Eddie Jaku

THE HAPPIEST MAN ON EARTH:

THE BEAUTIFUL LIFE OF AN AUSCHWITZ SURVIVOR

First published 2020 in Australia by Pan Macmillan Australia Pty Ltd

ДОРОГОЙ НОВЫЙ ДРУГ!

Я прожил целый век и знаю, что значит смотреть злу прямо в глаза. Я видел худшие стороны человечества и ужасы лагерей смерти. Видел, как нацисты пытались уничтожить мою жизнь и истребить весь мой народ.

Но сегодня я считаю себя самым счастливым человеком на земле.

За все эти годы я научился быть счастливым и понял: жизнь будет прекрасна, если ты сам сделаешь ее прекрасной.

Я расскажу тебе свою историю, местами печальную, а то и совсем мрачную, полную страданий и скорби. И все же это счастливая история, потому что счастье – это вопрос выбора. Твоего выбора.

И я покажу, как его сделать.

Я родился в 1920 году в Восточной Германии в городе Лейпциге. Меня звали Абрахам Соломон Якубович. Но для друзей я был просто Ади. На английском мое имя звучит как Эдди. Так что, друг мой, зови меня Эдди.

Я вырос в большой любящей семье. Мой отец Исидор воспитывался вместе с четырьмя братьями и тремя сестрами, а мама Лина была одной из тринадцати детей. Представляете, какой сильной была моя бабушка, раз вырастила такую ораву! Первая мировая война отняла у нее сына – еврея, который пожертвовал жизнью ради Германии, а потом и мужа, который был военным капелланом, но тоже так и не вернулся с войны.

Мой отец был польским иммигрантом, но в конце концов прочно обосновался в Германии. И очень гордился, что стал гражданином именно этой страны. Уехав из Польши, он начал обучаться точному машиностроению на производстве пишущих машинок компании «Ремингтон». Отец хорошо владел немецким, поэтому ему предложили работу на немецком торговом судне, отправлявшемся в Америку. Он согласился.

Торговля в Америке шла отлично, но отец сильно соскучился по семье. Он решил поехать в Европу и сел на другой торговый корабль, который прибыл в Германию как раз к началу Первой мировой войны. Из-за польского паспорта немецкие власти интернировали его, но, вскоре узнав, что он опытный механик, сняли все ограничения и отправили работать в Лейпциг, на предприятие по производству тяжелого вооружения. Именно тогда он влюбился в Лину, мою будущую маму, и в саму Германию. Когда война закончилась, он решил остаться здесь навсегда. В Лейпциге отец открыл фабрику, женился и вскоре на свет появился я, а спустя два года – моя младшая сестра Йоханна, которую мы звали просто Хенни.

Ничто не могло поколебать патриотизм и гордость моего отца за Германию. И он передал эти чувства нам, своим детям. В первую очередь мы считали себя немцами, во вторую – тоже немцами, и только потом евреями. Религия была для нас не столь важна: куда важнее было оставаться достойными жителями нашего любимого Лейпцига. Нет, мы не отказывались от еврейских традиций, но свои сердца отдали Германии. Я, как и отец, очень гордился своим родным городом, который восемьсот лет оставался центром культуры и искусств: здесь был один из старейших в мире симфонических оркестров, здесь черпали свое вдохновение композиторы Иоганн Себастьян Бах, Роберт Шуман, Феликс Мендельсон, писатели, поэты и философы – Гёте, Лейбниц, Ницше…

В течение многих веков евреи были вплетены в саму ткань лейпцигского общества. Со времен Средневековья базарный день в городе проводился в пятницу, а не в субботу, чтобы в нем могли участвовать еврейские торговцы. Многие знают, что в субботу у нас Шаббат и работа под запретом. Уважаемые еврейские горожане и филантропы, как и все еврейское сообщество в целом, вносили немалый вклад в создание общественных благ, строили прекраснейшие в Европе синагоги. В жизни тогда царила гармония. И я ощущал ее, хотя был еще ребенком. В пяти минутах от нашего дома находился зоологический сад, известный своей уникальной коллекцией животных. И своим рекордом: здесь в неволе появилось на свет больше львов, чем в каком-либо другом зоопарке мира. Можете себе представить, как это восхищало маленького мальчика?! Дважды в год в городе проходили большие ярмарки, куда мы ходили с отцом, – те самые знаменитые ярмарки, которые сделали Лейпциг одним из самых развитых и богатых городов Европы. Мало того, местонахождение и значение Лейпцига как торгового города превратили его в нечто вроде обменного пункта, куда со всего мира стекались и откуда по всему миру распространялись всевозможные новые идеи и новые технологии. Местный университет – второй в истории Германии – был основан в 1409 году. Первая в мире ежедневная газета была напечатана в 1650 году именно в Лейпциге – городе книг и музыки. Впечатляет, не правда ли? Вот и я, когда был мальчишкой, искренне верил, что стал частью самого просвещенного, самого культурного и уж точно самого образованного общества в мире. Как же я ошибался!

Расскажу, как тогда жила наша семья. Мы всегда ходили в синагогу. Ели только кошерные продукты и блюда – ради мамы: она старалась строго придерживаться традиций, чтобы, в свою очередь, не расстраивать свою маму – мою бабушку, которая жила вместе с нами и была очень религиозной. Каждый вечер пятницы, в канун Шаббата, мы собирались на особый ужин, где читали молитвы и ели традиционные блюда, с любовью приготовленные бабушкой. Готовила она в огромной дровяной печи, которая также согревала дом: система труб была устроена таким хитрым образом, что они проходили через все помещение, задерживая в нем тепло и выводя наружу дым. Возвращаясь с холодной улицы, мы усаживались на подушки и грелись возле печи. На колени ко мне пристраивалась, сворачиваясь калачиком, моя собака – щенок таксы по имени Лулу. Как драгоценны были эти вечера!..

Чтобы обеспечить семье достойную и комфортную жизнь, отец много работал. Но вместе с тем уже тогда старался вложить в наши головы мысль, что материальные блага – далеко не самое главное в жизни. В канун Шаббата мама всегда выпекала три или четыре халы – это очень вкусный церемониальный хлеб, который мы ели в особых случаях. В шесть лет я вдруг заинтересовался, почему в нашем доме хлеба выпекается так много – нам самим столько не съесть! Когда я спросил об этом отца, он объяснил, что отнесет оставшийся хлеб в синагогу и раздаст нуждающимся. Отец очень любил свою семью и своих друзей, которых часто приглашал разделить с нами ужин, хотя мама упорно повторяла, что за нашим столом больше пяти человек поместиться не могут.

«Если тебе посчастливилось обзавестись хорошим домом и деньгами, ты можешь позволить себе помочь тем, у кого этого нет, – говорил мне отец. – Мы для этого и живем – чтобы делиться своей удачей». А еще он утверждал, что отдавать куда приятнее, чем получать, и что друзья, семья и доброта гораздо дороже денег. И сама жизнь человека несоизмерима с его банковским счетом. Несоизмерима, потому что бесценна. Тогда я подумал: что такое он говорит? Может, он сошел с ума? А теперь, после всего что пережил, я знаю, как он был прав…

Однако и наша счастливая семейная жизнь в Лейпциге была отнюдь не безоблачной. Для Германии настали тяжелые времена. Последняя война была проиграна, а экономика разрушена. Союзники требовали бо́льших репараций, чем Германия могла выплатить, и 68 миллионам человек (столько составляло тогда население страны) пришлось очень нелегко. Повсеместная бедность и нехватка продуктов питания и топлива стали для гордого немецкого народа настоящим испытанием. Хотя мы были обеспеченной семьей из среднего класса, нам тоже не всегда удавалось найти все необходимое – даже за деньги. Мама проходила много километров до рынка пешком, чтобы обменять сумочки и одежду, которые успела купить в лучшие времена, на хлеб, масло, молоко или яйца. Перед моим тринадцатым днем рождения отец спросил, что я хочу получить в подарок, и я попросил шесть яиц, буханку белого хлеба – его было трудно найти, поскольку немцы предпочитают ржаной, – и ананас. Шесть яиц представлялись мне настоящей роскошью, а ананас я вообще никогда в жизни не видел. И отец его каким-то образом отыскал – понятия не имею как, но это был мой отец! Он делал то, что казалось невозможным, просто чтобы увидеть улыбку на моем лице. Я так обрадовался, что съел за один присест и яйца, и ананас. Никогда у меня не было столько дорогой еды! Мама просила меня притормозить, но разве я послушался? Конечно нет!

Инфляция была ужасная. Запастись продуктами длительного хранения или запланировать что-то на будущее было практически невозможно. Отец возвращался с работы с полным чемоданом денег, которые к утру уже ничего не стоили. Отправляя меня в магазин, он говорил: «Купи, что сможешь! Будет шесть буханок хлеба – бери все. Завтра уже ничего не купишь». В униженных немцах закипала злоба. Они совсем отчаялись и были готовы принять любое решение своих проблем. И решение нашлось – у нацистской партии во главе с Гитлером. Они нашли врага…

Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, нахлынула волна антисемитизма. В тринадцать лет мне по традиции предстояло пройти бар-мицву – древнюю религиозную церемонию в честь совершеннолетия. Бар-мицва, что означает «сын заповеди», обычно сопровождается грандиозным праздником с танцами и вкусным угощением. В лучшие времена моя бар-мицва прошла бы в большой Лейпцигской синагоге, но с приходом к власти нацистов это было запрещено. Поэтому ее провели в маленькой синагоге в трехстах метрах от нашего дома. Раввин нашего шула (другое название синагоги, буквально «дом книг») проявил большую дальновидность, сдав квартиру под синагогой нееврею, сын которого служил в СС. Во время антисемитских погромов этот парень всегда следил, чтобы жилище его отца не трогали, а значит, и шул над ней тоже. Нельзя было разрушить шул без большого ущерба для квартиры на нижнем этаже.

