Первоначальная версия повести «Смерть на Западе» была опубликована в 10–13 выпусках сборника «Загробные истории» — как дань бульварным изданиям, в частности Weird Tales. Настоящая, значительно переработанная, версия — дань памяти не только бульварным журналам, но и комиксам, особенно скандально известной серии ЕС и ранним выпускам «Джоны Хекса», а более всего — фильмам ужасов категории Б, вроде «Проклятия мертвецов», «Билли Кид против Дракулы», «Джесси Джеймс встречает дочь Франкенштейна» и прочим.

Первая версия повести «Смерть на Западе» посвящалась Элу Маначино. Эту я посвящаю своему брату, Джону Лансдейлу, который не раз помог мне советом. Многие были к месту, другие, да простит он, — не очень.

В общем, Джон, это твоя книга. Надеюсь, она тебе понравится.

В детстве мне нравились комиксы и фильмы, но еще больше я любил читать и пересказывать книги. Со временем литература поглотила меня целиком, но я не забыл о детских увлечениях, сохранил любовь к комиксам и фильмам. Их влияние особенно заметно в моем раннем творчестве.

Комиксы покорили меня по причине полного пренебрежения жанром. Содержание могло быть любым: вестерны мешались с научной фантастикой, фэнтези с хоррором и даже с любовным романом. И, конечно, история, пусть и в сомнительном свете.

В общем, смешение жанров было главным достоинством. Я любил комиксы за пестроту и яркость.

Что касается фильмов, я смотрел их все. Мюзиклы, мелодрамы, детективы, драмы, комедии. но первенство оставалось за фильмами с привязкой к фантастике. Я был в восторге от фильмов ужасов студии «Юниверсал», не гнушаясь, впрочем, низкопробных поделок в духе Роджера Кормана.

Вся эта круговерть накрепко засела у меня в голове.

Пожалуй, самыми популярными в то время были вестерны. Удивительно, почему теперь их так мало. Телевизор был напичкан вестернами, как муравьями на сладкой патоке. Среди лучших были «Дымок из ствола», «Мэйврик», «Берем пушки — и в путь», «Сыромятная плеть», «Обоз», «Взять живым или мертвым» (со Стивом Маккуином), «Бонанза» и «Человек с Запада» (кажется, он назывался так — тот, что снял Сэм Пекинпа, с блестящим и незаслуженно забытым Брайаном Кифом). Из прочих, тоже весьма достойных, стоит вспомнить «Шайенна», «Сахарную Ногу», «Виргинца» и «Бронко» — то, что сразу приходит на ум из множества сериалов, которыми я засматривался. Еще был «Законник», сценарий для которого написал великий Ричард Мэтисон; «Ларами», «Истории техасских рейнджеров» и так далее. Понятно, к чему я веду, — вестернов в шестидесятые хватало.

Впоследствии появились великолепные эксцентричные вестерны, например, сериал «Дикий, дикий Запад» — в общем, шуточный, но захватывающий и вдумчивый. Диковинные вестерны, если угодно. Я был завзятым любителем жанра, но тут попалось нечто уникальное. Вместе с любимыми фильмами ужасов они засели в подсознании, чтобы дождаться своего часа.

Вестерны были и на большом экране, категории А и категории Б. Я пересмотрел их несметное число, ведь тогда не возбранялось пойти на субботний детский сеанс и потом остаться на следующие два фильма. Бывало, я целый день просиживал в кинотеатре. И нередко получалось, что все три фильма, которые я посмотрел, были вестернами. Тогда после проката ждать появления фильма по телевизору приходилось долго. Сейчас они появляются на телеэкране почти одновременно с выходом видеодисков и всего через несколько недель после премьеры в кино. Сложно к этому привыкнуть.

В то время нам приходилось ждать.

Как вышло с одним вестерном под названием «Проклятие мертвецов».

В кино я его пропустил. Потом увидел в одной вечерней телепрограмме, и сюжет меня потряс. Вампир на Диком Западе.

О да!

Я пересматривал его раз за разом, и со временем очарование стерлось. Спецэффекты оставляли желать лучшего и портили впечатление. И в целом фильм нельзя было назвать шедевром. Зато в главной роли там снялся актер из сериала «Сыромятная плеть», и вампир в его исполнении был по-настоящему жутким. Хотя в нем было много от человека. Он пускал в ход и зубы, и револьвер, и вдобавок был влюблен. Фильм засел у меня в голове как заноза.

Были и другие диковинные вестерны, вроде «Джесси Джеймс встречает дочь Франкенштейна» или «Билли Кид против Дракулы».

Из комиксов я читал «Джону Хекса». Пусть не настолько наверченные, как мне потом вспоминалось, они точно были необычными, со странным героем.

Все мои пристрастия накапливались. Они крутились в темных закутках мозга, как крутится ухвативший добычу аллигатор, чтобы затянуть ее под воду.

Крутились без остановки.

И вот однажды, в конце семидесятых, я вновь увидел по телевизору «Проклятие живых мертвецов» и подумал: «Круто, но я мог бы сделать и лучше». Так родился замысел диковинного вестерна по моему сценарию.

