которой универсальные истины казались привлекательнее эклектичных идеологий. Как отмечает Йонатан Френкель, после 1917 года две идеологии, сионизм и коммунизм — а стало быть, Иерусалим и Москва, — «оказались прямыми конкурентами за симпатии еврейской молодежи Восточной Европы»[848]. Если взглянуть на выборы на Всероссийский еврейский съезд, видно не резкую радикализацию, а поэтапное и многообразное развитие общественного мнения. Упадок российского либерализма в целом привел к перераспределению симпатий евреев от либерализма с национальным оттенком к либеральному национализму.

Благодаря революции 1905 года и рождению электоральной политики в России, идеи Дубнова о внетерриториальной автономии вышли за рамки политической теории и превратились в конкретное требование соблюдения прав еврейского народа, принятое всеми крупными еврейскими политическими партиями России. Выборы в Первую думу породили автономистское движение как консенсус, достигнутый еврейскими политическими течениями: отсутствие территории не должно стать препятствием для обретения евреями таких же национальных прав, какие причитались другим национальным меньшинствам империи. Следующая избирательная кампания, во Вторую думу, заставила все еврейские партии определиться с концепцией внетерриториальной автономии. А в 1917 году автономистское движение вновь ожило под влиянием революции и, опять же, участия еврейства во всероссийских выборах. Как и в 1905 году, получив новый шанс, евреи стали отстаивать свои права путем голосования. Хотя они и обрели полные гражданские права в марте 1917 года, существовало устойчивое мнение, что само по себе улучшение гражданского статуса не может обеспечить коллективных законных прав российского еврейства. Вопрос национальных прав снова завладел еврейскими политическими кругами и сделался остроактуальным, поскольку бывшая империя разваливалась на национальные государства.

После Февральской революции Временное правительство и Петроградский совет могли некоторое время сосуществовать благодаря соглашению о том, что все вопросы, касающиеся политической и общественной организации нового государства, откладываются до тех пор, пока не будет созвано Всероссийское учредительное собрание. В ситуации, созданной этим соглашением, переходное правительство могло исполнять повседневные обязанности, отодвигая все важные решения до созыва всенародно избранного органа[849]. Идея созыва всенародного собрания, которое решит все проблемы России, витала задолго до Февральской революции, однако с образованием Временного правительства созыв собрания такого рода стал необходим: требовалось сформировать новую правовую структуру государства взамен самодержавия[850]. Большевики даже оправдывали захват власти в октябре 1917 года тем, что они лишь хотят обеспечить честные и скорые выборы в Учредительное собрание. Идея отложить все вопросы общества, экономики и государственного устройства до будущего Учредительного собрания позволила достичь хрупкого перемирия между революционными, реформистскими и даже консервативными партиями[851]. Смогло бы это собрание благополучно разрешить множество проблем, отложенных в ожидании его созыва, и направить Россию по конституционному, демократическому и, учитывая результаты выборов, умеренно социалистическому пути — это так и останется неизвестным. Однако выборы в большинстве мест состоялись, и их результаты дают редкую возможность оценить общественные настроения того времени.

Выборы в Учредительное собрание были на тот момент крупнейшими выборами в мировой истории как по географическому охвату территории, так и по числу избирателей; к тому же они проводились в условиях войны и усиливающейся анархии и гражданского конфликта[852]. Даже с учетом обстоятельств, в которых происходили выборы, из результатов видно, какие политические процессы влияли на российское еврейство и непосредственно осенью 1917 года, и в более долгосрочной перспективе. Во-первых, и это главное, очевидно, что еврейские политические лидеры были намного сильнее разобщены, чем еврейство в целом. Хотя многие российские евреи считали, что их интересы не представляет ни одна из партий, результаты выборов показывают, что еврейское население было куда более едино, чем можно было бы подумать, глядя на множество политических партий. Создание еврейских национальных коалиций разрешило много мелких идеологических противоречий, и все же число еврейских партий, выдвинувших кандидатов на различных выборах, было ошеломляюще велико. В некоторых округах на выборах во Всероссийское учредительное собрание больше трети партий из общего списка ориентировались исключительно на еврейского избирателя. Например, в Житомире еврейскими были пять из тринадцати партий; в Гомеле — четыре из одиннадцати; в Полтаве — пять из четырнадцати (политическое разнообразие Полтавы отчасти обусловлено большим числом еврейских беженцев, покинувших другие регионы «черты оседлости» в ходе войны). В четырнадцати округах избирателям пришлось выбирать между двумя и более еврейскими партиями[853]. Тем не менее при голосовании в ноябре — декабре 1917 года еврейский электорат проявил единство. На выборах в Учредительное собрание за еврейские партии было отдано не менее 622 797 голосов; 80 % из них получили еврейские национальные коалиции[854]. Все еврейские социалистические партии — Фарейникте, «Поалей Цион» и Бунд — вместе взятые получили менее 15 % общего числа голосов, отданных за еврейские партии (в это число не входят голоса за коалицию Бунда с меньшевиками). Из-за трудностей оценки численности еврейского населения по городам в 1917 году невозможно оценить и долю евреев, проголосовавших за еврейские партии, однако несомненно, что подавляющее большинство голосов за еврейские партии было собрано национальными коалициями[855].

Как хорошо видно из результатов выборов в Учредительное собрание, евреи (и рабочие, и другие социальные группы) оказывали национальным коалициям намного большую поддержку, чем еврейским рабочим партиям. Можно предположить, что поддержка еврейских социалистических партий была бы выше, если бы не потеря польских провинций и вместе с ними индустриальных городов Варшавы и Лодзи с их большим еврейским населением. Однако результаты выборов в польский Законодательный сейм в 1919 году показывают, что это не так. Евреи бывших российских провинций в независимой Польше в подавляющем большинстве голосовали за список с сионистами во главе — Временный еврейский национальный совет; в меньшей степени поддержали Еврейскую народную партию (кандидаты от которой в Польше шли отдельно от сионистов) и несионистские ортодоксальные религиозные партии. Бунд и другие еврейские социалистические партии показали крайне слабые результаты[856]. Как замечает Эзра Мендельсон, выборы 1919 года опровергли обвинения польских евреев в социалистических и большевистских симпатиях: «Напротив, они показали умеренные взгляды в основном консервативно настроенных людей, которые куда сильнее были заинтересованы в защите их гражданских и национальных прав, чем в переменах в обществе»[857]. В целом, получая возможность участвовать в общих выборах, евреи, жившие на территориях бывшей Российской империи, выражали лишь слабую поддержку еврейским социалистическим партиям и, напротив, голосовали за партии и коалиции, принципиально отстаивавшие еврейские коллективные права в либеральной политической системе.

Результаты выборов в Учредительное собрание отражают изменение в приоритетах российских евреев. Поскольку гражданское равенство было достигнуто очень быстро, отстаивание национальных прав и автономии — и в России, и в Палестине — стало средством физической и духовной защиты. За несколько месяцев до выборов группы, декларировавшие развитие еврейской автономии и национальных прав, решили урегулировать взаимные противоречия (которые в основном касались деталей, а не сути), и в итоге сионисты, ортодоксы и фолкисты создали в большинстве округов коалиции. Фолкспартей, учитывая ее неоднородность, была, пожалуй, главным инициатором создания еврейской национальной коалиции для участия в выборах во Всероссийское учредительное собрание. Как заметил один фолкист в публикации в «Дос идише фолксблат»: «Мы должны показать, что мы один народ, и отразить нашу национальную задачу в своем названии»[858]. Сионисты подчеркивали важность помощи Палестине, но, как и фолкисты, требовали полного национального и местного самоуправления для евреев в России. Нарождающиеся объединения ортодоксов (в том числе сионистские), вступившие в эту дискуссию, в основном были озабочены религиозной автономией, однако признавали и роль светского общинного самоуправления. Эти несоциалистические еврейские коалиции шли на выборы под названиями «Еврейский национальный избирательный комитет» и «Еврейский национальный блок» — что было продолжением традиции, начавшейся на выборах Думы, где евреи формировали комитеты, представлявшие евреев данной местности и номинировавшие евреев в качестве выборщиков[859].

Еврейские коалиции победили среди евреев (по крайней мере, среди еврейских партий) на выборах во Всероссийское учредительное собрание, и сионисты, несомненно, были основой коалиций, но так же очевидно и то, что и сами сионисты только выиграли от этих стратегических партнерств. Лишь трое из пяти представителей, избранных в Учредительное собрание от этих коалиций, были связаны с сионистским движением: Юлий Бруцкус в Минске, Яков Мазе в Могилеве и Наум Сыркин в Киеве[860]. В Херсоне Оскар Грузенберг выиграл выборы как член Еврейской народной партии, идя первым номером в избирательном списке Еврейского национального блока. В Могилеве Нафтали Фридман, бывший отнюдь не сионистом, а депутатом от кадетов в Четвертой думе, выиграл выборы как кандидат от Еврейского национального избирательного комитета. В том же Могилеве Ан-ский, вышедший в апреле из Еврейской народной партии, пошел на выборы не от Еврейского национального избирательного комитета, а от эсеров, но, несомненно, в его победу внесли вклад евреи. Поведение еврейских избирателей в 1917 году явно следовало тем же принципам, что и на выборах Первой и Второй думы, где евреи тоже массово принимали участие: они голосовали за известных евреев независимо от их партийной принадлежности[861]. Как писал о думских выборах Владимир Левин, «политические взгляды кандидатов мало что значили, в то время как факт еврейства и их известность и популярность в местных и общегосударственных еврейских делах играли решающую роль»[862]. Подобным же образом и в 1917 году, хотя евреи подавляющим большинством поддержали национальные коалиции на выборах в Учредительное собрание, это не обязательно означало солидарность с сионизмом или даже с еврейским национализмом, а просто было продолжением давней традиции голосовать за известных евреев — неважно, от какой партии[863].