Итак, моя бар-мицва. Церемония прошла, как и полагается, с зажжением свечей и молитвами за семью и за тех, кто нас покинул. После нее я стал считаться человеком, преданным еврейским традициям и ответственным за свои действия. Неудивительно, что я задумался о будущем…

Когда я был младше, то мечтал стать врачом, но оказалось, что у меня способности к другому. Тогда в Германии были центры, где с помощью тестов на память и ловкость рук выявляли способности школьников. Тесты показали, что у меня способности к визуальному восприятию и математике, что я обладаю прекрасным зрением и отличной зрительно-моторной координацией. То есть у меня есть все задатки к тому, чтобы стать хорошим инженером. И я решил изучать инженерное дело.

Учился я в очень хорошей школе, в красивом здании с вывеской «32 Volkschule», которое находилось в километре от нашего дома. Я добирался туда за пятнадцать минут, а зимой еще быстрее! Лейпциг – холодный город, река в нем на восемь месяцев в году покрывалась льдом, и я доезжал до школы на коньках минут за пять.

Как раз в 1933 году я окончил школу и поступил в гимназию имени Лейбница. Если бы события развивались иначе, наверное, я проучился бы в ней до восемнадцати лет, но этого не произошло.

Однажды я пришел в гимназию и мне сообщили, что я исключен. Меня выгнали за то, что я еврей. Мой отец – упрямый человек с большими связями в Лейпциге – не мог с этим смириться, и вскоре у него появился новый план, как дать мне образование.

«Не волнуйся, – сказал он. – Ты продолжишь учиться. Я об этом позабочусь».

Он реализовал свой план. Мне сделали фальшивые документы, и благодаря другу нашей семьи я был зачислен в Jeter und Shearer – машиностроительный колледж в Тутлингене, городе, расположенном далеко к югу от Лейпцига. В то время этот город являлся мировым центром машиностроения и точной механики. Здесь создавались всевозможные невероятные устройства, промышленное оборудование, сложная медицинская техника. Помню, меня особенно впечатлила технологическая линия обработки птицы: на ее финальном этапе обычные курицы выходили с конвейерной ленты ощипанными, промытыми и даже упакованными. Уму непостижимо! И я мог научиться делать подобные устройства, получив лучшее в мире инженерное образование! Для поступления в колледж пришлось сдать несколько экзаменов, и я так нервничал, что постоянно вытирал лоб, чтобы пот не капнул на мою работу и не испортил ее. Я так боялся подвести отца!

В колледж меня зачислили под именем Вальтер Шляйф – как немецкого сироту-нееврея, у которого не было причин волноваться из-за назначения Гитлера канцлером Германии. Это имя не являлось выдуманным: Вальтер Шляйф был вполне реальным немецким мальчиком, пропавшим без вести. Скорее всего, его семья покинула Германию, когда к власти пришли нацисты. Удостоверение на имя Вальтера Шляйфа изготовил для меня отец, которому удалось достать чистые бланки документа, – подделка у него получилась очень качественная. В то время в немецкие удостоверения личности вставлялись крошечные фотографии, которые можно было увидеть лишь с помощью инфракрасного излучения, что еще больше осложняло изготовление подделки. Но у отца, благодаря его работе с пишущими машинками, был доступ к необходимым технологиям и инструментам.

Так началась моя новая жизнь. От Тутлингена до Лейпцига было девять часов езды на поезде. Путь неближний, да и тот был мне заказан. Ведь я должен был хранить свой большой секрет. И заботиться о себе теперь приходилось самому. Я ходил на учебу каждый день, а ночевал в находившемся поблизости детдоме, в спальне, которую делил с мальчиками старше меня. Я получал небольшую стипендию и тратил ее на покупку одежды и других предметов первой необходимости.

Что и говорить, под маской Вальтера Шляйфа мне жилось одиноко: я никому не мог сказать, кто я на самом деле, и никому не мог довериться. Раскрыв свое еврейское происхождение, я подверг бы себя опасности. Особую осторожность следовало соблюдать в душе и туалете: нельзя было допускать, чтобы другие мальчики заметили, что я обрезан. Можете себе представить, о чем мне приходилось заботиться?

Я связывался с семьей крайне редко. Писать письма было небезопасно, а звонил я с телефона, находившегося в подвале универмага, до которого добирался длинным и запутанным путем, чтобы меня точно никто не смог выследить. Каждый редкий разговор с родными разбивал мне сердце. Нет слов, чтобы выразить, как тяжко тринадцатилетнему подростку оказаться вдали от дома, чтобы не упустить единственную возможность получить образование и обеспечить себе будущее, которого желает для него отец! Но я терпел – ведь подвести семью было бы еще хуже.

Когда я жаловался на одиночество, отец призывал меня быть сильным. «Знаю, Эдди, как трудно тебе приходится, но когда-нибудь ты меня поблагодаришь», – говорил он. Только много позже я узнал, что отец, такой стойкий в минуты этих разговоров, едва повесив трубку, плакал как ребенок. Он храбрился, чтобы я стал храбрее.

…Я буду благодарить его за все, что он для меня сделал, до конца жизни. Без того, чему я научился в колледже, я бы ни за что не справился с тем, что ждало меня впереди.

Самую большую ошибку молодости я совершил 9 ноября 1938 года.

Закончив обучение, я устроился на работу, связанную с изготовлением медицинских инструментов, и еще несколько месяцев оставался в Тутлингене. Приближалась 20-я годовщина свадьбы моих родителей, и я решил неожиданно приехать – сделать им сюрприз. Купил билет на поезд, сел в вагон и всю дорогу наблюдал, как за окном проносятся поля и леса Германии. Через девять часов я оказался в родном городе.

В Тутлингене у меня не было доступа к газетам и радио. И я понятия не имел, что происходит в моей любимой стране. Не знал, что над этой землей все более сгущаются тучи антисемитизма.

Дома меня ждали запертые двери, которые пришлось открыть своим ключом. И… пустота. Вся моя семья исчезла. Забегая вперед, скажу, что они решили не сообщать мне о необходимости скрываться, думая, что я далеко и в безопасности. Меня встретила только моя такса Лулу, которая тут же бросилась ко мне и начала лизать ноги. Как счастлива она была меня видеть! И наши чувства были взаимны.

Я волновался за своих близких и никак не мог понять, почему посреди ночи их нет дома. Но я очень устал и лег в свою детскую кровать – впервые за пять лет. Мне даже не приходило в голову, что здесь со мной может случиться что-то плохое.

Но сон не шел, и я прислушивался к звукам улицы. А в это время уже по всему городу пылали синагоги! В конце концов усталость взяла свое, и я уснул…

Проснулся я в пять утра из-за того, что кто-то с силой пинал входную дверь. Я еще не успел ничего понять, как в дом ворвались десять нацистов, которые вытащили меня из кровати и избили до полусмерти. Пижама насквозь пропиталась кровью. Один из них отрезал штыком винтовки ее рукав и уже начал было вырезать на моей руке свастику, как вдруг на него набросилась маленькая отважная Лулу. Не знаю, то ли она его укусила, то ли просто напугала, но нацист отпустил меня и заколол мою бедную собачку штыком с криком «Juden hund!» – «Еврейская псина!».

И я подумал: «Это твой последний день, Эдди. Сегодня ты умрешь».

Но моя смерть не входила в их планы, они хотели только избить и унизить меня. Добившись своего, они выволокли меня на улицу и заставили смотреть, как разрушают наш двухсотлетний дом – родной дом, где жило не одно поколение нашей семьи. И в тот момент я, мой друг, потерял все, ради чего жил: достоинство, свободу, веру в людей. Из человека меня превратили в ничто…

Эта ночь теперь печально известна как Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин. Ее назвали так потому, что после погромов, учиненных коричневорубашечниками – нацистскими военизированными формированиями, – в еврейских домах, магазинах и синагогах, улицы были обильно засыпаны осколками стекла. Немецкие власти не сделали ничего, чтобы это остановить.

В ту ночь цивилизованные немцы зверствовали по всему Лейпцигу, по всей стране. Почти все еврейские дома и предприятия в моем городе были разгромлены, разрушены, сожжены или иным образом уничтожены, как и наши синагоги. Как и наши люди.

И самым страшным во всем этом было то, что против нас выступили не только нацистские солдаты и фашистские головорезы. Обычные граждане, наши друзья и соседи, с которыми наша семья дружила еще до моего рождения, присоединились к насилию и грабежам. Когда толпа устала от погромов, всех евреев, которых удалось схватить – среди них было много маленьких детей, – согнали в кучу и стали бросать в реку, по которой я в детстве катался на коньках. Лед был тонкий, а вода – ледяной. А мужчины и женщины, среди которых я вырос, стояли на берегу, плевались и глумились над людьми, которые пытались выбраться из воды.

«Стреляйте в них! – вопили они. – Стреляйте в еврейских собак!»

Что произошло с нашими немецкими друзьями? Почему они стали убийцами? Почему наслаждались нашими страданиями? Как можно превратить друзей во врагов и испытывать к ним такую ненависть? Куда исчезла Германия, которая вызывала у меня чувство гордости, страна, где я родился, страна моих предков? Как случилось, что за одну ночь друзья, соседи, коллеги стали заклятыми врагами?

Это было безумие в прямом смысле слова – в противном случае это означало бы, что цивилизованные люди полностью утратили способность отличать хорошее от плохого. Они зверствовали – и получали от этого удовольствие. Они думали, что поступают правильно. И даже те, кто не мог себя обмануть и принять нас, евреев, за врагов, ничего не сделали, чтобы остановить обезумевшую толпу.

Если бы тогда, в Хрустальную ночь, нашлось достаточно людей, которые встали бы перед толпой и сказали: «Хватит! Что вы делаете! Что с вами не так?!» – возможно, история пошла бы по другому пути.

…Когда меня запихивали в грузовик, кровь на моем лице смешалась со слезами, и я перестал гордиться тем, что я немец. Навсегда.

Грузовик остановился на территории зоологического сада. И я оказался в ангаре вместе с другими молодыми евреями – нас было человек тридцать. Но за оставшуюся часть ночи людей подвозили все больше и больше. Когда набралось сто пятьдесят человек, нас снова погрузили в грузовик. По дороге я слушал рассказы о Хрустальной ночи, о мародерстве и сожженных синагогах. Я был шокирован, напуган и сильно тревожился за свою семью. Тогда никто из нас еще не понимал, что это только начало кошмара. Все стало намного-намного хуже, когда грузовик привез нас в концентрационный лагерь Бухенвальд.