Оставалась проблема: как найти на него покупателя. Ладно бы я написал хоть один, но я даже не имел представления, что это и как делается. Мне еще предстояло продать свой первый роман.

Когда накатил 1980-й, я сочинил роман под названием «Акт Любви»; написал пятьдесят страниц другого романа, впоследствии озаглавленного «Пронзающие ночь» (изначально он назывался «Ночь гоблинов»), и за пятнадцать дней написал «Смерть на Западе» — тот самый диковинный вестерн. Идеей для него стал фильм, который я хотел бы создать и увидеть. Он вышел по частям в нескольких выпусках Eldritch Tales.

Потом заговорили о возможности экранизации, и я за один присест написал полный сценарий, притом что так и не видел ни одного. Просто сел и переделал журнальную версию в сценарий.

Получилось неплохо.

Фильм так и не был снят, но сценарий отметили, что побудило меня заняться переработкой сценария в настоящую книгу, которая несколько отличается от первоначальной, «бульварной», версии. Я немного подправил сценарий, с течением времени он превратился в нечто вроде романа. Первый вариант вышел в издательстве «Пространство и время» с редакторскими правками — тьмой двоеточий и кое-где мое «сказал» поменяли на «пробормотал», «ответил» и так далее.

Я совсем не против двоеточий. Бывает, сам их использую. Но в тот раз с ними переборщили. Где смог, я их убрал, но время поджимало, поэтому значительное число осталось, вместе с парой «пробормотал». Редактора я не виню. Только себя. Плохо старался.

Никто не сможет прорычать или пробурчать фразу — попробуйте сами. Можно буркнуть или рыкнуть, даже, если на то пошло, пробормотать, но в целом так не годится. Это отвлекает от чтения. Не выношу, когда готовишь себя к тому, чтобы увидеть новую замену слову «сказал».

Он заметил.

Он ответил.

Он пробормотал.

Он рявкнул.

Он пробурчал.

Он приказал.

Он пропердел. (Шутка.)

И дальше в том же духе.

Еще хуже, когда простое и ясное «сказал» подменяют ярлыками вроде:

Он ответил с воодушевлением.

Он заявил со всей прямотой.

Он громко выдохнул.

Он негодующе проревел.

Р-р-р-р!

Да, я знаю. Такие приемы используют многие писатели, но не давите на мою любимую мозоль. Время от времени я могу смириться, но все равно ловлю себя на том, как промурлыкать, прокурлыкать, прореветь или извергнуть (последнее, правда, жесть) какую-то фразу. Получается черт-те что.

Когда автор пишет: «Она отозвалась с воодушевлением», — это литературный хлам. О воодушевлении героини должен говорить характер персонажей и сама сцена, а не ярлык в конце предложения. Потрудитесь соответствовать.

Ладно. Я поправил. Но если даже что-то упустил, проявите благосклонность. Я очень старался, чтобы книга сохранила первозданный вид: правки здесь минимальны, без переписывания заново.

Как бы там ни было, читается гладко и увлекательно, чем я горжусь.

Тираж был маленький, однако внимание привлек, и за прошедшие годы ко мне неоднократно обращались с предложением об экранизации. В итоге один французский продюсер приобрел его за хорошие деньги, но… фильм так и не сняли. Так что права на сценарий по-прежнему у меня.

Весьма прискорбно. Фильм был бы замечательный.

Ну, хоть книга удалась.

С течением времени меня не раз пытались раззадорить еще на одну книгу о Преподобном, но в ту пору достойный замысел не родился.

Лишь недавно появились мысли написать короткие рассказы о новых похождениях Преподобного — после событий, описанных в романе. Там он предстает более мрачным, циничным и расчетливым, чем прежде. Впрочем, в последнем рассказе под названием «Темные недра», который публикуется впервые, проявится и более светлая сторона.

Теперь вы держите в руках полный комплект историй о Проповеднике с револьвером, его странствиях на Западе и борьбе со злом. Возможно, появятся и другие — мне хотелось бы свести его еще с одним моим персонажем, Богом Лезвий, но пока судить об этом рано.

И последнее. Пока сочинял пару последних историй, я забыл имя Преподобного и взял его из наскоро написанного вестерна «Ночные летуны Техаса». Сам не заметил, если бы не один рецензент. То имя, Рейнс, почему-то засело у меня в голове, и я использовал его вместо настоящего имени Преподобного Мерсера. Не знаю, отчего так вышло. «Смерть на Западе» во всех отношениях лучше, чем «Ночные летуны Техаса», и все же то имя прицепилось, и я неосознанно поменял их местами. Это примечание для тех, кто прочитал все рассказы, кроме последнего, и задался вопросом, были ли Рейнс и Мерсер одним персонажем, ведь их сходство налицо.

Ответ — да.

Путаница вышла только с именами, и теперь, чтобы оправдать невинных или виновных, я снова поменял их местами. Так, как было задумано.

Надеюсь, чтение доставит вам столько же удовольствия, сколько я получил, занимаясь сочинительством. Эти истории — возврат к «бульварщине» и написаны для развлечения. Это не Книга Великих мыслей, а собрание старомодных, стремительных, захватывающих и брутальных сказаний.