Может быть, и неудивительно, что большинство еврейских избирателей в 1917 году поддержали националистические партии; однако результаты выборов во Всероссийское учредительное собрание были кульминацией последовательного отхода еврейских политических лидеров от российского либерализма, а не быстрой смены взглядов вслед за каким-то внешним событием наподобие декларации Бальфура, изданной 2 ноября (в этой декларации британский министр иностранных дел Артур Бальфур заявил, что Британия поддерживает создание национального очага для еврейского народа в Палестине)[864]. Расхождения с российским либерализмом начались еще во время выборов во Вторую думу, когда сионисты впервые независимо пошли на выборы, и эта тенденция лишь усиливалась в течение военных лет, когда российские либералы последовательно демонстрировали неспособность защитить евреев и их гражданские права. После того как Февральская революция лишила смысла идеологию октябристов (считавших, что реформа империи должна основываться на царском октябрьском манифесте 1905 года), кадеты, по сути, стали правой партией и принялись настойчиво защищать целостность империи. Звучит парадоксально, но до войны многие еврейские националисты поддерживали кадетскую партию, хотя кадеты отнюдь не всегда выглядели защитниками еврейских национальных прав. Поэтому, когда стало ясно, что эта партия не может последовательно защищать даже гражданские права евреев, еврейские националисты в большинстве своем направили усилия на поддержку национальных коалиций и партий.

Кадеты принимали одно за другим решения, вызывавшие неприязнь их сторонников-евреев (к числу таких решений относятся формирование коалиции с октябристами в Прогрессивном блоке, позиция в деле о циркулярах, вялая поддержка евреев во время войны), и к 1917 году и моменту выборов в Учредительное собрание российские либералы практически утратили поддержку евреев. Российский либерализм слабел, а еврейский национализм набирал силу, и, конечно, евреи, как, впрочем, и неевреи, смотрели на конституционное будущее Российской республики с изрядным скепсисом. С приходом большевиков неопределенность лишь усилилась. Примечательно, что, несмотря на удивительно высокий — даже в столь сложных обстоятельствах — уровень участия населения в целом в выборах в Учредительное собрание, городская интеллигенция в основном воздержалась от голосования. Между тем именно эти люди были естественным электоратом кадетов, особенно в провинциальных городах, где многие россияне видели в выборах в Учредительное собрание легитимацию охлократии[865]. На фоне повсеместного спада активности нееврейской городской интеллигенции еврейские избиратели сменили предпочтения (в некоторых регионах городская интеллигенция была полностью еврейской) и вместо кадетов проголосовали за еврейские национальные коалиции — процесс очевидный при сравнении выборов в Первую думу и в Учредительное собрание в 1917 году.

При анализе итогов выборов в Учредительное собрание по округам, где в Первую думу были избраны депутаты-евреи, видно, в какой степени поддержка евреев перешла от кадетов к еврейским коалициям. Во всех оставшихся на территории России к ноябрю 1917 года округах, где в Первую думу некогда были избраны евреи-кадеты, теперь несоциалистические еврейские национальные коалиции обошли кадетов с большим отрывом[866]. В Минске, где в Первую думу был избран кадет и активный сионист Семен Розенбаум, при выборах в Учредительное собрание Еврейский национальный избирательный комитет получил в шесть раз больше голосов, чем кадеты. В Витебске, где в Первую думу от кадетов прошел сионист Григорий Брук, в 1917 году тот же Брук баллотировался от Еврейского национального избирательного комитета и набрал втрое больше голосов, чем кадеты. Понятно, что в регионах, где у сионистов была традиционно высокая поддержка и где сионисты уже избирались в Думу в прошлые годы, вышедшие из кадетской партии сионисты и еврейские националисты по-прежнему лидировали с огромным отрывом. Однако в таких округах, как Киев, где в 1906 году в Думу было избрано двое евреев, которые не были националистами (кадет и трудовик), в 1917 году Еврейский блок набрал более 90 000 голосов.

Хотя сионистская критика кадетов усиливалась с каждыми думскими выборами, сионисты не сталкивались с кадетами напрямую в пределах «черты оседлости», поскольку — с учетом системы двухступенчатых выборов — их поддержка в собраниях выборщиков (избиравших депутатов Думы) была необходима любому еврейскому кандидату в депутаты[867]. Система прямых выборов во Всероссийское учредительное собрание, напротив, развязала руки сионистам и всем еврейским националистам[868]. Поэтому в районах с большой долей евреев формирование отдельного избирательного списка еврейских националистов вело к расколу среди кадетов, а уходящие из кадетской партии евреи уводили и своих избирателей. Результаты выборов в муниципальные думы показывают ту же тенденцию. В Минске еврейский несоциалистический блок набрал шестнадцать мест в городской думе, а кадеты — три[869]. Многим россиянам, в том числе евреям, голосование за кадетов казалось последней возможностью предотвратить общественно-политический распад[870]. Однако тем евреям, которые голосовали за национальные коалиции, важнее было прямое представительство их интересов.

Если окинуть взглядом общественное мнение в целом, то во многих избирательных кампаниях виден триумф двух идей — автономизма и сионизма. Сионисты могли преуспеть в пропаганде еврейского самоуправления без всякого упоминания сионизма, потому что они были одновременно сионистами и автономистами. Во многих местах сионисты намеренно скрывали свои отличия от автономистов. Например, при выборах в новой демократически избранной московской общине сионисты заявили, что их партия придерживается национализма диаспоры, используя аргументы Дубнова об исторической основе такого национализма. Первый пункт в программе московских сионистов гласил: «В общине сионисты видят исторический институт еврейского самоуправления, воплощающий в жизни диаспоры идею национального единства и сплочения всех сил нации вокруг ее повседневных и исторических интересов»[871]. Один сионист, выступая в мае 1917 года за организацию общин по всей России, даже подчеркнул приверженность автономии в сионистском движении, заявив, что, в то время как другие партии отвергли идею самоуправления как «реакционную» и «фантастическую», сионисты, напротив, «признали общину родным делом народа, последним остатком нашей национальной независимости, носительницей идеи самобытности нашего национального существования и той прочной основой, на которой мы должны стоять в борьбе за национальную автономию в странах диаспоры»[872]. Некоторые сионисты не просто приветствовали автономизм, но и восхваляли свою роль в его развитии.

Важно помнить, что голосование в 1917 году происходило после трагического периода массовых депортаций евреев. Война и ликвидация «черты оседлости» после Февральской революции заметно изменили состав и положение еврейского населения России. В ноябре 1917 года Царство Польское, а с ним балтийские губернии и часть бывшей «черты оседлости» оказались за линией фронта. Хотя к этому времени Россия уже утратила Польшу, Литву и часть Белоруссии, многие евреи этих регионов находились в России, так как ранее они были депортированы из прифронтовых районов или бежали при отступлении российской армии из Польши и Галиции в 1915 году (подобно тому как многие австрийские евреи бежали на запад, когда русская армия перед этим оккупировала австрийскую Галицию). Военные выселили евреев из многих белорусских городов, из большей части Балтийского региона. В некоторых случаях, как, например, в Ковенской и Курляндской губерниях, на восток выселили всех евреев. Так что парадоксальным образом потеря Россией этих губерний не означала потери их еврейского населения[873]. Когда же в марте 1917 года все ограничения на проживание евреев были отменены Временным правительством, евреи стали массово перебираться в большие города, где им раньше было запрещено селиться.

Опыт войны и тягот, с которыми столкнулись все народы в заботе о своем гражданском населении, привел к росту национального самосознания, особенно среди беженцев. Голосование по этническому признаку стало более вероятным, и сами выборы, когда каждый гражданин мог участвовать в создании новых форм власти, лишь обостряли различия между народами.

Вот один из примеров этого процесса. Правобережная Украина была регионом Российской империи, в котором существовала тесная связь между классовой и этнической принадлежностью, что отразилось в устройстве политических партий. В этом регионе крестьяне были украиноязычными; пролетариат в основном русскоязычным; поляки были помещиками; евреи жили в городах и были торговцами и ремесленниками. Соответственно, партии украинских националистов ориентировались на крестьян и были социалистическими или народническими, и на выборах в Учредительное собрание они получили подавляющее большинство голосов[874]. Приверженцы большевиков преимущественно были русскими; то же можно сказать о горожанах, голосовавших за кадетов. Поскольку кадетов слева теснили социалистические партии, а справа — октябристы, с 1907 года кадетская партия имела вес только среди городской буржуазии — владельцев мелких предприятий и мелких домовладельцев (в думской избирательной системе — «вторая курия»), а в большинстве украинских и белорусских городов это были евреи[875]. Например, в Киевской и Волынской губерниях евреи составляли соответственно 96 и 82 % купечества[876]. Но, несмотря на это, в 1917 году евреи голосовали не за кадетов, а за еврейские партии, коалиции и списки кандидатов. Эта тенденция сильнее всего проявилась на муниципальных выборах. В губернских городах Западного края еврейские партии, национальные и религиозные, получили более трети мест в городских думах, что вполне соответствовало доле евреев в населении этих городов[877].

Победа украинских националистических аграрно-социалистических партий на выборах во Всероссийское учредительное собрание вызвала споры о том, насколько эти результаты отражают украинское национальное самосознание среди крестьянства. Стивен Гутиер объясняет огромный успех украинских партий результатом того, что «главные социальные вопросы, на которых было сосредоточено внимание крестьянства, можно было легко превратить в национальные», и утверждает, что, судя по результатам выборов, в 1917 году уже утвердилась основа для народной поддержки украинского национального самосознания[878]. С другой стороны, Роналд Суни видит в успехе украинских националистов скорее проявление этнического самосознания, чем полноценный политический национализм[879]. По мнению Суни, голосование украинских крестьян за украинские партии говорит о том, что предпочтение отдавалось украиноязычным кандидатам, обещавшим действовать в интересах местных жителей, однако ни в коей мере не предполагает, что украинские крестьяне разделяли националистические идеи в программах этих кандидатов или воспринимали украинцев как политическую нацию[880].