Нацисты так жестоко меня избили, что при виде моих ран и синяков встречавший нас начальник слегка запаниковал и приказал охранникам отвезти меня в ближайшую больницу в тридцати восьми километрах от лагеря. Два дня я лежал там без охраны, и немецкие медсестры за мной ухаживали. Я спросил у одной из них, что будет, если я сбегу. Она посмотрела на меня с грустью и спросила:

– У тебя есть родители?

– Конечно.

– Через пятнадцать минут после того как ты попытаешься сбежать, твои родители будут висеть в петле.

Я сразу же выбросил из головы все мысли о побеге. Я не представлял, что стало с моими родителями. Успели ли они покинуть Лейпциг до прихода нацистов? Смогли ли спрятаться у кого-то из родных или друзей? Или нацисты все-таки добрались до них? Может, они уже в одной из немецких тюрем? Я совсем ничего не знал! А страх и тревога связывали мне руки не хуже охранников. Когда смерть мне уже не грозила и я более-менее поправился, из больницы позвонили в Бухенвальд, и нацистские охранники забрали меня обратно.

Вначале мне показалось, что в Бухенвальде не так уж и страшно.

Мне оказали медицинскую помощь, я находился среди немцев – в большинстве своем образованных представителей среднего класса. Я даже подружился с некоторыми из заключенных. Моим лучшим другом стал Курт Хиршфельд, молодой немецкий еврей из Берлина, арестованный в Хрустальную ночь. Все это, вместе взятое, привело к мысли, что, по-видимому, я нахожусь в безопасности. Как же я ошибался!

Бухенвальд, что в переводе с немецкого означает «буковый лес», был крупнейшим концентрационным лагерем в границах Германии. Окружающие его буковые леса вскоре назвали «Поющим лесом» – из-за криков подвергаемых пыткам заключенных.

Первыми заключенными стали коммунисты, задержанные в ходе одной из первых нацистских зачисток 1937 года. За ними последовали другие – те, которых нацисты не считали за людей: политические заключенные, славяне, масоны и евреи.

Лагерь был не приспособлен для такого большого количества заключенных. В нем не было ни казарм, ни бараков, поэтому нас загнали в гигантскую палатку, где мы спали на земле. Не лучше пришлось и одной тысяче двумстам чехам – их затолкали в помещение, которое было когда-то конюшней на восемьдесят лошадей. На одну койку у них приходилось по пять человек: они сдвинули кровати вместе и укладывались поперек, как сардины в банке. Понятно, что в таких условиях болезни были неизбежны.

История сохранила свидетельства ужасов концлагерей Третьего рейха – они запечатлены на множестве фотографий. Думаю, мало найдется людей, которые их не видели. На них евреи: превратившиеся в ходячие скелеты, замученные, изуродованные, подвергающиеся всевозможным издевательствам, казнимые и казненные… Но, когда я сам оказался в Бухенвальде, все самое страшное было еще впереди. Вначале мы даже не догадывались, на что способны нацисты. Да и кто бы вообще мог такое представить?

А тогда мы не могли понять, за что нас так жестоко наказывают. Мы не были преступниками. Мы были законопослушными гражданами, обычными трудолюбивыми немцами, которые много работали, любили свои семьи и свою страну. Мы гордились своим положением в обществе, заботились о домашних питомцах, хорошо одевались, наслаждались музыкой, литературой, а также вином, пивом и три раза в день – вкусной сытной едой.

Теперь блюдо у нас было только одно – миска риса с тушеным мясом. Раз в день. Политические заключенные, которые считались особо опасными, носили на лодыжках и запястьях цепи, такие тяжелые и короткие, что во время еды эти люди не могли стоять прямо и сгибались над миской в три погибели. Ложек не давали – мы ели руками. Но все было бы еще ничего, если бы не жуткая антисанитария. Туалетной бумаги не было, приходилось подтираться чем попало – хорошо если тряпкой, а то и рукой.

Уборной нам служила гигантская выгребная яма, длинная траншея, где одновременно справляли нужду двадцать пять человек. Представляете себе такое зрелище? Двадцать пять мужчин – в большинстве своем врачи, юристы, инженеры, ученые – старательно балансируют на двух деревянных досках, чтобы облегчиться над ямой, полной нечистот.

Друг мой, как объяснить, насколько ужасным и сюрреалистичным все это мне казалось? Я не мог понять, что происходит. Я и до сих пор не до конца это понимаю. И не думаю, что когда-нибудь пойму.

Мы были нацией, которая превыше всего ставила закон, нацией, которая не мусорила на улицах, блюла чистоту. Тебя могли оштрафовать на двести марок за то, что ты выбросил из окна машины окурок. И вдруг все стало наоборот! Теперь грязь была повсюду, а наказания можно было ожидать в любой момент. Нас избивали за самые незначительные нарушения. Однажды утром я проспал звонок на перекличку, и меня выпороли. В другой раз избили резиновой дубинкой за то, что я расстегнул рубашку.

Каждое утро нацисты играли в страшную игру. Они открывали ворота лагеря и выпускали двести-триста заключенных. Когда несчастные успевали пробежать метров тридцать-сорок, по ним начинали стрелять из пулеметов. Погибших раздевали, складывали в мешки для трупов и отправляли домой с запиской: «Ваш муж/брат/сын был убит при попытке к бегству». Доказательством тому служила пуля в спине. Вот так эти ублюдки решали проблему переполненности Бухенвальда.

Знаете ли вы, что Отто фон Бисмарк, первый канцлер объединенной Германии, однажды призвал мир остерегаться немцев? С хорошим лидером они были величайшим народом на земле. С плохим лидером превращались в чудовищ. Так, для наших охранников дисциплина была куда важнее здравого смысла. Если солдатам приказано маршировать – они маршируют. Если им приказано стрелять человеку в спину – они стреляют. Ни на секунду не задумавшись, правильно это или нет. Немцы сделали логику своей религией, и это превратило их в хладнокровных убийц.

…Вскоре для многих узников Бухенвальда смерть стала предпочтительнее жизни. Вот как ушел из жизни один из моих знакомых – доктор Коэн, дантист. Эсэсовцы избили его так сильно, что у него разорвался живот, и он начал умирать медленной мучительной смертью. Он заплатил 50 марок за лезвие бритвы, тайком пронесенное в лагерь. Поскольку у него было медицинское образование, он точно рассчитал, какие артерии ему нужно перерезать, чтобы умереть за определенный промежуток времени. Он предполагал сесть посередине выгребной ямы, нашей так называемой уборной, в конкретный момент, чтобы у него было ровно семнадцать минут до прихода охранника. По его расчетам, именно столько времени требовалось, чтобы потерять достаточно крови и умереть. Потом он упал бы в выгребную яму, откуда его не смогли бы вытащить, иначе бы отмыли, зашили и наказали, приговаривая: «Ты умрешь, когда мы этого захотим! Не раньше». Но несчастный преуспел в своей мрачной миссии – сбежал от нацистов на своих условиях.

Ни на какой завод в Дессау мы, конечно, не поехали. Ведь бегство из Германии было нашим единственным шансом на спасение. Мы развернулись и помчались прямо к границе. Мама с сестрой, оставшиеся в Лейпциге, через какое-то время должны были последовать за нами – в Бельгию.

В приграничном городе Ахене мы встретились с человеком – кажется, раньше он был обычным контрабандистом, – который за определенное вознаграждение нелегально вывозил людей из страны, и заплатили ему за то, чтобы он доставил нас из Германии в Бельгию. Оставив арендованный отцом автомобиль, мы сели в его машину и всю ночь ехали по лесной дороге, направляясь к самому малонаселенному месту возле границы. Спать не хотелось, в голове билась одна-единственная мысль: получится – не получится?

И – стоп! Приехали. Но куда? Вместо Бельгии мы почему-то оказались в Нидерландах. И нам ничего более не оставалось, как внимательно выслушать инструкции нашего перевозчика, стоя на обочине дороги, где мы встретились с семью другими беженцами. На словах план выглядел простым: скоро мимо будет проезжать грузовик с установленным на нем прожектором; как только он проедет, мы должны изо всех сил мчаться через дорогу, чтобы не попасть в луч прожектора – иначе нас засекут. А после пересечения границы не снижать скорость до тех пор, пока не окажемся в десяти километрах от Нидерландов. Тогда уже, по закону, мы будем находиться на территории Бельгии, которая принимала все больше беженцев, в то время как многие из бежавших в Нидерланды евреев были депортированы в Германию.

Та судьбоносная дорога была широкая, очень качественно построенная – таким дорогам завидовала в то время вся Европа, – она возвышалась метра на полтора над проходящими вдоль нее дренажными канавами. В такой канаве мы и ожидали своего шанса сбежать. Когда ждешь, время тянется мучительно долго. От волнения я весь вспотел, боялся, что ничего не выйдет, но отец был совершенно спокоен. Он сказал, чтобы я все время держался поближе к нему: если что-то пойдет не так, он схватит меня за руку. Ждем…

Ночную тишину нарушили звуки. Все более и более громкие. Приближается! Едет! В ушах грохот, свет от прожектора слепит глаза, сердце бешено колотится. Я почувствовал, как чьи-то пальцы ухватили меня за пояс. «Отец, – подумал я, – боится потерять меня в суматохе». Грузовик проехал – и мы рванули через дорогу. Вот уже и дренажная канава на бельгийской стороне. И о ужас! Я увидел, что вцепившийся в меня человек вовсе не отец, а какая-то женщина. Он замешкался, помогая одной из женщин выбраться из канавы на дорогу, и был как раз на ее середине, когда его настиг свет прожектора. За доли секунды отцу пришлось принять решение: повернуть назад в Нидерланды или бежать дальше, подвергнув опасности всех, кому повезло больше. Он выбрал первое. Вот такой человек был мой отец…

Я очень боялся за него, но у меня-то выбора не было, и я пошел дальше. На случай, если разминемся в дороге, мы договорились встретиться в отеле бельгийского городка Вервье. Я снял там комнату и всю ночь и весь следующий день провел в тревожном ожидании: где он, что с ним, придет ли?