Коль скоро вы читаете, — надеюсь, это именно то, что вы искали.

И, кто знает, возможно, приключения Преподобного продолжатся.

Мне хотелось бы верить.

Но — хватит!

Наслаждайтесь — и, как говаривали Рой Роджерс и Дэйл Иванс: «В добрый путь!»

Джо Р. Лансдейл (собственноручно)

Вечернее солнце, сжавшись в кровавый комок, убралось за горизонт, и полная белая луна поднялась на небе, как громадный моток туго скрученного шпагата. Сидя в седле, Преподобный Джебидайя Мерсер наблюдал ее сияние над высокими соснами. Вокруг в мертвенно-черном небе раскаленными точками вспыхивали звезды.

Дорога, выбранная им, была узкой. Деревья по обеим сторонам подступали вплотную, словно закрывая путь и сразу норовя сомкнуться за его спиной. Измученная лошадь плелась понурив голову. да и сам Джебидайя так утомился, что бросил поводья и не собирался ее понукать. Почти все мысли бежали из его усталой головы, кроме одной: он был вестником Господа, которого ненавидел от всего сердца.

Господь, разумеется, знал об этом, но эмоции были ему безразличны, раз Джебидайя оставался его вестником. Не из тех, кто чтил Новый Завет, а ветхозаветным — грубым, безжалостным и твердым, мстительным и не знающим сомнений — таким, кто мог бы прострелить ногу Моисею, плюнуть в лицо Святому Духу, снять с него скальп и бросить четырем диким ветрам.

Джебидайя был не прочь лишиться призвания вестника Господа, но коль обрел его через грехи свои, то, как ни старался забыть о нем, не преуспел. Он сознавал, что бежать от посланного Богом проклятия означало вечные адские муки, а продолжать свою миссию значило исполнять волю Божью, какие бы чувства ни питал он к своему господину. Его Господь был чужд прощения, равно как и любви. Его развлекали лишь покорность, рабство и унижение. Потому он и создал людей. Для забавы.

Пока он предавался раздумьям, дорога повернула и стала шире, открыв по одну сторону утыканную пнями прогалину с маленькой бревенчатой хижиной и большим пристроенным сараем. Сквозь занавешенное дерюгой окошко подмигивал оранжевый огонь — заманчивый привет изнуренному путнику.

Остановившись в нескольких шагах, Джебидайя наклонился в седле и позвал:

— Эй, в хижине.

Немного подождав, он позвал опять и не успел закрыть рот, как дверь распахнулась, а высунувшийся коротышка в шляпе с широкими обвисшими полями и с ружьем в руках спросил:

— Кто там зовет? Голос у тебя как у лягушки-быка.

— Преподобный Джебидайя Мерсер.

— Ты не проповедовать приехал, а?

— Нет, сэр. Я убедился, в этом мало проку. Просто прошу приюта в вашем сарае, чтобы переночевать под крышей. И если что-нибудь найдется для лошади и для меня. С толикой воды все сгодится. — Да, — сказал коротышка, — похоже, здесь сегодня место сбора. Двое уже прибыли, и мы как раз сели подкрепиться. Еды всем хватит, если подойдут горячие бобы и черствый хлеб.

— Буду премного обязан, сэр, — сказал Джебидайя.

— Это сколько хочешь. Пока слезай с этой клячи, веди ее в сарай и приходи есть. Меня прозвали Хрыч, хоть я не такой уж старый. Просто зубы все выпали и хромаю на ногу, что лошадь отдавила. В сарае, прямо за дверью, лампа. Зажги, а когда закончишь, погаси и возвращайся в дом.

Маленький песчаный вихрь закружился под копытами коня Джебидайи Мерсера, подхватил с мостовой несколько листьев, кувыркая проволок их через улицу прямо к распахнутой настежь покосившейся двери в заброшенную конюшню. Залетев внутрь, крошечный смерч внезапно иссяк, просыпав поднятые листья на землю как соскобленную рыбью чешую. Облачко пыли пыхнуло в стороны и улеглось на грязном земляном полу.

Джебидайя шагом подъехал к конюшне и заглянул внутрь. Болтающаяся на одной петле дверь заскрипела, чуть колыхнулась на ветру, но не сдвинулась с места. Внутри помещение пронизывали солнечные лучи, как острые сабельные лезвия, пробившие щели в стенах. Джебидайя увидел наковальню, кузнечные мехи, несколько сопревших куч старой соломы, вилы и остатки упряжи, уже позеленевшие от плесени. В пыли не было видно отпечатков подошв, но цепочки звериных следов тянулись во всех направлениях.

Он спешился, окинул взглядом улицу. За исключением опрокинутого дилижанса по соседству с изрядно обветшавшим зданием под вывеской «Отель для господ», улица была опустевшей, как волчье брюхо зимой. Остальные дома казались столь же запущенными, а один, через улицу от отеля, вовсе сгорел, оставив почерневшие развалины с горсткой роющихся в мусоре ворон. Ничего, кроме гудения ветра, не нарушало тишину.

«Добро пожаловать в Фолен Рок», — подумал Джебидайя.