Мы не можем определить, было ли еврейское голосование признаком «этнического самосознания» или «политического национализма», но мы должны учитывать, что, возможно, и в этом случае отразившийся в голосовании рост еврейских национальных чувств попросту указывал на то, что евреи предпочитали голосовать за кандидатов, говоривших на их родном языке и защищавших их местные интересы, — и это предпочтение усиливалось благодаря тому, что другие партии прочно ассоциировались с другими народами. Высказывалось мнение, что развитие еврейского национализма в последние годы Российской империи было обусловлено недовольством еврейских рабочих ухудшающимся экономическим положением по сравнению с неевреями, отчего усиливались, сливаясь воедино, и классовое, и национальное самосознание[881]. Как бы то ни было, в 1917 году евреи голосовали за еврейские партии. Например, Полтавская губерния была, пожалуй, самой украинской из всех украинских губерний, это была цитадель украинского автономизма, и город Полтава был единственным украинским городом, в котором украинцы составляли большинство населения (остальное население примерно поровну составляли русские и евреи)[882]. В этой ситуации 20 % евреев получили бы наибольшую выгоду, если бы объединились с 20 % русских (как это происходило в прежние годы при голосовании за кадетов). Однако на этих выборах евреи (как, впрочем, и неевреи) могли проголосовать и за одну из пяти еврейских партий и вдобавок за коалицию Бунда с меньшевиками и польскими социал-демократами. Результаты говорят за себя: кадеты и коалиция Еврейского национального избирательного комитета с Еврейской народной партией получили число голосов, равное соответственно долям русских и евреев среди горожан[883]. Иными словами, евреи проголосовали за несоциалистическую еврейскую коалицию, русские — за кадетов, и ни одна из партий не смогла выиграть выборы.

Ряд свидетельств указывает и на преемственность опыта прежних избирательных кампаний, и на перемены по сравнению с прошлыми годами. На думских выборах евреям удавалось успешно проводить своих кандидатов только в тех округах, где совпадали национальный, классовый и партийный интересы, потому что там они могли объединяться с русскими либералами, поддерживая кадетов, для защиты общих интересов[884]. В 1917 году эта ситуация, как правило, сохранялась, однако евреи стремились дистанцироваться от сотрудничества с кадетами и как минимум избрать депутатов, которые активнее будут защищать их гражданские и национальные права. Поэтому голосование евреев удивило даже тогдашних наблюдателей. Авраам Ревуцкий, видный член «Поалей Цион», короткое время бывший министром по еврейским делам в независимой Украинской народной республике, ошибочно утверждал, что «еврейская городская буржуазия», как и еврейская интеллигенция, «воспринимала украинское движение как серьезную угрозу своим интересам и отчаянно сопротивлялась всему, что они достигли [в ходе Февральской революции]. Реальная возможность ассимилироваться в господствующую русскую культуру была для них важнее абстрактных идей»[885]. На самом же деле еврейское голосование на Украине не подтверждает этот тезис.

Выборы в Учредительное собрание оказались бесполезны (как мы увидим в главе 7), но анализ того, как евреи голосовали в разгар революции, — лучший способ произвести замер еврейского общественного мнения непосредственно в момент большевистского переворота и краха республиканской России. Вопреки представлениям Ревуцкого о русификации евреев или распространенным идеям о подъеме сионизма или, наоборот, о всеобщей симпатии евреев к социализму, картина, которая вырисовывается из результатов разных выборов в разных губерниях Российской империи, такова: евреи, как и крестьяне-украинцы, голосовали за своих — поддерживали еврейские партии, потому что сочетание социальных, экономических и национальных интересов выливалось в потребность национальной автономии в той или иной форме. Все эти факторы и распространенность еврейского автономизма как политической цели восходят как минимум к революции 1905 года; при этом ощущение неопределенности, порожденное войной и революцией, несомненно, влияло на национальное самосознание еврея. Говоря об Украине, не следует сбрасывать со счетов и то, что в окружавшем евреев обществе действовало еще одно автономистское движение, сочувствовавшее целям еврейской автономии как минимум на раннем этапе. Некоторые украинские политические группы выступали в поддержку еврейской автономии еще в дореволюционный период, до того, как этим занялись некоторые еврейские партии, и многих евреев впечатляла приверженность украинских националистов идее еврейской автономии[886]. Украинские националисты, собравшие в марте 1917 года Центральную раду (большую парламентскую ассамблею, созданную независимо от Временного правительства), приложили усилия для включения в нее представителей других национальностей и заявляли, что хотят автономии в федеративной России[887]. Неудивительно, что и евреи под влиянием этого растущего, напористого автономистского движения стали выдвигать схожие требования, тем более что еврейские политики уже более десяти лет ориентировались на автономизм. Как предостерегали деятели Фолкспартей в Полтаве, было бы ошибкой думать, что формальное равенство гражданских прав — это все, что нужно евреям: «…В сущности говоря, еврей еще не имеет полноправия, он имеет лишь равноправие, он имеет лишь возможность добыть себе право быть равным среди равных»[888].

Еврейское общество в итоге отнеслось к участию в еврейских общинных делах с гораздо меньшим энтузиазмом, чем можно было бы судить по заявлениям сторонников демократизации еврейских общин. Тот факт, что за национальные коалиции на выборах в Учредительное собрание голосовало намного больше евреев, чем участвовало в выборах еврейского съезда, показывает, что в 1917 году российское еврейство возлагало большие надежды не на еврейские, а на российские парламентские институции как на защитника своих национальных прав. Однако подобно тому как российскому обществу в целом (включая евреев) оказалось не к кому апеллировать после разгона Всероссийского учредительного собрания, так и российские евреи ничего не смогли предпринять, когда их съезд был отменен, а общинные институции закрыты.

Таким образом, 1917 год стал кульминацией еврейской национальной политической деятельности в России. В 1917 году различные еврейские политические партии и группы надеялись использовать Всероссийский еврейский съезд и Всероссийское учредительное собрание для продвижения требования внетерриториальной автономии. По всей России общинные активисты основывали организационные комитеты для выборов подлинно демократического самоуправления. На евреев валом обрушилась политическая литература о еврейской автономии, Всероссийском еврейском съезде, местных общинах, о необходимости создавать новые национальные институции. В условиях непрекращающейся войны еврейские общественные организации, по сути, стали протоправительством и продолжали влиять на жизнь многих тысяч евреев, предоставляя социальное обеспечение беженцам. В этом контексте автономистская политика казалась естественной большинству евреев, особенно на фоне упадка русского либерализма и растущего национализма окружающих народов.

Оценивая влияние Февральской революции на российское еврейство, Кеннет Мосс отмечает, что интеллектуалы-националисты в Москве, Петрограде и Киеве сходились в том, что «все они стремились преобразовать российское еврейство в соответствии с отчасти совпадающими, пересекающимися, а иногда конфликтующими идеями еврейского национализма, социализма, секуляризма и еврейского культурного проекта. Более того, застигнутые революционным процессом, они не только преследовали долгосрочные планы, но и формулировали все более обширные и радикальные представления о том, какими должны быть российское еврейство и еврейскость»[889]. Мосс полагает, что для еврейских интеллектуалов как представителей более широкого революционного движения анархия и безысходность повседневности сосуществовали с крепкой «верой в гибкость социальной реальности и собственную способность участвовать в ее трансформации»[890]. В итоге февраль 1917 года принес возможность воплотить теорию в жизнь. Все составляющие еврейской общинной автономии обрели форму в 1917 году: структура Всероссийского еврейского съезда и выборы в него; успешная еврейская национальная коалиция на выборах в Учредительное собрание; прототип еврейской автономии на местном уровне. Хотя из-за вмешательства большевиков эти усилия оказались тщетными, важно, что все эти институции были спроектированы с широким участием общинных организаций и всех еврейских партий, включая сильнейших критиков еврейской общественно-политической автономии, например таких, как Бунд.

В первую очередь это относится к фолкистам: они доказали, что сознательная еврейская интеллигенция способна успешно трансформировать общественно-политическую организацию еврейской жизни, пусть даже влияние конкретных лидеров не привело их самих к политическому успеху. В руководстве Еврейской народной партии было много деятелей культуры и общинных активистов, но мало политиков. Преобразуя свое движение в еврейскую национально-демократическую партию, фолкисты пытались с помощью лозунга самоуправления привлечь массового избирателя. В 1917 году они надеялись, что их идеологически эклектичный состав и принципиальная антипартийность найдут широкую поддержку, однако трудно сказать, сколько из них на самом деле хотели добиться власти в общинах, а не просто пропагандировали свои и дубновские идеи автономии. Тот факт, что фолкисты не смогли добиться широкой поддержки своей партии, даже сами они могли считать несущественным. Если посмотреть, в какой мере структура еврейской политики в 1917 году отражала фолкистские взгляды, окажется, что идеология автономизма пользовалась большим успехом. Российское еврейство в 1917 году более всего было озабочено обретением автономии, и ее достижение путем созыва Всероссийского еврейского съезда и системы местного общинного самоуправления — явное доказательство победы дубновского мировоззрения.

Примирить идею еврейской автономии с большевизмом оказалось невозможным, и, вероятно, было бы трудно достичь автономии даже при конституционно-демократическом либеральном режиме. До самого конца 1917 года казалось, что будущее связано с партией социалистов-революционеров, чья популярность была подтверждена большинством голосов и мест на выборах в Учредительное собрание. Эсеры выступали с идеей, что каждая нация должна иметь свой представительский сейм или парламент, и пришли к поддержке идеи внетерриториальной национальной автономии. При широкой общественной поддержке эсеров в России надежда, что в новой многонациональной России евреи окажутся на равных с другими народами, пусть и без собственной территории, была небезосновательной. Как отмечала «Еврейская неделя» в сентябре 1917 года, «условием расцвета национальностей России и ее единства является разрешение национального вопроса на почве национально-территориальной и национально-персональной автономии. Последней добиваются для еврейского народа все еврейские партии и течения»[891]. Однако с учетом того, как слабела эсеровская поддержка прав национальных меньшинств по мере приближения этой партии к власти (и как росла после большевистского путча), невозможно судить, в какой мере была бы осуществима еврейская автономия под властью эсеров.