Наконец он пришел! Все-таки смог вырваться. Как всегда спокойный, хотя сильно избитый. Отца избили бельгийские жандармы, которые задержали его при попытке вновь пересечь границу. Денег у него было очень мало, и он предложил им свои платиновые запонки, чтобы его отпустили. Они не сочли такой обмен выгодным для себя и – передали отца гестапо.

Отца посадили в поезд и повезли под стражей в лагерь. Для многих такая ситуация показалась бы безвыходной, но не для моего отца: он сумел нажать на аварийный тормоз и выпрыгнул. В ту же ночь ему удалось пересечь границу, и вот мы встретились в отеле.

На следующее утро мы поехали в Брюссель, где сняли хорошую квартиру в самом центре города. Она была просторной, и мы, все вчетвером, разместились бы в ней с большим удобством. Я с радость представлял, как мы здесь заживем!

Однако время было такое, что все могло перемениться в любую минуту. В любую минуту могла оказаться под угрозой сама наша жизнь, не говоря уже о разбивавшихся вдребезги планах.

Мать с сестрой не приехали. Планировалось, что они пересекут границу, как и мы с отцом, но их арестовали и посадили в лейпцигскую тюрьму. Мы попытались связаться с ними по телефону – трубку взял офицер гестапо. Он сказал, что, если я не вернусь, моя мать будет мертва.

У меня словно земля ушла из-под ног, а голову стиснуло стальным обручем, мысли судорожно заметались в попытках найти какое-то решение: «Что мне делать? Как я могу ее оставить? Я не могу подвергнуть такой опасности ее жизнь!»

Я попытался взять себя в руки и попросил дать маме трубку. Едва взяв ее, она закричала: «Эдди, не возвращайся! Это ловушка! Они тебя убьют!» Звонок оборвался…

Я впал в дикую ярость и тотчас бросился собираться в Германию. Кричал, что спасу маму, что не допущу ее страданий. Отец смотрел на мое неистовство и ждал, когда я хоть немного остыну. Он не хотел меня отпускать. Он был уверен, что, как только я сдамся, меня убьют. Я продолжал бушевать, и мы сильно поссорились.

Помню последнее, что он мне сказал в этой перепалке: «Ты никуда не пойдешь! Я не хочу потерять и тебя!» Я увидел, что в глазах у него слезы. И я уступил отцу – остался в Бельгии.

Уже позднее я узнал, почему тот звонок внезапно оборвался: гестаповец вырвал у мамы трубку и сильно ударил ее по лицу, повредив скуловую кость. Из-за этого всю оставшуюся жизнь одна скула у мамы оставалась впалой.

Мама и сестра просидели в тюрьме три месяца. Когда их все-таки отпустили, они направились прямиком в Аахен – на встречу с человеком, который переправлял в Бельгию нас с отцом. Но, когда они прибыли в Брюссель, меня там уже не было…

А откуда я мог о нем знать? Откуда нам было знать, что такое вообще возможно? Но даже моего опыта «общения» с нацистами было достаточно, чтобы понять: нужно сделать все возможное и даже невозможное, чтобы не попасть в их лагеря. Стоя на относительно безопасной французской земле, на французской железнодорожной платформе, в окружении французских конвоиров и французских машинистов, я решил бежать.

Главное – сосредоточиться на задаче. Как человеку с техническим образованием мне было известно, что на любой железнодорожной станции у персонала, обслуживающего составы, есть небольшие наборы инструментов с отверткой и гаечным ключом. Когда конвоиры отвлеклись, мне удалось украсть такой набор и спрятать его под курткой. Потом я подошел к машинисту и спросил, через сколько часов поезд прибудет в Германию. Оказалось, через девять. То есть в моем распоряжении было девять часов, чтобы сбежать. Потом ни малейшей надежды на освобождение не останется.

Поезд тронулся. И я принялся за работу: открутил от пола все болты, но не заметил, что половицы сцеплены между собой. Каждая доска прикреплялась к другой шпунтом и пазом, поэтому сдвинуть их было невозможно. Тогда я принялся ковырять пол отверткой. После девяти часов работы мне удалось расшатать лишь две половицы. Времени не оставалось – мы находились примерно в 10 километрах от пересечения границы в Страсбурге.

Вдевятером мы – самые худые – по очереди протиснулись в образовавшуюся щель и выбрались из вагона. Выползали словно пауки, судорожно цепляясь за дно вагона, и повисали на кончиках пальцев. По замедлившемуся движению поезда и свету впереди я определил, что мы вот-вот прибудем в Страсбург, где нас непременно задержат. Я крикнул, чтобы все отцепились, и мы дружно бухнулись на железнодорожный путь, тут же прижавшись к нему изо всех сил. Поезд грохотал над нашими головами, и мы закрывали их руками, понимая, что ослабленные цепи на днищах вагонов могут размозжить наши черепа как дыни.

И вот поезд ушел, и над моей головой осталось лишь высокое небо…

Безопасней всего было разделиться, разойтись в разные стороны, и вскоре все беглецы растворились в темноте. Никого из них я больше никогда не видел. Собравшись с мыслями, я сообразил, в какой стороне находится Брюссель. До него было более четырехсот километров. Дойти пешком – немыслимо. Сесть на поезд на станции – слишком опасно: наверняка арестуют. Поэтому я решил добираться на перекладных: дождаться неподалеку от вокзала первого поезда, идущего в направлении Брюсселя, запрыгнуть в него и до прибытия на следующую станцию спрыгнуть. Иначе было нельзя: на каждой станции солдаты обыскивали поезда. Запрыгивать в поезда я старался глухими ночами. Вот таким образом я за неделю добрался до Брюсселя.

Я отправился прямиком в ту квартиру, которую мне пришлось оставить раньше, чем туда приехали мама с сестрой. Я надеялся, что родители и сестра все еще живут в ней. Сердце замирало то от радостного предвкушения встречи, то от страха, что их там нет. И действительно: в ней поселился другой человек, который ничего о них не знал. Тогда я связался с другом нашей семьи Дехертом: я был уверен, что он подскажет мне, где их найти. Они с отцом дружили много лет, и во времена моего детства в Лейпциге он часто приходил к нам в гости. Каждый год мы обменивались рождественскими открытками. В Брюсселе он занимал должность начальника полиции одного из округов и имел хорошие связи в правоохранительных органах. Отец полностью ему доверял. Они договорились, что, если члены нашей семьи потеряют друг друга, Дехерт всегда сообщит одним, где находятся другие.

Мы встретились в полицейском участке, и он предложил пойти в кафе, где можно было поговорить с глазу на глаз. Он сообщил, что родители скрываются за пределами Брюсселя, и дал мне их адрес. Сестра Хенни, в целости и сохранности, тоже жила с ними. Конечно, в оккупированной немцами стране понятие «целости и сохранности» было относительным. Но что тут можно было изменить? Куда еще податься? Нацисты были уже повсюду.

И вот мы снова все вместе! Как в старые добрые времена! Правда, наше нынешнее место обитания разительно отличалась от комфортной квартиры в центре Брюсселя, где я когда-то мечтал о нашем воссоединении. Мы занимали чердак в пансионе мистера Тохера, весьма пожилого джентльмена – ему было без малого девяносто. Этот добродушный католик имел слабое представление о том, что происходит в мире. А точнее, не имел вообще никакого. Он был слишком стар и редко выходил из дома. И не понимал, что укрывать евреев у себя на чердаке незаконно. А может, и вовсе не знал, что такое еврей…

Как бы то ни было, а укрытие у нас появилось. Больше всего меня огорчало, что родители находились далеко не в лучшей форме. После того как год назад отца избили бельгийские жандармы, его здоровье сильно пошатнулось. Он с трудом ходил, у него возникли серьезные проблемы с желудком, от которых он страдал до конца жизни.

Наше жилище состояло из двух тесных комнат. Туалета на чердаке, конечно, не было, и нам приходилось дожидаться ночи, когда другие постояльцы заснут, и спускаться этажом ниже. Наверное, в это трудно поверить, но дискомфорта мы почти не ощущали. Ведь мы были вместе. Тем более что отец сделал все возможное, чтобы наше скромное пристанище стало настоящим домом. Он отыскал где-то прекрасную мебель и покрасил ее в самые яркие, жизнерадостные цвета.

Два месяца с нами жили две мои тети – мамины сестры. И все было бы в порядке, если бы однажды они не отправились в нашу прежнюю брюссельскую квартиру за почтой, где нарвались на гестаповцев. Больше мы никогда их не видели.

Позднее выяснилось, что их арестовали и отправили в Аушвиц. Но до лагеря они так и не доехали. Их поезд перегнали на запасной путь и «запечатали» в тоннеле, оставив заполняться угарным газом. Все, кто в нем находился, в том числе и дети, погибли. Что произошло потом – неизвестно. Не осталось ни свидетелей тех событий, ни каких-либо записей. Похоронены ли мои тети, развеян ли их прах – этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Прошло столько лет, но это до сих пор незаживающая рана в моем сердце…

В одночасье я потерял все: самых близких и родных людей и остатки веры в человечество. Даже личные вещи. Мне разрешили оставить при себе только ремень – последнее напоминание о жизни, которую я навсегда потерял.

Нацисты отбирали у новоприбывших все имущество и отправляли в специальное место, где его сортировали евреи-заключенные. Мы называли это место «Канадой», поскольку Канада представлялась нам мирной страной, где во всем присутствовала роскошь: еда, деньги, драгоценности были в изобилии. Все, что я имел, у меня конфисковали и отправили в «Канаду».