Он завел коня внутрь и огляделся. В цепочках звериных следов не было ничего примечательного: опоссум, енот, белка. Собака и кошка. Кроме одних — крупных странных отпечатков, подобных которым он прежде не встречал. Какое-то время он разглядывал их, пытаясь определить принадлежность, но сдался. Впрочем, в одном он был уверен: следы не человеческие и не обычных животных. Кое-что совершенно иное.

Стало быть, он на месте. Он был на месте всюду, где таилось зло. Поскольку избран вестником Божьим, этого старого небесного урода. Джебидайя не раз желал избавиться от бремени, даже подумывая о смене профессии на подручного дьявола. Но как-то заглянув в преисподнюю, нашел ее малопривлекательной. Проклятый старый дьявол был из Божьей родни, ведь Бог любил ад не меньше, чем рай. Такова Его игра — рай и ад, добро и зло. Не более чем игра, поэтому Джебидайя презирал его и боялся. Ему выпало стать Божьим мстителем злу — и обратного пути нет. Бог не давал шанса. Он создал человека, указал выбор, но его же и лишил. И вместо того чтобы облегчить жизнь, как поступил бы истинно праведный дух, — допустил существование зла, ада и дьявола, а вину возложил на людей. Принцип Бога прост: делай, что велят, как бы трудно ни приходилось. Не слишком справедливо, но как есть.

Привязав коня в стойле, Джебидайя взял вилы и разворошил прелые соломенные кучи. В глубине обнаружилось пригодное для фуража сено. Стряхнув грязь, он кинул его в ясли. Пусть не лучший корм, но вкупе с оставшимся в седельной сумке зерном сойдет. Пока конь принялся за еду, он отложил вилы, зашел в стойло, распустил подпругу и снял седло, повесив его на перегородку. Потом, ненадолго оторвав коня от еды, снял уздечку и поводья, бросил рядом с седлом, вышел и закрыл калитку. Оставлять коня вот так, в заброшенной конюшне, не хотелось, однако ему предстояла близкая встреча со злом. Не сказать точно, какого именно свойства, но он мог чувствовать его рядом. Таков был дар — или проклятие, посланное Богом за его грехи. И этот дар, инстинкт, пробудился, едва он въехал в покинутый городок Фолен Рок. Первым позывом было скакать прочь, но он не мог так поступить. Предстояло исполнить свое предназначение. Но сперва нужно было найти воду для лошади и для себя, засыпать лошади зерно и найти безопасное место для ночлега. Если таковое отыщется. Джебидайя вышел на воздух, и, хоть стояла глубокая осень, ему стало жарко. Дул горячий ветер, воздух был влажным. Он прошел вдоль всей улицы и направился обратно к «Отелю для господ». Чуть постояв перед опрокинутым дилижансом, повернулся и вошел в отель.

С первого взгляда стало ясно, что прежде здесь располагался бордель. Внизу находился бар и ряды кабинок, наводящих на мысль о конюшне. Ему случалось однажды видеть подобное, в городке на мексиканской границе. Женщины размещались в таких же стойлах. Сверху вход прикрывали занавески, приходящиеся им на уровне талии. Чтобы приманить клиента, женщины задирали юбки, и счастливые ковбои, заплатив пару монет, могли, опрокинув стопку и выбив свою трубку, оседлать кобылку под хор ободряющих возгласов своих дружков. На постелях второго этажа располагались уже отборные девушки по пять американских долларов за случку.

Заглянув за стойку, Джебидайя увидел на полке батарею всевозможных сортов виски. Он выбрал бутылку и поднял ее к свету. Полная и закупоренная. Тут же на стойке сохранилось несколько бутылок пива с откидной пробкой. Он захватил пару и поднялся со своими трофеями наверх. Пинком распахнув несколько дверей, наконец обнаружил номер с большой запылившейся кроватью. Оставив выпивку на ночном столике, он снял одеяло и стряхнул пыль на пол. После чего подошел к окну и распахнул его. Воздух снаружи напоминал теплый войлок, но на контрасте с влажной духотой комнаты хоть немного освежал.

Итак, он нашел свой приют. Джебидайя присел на кровать, откупорил пиво и сделал пробный глоток. Пресное, как Северный Техас. Он взял обе бутылки, не потрудившись открыть вторую, и вышвырнул в окно, через мгновение услышав звон разлетевшегося по грязной улице стекла. Трудно судить, что его побудило это сделать, но он сразу почувствовал себя лучше.

Шагнув к столику, Джебидайя зубами выдернул пробку из бутылки с виски. Отхлебнул. Крепость и температура напитка примерно совпадали, и он сгодился бы для чистки револьверов, но вызвал желаемый эффект. Волна тепла прокатилась от горла к животу, приятная слабость ударила в голову. Виски — не еда и не вода, но желудок совершенно не противился. Еще пара глотков — и тепло разлилось по всему телу, зажгло огонь в чреслах.