С первых дней революционных волнений в начале 1917 года, как и в 1905 году, национальное недовольство стало катализатором развала империи. Среди первых требований Петроградского совета к Временному правительству стал пункт «Включить в программу Временного правительства пункт о предоставлении всем национальностям прав национального и культурного самоопределения»[892]. Петроградский совет, в то время состоявший из представителей разных социалистических групп, стремился показать себя защитником национального самоопределения. Сходным образом, несмотря на то что Всероссийское учредительное собрание заседало всего два дня, а затем было разогнано Лениным, права национальных меньшинств были одной из первых тем для обсуждения (впрочем, вскоре собрание перешло к обсуждению войны, земельного вопроса и классовой борьбы). Степень признания эсерами — из прагматических или иных соображений — необходимости учитывать национальные права отразилась в том, что Виктор Чернов (близкий друг Ан-ского и Житловского), председатель единственной сессии собрания, состоявшейся 5–6 января 1918 года, поставил в повестку дня вопрос о территориальной и внетерриториальной автономии для всех меньшинств России и особо упомянул еврейскую автономию: «…Еврейский народ, не имеющий своей сплошной территории, на этой территории Российской республики будет иметь равное со всеми другими народами право выработать свои национальные органы самоуправления и высказать в них свою трудовую волю. Вооруженная мощь России будет составлена из национальных легионов, сведению которых воедино из прежней разбросанности отныне никто не смеет ставить никаких препятствий»[893]. Как вскоре убедились жители России, Чернов катастрофически ошибался в своих прогнозах[894].

Когда под конец Первой мировой войны Австро-Венгерская и Российская империи распались, настал момент, которого так долго ждали и националисты, и революционеры. Всего за пять лет (1917–1922) карта Восточной и Центральной Европы будет полностью перекроена. Еще во время войны сложилось общее мнение, что по итогам войны евреи Восточной Европы должны получить права национального меньшинства и ту или иную форму автономии. Американский адвокат и лидер сионистов Луис Брандайс (1856–1941) в 1916 году писал Люсьену Вольфу в связи с созданием Американского еврейского конгресса:

Прежде чем закончилась Первая мировая война, британские сионисты добились грандиозного успеха. Хотя о значении декларации Бальфура и о подлинных намерениях англичан можно спорить, в ту пору евреям казалось, что сионисты получили от Британской империи письменную и публичную поддержку для создания «национального очага» в Палестине. Декларация Бальфура, несомненно, являлась победой сионистов над Объединенным комитетом в происходившем на всем протяжении войны состязании за благосклонность британского министра иностранных дел[896]. Социалисты и антисионисты могли попросту отвергнуть эту декларацию и противиться ее осуществлению, но как обстояло дело с такими представителями национализма диаспоры, как Дубнов и его сподвижники, которые утверждали, что не желают противостоять ни сионистскому национализму, ни освоению Палестины, однако считают нереалистичными такое направление еврейского национализма и пренебрежение интересами диаспоры? Дубнов действительно не выступал против декларации Бальфура, но высказывал опасение, что она отвлекает евреев от главной задачи: миллионы евреев нуждались в узаконивании их национальной автономии в диаспоре, а внимание всего мира обратилось к клочку земли, где проживало не так уж много евреев.

В итоге оказалось, что по окончании войны вопрос о национальных правах евреев Восточной Европы сделался еще более острым. К тому времени как победители собрались в Версале обсудить условия мира, евреи Российской империи и Австро-Венгрии успели разделиться на два непохожих друг на друга политикума (граница между ними оставалась подвижной, поскольку войны в Восточной Европе еще продолжались). Значительная часть региона, в прошлом ограниченного чертой оседлости, оказалась внутри Советского Союза. Остальные евреи — бывшие подданные Российской империи — очутились в новых независимых национальных государствах: Литве, Латвии, Польше и в расширившей свои владения Румынии. Версальским дипломатам не было дела до того, как советское правительство обойдется с еврейским населением, к тому же они не имели в этом вопросе никакого влияния. Тем не менее участники Парижской мирной конференции прекрасно понимали, что новые национальные государства, возникшие на развалинах двух империй, ни в коей мере не будут однородными, и потому собравшиеся в Версале политики стремились во избежание новых конфликтов обеспечить права меньшинств. Так, благодаря судьбе или случаю, евреи оказались либо гражданами Советского Союза, государства, враждебного религиозному традиционализму, зато готовому интегрировать их индивидуально в гражданское общество, либо гражданами одного из национальных государств, равнодушных к религиозному традиционализму, но не допускающих евреев до полноценного участия в национальной политике. Только Литва и Украина, и то на короткий период, готовы были предоставить евреям национальную автономию. По разным причинам еврейская автономия оказалась равным образом несовместимой ни с политическими установками Советского Союза, ни с задачами национальных государств. В этой главе показывается, как все государства, где евреи оказались в постверсальскую эру, постепенно удушали ту единственную политическую мечту, которая объединяла различные течения еврейской политики в России и Восточной Европе: мечту об автономии.

Как замечает Юрий Слёзкин, накануне революции в России имелись цензы для национальностей, националистические партии и «национальные вопросы», но не было официальной формулировки понятия «нация»[897]. Большевики признали национальные права и самоопределение наций, потому что это помогло им консолидировать власть и вернуть отложившиеся регионы, но по мере того как они приближались к победе в Гражданской войне и консолидации власти, спор о форме и структуре нового государства обострялся. В руководстве партии большевиков многих смущал такой акцент на национальных правах, они бы предпочли организовать новое федеративное государство на экономических принципах, но Гражданскую войну в пограничных губерниях, в том числе на землях Украины и Кавказа, Красная армия и пробольшевистские силы выиграли не в последнюю очередь благодаря обещаниям уважать права национальных меньшинств[898]. Гражданская война побудила большевиков искать и привлекать союзников на местах, и они нередко признавали локальную автономию задним числом просто из прагматических соображений. На ранних стадиях советского федерализма сосуществовало множество официально признанных республик, краев и общин, они были по-разному организованы и их автономия понималась тоже по-разному. Тем не менее, говоря словами Слёзкина, «некоторые автономии выглядели более автономными, чем другие, однако превыше всего считалась „национальность“»[899]. В 1919 году границы между территориями Украины, Беларуси и России демаркировались на основании лингвистических признаков национальности. Когда же все споры улеглись, в 1922 году по договору между Украинской Советской Социалистической Республикой, Белорусской Советской Социалистической Республикой и двумя советскими федеративными республиками — Российской и Закавказской — был создан Союз Советских Социалистических Республик.

Вопреки внутренней оппозиции и высказывавшимся с разных сторон сомнениям Ленин и Сталин фактически институционализировали принцип этнического самоопределения на всех уровнях.

Эти меры рассматривались как часть борьбы против «отсталости»: усилия направлялись на развитие прежде угнетенных наций. Сталинский план автономизации предполагал предельную централизацию в решении основных вопросов, но менее существенные дела, такие как язык и культура, оставлял в ведении автономных республик[900].

Каким же образом еврейское самоопределение укладывалось в большевистскую идеологию? Судя по всему, Ленин сочувствовал положению российских евреев как угнетенного или даже самого угнетенного народа. Вместе с тем ассимилированное западное еврейство и в особенности еврейские социалисты казались Ленину позитивным примером, которому должно последовать и российское еврейство. Бунд он считал главным препятствием для ассимиляции. Правильным выходом Ленину представлялось «вышибать евреев из числа наций»[901]. Между 1912 и 1914 годами Ленин и Сталин скорректировали свой прежний отказ признавать ради права народов бывшей Российской империи на самоопределение «искусственные» границы между массами пролетариата; но и тот и другой неоднократно высказывались против концепции внетерриториальной автономии и признания евреев нацией. После 1917 года большевики придерживались строго территориального определения нации. В статье 1913 года Сталин попытался доказать, что евреи не являются нацией, и резко высказался против популярной в ту пору идеи персональной автономии[902]. За исключением поддержки идиша, который использовался для пропаганды среди еврейского пролетариата, Ленин не уделял в своей идеологии места никаким элементам еврейской автономии или национального чувства. Осенью 1913 года он заявлял: «Кто прямо или косвенно ставит лозунг еврейской „национальной культуры“, тот (каковы бы ни были его благие намерения) — враг пролетариата, сторонник старого и кастового в еврействе, пособник раввинов и буржуа»[903].

Ленин также противился включению какой-либо формы еврейского автономизма в программу большевиков и не считал приемлемой «культурно-национальную автономию», возлагая на Бунд вину за распространение этой идеи: «Ни австрийские, ни российские с.-д. не приняли „культурно-национальной“ автономии в свою программу. Но буржуазные партии еврейства в самой отсталой стране и ряд мещанских якобы социалистических групп приняли ее, чтобы нести в утонченной форме идеи буржуазного национализма в рабочую среду»[904].

Тем не менее ни Ленин, ни Сталин не забывали о некоторой доле прагматизма при решении еврейского вопроса, точно так же как и при решении других национальных вопросов. Сказывались и обстоятельства, при которых большевики захватили власть: это произошло не в результате долгого переходного периода капитализма, уже после еврейской ассимиляции (как предполагали большевики до революции), а после стремительной революции, в результате которой большевики получили в высокой степени урбанизированное и при этом в основном неассимилированное еврейское население. Поскольку большевистский переворот непосредственно подразумевал навязывание воли города деревне, роль еврейского населения, сосредоточенного в больших и малых городах Беларуси и Украины, где большевистская партия имела наименьшее влияние, оказалась непропорционально высока по сравнению с его численностью[905]. Соглашаясь сформировать Комиссариат по еврейским делам (Евком) и еврейские секции Коммунистической партии (евсекции), Ленин, по сути, признавал, что новому правительству нужна поддержка евреев, но этот прагматизм не отражал какого-либо изменения самой большевистской идеологии[906].

Если выборы на Всероссийский еврейский съезд укрепили веру евреев в то, что они смогут получить национальные права в России, и если результаты выборов во Всероссийское учредительное собрание отразили сложности еврейского национализма и национального сознания того времени, то недолговечность петроградской общины — отражение процессов, сокрушивших мечты автономистов. Прошедшие в декабре 1917 года в Петрограде общинные выборы принесли победу сионистам, которым досталось тридцать пять мест, то есть ровно половина мест в совете[907]. Оставшиеся места распределились между местными ортодоксами (девять), Фолкспартей (восемь), Бундом (восемь), Фолксгруппе (пять), Фарейникте (два). По одному месту получили Демократическая группа, «Поалей Цион» и беспартийный кандидат[908]. Большевики последовательно устраняли всю социалистическую оппозицию, так что любой исход этих выборов был бы для них неприемлемым, но даже с такой оговоркой мы видим, как выборы в Петрограде выявили глубокие разногласия лидеров еврейской общины с задачами Октябрьской революции. В ответ на этот вызов большевики посулили передать руководство общиной коммунистам, чтобы их руками покончить с национальными надеждами евреев.