Но тяжелее всего было лишиться чувства собственного достоинства. В своей книге «Майн кампф», пропитанной ненавистью, Гитлер обвинял евреев во всех бедах мира. Он мечтал о нашем унижении: хотел, чтобы мы ели как свиньи и ходили в лохмотьях. Он мечтал сделать нас самыми жалкими людьми на земле. Теперь его мечта сбывалась…

Я стал просто номером 172338. У нас отнимали даже имя – ты больше не был человеком. Ты был одной из шестеренок, медленно вращавшихся в гигантской машине, предназначенной для убийств. Вытатуировав на моей руке номер, меня приговорили к медленной смерти, но вначале эти мучители хотели убить мой дух…

Я жил в бараке с четырьмя сотнями евреев со всей Европы: венграми, французами, русскими… Для Гитлера мы все были одинаковыми, поэтому выходцев из разных стран, представителей разных классов и профессий смешивали в одну кучу. Многие не могли поговорить друг с другом из-за языкового барьера, и часто между нами не было вообще ничего общего. Для меня стало настоящим потрясением оказаться в лагере вместе с таким количеством представителей разных культур. Нас объединяла только приверженность к иудаизму, но и под этим каждый подразумевал что-то свое. Одни были очень религиозными людьми, а другие, вроде меня, почти не задумывались о своей вере, пока быть евреем не стало опасно. В детстве я очень гордился тем, что родился немцем, поэтому происходящее казалось мне еще бо́льшим безумием, чем другим. Я до сих пор терзаюсь вопросом: почему? Почему?

Как могло произойти, что люди, с которыми я учился, работал, занимался спортом, отдыхал, могли превратиться в злобных животных? Как Гитлеру удалось сделать друзей врагами, цивилизованных людей бесчеловечными зомби? Откуда взялось столько ненависти?

Вторая команда, в которую меня включили (после той, что расчищала склад боеприпасов), работала в угольной шахте. Не знаю, было ли это наказанием за мое поведение во время «отбора» Менделе или я просто показался достаточно сильным, но меня отправили глубоко под землю на разработку угольного пласта. Работали мы бригадами по семь человек: один вырубал уголь отбойным молотком, остальные загружали тележки и выкатывали их на поверхность. Эта была крайне изнурительная работа. Мы даже не могли встать в полный рост – ходили согнувшись. Работа продолжалась с 6 до 18 часов. За это время нужно было загрузить шесть тележек. Однако нам так хотелось отдохнуть, что мы вкалывали изо всех сил, чтобы выполнить норму к двум часам дня, а потом, перед возвращением на нары, хорошенько расслабиться. Закончив работу, мы выключали лампы и ложились спать. Как-то раз, проснувшись, мы увидели, как команда польских христиан, ненавидевших нас не меньше нацистов, ворует наши тележки, подменяя их своими пустыми. Работать им было лень, а нашему наказанию они бы только обрадовались. Я не собирался такое терпеть. Когда мы вышли строем из шахты и, как полагалось, сняли кепки в знак уважения к охраннику, я вышел из строя и приблизился к нему. Хотел рассказать о случившемся. Охранник завопил, чтобы я вернулся в строй, а когда я открыл рот, закрыл его своим кулаком. Другой удар пришелся мне прямо в ухо, потом из него еще некоторое время текла кровь.

Вскоре после этого меня вызвали в управление лагеря, где я впервые встретился с его начальником. Он спросил, что произошло, и я рассказал, как поляки украли у нас уголь и как меня избил охранник. Не ограничившись этим, поскольку мое возмущение не прошло, я добавил: «Хотите нас убить? Лучше уж сразу застрелите, и делу конец. Все равно через месяц-другой мы будем мертвы, если другим заключенным позволено присваивать результаты нашего труда». Как ни странно, меня отпустили, а на следующей неделе поляков мы уже не увидели. Товарищи обнимали и благодарили меня, и это было приятно. Хотя после избиения охранником у меня еще несколько месяцев сильно болела голова и даже зрение ухудшилось, я ни о чем не жалел. Напротив, чувствовал глубокую радость и удовлетворение тем, что отстоял права – не только свои, но и всей нашей команды. Да, пострадал, но не зря! Может, и немного, но все-таки облегчил жизнь людям, с которыми работал в шахте.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: далеко не каждый немец при нацистском режиме становился жестоким – но он был слаб, и им легко было манипулировать. Медленно, но верно такой человек утрачивал нравственность, а затем и человечность. Он мог весь день пытать людей, а вечером спокойно возвращаться домой к любимой жене и детям. Я видел собственными глазами, как такие люди (а люди ли еще?) отбирали детей у матерей и разбивали им головы о стену. Как после этого они могли есть, спать, разговаривать и играть с собственным детьми? Я до сих пор этого не понимаю.

Иногда эсэсовцы избивали нас просто ради забавы, их ботинки с заостренными носками помогали им в этом как нельзя лучше. Когда мимо проходил заключенный, они делали вид, что не обращают на него внимания, и вдруг изо всей мочи пинали его в то место, где ягодицы соединяются с ногой, и вопили: «Шнель! Шнель!!» Они делали это исключительно для того, чтобы почувствовать садистскую радость, когда другому человеку больно. Раны, полученные в результате такого «развлечения» были глубокими, болезненными и долго не заживали. Единственное, что оставалось пострадавшим, – заткнуть их тряпкой, чтобы хоть кровотечение остановить.

Однажды я получил такой пинок от охранника, который стоял один. Он тоже «посоветовал» мне поторопиться. Но я остановился, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Интересно, есть ли у тебя душа? Есть ли у тебя сердце? Зачем ты меня бьешь? Может, поменяемся местами? Я буду есть твою еду, носить твою одежду. Тогда и посмотрим, кто тут больше работает…» После чего этот парень меня не трогал.

В другой раз, когда я шел по лагерю, эсэсовец сломал мне нос. Я не промолчал, спросил, почему он это сделал, а он ответил, что я юден хунд – еврейская псина, и ударил меня снова.

Один ребенок в Аушвице сказал мне, что хочет стать собакой, когда вырастет.

Он слукавил: с собаками нацисты обращались гораздо лучше, чем с заключенными. Была у нас одна особенно жестокая надзирательница – мы боялись ее. Она неутомимо использовала дубинку для битья и никогда не расставалась со своими немецкими овчарками. Как ласково она с ними обращалась! Называла их не иначе как майн либлинг – мои дорогие. Неслучайно один ребенок в Аушвице сказал мне, что хочет стать собакой, когда вырастет…

Однажды утром мы строем шли на работу – по десять человек в ряд – и травили анекдоты, чтобы хоть немного поднять настроение. Кое-кто смеялся, и сопровождавшая нас эсэсовка, обожавшая собак, потребовала объяснить, что тут смешного. Я опять не удержался и переспросил у нее: «Смешного? Разве в Аушвице есть над чем смеяться?» Она рассвирепела и ударила меня – целилась в лицо, но попала в грудь. Все бы ничего, если бы под курткой я не прятал тюбик с зубной пастой. Ее удар «сокрушил» тюбик, и паста разлетелась во все стороны. От этого смех только усилился. Она растерялась, но позже отомстила мне.

С ее подачи я получил семь ударов плетью. Меня привязали к лежащему на земле столбу грудью вниз и зафиксировали ноги, после чего два больших и сильных человека по очереди стали меня хлестать. С третьего удара кожа на спине лопнула и потекла кровь. В раны запросто могла попасть инфекция, но перевязать их было негде. Совсем негде.

К тому же наказание еще не закончилось. Три часа мне пришлось простоять голым в тесной клетке, стенки которой были усеяны иглами, – на глазах у всех, кто проходил мимо. Когда я норовил упасть в обморок и начинал сползать, иглы впивались в меня и боль возвращала меня в сознание. Нацисты превратили мою спину в месиво. Следующие три недели я бродил по ночам или спал сидя, опершись на чью-нибудь спину. Когда одна спина переставала служить мне опорой, я падал. И начинал искать другую…

Среди заключенных были и те, кто шел против своих, – коллаборационисты, презренные капо, которых нацисты поощряли за доносы. Наш капо, еврей из Австрии, был настоящим выродком, чудовищем. Он отправил в газовые камеры множество людей за подачки вроде сигарет, шнапса и теплой одежды. Даже собственного кузена не пощадил – тоже отправил в печь!

Как-то во время обхода он заметил шестерых пожилых венгров, которые прервали работу только затем, чтобы согреть руки у бочки для сжигания нефтяного кокса. А что еще им оставалось делать? Ведь заключенные работали без перчаток, и на морозе пальцы просто переставали шевелиться. Он записал их номера, что означало: всех шестерых ждет наказание плетью. А ведь для них это было почти равносильно смертному приговору! Я уже имел опыт в таких делах и знал, что перенесу экзекуцию намного легче. И крикнул капо, чтобы вместо них наказали меня. Он был полным ублюдком, но, к сожалению, не был полным дураком и понимал, что из-за «экономически ценного еврея» у него могут возникнуть неприятности. Тех венгров засекли до смерти. Самое ужасное – то, что он донес на них только из жадности…

После этого случая мое решение оставаться верным себе и сохранять достоинство еще более окрепло. Ох как это было непросто! Вступил в свои права голод. Он отбирал не только физические, но и душевные силы. В одно из воскресений, получив свою порцию хлеба, я отправился за тарелкой супа. А когда вернулся, хлеба уже не было. Кто-то из тех, с кем я жил в одном бараке, а может, и спал на одних нарах, украл мою еду. Некоторые скажут – что же тут такого? Люди пытались выжить, их можно понять. Я с этим не соглашусь. Да, в Аушвице выживали самые приспособленные, но не за чужой счет!

Я никогда не позволял себе забывать, что значит оставаться цивилизованным. Не видел смысла выживать, если ради этого мне придется стать дурным человеком. Я никогда не крал чужой хлеб, не причинял зла другим заключенным и делал все возможное, чтобы помочь своему ближнему.

Пища – дело наживное: сегодня ее нет, завтра она появится. А вот если человек утратил свою нравственность, ее уже не вернешь. Утрачивая нравственность, ты теряешь и самого себя.

В лагере я сразу же отыскал доктора Киндермана, пожилого джентльмена из Ниццы, с которым мы подружились, и шепнул ему на ухо: «Мсье Киндерман, у меня пуля в ноге. Вы можете ее извлечь?»