Повторно хорошенько приложившись к бутылке, он вернул пробку на место и спустился вниз. На улице вновь осмотрелся в надежде отыскать где-нибудь воду. И когда взгляд скользнул по опрокинутому дилижансу, в глаза бросилось кое-что, не замеченное прежде. Дышло, к которому должны запрягаться лошади, было черным от крови. Он присмотрелся — все дышло покрывала засохшая кровь. Следом заметил разбросанные по земле лошадиные подковы, клочья гривы, даже откусанное ухо и полоску шкуры серой масти. Не говоря о шляпе и дробовике. И притом — запах. Не только запекшейся крови, но будто смешанный с запахом мокрой шерсти. Явно иного происхождения, чем от лошадиных останков. Здесь смердело злом, да так, что Джебидайя невольно откинул полы сюртука и проверил револьверы на поясе.

Из опрокинутого дилижанса послышался стон. Джебидайя быстро вскарабкался на его бок и, оказавшись у выбитого окошка, заглянул внутрь. Около дальней стенки лицом вниз лежала женщина. Джебидайя просунул руку в окошко, нашарил запор на двери, открыл и залез внутрь. Он попробовал пульс на шее. Женщина пошевелилась и вновь застонала. Он осторожно повернул ее голову. Смазливая молодка с вздувшейся на лбу шишкой и волосами, рыжими как огонь. В облегающем зеленом платье и изящных зеленых башмачках. Густо накрашенная. Бережно приподняв, он усадил ее. Глаза широко распахнулись — и она слегка подпрыгнула.

Джебидайя попытался улыбнуться, но, как видно, разучился.

— Все хорошо, леди, — произнес он. — Я здесь, чтобы помочь.

— Спасибо. Но помогите мне приподнять задницу. Я сижу на своем зонте.

Преподобный Джебидайя Мерсер унюхал негодяев прежде, чем те появились. Они выпрыгнули из кустарника по обеим сторонам дороги. Всего четверо. Один с револьвером, другой с дробовиком и пара со старательским инструментом, киркой да лопатой.

Рука быстро метнулась под полу сюртука, выхватывая кольт 36-го калибра военно-морского образца. Прежде чем приятель с дробовиком успел прицелиться, Преподобный всадил ему пулю точно между глаз, выпустив из затылка фонтан крови и мозгов, как поток рвоты с ягодами клубники.

Пущенная из револьвера пуля взвизгнула возле уха Преподобного. Свесившись с седла, он выстрелил дважды, так, чтобы пули пошли вразброс. Первая угодила стрелку в пах, вторая ровно в центр груди — отметиной смертельной простуды.

Теперь подоспели двое оставшихся. В такт взмаху лопаты Мерсер кубарем слетел с коня. Прокатившись по земле, он подхватился ровно так, чтобы заметить несущегося на него человека с киркой. Выстрел разнес врагу колено, тот завопил и полетел в кусты, потеряв шляпу, и завертелся там, как змея с отрубленной головой.

Последний из нападавших бросил лопату, запрыгнул на коня Преподобного, загнал ноги в стремена и пустился наутек. Джебидайя встал, уложил ствол на запястье левой руки и выстрелил, угодив наезднику в поясницу. Тот даже не дернулся — просто выпустил вожжи и упал. С маху грохнулся о землю и остался лежать на спине.

Осталось проведать негодяя с простреленным коленом. Он катался по земле и орал что есть мочи. — Колено мне отстрелил, — проскулил мужик.

— Так и есть, — сказал Джебидайя и нацелил револьвер в голову.

— Я сдаюсь, — сказал бродяга.

— Да, но гнев мой еще не остыл.

С этими словами Джебидайя пустил ему пулю в рот.

Пять пуль, посчитал он про себя. Огляделся, задержавшись на владельце револьвера. Тот был готов, как и другой, с дробовиком, в чьих широко раскрытых глазах отражалось солнце. Джебидайя направился к последней жертве. Лежа на спине, незадачливый владелец лопаты застонал, когда на него упала тень, и взглянул на проповедника.

— Я своих сраных ног не чую, — признался он.

— Это оттого, что я перебил тебе хребет, и скоро ты отправишься в ад. Вам, парни, следовало подыскать другое занятие. Грабить путников у вас получается хуже, чем вы, похоже, возомнили.

— Мы рудокопы.

— То, что вы затеяли со мной, на добычу руды не похоже.

— В шахтах завелись гоблины.

— Гоблины?

— Бога ради, помоги мне.

— Помогу тебе покинуть этот мир, — пообещал Преподобный. — Рассказывай про гоблинов.

— Ни хрена не скажу.

— Как хочешь. Но замечу, мысль о том, чтобы искать коня, не слишком меня радует. Могу оставить тебя истекать кровью — и пусть солнце докончит дело. С такой раной жизнь утекает по капле. Больно, может, не будет, но шевелиться не сможешь, а ближе к ночи вылезут койоты и волки. Доживешь до утра, слетятся грифы и вороны, прочие стервятники. Ну и муравьи. Тебе даже рукой не двинуть, чтобы хоть глаза прочистить. Признаться, такой дороги на тот свет я никому не пожелал бы.

Умирающий не сводил глаз с Преподобного. Он не мог шевельнуться, только голова, глаза и рот еще подчинялись.

— Пахнет странно, — прошептал он. — А вокруг какие-то тени.