Совет народных комиссаров (Совнарком) издал 20 января указ «Об отделении церкви от государства», направленный на национализацию церковной собственности и в то же время лишавший юридических прав все религии и затруднявший отправление религиозных обрядов. Этот указ также готовил почву для того, чтобы лишить авторитета религиозных и общинных лидеров, хотя этот процесс в западных пограничных областях бывшей черты оседлости прошел не так легко, как в столице[909]. В Петрограде Комиссариат по еврейским делам активно противодействовал автономии, используя свои полномочия одобрять или запрещать любые издания, клубы и организации, агитируя среди масс за коммунистов, издавая и распространяя партийную литературу на идише[910]. В январе 1918 года Ленин назначил комиссаром по еврейским делам Семена Диманштейна (1888–1937), большевика с большим стажем, который в юности учился в иешиве. Диманштейн сделался первым редактором коммунистической газеты на идише «Дер Эмес» («Правда»), вокруг которой он собрал писателей, ставших костяком новой советской интеллигенции, пишущей на идише[911].

Уже в октябре 1918 года, на первом съезде, еврейские секции Коммунистической партии постановили ликвидировать создававшуюся на протяжении прежних полутора лет систему местных общин[912]. В декабре 1918 года секция написала ряд запросов в Комиссариат по делам национальностей, прямым текстом сообщая, что деятельность еврейской общины «является контрреволюционной. Отдел просит общину закрыть и передать инвентарь в Комиссариат по делам национальностей»[913]. Согласно приговору Евсекции, «по обследовании деятельности „еврейской общины“ в Петербурге коллегия пришла к единогласному заключению о скорейшей ликвидации общины со всеми ее отделениями, т. к. деятельность ее не только бесполезна, но и вредна»[914]. Единственный резон, приводимый Евсекцией для обоснования этого решения, откровенно и бесстыдно попирает демократический выбор местных евреев. Прежде чем настойчиво потребовать закрыть как можно скорее общину, секретарь Евсекции поясняет, что еврейская община была избрана «на основании всеобщего избирательного права, следствием чего оказались во главе общины явно контрреволюционные элементы, старающиеся умалить значение Советской власти в глазах еврейских рабочих»[915]. Следует отметить, что особенно еврейская секция Петрограда воспринимала победу сионистов как угрозу руководству петроградской общины. Впрочем, большевики в любом случае не стали бы долго терпеть существование конкурирующего источника авторитета в еврейской общине, кто бы ни возглавлял этот орган власти[916].

После Февральской революции Украина, оставаясь частью новообразованной Российской республики, создала параллельно Временному правительству в Петрограде собственную Центральную раду. Желая получить поддержку еврейского, русского и польского меньшинств в вопросе украинской автономии или независимости, Рада назначила сначала секретариаты, а затем министерства, представляющие эти национальности. В январе 1918 года Рада приняла Закон о национально-персональной автономии, предоставив евреям, полякам и русским право на внетерриториальную автономию в границах Украины с собственными выборными учредительными собраниями, наделенными правом формировать автономную исполнительную власть и собирать налоги. Закон о национально-персональной автономии был издан практически одновременно с провозглашением Радой независимости Украины от России. Хотя еврейские партии и еврейское население в идеале предпочли бы федерацию Украины и России, Российская республика перестала существовать после того, как большевики распустили в январе 1918 года Учредительное собрание. Несмотря на скептическое отношение к украинской независимости, еврейские партии в подавляющем большинстве поддержали Центральную раду Украины против интервенции Красной армии. Впервые (считая все правительства) появился министр по еврейским делам — им стал Мойше Зильберфарб[917]. Даже на этой ранней стадии было ясно, что у еврейской автономии есть хоть какие-то перспективы в независимой Украине, но в случае если Советы захватят Украину, с этими надеждами будет покончено. В воспоминаниях об этой поре Зильберфарб утверждает, что уже при первой оккупации Киева Красной армией в январе 1918 года большевики попытались уничтожить еврейскую автономию, захватили здание Министерства по еврейским делам вместе с архивом и клеймили автономию как буржуазный заговор[918]. И как ни удивительно, на следующий, 1919-й, год, год Гражданской войны, погромов, неоднократной смены власти, еврейская автономия на Украине продолжала развиваться. Интеллигенты и политические активисты, бежавшие после большевистского переворота в Петрограде, собрались в Киеве, где, как они надеялись, несмотря на войну и безвластие, укрепится еврейская автономия. Многие из них приняли участие в создании Культур-Лиги, которая пыталась с помощью школ, художественных и издательских проектов сформировать новую светскую культуру на идише[919].

И все же не следует преувеличивать масштабы власти любого украинского правительства до того момента, как большевики взяли контроль в свои руки. За пределами нескольких крупных городских центров с 1919 по 1921 год вся остальная территория была погружена в анархию. Шла многосторонняя Гражданская война между украинскими националистами социалистических взглядов, контрреволюционным Белым движением, Красной армией и анархистами, всюду бродили вооруженные шайки головорезов. Для всех жителей региона то был период крайнего беззакония и насилия, но наихудшая участь всякий раз выпадала на долю евреев. Во многих местах они становились жертвами организованных массовых убийств, изнасилований и ограблений[920].

Если первоначально существовали надежды на сохранение еврейской автономии в независимой Украинской республике, объединенной федерацией с Россией, то эти надежды рухнули в хаосе Гражданской войны и тем более после окончательной победы большевиков. Йонатан Френкель замечает, что недолго просуществовавшая на территории Украины национальная автономия обнажила глубокие проблемы как собственно еврейской политики, так и отношений между еврейским меньшинством и украинским большинством. Главной проблемой представляется нараставший конфликт между разными идеологиями. Как поясняет Френкель, «чем более усиливалась поляризация внутри еврейского мира и чем активнее каждая фракция стремилась найти мощных союзников за пределами еврейского мира, тем менее реальными становились шансы на осуществление автономизма»[921]. По-видимому, именно это происходило в краткий период еврейской автономии на Украине, когда различные еврейские политические партии стремились заключить альянс с любыми силами, которые хотя бы на миг оказывались у власти[922]. Но Френкель также напоминает о том, что эксперимент с автономией происходил в разгар революции и войны, в нестабильной политической обстановке. Хотя склонность к политической поляризации с большой вероятностью стала бы препятствием для еврейской автономии и при стабильном управлении, все-таки оставалась бы надежда справиться с этой проблемой, ведь по главному вопросу удалось достичь согласия: все партии признавали необходимость автономии и выражали готовность участвовать в этом процессе. Если из недолговечного эксперимента Украины с еврейской автономией и можно извлечь какой-то урок, то он заключается в следующем: при одобрении властей институциональные основы еврейской автономии можно было заложить практически в любых условиях.

Политика в отношении евреев на территории бывшей Российской империи развивалась в соответствии с новыми принципами децентрализма и федерализма. Принцип Дубнова, согласно которому эмансипация евреев в Восточной Европе должна также предоставить евреям национальные права, иначе это не будет подлинная эмансипация, под конец войны стал доминирующим. Как мы уже видели, с 1905 года и далее автономизм отвоевывал себе все большую сферу в политической деятельности евреев, а война резко усилила опасения евреев, что даже гражданское равноправие в новых государствах не послужит адекватной защитой их физического, юридического или духовного благополучия. Тем не менее новые государства, возникшие к 1919 году на руинах Российской и Австро-Венгерской империй, не имели особого желания признавать гражданские права евреев. То федеральное образование, которое стремились создать большевики (это еще не был СССР), активно подавляло автономию евреев, а Польша и Литва стремились построить новые национальные государства, где доминировали бы соответственно польский или литовский язык и родная культура. Более того, страны-победительницы — Великобритания, Франция и США — собрались в Версале с заведомым убеждением, что война доказала преимущества национального государства перед имперским или федеративным.

Парадокс «еврейской политики» после Первой мировой войны заключался в следующем: евреи во всех новых государствах пришли к выводу, что их права наилучшим образом будут защищены в федеративной, децентрализованной модели, — как раз в тот момент, когда на международной арене верх одержала идея национального государства. Цель автономизма всегда состояла в том, чтобы избавить евреев от необходимости разделять национальные требования тех народов, среди которых они жили, но теперь, едва состоялась консолидация еврейской автономизации на местах, эти усилия, по-видимому, были обречены на поражение в складывающемся законодательстве. Еврейский автономизм также воспринимался как разумная форма нейтралитета в борьбе между соперничающими национальными группами, которые — в том числе поляки, русские, украинцы и литовцы — в пору Парижской мирной конференции были вовлечены в многосторонние военные конфликты. И все же многие опасались, что в результате победы Антанты, распада Российской и Австро-Венгерской империй и возникновения на многоэтничных пограничных территориях новых независимых государств сложится ситуация, в которой новые амбициозные политические партии, строя свои новые государства, будут добиваться максимального национального суверенитета.

Во время войны различным представителям диаспоры удавалось влиять на могущественных политиков, потому что государства Антанты отчаянно хватались за любую возможность получить преимущество в этом конфликте, особенно британские лидеры имели преувеличенное представление о влиятельности евреев во всем мире. Декларация Бальфура — наверное, самый известный успех еврейской дипломатии до момента создания Израиля. На Парижской мирной конференции 1919 года победители собрались, чтобы заключить договоры, которые, как все надеялись, сохранят мир в Европе, и евреи вновь возвысили голос (вернее, свои спорящие голоса) в расчете на то, что их услышат. Все новые государства, возникавшие на обломках Российской и Австро-Венгерской империй, а также государства, приобретшие новые территории, как Румыния, оказались и лингвистически, и религиозно разнородными. Победители, в особенности Франция, Великобритания и Соединенные Штаты, столкнулись с неразрешимой проблемой: какую формулу мирного договора подобрать для Европы, чтобы и признать новые государства, и защитить их национальные меньшинства, и снизить вероятность нового военного конфликта. Каким-то образом руководители стран-победительниц должны были уравновесить стремление новых государств к полному и безусловному суверенитету гарантиями для тех групп, которым в новых государствах предстояло сделаться меньшинствами. Прецеденты подобного соглашения были: например, Берлинский договор 1878 года связал признание независимой Румынии со стороны великих держав с утверждением религиозного равноправия, имея в виду также предоставление гражданства румынским евреям[923]. Однако этот пример не слишком ободрял европейских евреев, поскольку и в 1919 году румынские евреи оставались юридически неравноправными.