Я жил в четырнадцатом блоке, Киндерман – в двадцать девятом, но встречу мы назначили в туалете шестнадцатого – это был единственный на весь лагерь туалет для заключенных, где имелась дверь. Там он и собирался провести операцию по извлечению пули. Замка на двери, конечно, не было – пока доктор работал, мне приходилось придерживать ее рукой. Не было и хирургических инструментов, но доктор нашел выход из положения – отыскал где-то приспособление из слоновой кости для вскрытия писем, что-то вроде небольшого ножа. Он предупредил, что будет чертовски больно и вынести процедуру без криков не получится. Мы продумали и это. Рядом с Аушвицем, как раз неподалеку от шестнадцатого блока, находился женский монастырь, где каждый вечер громко звонил колокол, и его звон заглушал все остальные звуки. Когда ударил колокол, доктор приступил к делу. Он не преувеличил – было невыносимо больно! К счастью, недолго: доктор извлек пулю одним уверенным движением с помощью ножика, изначально предназначенного для совершенно иной цели. После этого он велел мне облизать пальцы и смочить рану слюной – в наших обстоятельствах это был единственный способ ее продезинфицировать. Каждый вечер мы встречались в этом же туалете, и он обрабатывал мне рану. Через три месяца она полностью зажила. Шрам остается по сей день, как и самые добрые воспоминания о докторе Киндермане, благодаря которому я в тот раз остался жив.

После войны я пытался найти доктора Киндермана и с большим сожалением узнал, что он скончался. Я всегда буду благодарен ему: за то, что спас мне жизнь, оказал неоценимую помощь моему лучшему другу и моей сестре, и за его бесценный совет, которому в дальнейшем я старался следовать неизменно. «Эдди, – сказал он, – если хочешь выжить, сразу после работы ложись и отдыхай, береги энергию. Один час отдыха – это два дня жизни».

Некоторые заключенные, вернувшись с работы, начинали сновать взад-вперед по территории лагеря. Одни искали еду, другие – членов семьи и друзей. И действительно иногда кто-то находил своих близких. А вот добыть еду с помощью такой беготни было невозможно – они лишь впустую тратили драгоценную энергию. Я берег ее как мог, зная, что каждая сбереженная калория увеличивает мои шансы согреться и залечить раны.

В Аушвице надо было неустанно следить, чтобы тело сохраняло работоспособность. Для этого требовалась отказаться от всего, кроме воли к жизни, сосредоточиться на том, чтобы прожить еще один день. Тем, кто тратил энергию на оплакивание утраченного – прошлой жизни, семьи, материальных ценностей, – это было не по силам. В Аушвице не существовало ни прошлого, ни будущего – одно лишь выживание. И выжить можно было, только приспособившись к этой немыслимой адской жизни.

Однажды к нам привезли венгров, которые решили растягивать свои пайки: они разрезали хлеб пополам – одну половину съедали, другую заворачивали в бумагу и припрятывали на потом. Узнав об этом, мы пришли в ярость. Они не понимали, к чему могла привести их бережливость! Если бы нацисты нашли спрятанный хлеб, то не только избили бы их, но и урезали бы наши и без того мизерные пайки под предлогом того, что евреи не справляются и с нынешними порциями. Как тут было не возмутиться! Мы всегда хотели есть, все больше теряли в весе, некоторые начинали бредить от голода!

Моему соседу по нарам – французскому еврею, который до войны работал поваром, – снились кошмары о еде. Во сне он говорил о волованах, филе-миньонах и багетах. Никому он особо не мешал, но мне, лежащему рядом со сведенным от голода животом, стало невмоготу выслушивать описания всех этих вкусностей. В одну из ночей я разбудил его и сказал по-французски: «Если ты не заткнешься со своими миньонами и со своей выпечкой, я тебя убью!»

По утрам под звон колокола нас выводили на перекличку. 18 января 1945 года колокол разбудил нас в 3 часа ночи. После переклички нам объявили, что сегодня мы не идем на работу, а пешком отправляемся в Германию…

Нацисты терпели одно поражение за другим. Русская армия приближалась и находилась всего в двадцати километрах от Аушвица. Руководство лагеря запаниковало: ведь все, что здесь с нами творили, могло раскрыться. Поэтому было принято решение эвакуировать лагерь со всеми его подразделениями, а крематории взорвать. Заключенных предполагалось перевести в другие лагеря, расположенные на территории самой Германии. Эта акция известна сегодня как «Марш смерти из Аушвица», во время которого погибло около пятнадцати тысяч заключенных. Одни замерзали насмерть. Многие просто падали в изнеможении, и нацисты сразу же стреляли им в рот. Мы шли по снегу целую вечность под звуки выстрелов, которые обрывали одну жизнь за другой.

Это было самое тяжкое испытание в моей жизни. Температура опустилась ниже минус 20 градусов. Три дня мы шли без пищи и воды. Но у меня все-таки был Курт… Мы добрались до города Гливице, где нас разместили на втором этаже заброшенного здания. И вот тут-то Курт сказал, что больше не может сделать ни шага…

Он сказал: «Эдди, я не пойду дальше». И на меня накатило отчаяние. Я не хотел, я просто не мог увидеть, как застрелят моего самого лучшего в мире друга! И начал лихорадочно искать место, где можно спрятаться.

На нижнем этаже, в душевой, я заметил в потолке люк. Отыскав лестницу, заглянул в него в надежде обнаружить пространство, которое может послужить укрытием. И вздрогнув от неожиданности и испуга, увидел, что там уже прячутся три человека! Причем они испугались гораздо больше, чем я, приняв меня за нациста. Я сообщил о своем открытии Курту, и он к ним присоединился. Снаружи я прикрыл убежище большим куском дерева, который нашел поблизости. Конечно, перед этим я обнял Курта и попрощался с ним. Если у него теперь появилось хоть полшанса выжить, я был готов вновь присоединиться к «Маршу смерти». Мне и самому очень хотелось выжить. Хотя бы для того, чтобы, возможно, когда-нибудь встретиться с Куртом снова…

Шесть недель я пролежал в больнице, постепенно восстанавливая силы. Когда мне стало гораздо лучше, я решил отправиться в Бельгию, чтобы разыскать своих родственников. Перед тем как я отправился в путь, мне выдали удостоверение беженца и самую необходимую одежду: несколько пар брюк, две рубашки и кепку.

Я шел пешком, иногда меня подвозили. На границе меня как немца не хотели впускать в страну. «Я не немец, – заявил я пограничнику. – Я еврей, которого Бельгия выдала нацистам, отправив на верную смерть. Но я, как видите, выжил. И теперь возвращаюсь в Бельгию». Возразить ему на это было нечего. Меня не только пропустили, но и выдали карточку на двойной паек, который предусматривал получение большего количества хлеба, масла и мяса, чем обычный. Все эти продукты являлись редкостью в послевоенное время.

И опять ноги сами понесли меня в квартиру, где родители с сестрой жили после побега из Германии. Сама квартира была на месте, и в ней никто не жил, но все вещи, которые родителям пришлось здесь оставить, конечно же, пропали. Находиться в этой квартире было тяжело: все напоминало о том, что я никогда больше не увижу маму и отца.

Мне не удалось найти никого из нашей семьи. До войны у нас было больше сотни родственников по всей Европе. А после войны, во всяком случае, по тем сведениям, которыми я тогда располагал, не осталось никого.

Поэтому я не слишком сильно ликовал по поводу своего освобождения. Освобождение дает свободу, но свободу для чего? Чтобы жить в одиночестве? Чтобы читать кадиш, еврейскую молитву, по своим близким? Это не жизнь! Я знал многих людей, которые после освобождения покончили с собой. Я был очень одинок и очень скучал по маме.

Надо было сделать выбор: продолжать жить или найти таблетки, которые позволили бы мне покинуть этот мир вслед за родителями. Нет! Выбор-то был сделан. Ведь я уже пообещал себе и Богу, что проживу лучшую жизнь из возможных. Иначе смерть моих родителей и все наши страдания окажутся напрасными.

И я стал жить дальше…

Я не чувствовал себя в Европе как дома. Трудно было забыть, что тебя окружают люди, которые даже не попытались остановить преследования, депортации и уничтожение моего народа. Из Бельгии было депортировано двадцать пять тысяч евреев – выжили из них менее тысячи трехсот.

В Брюсселе мне иногда казалось, что я со всех сторон окружен коллаборационистами. Ведь люди, выдавшие моих родителей, вполне могли сидеть за соседним столиком в кафе и спокойно пить кофе. Евреев выдавали из ненависти, антисемитизма, страха и даже жадности. Многие еврейские семьи были убиты потому, что соседям просто приглянулись их вещи.

Однажды мы с Куртом гуляли по брюссельской рыночной площади, и вдруг я увидел такое, что вначале не поверил своим глазам. Я указал Курту на мужчину в отличном, до боли знакомом костюме.

– Видишь того человека? – спросил я. – Могу поклясться, что на нем мой костюм!

– Ты шутишь, Эдди?

– Нисколько, – ответил я. – Я пойду за ним.

Мы следовали за этим человеком, пока он не повернул в уличное кафе. Я подошел к нему и сказал прямо, без обиняков, что на нем мой костюм, и спросил, где он его взял. Мужчина делано возмутился, заявив, что, видно, я сошел с ума и костюм пошит специально для него. Но я-то знал, что он лжет. Это был уникальный костюм с никерброкерами для велосипедной езды, который невозможно было спутать ни с каким другим, – мне сшили его на заказ в Лейпциге. Тогда я нашел полицейского и обратился к нему:

– Видите вон того человека в кафе? Он украл мой костюм.

– Так, – сказал полицейский. – Сейчас попросим его снять пиджак.

Мужчина долго артачился, но потом наконец уступил. И конечно, на пиджаке оказался ярлык замечательного портного, у которого я был в Лейпциге перед войной. Этот самый обыкновенный вор не смог даже прочитать немецкую надпись на ярлыке и не без смущения согласился вернуть мне костюм. Да, это был просто вор, но настоящие коллаборационисты, на руках у которых была еврейская кровь, до сих пор свободно разгуливали по улицам Брюсселя.

Однажды во время прогулки я наткнулся на капо из Аушвица, того выродка, который отправил на смерть множество евреев, хотя и сам был евреем. Он был жив и свободен! Я пошел в полицию и сказал, что его надо арестовать, но мне посоветовали… обо всем этом забыть. Оказывается, этот негодяй женился на дочери влиятельного брюссельского политика, и полиция просто не хотела с ним связываться.