— Это тени из ада, друг мой. Поджидают на той стороне и норовят сцапать тебя, прежде чем ты будешь готов. А запах оттого, что ты наложил в штаны.

— Из ада? Адские, мать их, тени?

— Вот именно. Ну а ты мало похож на паренька из воскресной школы. Будучи проповедником, я могу судить о том, какая участь ждет грешника. Такой у меня дар.

— Проповедник? Это ты — проповедник?

— Так и есть.

— Бог не одобрил бы то, что ты творишь.

— Ты не знаком с Богом так хорошо, как я. В некоторых случаях он на удивление снисходителен. — Помолись за меня, преподобный.

— Так что там про гоблинов?

— Если расскажу, пособишь мне отмучиться?

— Не исключено.

— В шахтах они, там, дальше. Глубоко внизу. Выжили почти всех, мать их. Может, пара дурней еще роют, прочие свалили. Будь у нас что жрать, не подались бы на такой промысел.

Губы Преподобного сжались:

— Это проясняет дело.

— Уж как есть. Что-то совсем потемнело. Едва тебя вижу.

— И все же ты еще долго протянешь. Тени уйдут и вернутся. И многое может случиться, пока они не утащат тебя в ад.

— Прошу, помолись за меня.

— Ну, приятель, пора мне. Надо коня отыскать.

— Не бросай меня так. Хоть молитву прочти, Христом Богом прошу.

Преподобный кивнул и стал читать «Отче наш». — Ну как, полегчало? — спросил он, закончив.

— Да.

— Прекрасно, только это не поможет. Ты умрешь, друг мой. Бог играет крапленой колодой. И не склонен прощать. Иисус был лжецом.

— Тогда кончай со мной, преподобный. Пока дружки не пожаловали.

— Так и быть.

Преподобный поднял револьвер и выстрелил рудокопу в глаз, услав в последний кульбит по дороге теней и кое-чего пострашнее.

Восточный Техас, 1880 год

Преподобный Мерсер понял, что оно приближается, по тому, как сгустились облака, превратившись в черную воронку и заставив потемнеть полуденное небо. Это было последнее из многих предзнаменований, и по опыту он знал, что тут кое-что большее, чем предвестие непогоды. Прошлой ночью упала звезда, прочертив в небе извилистую кровавую рану. Ничего подобного он никогда не видел. А еще было сердитое лицо в утренних облаках, которое он заметил мельком, но и этого хватило, чтобы понять — Бог посылает ему очередное дело из своего бесконечного списка.

Преподобный остановил лошадь на высоком холме и, приподняв шляпу, определил направление грозы. Когда воронки рванули вниз и коснулись земли, он, как и ждал, увидел, что ураган, терзая почву, несется на него. Преподобный обругал Бога, которому поневоле служил, и пустил скакуна вниз по холму. Небо брызнуло дождем, ветер начал завывать и дуть своим влажным дыханием в спину, словно бросившийся в погоню великан. Лошадь понеслась с холма в глубь леса, грохоча копытами по тропе из сосновых иголок и стремясь найти какое-то укрытие.

Пока Преподобный скакал, справа, среди сосен и огромных дубов, опускавших ветви почти до земли, показалось кладбище. Мерсер заметил покосившиеся и потрескавшиеся надгробья, вырванные из земли корнями деревьев, эрозией и временем. Из одной могилы торчал металлический прут почти в шесть футов длиной, опасно кренясь к западу. Казалось, он вот-вот оторвется от земли.

Тропа из сосновых иголок петляла между деревьями, постепенно становясь глинистой — мокрой, скользкой и кроваво-красной. Свернув еще раз, Мерсер увидел приткнувшуюся к склону холма грубую и неопрятную бревенчатую хижину. Ее крышу покрывала засохшая грязь, утрамбованная, вероятно, поверх соснового горбыля.

Преподобный направил лошадь прямо к двери и крикнул. Никто не отозвался. Он спешился. Дверь удерживала на месте деревянная задвижка. Преподобный нажал на нее, открыл дверь и завел лошадь внутрь. У стены стоял грубо зашкуренный брус. Преподобный взял его и вставил между двумя ржавыми металлическими крюками по обе стороны дверного проема. Стекла в окне заменяли обрывки пергаментной бумаги, которые трепетали на ветру, будто отслоившаяся мертвая кожа. Сквозь прорехи хлестал дождь.

Внизу, среди леса, кружилась черная злоба небес, вырывая из земли и опрокидывая деревья, чьи корни теперь отчаянно тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и с них свернувшейся кровью осыпались комья красноватой глины.

Лошадь Преподобного повела себя странно — опустилась на колени и, словно в молитве, склонила голову. Гроза обрушилась на холм раскатистой волной мрака, ее звуки напоминали громыхание паровоза. Следом деревья и весь холм, точно картофельное пюре по наклоненной тарелке, стремительно сползали к хижине.

В воздух полетели надгробия. Преподобный увидел огромный железный прут, который, будто копье, несся в его сторону. Мерсер бросился на пол.

Весь мир вопил. Преподобный не молился, поскольку давно считал, что его начальник уже все решил.