Парижская мирная конференция — один из наиболее полно задокументированных моментов в истории еврейской политики и особенно дипломатии. Все еврейские институты, делегации и отдельные лица, присутствовавшие там, ощущали историческую значимость момента и вели записи в поддержку тех немыслимо противоречивых мнений, которые прозвучали во время прений. Этот огромный архив документов породил столь же обширную литературу о роли еврейских делегаций в Версале — об этом писали и непосредственные участники, и историки[924]. Еврейские организации всех стран Европы (за исключением только Германии) и Северной Америки направили в Париж своих дипломатических представителей и лоббистов: тут были и французский Alliance Israélite Universelle, и Объединенный комитет британских евреев по иностранным делам (преемник Объединенного комитета), и Американский еврейский комитет, и Комитет еврейских делегаций (Comité des Délégations Juives), по большей части состоявший из представителей новых государств Восточной Европы. Все разделяли общую озабоченность юридическим статусом и физической безопасностью евреев Восточной Европы; особое беспокойство вызывала Польша, где сосредоточилось самое большое еврейское население. Однако при такой общей заботе у этих групп отсутствовал консенсус в вопросе о том, какие именно законы могли бы надежно гарантировать евреям долговременную безопасность и процветание в новых государствах.

Пусть даже еврейские делегаты имели доступ к высшим эшелонам руководства стран-победителей, в глазах этих правительств гарантии прав меньшинства были главным образом средством для предотвращения новых конфликтов и более ничем. Поскольку в новых государствах — в Чехословакии и Польше — оказались значительные немецкие меньшинства и немцы сделались самыми горячими приверженцами прав меньшинств, страны-победительницы были озабочены тем, как не допустить, чтобы Германия под предлогом защиты прав своих соплеменников вышла из договоров (что в итоге и случилось)[925]. Итак, защита еврейских прав и интересов не была приоритетом при составлении договоров и тех пунктов в них, которые определяли права меньшинств в новых государствах. Сами новые государства желали как можно скорее забыть или нарушить эти соглашения, поскольку в их глазах параграфы о правах евреев подрывали только что утвержденный суверенитет и лишний раз доказывали всемогущество евреев.

Когда лидеры стран-победительниц составляли договоры, санкционирующие появление новых государств в Центральной и Восточной Европе, еврейские организации этих стран также посылали своих представителей, своих собственных дипломатов в Париж, желая утвердить законодательно права евреев, вписать их непосредственно в договоры, определяющие суверенитет новых государств. После нескольких лет насилия и на фоне явного подъема антисемитизма среди польских политических группировок еврейские делегации заставили Версаль себя услышать, когда отстаивали договоры по меньшинствам с новыми государствами. И поскольку из Польши и Украины ежедневно приходили сообщения о чудовищном насилии над евреями, даже не националистически настроенные лидеры западного еврейства позаботились о том, чтобы гражданское равенство и физическая безопасность евреев были прописаны на бумаге, прежде чем новые государства, и в первую очередь Польша, получат признание в Версале. Вместе с тем еврейские делегации не могли преодолеть собственные разногласия. Французские евреи, представленные Alliance Israélite Universelle, выступали с большей уверенностью, чем, может быть, им следовало: ведь конференция происходила на их территории, и они полагались на связи с политическим руководством Франции и на свое понимание исторической миссии Альянса — защищать права евреев диаспоры[926]. Но поскольку французские делегаты настойчиво утверждали, что требование национальных прав для евреев Восточной Европы подвергает опасности всю диаспору, они оказались в оппозиции как раз к делегатам из Восточной Европы.

Комитет еврейских делегаций, в котором господствовали еврейские националисты, добивался именно того, чего хотели избежать французские делегаты: он требовал от международного сообщества признания евреев как нации, со всеми полагающимися нации правами. Новая политическая ситуация практически стерла противоречия между позициями националистов, ориентированных на Палестину и ориентированных на диаспору (за исключением Бунда и других еврейских социал-демократических движений, но те и не признавали себя формально националистическими). Автономисты готовы были поддерживать создание национального очага в Палестине при условии, что равные или даже бóльшие усилия будут затрачиваться на обеспечение национальных прав евреев в Европе. Сионисты, которые могли притязать на звание единственного организованного международного еврейского движения, столь же страстно, как и автономисты, отстаивали необходимость юридически закрепить национальные права евреев в новых государствах. Перед концом войны, в октябре 1918 года, сионисты опубликовали так называемый Копенгагенский манифест (сионистская организация ради сохранения нейтралитета перенесла центральный офис в Копенгаген), в котором провозглашались три обязательных пункта: в дополнение к национальному очагу в Палестине сионисты также требовали «полного и реального равноправия для евреев всех стран» и «национальной автономии в культурной, социальной и политической сфере для евреев в тех странах, где еврейское население многочисленно, и по мере необходимости в других странах, где еврейское население будет на этом настаивать»[927].

Британская и американская делегации занимали позицию, промежуточную между французской и восточноевропейской. В обеих делегациях были представители, симпатизирующие сионизму, и представители, далекие от него. Обе делегации в целом поддерживали притязания евреев на тот или иной вид автономии в новых государствах. Обе делегации тщательно дифференцировали коллективную потребность евреев Восточной Европы в законодательно закрепленных правах и адекватные гарантии индивидуальных прав каждого у себя дома. Американский еврейский конгресс собрался в декабре 1918 года для уточнения позиции американской делегации, направляемой в Версаль. Националисты и сторонники закрепления национальных прав евреев Восточной Европы (наиболее заметным из них был Хаим Житловский) настояли на своем требовании: представители Конгресса должны защищать национальные права. Они даже составили еврейский «билль о правах»[928]. Делегация британских евреев во главе с Люсьеном Вольфом также пришла к заключению, что национальную автономию евреев Восточной Европы следует защитить законодательно. Объединенный комитет британских евреев по иностранным делам в декабре 1918 года представил Артуру Бальфуру доклад, отражавший позиции главных фигур английского еврейства перед надвигавшейся мирной конференцией. Члены комитета пояснили, что после распада Российской империи большинство восточноевропейских евреев требуют национальной автономии и это требование благосклонно принимают «лучшие местные власти»[929]. Но поскольку в Польше и Румынии продолжались жестокие антиеврейские гонения, понадобились дополнительные пункты сверх гарантий автономии, чтобы обеспечить фундаментальные права, такие как свободное возвращение беженцев, защиту от экономического бойкота и от ограничений на торговлю по воскресеньям[930].

В пылу соперничества и горячих споров в Париже американская делегация склонялась к тому, чтобы принять сформулированные восточноевропейскими евреями юридические требования и позволить Комитету еврейских делегаций направлять процесс переговоров, в то время как британская делегация скорее смыкалась с французской. Следует отметить единодушное признание необходимости юридически зафиксировать еврейскую автономию в договорах о признании новых государств, причем крайняя умеренность французской делегации в этом вопросе делала ее парией. Как уже отмечалось исследователями, ожесточенные споры между еврейскими делегациями (особенно в те моменты, когда британская и французская делегации, с одной стороны, и американская и восточноевропейские делегации, с другой, занимали противоположные позиции) о том, следует ли формулировать требования евреев именно как «национальные», свидетельствовали о глубоком различии в мировоззрении евреев, живущих к западу и к востоку от Германии[931]. Можно, конечно, утверждать, что британская и английская делегации лучше понимали задачи Парижской мирной конференции: великие державы собрались в Париже с целью создать национальные государства. Согласно одной версии переговоров о правах меньшинств, процесс в значительной степени направлялся упорной решимостью Люсьена Вольфа достичь компромисса между позициями различных еврейских групп, чтобы совместно надавить на англичан и добиться, чтобы те, в свою очередь, вынудили поляков к принятию максимально жестких условий[932]. Вольф подхватил требование национальных прав и внетерриториальной автономии для евреев на основе принципа Реннера (персональной автономии) в апреле 1917 года, когда еще оставалась надежда, что мирный договор породит в Восточной Европе новое, либеральное, федеративное государство на месте Российской империи[933]. Но какова бы ни была та новая реальность, что сложилась к 1919 году, восточноевропейские националисты из Комитета еврейских делегаций действовали настойчиво и отчаянно, решительно не желая поддаваться угрозам великих держав, которые, по их мнению, мало что понимали в потребностях восточноевропейских, а может быть, и западноевропейских евреев.

В противоположность еврейским делегациям из Западной Европы и Соединенных Штатов, которым автономия представлялась абстрактной идеей, делегаты из Восточной Европы — основной состав Комитета еврейских делегаций — были профессиональными политическими активистами, преданными одной идее: отстоять национальные права евреев в Восточной Европе и Палестине. Эти люди верили, что для обеспечения равноправия нужна особая еврейская политика. Разумеется, во время войны американский «Джойнт», британский Объединенный комитет и еврейская Colonization Association (ICA) в Париже главным образом думали о том, как помочь страдающим собратьям в Восточной Европе и облегчить их положение; но одним из последствий и результатов войны стало обостренное желание евреев всей Восточной Европы закрепить законодательно то, что им удалось создать за время войны. В пору войны, революции 1917 года в России и теперь, на Парижской мирной конференции, голоса сторонников интеграции заглушались громогласными речами тех, кто настаивал на отделении евреев. Гражданское равноправие устраивало евреев Франции, Англии, Германии и Соединенных Штатов, но с точки зрения Comité этим никак нельзя было довольствоваться в Польше, Литве или, если на то пошло, в новых советских республиках.