Мы с Куртом решили сами рассчитаться с ним за все злодеяния, выбрав подходящий момент, но он нас узнал и стал намного осторожнее: перестал появляться на улице один, возможно, нанял телохранителей, и всегда ходил с двумя немецкими овчарками. Как и многие другие преступники и убийцы, он так и не получил по заслугам…

Мы не могли больше оставаться в Бельгии. Формально я все еще был беженцем, и каждые полгода мне приходилось вновь подавать заявление на пребывание в стране. Жили мы замечательно и были счастливы, но снова и снова, с чистого листа, строить планы только на шесть месяцев становилось уже невмоготу. Курт с женой переехали в Израиль, моя сестра Хенни – в Австралию, где вышла замуж и создала семью.

Я подал сразу два заявления на переезд: в Австралию и во Францию. В марте 1950 года я получил разрешение на проживание и работу в Австралии. Мы отправились в Сидней на пароходе «Сорренто», за месяц проделав путь от Брюсселя до Парижа, затем от Парижа до Генуи, а оттуда до Австралии. В Сидней мы прибыли 13 июля. Поездка стоила тысячу фунтов, но нам ее оплатил Американский еврейский объединенный распределительный комитет – благотворительная организация, известная также как «Джойнт». Я обещал вернуть эту сумму – и сдержал слово. Что вызвало удивление, поскольку мало кто возвращал деньги благотворительной организации. Но для меня это было делом принципа. Ведь эти деньги могли помочь кому-то еще.

Прямо в день приезда, в четверг, я вместе с женой и ребенком явился на О’Коннел-стрит, в офис компании «Эллиот Бразерс», где должен был приступить к работе на производстве медицинского оборудования. Босса наша семейка рассмешила, и он сказал с напускной серьезностью: «Вообще-то мне нужен только один инструментальщик, а не три!» Потом достал чертеж сложного устройства, которое производили в Европе, пока промышленность не была разрушена войной.

«О да, – сказал я, посмотрев чертеж. – Без проблем. Сделаем». И в понедельник приступил к работе.

Да, послевоенная жизнь в Австралии действительно напоминала нам рай. Наши дети выросли, родили своих детей, и я стал очень счастливым человеком. Но в самой глубине моей души таилась грусть. Как могло случиться, что мой отец умер в пятьдесят два года?! Мои дети уже его пережили…

Ради чего были все наши страдания? Мы страдали и умирали, но зачем? Только ли по вине одного безумца? Или вовсе без причины? Среди шести миллионов погибших евреев, убитых нацистами, было множество врачей, ученых, инженеров, художников, архитекторов, юристов, педагогов. Сколь многого могли бы достичь эти образованные мужчины и женщины, профессионалы в своем деле, если бы им удалось выжить! Я думаю, нам бы уже удалось победить рак… Но нацисты не считали евреев людьми. Они просто не способны были понять, сколько потеряет мир с гибелью миллионов представителей нашего народа.

Десятилетиями я даже не заговаривал о том, что пережил во время холокоста. Было слишком больно не только говорить, но и думать об этом. Хотелось спрятать боль поглубже и не вытаскивать ее из памяти. Легко ли говорить о том страшном времени, если ты потерял мать, отца, всех своих тетушек и кузенов – почти всех, кого любил? Возможно, я хотел защитить от этой правды своих детей – им бы она тоже принесла только боль, во всяком случае, я так думал. Так что держал рот на замке.

Но годы шли, и я стал задавать себе другой вопрос: почему жив именно я, а не те, кто умер столь ужасной смертью? Сперва я решил, что Бог (или какая-то высшая сила) допустил ошибку и я тоже должен был умереть. Но позднее размышления привели меня к таком выводу: возможно, я выжил, чтобы взять на себя ответственность рассказать о холокосте, о том, что я тогда пережил, чтобы предупредить мир, насколько опасна бывает ненависть.

Я никогда толком не умел работать со словами. Моя жена – другое дело: она очень интересуется поэзией и прекрасно в ней разбирается. Я всегда думал, что она должна была выйти замуж за поэта, а не за меня. И мне просто повезло. Машины – вот в чем разбираюсь я, математика и другие точные науки, делание чего-то своими руками – вот мои приоритеты. Тем не менее желание рассказать свою историю становилось все настойчивей и настойчивей…

В первый раз я выступил публично в католической церкви. Наши близкие друзья были набожными католиками, они и предложили мне поделиться своей историей во время службы. Было тяжело, но первый шаг я сделал…

А в 1972 году двадцать выживших в холокосте, в их числе был и я, собрались вместе и пришли к единому мнению: «Мы должны говорить о том, что с нами произошло. Мир должен это знать». Мы решили создать свою ассоциацию и, если нам удастся собрать достаточно средств, найти постоянное место для встреч и общения. В 1982 году наша группа была официально оформлена как «Австралийская ассоциация евреев, выживших в холокосте». (Годы спустя, когда к нам присоединились наши дети, мы стали называться «Австралийской ассоциацией евреев, выживших в холокосте, и их потомков».) Потом мы начали искать место для Сиднейского еврейского музея, который планировали основать. В первую очередь для того, чтобы представить в нем историю холокоста.

В этом деле удача тоже не обошла нас стороной! Один из членов нашей ассоциации дружил с Джоном Сондерсом, успешным бизнесменом, который вместе с Фрэнком Лоуи основал «Вестфилд Груп» – компанию, которая шла тогда в гору и занималась строительством башен на Уильям-стрит. И мистер Сондерс, к нашей радости, вложил шесть миллионов долларов в создание еврейского музея в Дарлингхерсте, в Маккавей-Холле, построенном в 1914 году в память о еврейских солдатах, участвовавших в Первой мировой войне. Так в 1992 году появился Сиднейский еврейский музей.

В 2007 году экспозиция музея была значительно расширена. Сейчас в нем представлена не только история холокоста, но также еврейская культура и история Австралии, восходящая к временам Первого флота: среди переселенцев, которые отправились на одиннадцати кораблях из Великобритании в Австралию, чтобы основать первую колонию, было шестнадцать евреев.

В 2011 году мы организовали небольшую группу выживших в холокосте, чтобы общаться и делиться своими историями в неформальной обстановке. Это была группа «для своих», мы назвали ее «Фокус». Она существовала отдельно от ассоциации, открытой для всех евреев, которые хотели внести вклад в сохранение памяти о холокосте. Доступ в нее был открыт только тем людям, которые прошли через концентрационные лагеря и знали не понаслышке, что значит каждый день сталкиваться со смертью, что значит чувствовать, как ветер доносит до тебя дым из труб крематория, где сжигают твоих друзей. Для тех, кто спрашивал себя: «Куда мне идти, чтобы спастись?» И понимал, что идти некуда. Для тех, кого мучили, морили голодом и предавали…

«Фокус» был создан, чтобы каждый из нас мог рассказать о том, что пережил, и обрести долгожданное чувство освобождения. Мне снова трудно подобрать слова, чтобы описать, как это – находиться рядом с человеком, который тоже был там; который чувствует то же, что и ты; который понимает, почему ты воспринимаешь мир именно так. Другие люди могут попытаться нас понять – и это уже достойно восхищения! Но понять по-настоящему не смогут, потому что не испытали того, что мы. Неважно, сколько книг о холокосте они прочитают и насколько сильно будут стараться понять. Понять друг друга можем только мы – пережившие холокост.

Я жил, как мне когда-то казалось, в свободной стране, а потом эта страна превратилась в мою тюрьму… Мне хотелось поделиться этим с людьми, которые пережили то же, что и я! Есть такая поговорка: разделенное горе – это половина горя, а разделенная радость – это двойная радость. Вот стихотворение на моем родном языке, которое, как мне кажется, хорошо передает наши чувства:

Есть среди выживших люди, которые скажут, что мир ужасен, что в каждом человеке заложено зло и что в жизни нет ничего хорошего. Знаете, почему они так говорят? Потому что они так и не освободились. Их покалеченные тела вышли из концлагерей более семидесяти пяти лет назад, но их разбитые сердца там и остались. Я знаком с такими людьми: им не посчастливилось испытать чувство свободы, избавиться от бремени страданий и обрести счастье. Так ведь и мне потребовалось много лет, чтобы осознать, что, пока в моем сердце остаются страх и боль, я не буду по-настоящему свободен!

Я не призываю выживших в холокосте простить немецкий народ. Я и сам не смог этого сделать. Да, мне очень повезло: в моей жизни было столько любви и дружбы, что мне удалось отпустить свой гнев. Держаться за гнев бессмысленно. Он ведет к страху, страх – к ненависти, а ненависть – к смерти.

Многие люди моего поколения воспитывали своих детей в тени этой ненависти и страха. Но, приучая детей к страху, вы только осложняете им жизнь. В конце концов, это их жизнь! Они должны радоваться каждой ее минуте. Вы привели их в этот мир и обязаны помогать им, а не подавлять своим негативным мышлением. Если ты не свободен в своем сердце, не отнимай свободу у собственных детей! Своим детям я всегда говорил и говорю: «Я привел вас в этот мир, потому что хотел вас любить. И все, что мне от вас нужно, – это ваша любовь и уважение». Я горжусь своей семьей. Это мое главное достижение. Нет ничего прекраснее, чем видеть, как пополняется твоя семья, разделять с детьми радость, когда у них появляются собственные дети. Став дедушкой, я ощутил особую связь со своими детьми и счастье сопереживания. Вот мой сын держит на руках собственного сына, вот он наблюдает, как малыш растет и постепенно превращается из ребенка в мужчину, получает образование, влюбляется, строит собственную жизнь… Я вижу, что все это он делает с радостью, и разделяю ее с ним. Точно так же радовался я сам, когда наблюдал за своими детьми. Да, я все время твержу им, что они мне ничего не должны. Да разве они слушают? Конечно нет! Они дают мне все, что только можно пожелать.

Каждый день, когда я сажусь за стол с чашкой кофе, меня окружают фотографии моих сыновей – Майкла и Андре, их жен – Линды и Евы, моих внуков – Даниэля, Марка, Филиппа, Карли и моих правнуков – Лары, Джоэля, Зои, Сэмюэля и Тоби. В них я вижу себя и свою любимую Флор. И своего отца, и свою маму – вижу любовь, которую они успели мне подарить за время своего короткого пребывания на земле. Все-таки жизнь – это невыразимое и великое чудо! Дети растут, живут, одерживают победы, терпят поражения, что-то создают, отдают это на благо общества, которое многое дает им взамен. Потом через все это проходят их дети. И так далее… Вот поэтому мы и живем. Поэтому работаем и стремимся передать все лучшее, что в нас есть, следующим поколениям.