Хижина застонала, крыша треснула посередине, и в потолке образовалась дыра. Потоки дождя обрушились на спину Преподобного, который лежал вниз лицом, ожидая, что его в любой момент подхватит ветер и разорвут четыре всадника Апокалипсиса.

А потом все прекратилось. За окном было темно, поскольку его завалило грязью и деревьями. Сквозь дыру в крыше пробивалось немного дневного света, наполнявшего комнату каким-то туманным золотистым сиянием.

Когда Преподобный встал, оказалось, что в окно влетел тот самый железный прут и пробил голову лошади; та все еще стояла, подогнув передние ноги, а прут вошел в одно ее ухо и вышел из другого. Животное умерло, не успев даже понять, что его ударило.

Преподобный подумал, что единственная польза от смерти лошади в том, что теперь у него будет свежее мясо. Он неделю выживал на кукурузных лепешках и шел туда, куда направляли сокрытые в голове наставления Господа. В этот миг Преподобный понял, что Бог привел его сюда не без причины. А приятными такие причины не были никогда. Как всегда, придется столкнуться с каким-нибудь ужасом — не столько, подумал он, ради необходимости уничтожить зло, сколько ради развлечения небожителя. Все равно что линзами очков зажаривать муравьев до хрустящей корочки.

Преподобный осмотрел железный прут, убивший лошадь. На том виднелась какая-то надпись. Опустившись на колени, Мерсер вгляделся в нее. Надпись была на латыни, и слова исчезали в ухе лошади. Преподобный схватил прут, повернул голову лошади к полу, уперся сапогом в ее череп и потянул. Прут с влажным чавканьем высвободился, его покрывали кровь и фрагменты мозга. Преподобный достал из седельной сумки тряпку и начисто вытер прут.

Поскольку он знал латынь, сумел прочесть слова. Там было сказано просто: «И это должно его удержать».

— Вот черт, — произнес Преподобный и отшвырнул прут в сторону.

Должно быть, именно сюда направлял его Господь, и он мог лишь догадываться, что произойдет дальше, но подобный прут, сделанный из чистого железа, часто использовался, чтобы пригвоздить кого-то к могиле. Для зла железо — заклятый враг, а латынь, кроме того, — заклятый враг для тех, кто ее изучал, нередко заключала в себе больше сильных заклинаний, чем любой другой язык, живой или мертвый. И если нечто снаружи нуждалось в том, чтобы быть пригвожденным, то смерч, вырвавший прут, в буквальном смысле полной дождя и ветра десницей Божьей, дал свободу тому, что не должно было освободиться.

Впервые за долгое время Преподобный Мерсер подумал, что мог бы ослушаться Господа и сбежать, если бы нашел способ. Но он понимал, что это бессмысленно. То, что вырвалось на волю, приближалось, и остановить это — его работа. Либо остановит он, либо остановят его, и не только жизнь его оборвется, но и душу зашвырнет неизвестно куда. В списке возможных мест Рая не было. Если Рай вообще существует.

На крыше раздался стук. Преподобный посмотрел вверх и заметил нечто, со зловещей ухмылкой заглядывавшее в пролом. Оно немедленно отпрянуло и скрылось из виду. Преподобный вытащил из кобуры на бедре переделанный Кольт 44-го калибра, а из наплечной кобуры — Кольт Нэви 36-го. Первый он зажал в правой руке, второй — в левой. На пули было нанесено по капле серебра, благословленного самим Преподобным чтениями из Библии. Лучше чем ничего против приспешников Ада, хотя это почти то же самое, что сказать: лучше, чем ткнуть острой палкой в глаз.

От увиденного лица по спине Преподобного пробежал холодок, словно вдоль позвоночника на мокрых ножках промчался скорпион. Ведь это и лицом нельзя было назвать. Скорее костями с обрывками плоти там, где когда-то были щеки, и темными бугорками гниющего мяса над глазами. На макушке у твари было на удивление много огненно-рыжих волос — торчащих, свалявшихся и покрытых глиной. Растянутый в ухмылке упыря рот, длинные клыки.

Хуже всего глаза: красные, будто пятна крови, и жаркие как огонь.

Преподобный Мерсер сразу понял, что перед ним потомок Иуды. Один из вампиров, что произошли от того, кто отдал Христа на смерть за горсть серебра. Христа, беспомощного полубога, который обманул многих, заставив их поверить, что сердце Бога переменилось. Не переменилось, этот обман — часть игры великого ублюдка.

На крыше раздались шаги; сначала тяжелые, как у слона, затем — легкие и стремительные, точно у взбудораженной белки.

Преподобный попятился через комнату и отыскал угол как раз в тот момент, когда существо снова просунуло голову в дыру. Оно вытянуло длинную, едва прикрытую кожей шею; показались маленькие скользкие позвонки, которые поскрипывали, когда шея раскачивалась.

Подобно змее, существо вытягивалось сквозь пролом в крыше, выбросив вперед руки с длинными и гибкими пальцами, клацавшими друг о друга, словно жучиные лапки. Оно свесилось, цепляясь за край пролома ногами. Обнаженное, но каков бы ни был его пол, тот давно обратился во прах — ребра покрывал лишь пергамент кожи, таз — не более чем кость, а ноги превратились в иссохшие серые мышцы, обтянувшие кости. Тварь повернула голову и посмотрела на Преподобного. Тот взвел курок револьвера.