В знаменитые четырнадцать пунктов заявления Вудро Вильсона, прозвучавшего в январе 1918 года, вошел принцип национального самоопределения при реорганизации европейских государств. Этот принцип казался вполне очевидным применительно к конкретным случаям: границам Италии, независимости Балканских государств, разделению Османской империи и созданию Польши. Однако позиция Вильсона и последняя редакция четырнадцати пунктов вовсе не читалась однозначно в пользу любого самоопределения. Например, пытаясь примирить колониальное управление с требованиями местного самоуправления, американский президент настаивал лишь на том, что интересы населения должны приниматься во внимание наравне с интересами метрополии[934]. А главное — в четырнадцати пунктах нет ни слова о правах населения, которое не составит большинства ни в одном из новых государств. Новые границы проводились в Восточной и Центральной Европе от Балтийского до Адриатического и Черного морей. Чтобы установить в Европе мир и стабильность, Вильсон решил предоставить самоуправление каждой национальной группе. Беда в том, что в Восточной и Центральной Европе никакой этнической однородности не было. Как ни проводи границы, все равно повсюду останутся значительные меньшинства, а лидеры возникающих национальных государств не обнаруживали ни малейшего желания печься о правах меньшинств. Вильсон и другие победители решили эту проблему просто: навязали тринадцати государствам, и в первую очередь Польше, так называемые Договоры о меньшинствах в обмен на международное признание. Этим государствам нелегко было смириться и подписать такие обязательства — тем легче оказалось впоследствии ими пренебречь.

Хуже всего выглядели перспективы еврейского автономизма в независимой Польше. Весной 1915 года Центральные державы изгнали российские войска из Галиции и захватили значительную часть бывшего Царства Польского. Сначала Германия и Австрия разделили Польшу на зоны и более года управляли этими зонами; но в ноябре 1916 года они внезапно объявили о создании «независимой» Польши[935]. Война и немецко-австрийская оккупация заметно усилили напряженность между поляками и евреями. Политическая элита Польши любого направления отчетливо понимала, что формат будущего польского государства зависит от того, как распределятся силы сейчас. Антисемитизм был чрезвычайно распространен в народе, и вожди двух основных политических движений Польши, Юзеф Пилсудский и Роман Дмовский, были едины в одном: государство должно стать целиком и полностью «польским». При этом между Пилсудским и Дмовским имелись и существенные разногласия: польский национализм в версии Пилсудского был национализмом гражданским, он рассчитывал установить федеративные связи с независимыми государствами — Украиной, Беларусью и Литвой, — когда те тоже появятся на карте. Дмовский придерживался национализма этнического; он бы предпочел, чтобы Польша оставалась в более узких границах, но зато однородно польской[936]. Дмовский отказывал евреям не только в национальных, но даже в гражданских правах и хотя подписал договор о правах меньшинств, но возмущался тем, что к этому его вынудило «еврейское влияние». Тем не менее евреям в межвоенной Польше удалось создать живую, полную внутренних споров политическую, культурную и общественную жизнь, хотя этим они обязаны быстро забытым условиям договора о меньшинствах гораздо меньше, чем отсутствию у польских властей желания интегрировать евреев[937].

Независимая Литва оказалась единственным государством из признанных в Версале новых государств, которое честно попыталось, хотя бы на первых порах, осуществить еврейскую автономию. В Версале министр иностранных дел Литвы Аугустинас Вольдемарас пришел к соглашению с Comité: евреям будет предоставлено право использовать идиш в общественной жизни и в государственных учреждениях и они будут самостоятельно решать вопросы религии, социальных услуг, благотворительности, образования и культуры через посредство возрожденных кегилот, которые наделяются полномочиями издавать обязательные к выполнению постановления и вводить налоги[938]. Литовское правительство утвердило Закон о кегилот в марте 1920 года. Министр по делам евреев Макс Соловейчик был коллегой Дубнова по Еврейскому историко-этнографическому обществу, и весной 1921 года правительство Литвы официально пригласило Дубнова переселиться в Ковно (теперь уже Каунас) и просило советское правительство предоставить ему выездную визу[939]. К тому времени, когда советское правительство наконец удалось уговорить — осенью 1922 года, — литовские власти уже утратили интерес к еврейской автономии и Соловейчик ушел в отставку, убедившись, что так и не добьется конституционных гарантий автономии. Хотя Дубнова приглашали в Каунас в качестве главы кафедры еврейской истории в университете, саму эту должность еще предстояло утвердить, и это обстоятельство в сочетании с ощутимым упадком автономии в Литве и — наверняка — провинциализмом маленького Каунаса побудили Дубнова в скором времени перебраться в Берлин, где он и жил до 1933 года[940].

Физическая уязвимость еврейского населения Восточной Европы и невозможность полагаться на сколько-нибудь существенную защиту со стороны Лиги Наций были вполне очевидны для Комитета еврейских делегаций, и в особенности для его украинских членов. В пору переговоров в Париже и Версале евреи в Польше подвергались насилию время от времени, на украинских же евреев обрушилась беспрецедентная по размаху, жестокости и непредсказуемости волна погромов[941]. Еврейские делегации могли судить о масштабе этого насилия лишь по отдельным свидетельствам и отголоскам, и многие поначалу считали свидетельства уцелевших преувеличением. Однако с концом войны заметно увеличились масштабы этого бедствия, а также обострился кризис, вызванный огромным числом еврейских беженцев. Сначала поляки, украинцы и русские сражались друг с другом за независимость и границы новых государств. Особенно страдали евреи в городах, переходивших от украинцев к полякам и обратно, таких как Лемберг (Львов). Евреи — подданные Австро-Венгрии, первоначально бежавшие на Запад, особенно из Галиции, спасаясь от наступавшей русской армии, оказались в новых государствах, которые желали очистить свои столицы — Вену и Будапешт — от беженцев. Десятки тысяч устремились из Украины в Румынию, и до 100 000 беженцев оказались в Польше: одни — возвращаясь в города, откуда бежали во время войны, другие — убегая от Красной армии[942].

Комитет еврейских делегаций сетовал, что ужасы недавно завершившейся войны притупили чувствительность мировых лидеров, и к тому же те предпочитали оберегать репутацию новых государств, особенно Польши, вопреки всем появлявшимся в прессе известиям о продолжавшемся там насилии[943]. В 1920 году, когда благодаря обильным документальным свидетельствам уже невозможно стало отрицать происходящие на Украине погромы, Комитет еврейских делегаций обратился к Лиге Наций с меморандумом. Позднее члены комитета обсуждали и момент подачи меморандума, и его бесполезность, и собственный страх за будущее:

Наибольший интерес в меморандуме представляет отождествление беззакония со страхом перед полным уничтожением. Евреи Восточной Европы в 1920 году не видели никакой защиты со стороны государства, а потому все упования возлагали на внешнего гаранта. Зловещие признаки проявились еще до того, как польская делегация отправилась в Версаль. В феврале 1919 года на встрече с польским премьер-министром Игнацием Яном Падеревским лидеры еврейских парламентских фракций, недавно получивших места в учредительном сейме, — Ной Прилуцкий, руководитель польской Фолкспартей, и Ицхак Гринбаум, который в 1918 году возглавил польскую Сионистскую федерацию, — сформулировали свои программы национальной автономии в Польше. Падеревский утверждал, что разделяет западную демократическую модель равноправия, основанного на гражданстве, но при этом презрительно отмахивался и от национальных требований евреев, и даже от официального признания идиша. «Ни одно польское правительство никогда не примет еврейские националистические программы», — провозгласил Падеревский, и более того: поляк, заявил он Прилуцкому, поплатился бы жизнью, вздумай он занять подобную позицию в США[945].

Польский сейм ратифицировал договор о меньшинствах, «малый Версальский договор», но лишь потому, что он был неразрывно связан с «большим» договором о признании независимости Польши. Договор о меньшинствах недвусмысленно возлагал на правительство Польши ответственность за соблюдение гражданских прав всех жителей страны «независимо от расы, языка или религии». Также в этом договоре содержалось несколько пунктов о гражданстве для репатриирующихся беженцев и две статьи, где прямо назывались евреи: оговаривалась возможность получать национальное образование и запрещалось проводить выборы по субботам[946]. Однако с самого начала две главные польские партии решительно противились даже той ограниченной автономии в области образования, которую договор предоставлял евреям. Падеревского и других политических деятелей Польши возмущала сама идея, что граждане Польши получают право апеллировать к Лиге Наций или какой-то иной внешней силе, прося защиты от действий государства. В отличие от немецкого меньшинства польские евреи, опасаясь еще больше испортить отношения с поляками, почти никогда не подавали в Лигу Наций петиции о нарушениях властями договора о меньшинствах[947]. Так же относились к ситуации и политические представители религиозных евреев. «Агудат Исраэль», самая влиятельная еврейская организация Польши, в 1927 году отказалась участвовать в конференции, организованной для защиты прав еврейского меньшинства Восточной Европы, ссылаясь на то, что в большинстве случаев притязания на равноправие и гражданские права вызвали куда больше страстей, чем религиозные требования[948].

Межпартийная конференция по правам евреев, прошедшая в Цюрихе в 1927 году, оказалась последней и совершенно безуспешной попыткой добиться от новых государств Восточной Европы соблюдения обязательств, принятых ими на себя по договорам о меньшинствах. Конференция по защите прав евреев была организована Комитетом еврейских делегаций и Американским еврейским конгрессом с намерением создать единую организацию, которая будет представлять меньшинства различных стран Восточной Европы. Еврейские националисты в Комитете еврейских делегаций во время версальских переговоров добивались, чтобы евреи были признаны нацией и как таковые представлены в Лиге Наций. Им противостояли французские и британские евреи — противники национализма — и, главное, Вудро Вильсон, который постановил, что для членства в Лиге Наций необходимо обладать политическим суверенитетом. В 1927 году те же политические лидеры евреев, которые отстаивали в Версале национальные права и членство в Лиге Наций, пришли к выводу (совершенно справедливому), что даже ограниченные гарантии, предоставленные меньшинствам в Версале, давно забыты и так и не были реализованы. Факт остается фактом: за весь период существования Лиги Наций как органа, ответственного за защиту меньшинств, нации, не имевшие собственного государства, были лишены сколько-нибудь эффективной инстанции, в которую могли бы обращаться за защитой.