Доброта, щедрость, вера в своего ближнего дороже денег – это один из первых и самых важных уроков, которые дал мне отец. И хотя бы только потому, что он научил меня доброте, он всегда будет с нами. Человек умирает, а совершенное им добро остается…

Вы уже знаете: я долго не хотел обременять детей своей историей. Когда мой старший сын впервые ее услышал, он был уже взрослым. Майкл каким-то образом узнал о моем выступлении в Большой синагоге, где я должен был рассказывать о том, что пережил во время холокоста. Никогда раньше мы с ним об этом не говорили! Он приехал загодя и укрылся за занавесом, чтобы я не узнал о его присутствии. Когда я закончил, он вышел оттуда в слезах и крепко меня обнял… С тех пор мои дети приходили на мои публичные выступления. Тем не менее у меня никак не получалось поговорить об этом с ними наедине. Иной раз вроде решусь – да, сейчас! Но посмотрю на сына и как всегда увижу в его лице черты своего отца. И мне становится невыносимо тяжело…

Иногда мне кажется, что мы, выжившие в холокосте, совершили большую ошибку, так долго не делясь своим прошлым. Не упустили ли мы возможность повлиять на поколение, которое могло сделать этот мир лучше, остановить ненависть, которая по нему расползается? Скорее всего, мы действительно недостаточно говорили об этом. Теперь ведь есть и отрицатели холокоста – люди, которые не верят, что все это происходило на самом деле. Можете себе такое представить?! И куда, по их мнению, делись шесть миллионов человек? И откуда взялась у меня на руке эта татуировка?

Я совершенно уверен и ощущаю это как никогда раньше, что мой сегодняшний долг – свидетельствовать о том, что тогда происходило со мной и миллионами других людей. Я знаю, будь с нами моя мама, она бы сказала: «Соверши это для меня, Эдди! Постарайся сделать этот мир лучше».

Шли годы, и я увидел, как мои слова, обращенные ко всем живущим ныне и грядущим поколениям, находят все больший отклик. Так здорово было это почувствовать! Я общался с тысячами школьников, с политиками, специалистами из разных сфер деятельности. Моя история предназначена для всех! Последние двадцать лет я ежегодно приезжаю в Академию вооруженных сил Австралии, чтобы поговорить с молодыми солдатами. В первую очередь я хочу достучаться именно до них – молодых людей, которые когда-нибудь могут принять участие в боях. Мое послание особенно важно для тех, у кого в руках может быть оружие!

А выступая перед школьниками, я каждый раз говорю: «Пожалуйста, поднимите руки те, кто, выходя сегодня утром из дома, сказал: «Мама, я люблю тебя!» И вот к чему это однажды привело: когда я вернулся домой, жена мне сказала: «Эдди, тебе звонила какая-то миссис Ли. Она хотела с тобой поговорить».

Я перезвонил этой женщине:

– Миссис Ли, вы хотели со мной поговорить?

– Здравствуйте, мистер Яку! Что вы сделали с моей дочерью?

– Миссис Ли, я ничего не делал! – ответил я.

– Напротив! Вы совершили настоящее чудо! Она пришла сегодня домой, обняла меня и прошептала на ухо: «Мама, я тебя люблю». Ей 17 лет. И она никогда раньше мне ничего такого не говорила – только спорила со мной все время.

Да, я пытаюсь научить бережному и любовному отношению к матери всех юношей и девушек. И не устаю повторять нечто вроде этого: «Мама делает для тебя все. Покажи ей, что ты ее любишь и ценишь. Зачем ссориться с любимыми? Выйди на улицу, найди человека, который кидает мусор где попало, и ругайся с ним сколько хочешь. Есть миллион людей, которые заслуживают ругани куда больше, чем твоя мама!»

Семьдесят шесть лет назад, когда война закончилась, я встретился с нацистом, который содержался под стражей в Бельгии как военный преступник. «Зачем? Зачем ты это делал?!» – спросил я его. Меня мучил этот вопрос, и я хотел получить на него ответ. Ответить он не смог – лишь задрожал и разрыдался. Это был уже не человек, а тень человека. Мне стало его почти что жаль. Он не выглядел злым. Он выглядел таким жалким, словно уже был мертв. Мой вопрос так и остался без ответа…

Чем старше я становлюсь, тем чаще думаю: зачем? Я не могу перестать думать об этом как об инженерной проблеме, которая всегда имеет какое-то решение, как о механизме, который можно изучить, продиагностировать, выяснить, что пошло не так, и исправить.

И я нашел лишь один ответ – ненависть. Ненависть – источник болезни, подобной раковой опухоли. Увеличиваясь, захватывая все больше пространства, она может убить твоего врага, но при этом уничтожить и тебя самого…

Не вините в своих несчастьях других. В конце концов, никто и никогда не говорил, что жить легко. Но жизнь легче, если ты ее любишь. Если ты ненавидишь свою жизнь, жить становится невозможно. Несмотря на все страдания, которые мне пришлось перенести, я хочу доказать нацистам, что они были не правы. Я хочу доказать людям, которые ненавидят, что они не правы!

Я стараюсь быть добрым. Я никого не ненавижу, даже Гитлера. Но не могу его простить, иначе предам шесть миллионов погибших, которые не могут говорить сами за себя. Но я и живу за них, и делаю все, чтобы жить как можно лучше!

Ведь я дал обещание, что буду счастлив и буду улыбаться, когда закончатся самые мрачные времена в моей жизни. Ведь если ты улыбаешься, мир улыбается вместе с тобой. Конечно, жизнь не может состоять из одного лишь счастья. Всем нам порой бывает тяжело. Но нужно помнить, как тебе повезло, что ты жив – как нам всем с этим повезло! Каждый вдох – это подарок. Жизнь будет прекрасна, если ты позволишь ей быть прекрасной. Семьдесят шесть лет назад я и подумать не мог, что у меня будут дети, внуки и правнуки. Я был на самом дне жизни. А теперь я здесь…

Мой новый друг, когда ты отложишь эту книгу, пожалуйста, попытайся почувствовать ценность каждого момента своей жизни, как хорошего, так и плохого. Иногда будут слезы. Иногда веселье и смех. И если тебе повезет, как мне, у тебя будут друзья, с которыми ты всем этим сможешь поделиться.

Прошу тебя: не забывай каждый день быть счастливым и делать счастливыми других. Подружись с миром!

Сделай это для своего нового друга Эдди.

Честно говоря, у меня никогда не было намерения писать книгу, и я никогда не думал, что столько людей будут меня к этому подталкивать, ведь многие жертвы холокоста – и мои друзья, и незнакомые мне люди – уже изложили свои воспоминания о том страшном времени на бумаге.

Только когда мне вот-вот должно было стукнуть сто лет, издательство «Пан Макмиллан» сумело найти ко мне особый подход, убедив записать свои мысли и переживания. За это я искренне благодарю издателя Кейт Блейк и писателя Лиама Пайпера: Кейт – за ее веру в этот проект и настойчивость, а Лиама – за тонкость восприятия и умение превращать мои мысли в текст.

Не менее важными для меня оказались поддержка и вклад моей любимой семьи: дорогой жены Флор и сыновей Майкла и Андре. Эту книгу я писал для них, а также для моих внуков Даниэля Яку-Гринфилда, Марка, Филиппа и Карли Яку; правнуков Лары, Джоэля и Зои Гринфилд и Сэмюэля и Тоби Яку. А также для всех близких и дальних родственников: потомков моей сестры – Йоханны Лии Вольф и Мириам Оппенгейм; моего дяди Морица Эйзена (брата моей дорогой мамы) и тети Салы Дессауэр (сестры моего отца), которые успели уехать из Европы в Палестину еще до начала катастрофы. Эта книга – дань памяти всем моим родным, которых уничтожил самый жестокий режим в истории человечества.

Я писал эту книгу от лица шести миллионов невинных евреев, которые не могут высказаться сами, в память о культурных ценностях и огромном потенциале, который мы потеряли вместе с ними. Эта книга – для всех моих друзей, которых я приобрел за семьдесят шесть лет со времен холокоста. Не могу не упомянуть и не поблагодарить Сиднейский еврейский музей и замечательных людей, которые в нем работают. С момента его открытия в 1992 году они вдохновляли меня на то, чтобы я делился своей историей со всеми – от детей до стариков. Музей стал для меня вторым домом, а его сотрудники и волонтеры – моей второй семьей.

Английский не является моим родным языком, и эта книга, с учетом преклонного возраста, далась мне непросто. Но я очень надеюсь, что читатели сочтут мои усилия ненапрасными.

Помните: мы бессильны поодиночке, но вместе способны на многое.

Я хочу, чтобы наш мир стал лучше и человечность в нем возобладала над жестокостью и агрессивностью, а эта книга стала моим скромным вкладом в такие перемены. Мой друг, прошу тебя: никогда не теряй надежду. Никогда не поздно стать добрым и любящим человеком.

Я желаю всем

Сегодня по всему миру для обозначения концентрационных лагерей Освенцима/Аушвица традиционно используется название «Аушвиц» (Auschwitz). Однако в русской литературе и документах принято использовать название «Концентрационный лагерь «Освенцим», или краткий вариант «Освенцим», по названию польского города Освенцим (польск. Oświęcim, нем. Auschwitz), возле которого немецкие оккупационные власти в 1940 году организовали комплекс концентрационных лагерей и лагерей смерти, освобожденных советскими войсками в конце января 1945 года.

Из уважения к автору, который использовал в своей книге исходное немецкое название, также принятое и в английском языке, в переводе на русский язык название концлагеря оставлено «Аушвиц». – Примеч. ред.

Люди умирают / Цветы вянут / Железо и сталь разрушаются / Но не наша дружба

Более одного миллиона человек на момент выхода перевода книги на русский язык. – Примеч. ред.