Провал договоров о меньшинствах свел на нет все идеологические разногласия, какие еще оставались между сионистами и автономистами. Все автономисты сделались сионистами и поддерживали теперь проект национального очага в Палестине, и все сионисты сделались автономистами и отстаивали национальные права евреев в Восточной Европе[949]. Линии разграничений в еврейской политике до крайности упростились: теперь они пролегали между теми, кто верил в существование евреев как нации и в необходимость особых национальных прав для них, — и теми, кто этого не признавал. Дубнов формулирует эту проблему так:

В очередной раз Дубнов настаивает на формировании единого политического органа (не совсем понятно, что он подразумевает под «территориальной» организацией), который определял бы основные позиции евреев и отстаивал бы эти позиции перед властями предержащими, с той лишь разницей, что теперь речь идет не о государственных властях, а о международных. Годом позже Дубнов сделал попытку публичного обсуждения того разрыва между западными и восточноевропейскими евреями, который не только проявился, но и усугубился на Цюрихской конференции. Основные организации французского, британского и немецкого еврейства отказались посылать своих представителей в Цюрих. По мнению Дубнова, руководство еврейских общин Западной Европы погрязло в идеологии ассимиляции и штадланута, поскольку боялось и националистических, и демократических устремлений пяти миллионов еврейских граждан Польши, стран Балтии и Балкан. Солидаризуясь с «Агудат Исраэль» и раввинами Восточной Европы, которые всегда предпочитали рассуждать о «религиозном меньшинстве», западные лидеры не желали замечать, что большинство евреев требует юридически гарантированного гражданского и национального равноправия. Как отозвался об этой стратегии Дубнов, битва против национальной концепции всегда тщетна: «Национальное сознание еврея восторжествует, и ветви, отделившиеся от главного ствола, засохнут». По мнению Дубнова, связь между национализмом и автономизмом в движении за эмансипацию в Восточной Европе уже «доказала миру, что по еврейской нации рановато читать кадиш»[951]. Община советских евреев, возможно, утрачена, но права евреев Польши, Латвии и Литвы, указывал Дубнов, остаются под защитой Лиги Наций. Дубнов возлагал почти несбыточную надежду на этот новый интернационализм, но Лига не проявляла особого внимания к евреям и имела мало реальных средств для их защиты, да и евреи редко апеллировали к ней. Пять выдающихся еврейских юристов-международников произвели подробный посмертный анализ договора о меньшинствах под заголовком «Как провалились договоры о меньшинствах» и опубликовали его в 1943 году. Эта книга стала самым простым и вместе с тем самым внятным объяснением того, почему система, предлагавшая евреям обращаться за заступничеством в Лигу Наций, была обречена на провал: «Любые группы евреев воздерживались от петиций в Женеву. Длительный опыт показал им, что выигрыш в тяжбе против собственного правительства в лучшем случае будет пирровой победой»[952].

И Парижская мирная конференция, и Цюрихская конференция по правам евреев наглядно показали, что вопрос о национальных правах расколол еврейский мир надвое. Американский еврейский конгресс продолжал тесное сотрудничество с Комитетом еврейских делегаций и в конце концов полностью взял на себя обязанность отстаивать национальные права евреев в Восточной Европе. Мало кто из американских евреев в межвоенный период пытался вытребовать (по крайней мере, в явном виде) коллективные права для себя или отстаивать законодательное выделение евреев в Соединенных Штатах, но развитие американского сионизма при Луисе Брандайсе и других лидерах свидетельствует о все более широком распространении идеи, что еврейский национализм, направленный вовне, может и не вступать в противоречие с американским патриотизмом. Единой позиции американцев по еврейскому национализму не имелось, но интеллигенты, как иммигранты, так и родившиеся в Штатах, совместно выработали своего рода либеральный еврейский национализм, тремя столпами которого были автономия для Восточной Европы, сионизм для Палестины и интеграция для Соединенных Штатов[953]. Концепция Американского еврейского конгресса, которая представляла и американское еврейство в его совокупности, и политические разногласия внутри него, хотя и далека от идеи социально-политической автономии, все же обнаруживает по крайней мере частичное совпадение в мировоззрении российских и американских евреев.

Тем временем история евреев в Советском Союзе развивалась в совершенно ином направлении. Евреи получили в новом государстве полное гражданское равноправие, однако независимая политическая жизнь вне Коммунистической партии не существовала. Внезапно открылась возможность получать образование и занимать должности в новом государстве, и новоиспеченные граждане Советского Союза, особенно молодые, спешили овладеть русским языком, приобрести дипломы и работать. В 1920-х годах доля евреев в партии большевиков лишь ненамного превышала их долю в общем населении страны, но впервые в истории России множество евреев (и тех, кто состоял в браке с евреями) смогли занять заметные должности в правительстве, в силовых структурах, играть существенную роль и в популярной, и в элитарной культуре[954]. Установившийся в стране режим давал решительный отпор антисемитизму, но в то же время был столь же категорическим противником религии. Евсекция получила мандат не только на то, чтобы положить конец автономии и закрыть общинные институты, но и на кампанию против иудаизма и всех его корней и проявлений: синагог, религиозных школ, праздников и ритуалов. Эти факторы в совокупности со стремительной урбанизацией и индустриализацией привели к быстрой, радикальной, хотя в итоге и незавершенной ассимиляции. Единственной областью, где оставались (какое-то время) возможными обособленная культурная жизнь и еврейская идентичность для советского человека, была социалистическая пресса на идише, литература и система школ, но все это появилось в тот самый момент, когда евреям гораздо выгоднее было сделаться частью культуры большинства[955]. Чтобы превратить евреев в «нормальную» нацию, имеющую свою территорию, и поощрить их к занятиям сельским хозяйством и освоению пустующих земель, советские власти создали в 1934 году официальную «родину» для советских евреев — Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке. Однако вскоре власти отказались от этого проекта, а Большой террор 1936–1939 годов унес жизни многих политических и культурных лидеров этой автономии[956]. Евреи оставались в Советском Союзе особой национальностью, и многие сохранили ясное ощущение своего еврейства, но национальные права или автономия за пределами тех узких рамок, которые устанавливались советской идеологией, были при этом строе немыслимы. И как ни старались автономисты строить преграды против ассимиляции, распространенное на всех советское гражданство быстро разрушало эти барьеры. Лишь после Второй мировой войны возродившийся в СССР антисемитизм способствовал их восстановлению.

Автономизм главным образом проистекал из ожидания, что Российская империя трансформируется в многонациональное государство, где будет больше личных и коллективных свобод, а за национальностями будут закреплены особые права. В этом ви́дении вовсе не предусматривался развал империи на государство диктатуры пролетариата плюс еще ряд национальных, хотя этнически неоднородных государств. После победы большевиков в Гражданской войне новый режим старался создать безальтернативное советское общественное пространство и постепенно устранил все проявления автономной гражданской жизни[957]. Таким образом, период после Первой мировой войны охватывает и кульминацию движения автономистов, и его крах. Еврейские политические партии — фолкисты, сионисты, социалисты — безуспешно пытались после войны принудить Польшу и Литву с помощью договоров о правах меньшинств к созданию автономий. Идея внетерриториальной еврейской автономии оказалась неприемлема для национальных государств, возникших после Первой мировой войны, для федерации советских республик, превратившейся вскоре в Советский Союз, и уж тем более для этнически однородных государств в эпоху после Второй мировой войны.

Вернемся ненадолго в Версаль. В апреле 1919 года в Центральной консистории израэлитов Франции была проведена встреча с целью сблизить позиции еврейских делегаций на Парижской мирной конференции. Но объединить их не удалось — из-за ультиматума французской делегации, которая не желала ни поддержать требования восточноевропейских евреев о национальных правах, ни даже допустить использование прилагательного «национальный» в тексте заявления. Менахем Усышкин, представитель трех миллионов евреев Украины, указывал на абсурдность антинационалистического отказа признавать существующую реальность: евреи Украины уже создали национальное управление и получили признанную правительством автономию. Как рассказывает Усышкин, он указал на висевшее на стене изображение созванного Наполеоном синедриона и намекнул, что однажды вместо этой картины здесь появится групповой портрет участников Первого сионистского конгресса в Базеле[958]. Малоправдоподобно, чтобы разговор проходил буквально таким образом (если он вообще имел место), но в целом Усышкин вполне наглядно проиллюстрировал, как именно восточноевропейские националисты воспринимают свой конфликт с ненационалистическими лидерами западного еврейства. Он хотел напомнить, что решения парижского синедриона, созванного в 1807 году по воле Наполеона, успели устареть даже в глазах французских евреев. Религиозные и общинные лидеры торжественно провозглашали на том собрании свой патриотизм и преданность государству, стараясь убедить Наполеона в том, что евреи «никоим образом не отделяют себя от человеческого сообщества»[959]. В Париже, там, где складывалась подобная модель еврейской эмансипации, возмущавшая Дубнова и его соратников, консистория со временем тоже признает обособленность евреев и примет идеи национального освобождения, предложенные Базельским конгрессом.

В Европе, Северной Америке, Израиле и в других местах понятие о коллективных правах евреев сохраняется и поныне, хотя и в форме, отличной от той, которую продвигали в начале ХХ века автономисты. Право решать религиозные вопросы в религиозном суде, преподавать на родном языке, иметь не облагаемые налогом институции — вот лишь несколько примеров тех «льгот», которые теперь чаще обеспечиваются законами, защищающими индивидуальные права, хотя эти права можно понимать и как коллективные, и еврейские общины во всем мире тщательно следят за их соблюдением. Однако повсюду, за исключением Израиля, эти коллективные права, даже вместе взятые, не составляют той полноты юридического признания национальных прав евреев, на которой настаивали представители восточноевропейских евреев в Версале и Цюрихе. В итоге ни послевоенное обустройство Восточной Европы, ни однопартийное советское государство не оставили восточноевропейским евреям надежды на обретение национальных прав. Евреи не могли предвидеть события Второй мировой войны (после которой будут созданы однородные национальные государства), но многие уже тогда понимали, что их безопасность зависит от законодательных гарантий. Вопреки мифу о еврейском всемогуществе сами евреи прекрасно осознавали свою уязвимость.