Чудовище щелкнуло ступнями и отцепилось от крыши. Легко спрыгнуло вниз, приземлилось на мокрую лошадь, задрало голову и принюхалось. Заметило Преподобного, но мертвое животное оказалось слишком притягательным. Чудовище качнуло головой и вцепилось зубами в шею мертвой лошади, издав сосущий звук. Брызнувшая во все стороны кровь украсила лицо и рот вампира. Алые пятна лепестками роз падали на залитый солнцем пол.

Пока оно насыщалось, его красный глаз поглядывал в сторону Преподобного, словно говоря: «Ты следующий».

Преподобный выстрелил из обоих револьверов. Пули вонзились в существо, из ран вырвалось синее адское пламя. Тварь подпрыгнула, будто сверчок, и помчалась на Преподобного. Тот отстреливался, опустошая барабаны револьверов. Из ран твари извергался освященный огонь, но она все-таки смогла добраться до Преподобного.

С ворчанием и стоном тот дал волю чувствам и отвесил чудовищу подзатыльник тяжелым 44-м. Словно врезал по дереву. Две сильные руки швырнули Преподобного к окну, забитому ветками, листьями и грязью. От удара револьверы вылетели из его ладоней.

Издавая змеиное шипение, тварь пулей метнулась к Преподобному. Его сапог ударил чудовище из кожи и костей в грудь и отшвырнул на пол. Оно тут же вскочило и вновь бросилось в атаку. Преподобный врезал слева, нанес хук справа, от обоих ударов гнилая голова твари дергалась. Но она не отступала. Преподобный еще раз ударил по корпусу слева, добавил справа, снова апперкот слева, и справа хук по ребрам. Одно из них выскочило и проткнуло кожу, будто разболтавшаяся бочарная клепка.

Тварь прыгнула вперед, вцепилась обеими руками в горло Преподобного и вонзила бы клыки в его лицо, но Мерсер схватил ее за подбородок, оттолкнул и пнул ногой в грудь, отчего чудовище свалилось на тело лошади.

Преподобный подскочил к железному пруту, схватил его, размахнулся и нанес стремительный удар в шею исчадия ада, сбив то на землю. Следующим шагом было вонзить прут, пригвоздив тварь к земле так же, как она была пригвождена в своей могиле. Но Мерсер действовал слишком медленно.

Существо метнулось по полу на карачках, избежав прута, который с лязгом ударил о твердую землю. Не успел Преподобный среагировать, как оно выскочило сквозь дыру в крыше. И едва исчезло, Преподобный в изнеможении оперся о стену, следя, не появится ли тварь снова.

Ничего.

Преподобный отыскал револьверы и перезарядил их. Те оказались не слишком полезны против твари, но ему хотелось верить, что этот благословенный груз хотя бы немного ее замедлил. Преподобный снял с лошади и перебросил через плечо седельную сумку. Попробовал открыть дверь, но не смог: слишком много мусора подпирало ее с другой стороны. Мерсер встал на своего мертвого скакуна и просунул прут сквозь дыру в потолке, протолкнув его достаточно далеко, чтобы упереть оба конца в крышу и подтянуть себя наверх. Поднявшись, он огляделся и увидел, что тварь, точно паук, удирает через грязь и сломанные деревья к угасающему горизонту; на темных мокрых ногах приближалась ночь.

Преподобный подумал, что если то, что он читал на эту тему, было правдой, с наступлением ночи этот потомок Иуды наберется сил. Плохие новости для человека, которого тварь едва не отделала и не съела, будучи совсем слабой.

Преподобный снова обдумал бунт против дела, которое всучил ему Господь, но прекрасно понимал, что это бессмысленно: если он не пойдет за ужасом, ужас пойдет за ним. И вместо награды, которую он мог бы получить на Небесах, будет наказание в аду. Как бы то ни было, даже выполняя Божью волю, он не был уверен ни в награде, ни в существовании Небес. Знал лишь, что Бог есть, и этот Бог не любит ничего, кроме своих забав.

Сжимая в руках прут, Преподобный спустился с крыши, ступая по груде обломков, которые завалили дверь и окно, перебрался через переломанные деревья и отправился в направлении, куда сбежал вампир. Мерсер торопился, словно обезумевшая мышь, готовая броситься в пасть льва.

Пока он взбирался на холм, снова пошел дождь. За этим последовал град размером с пули для 44го калибра. Преподобный заметил слева от себя остатки кладбища: несколько камней и огромную темную яму на месте, где раньше торчал прут. С наступлением ночи вампир появится поблизости, в этом Мерсер был уверен и, хотя сомневался, что тот вернется в свою могилу, все же подошел к ней проверить. Могила была темной и пустой, если не считать дождевой воды, которая продолжала прибывать. Глубина ямы — футов десять. Кто-то понимал, чем была эта тварь и как ее остановить, по крайней мере пока ее не высвободит время.

Дневной свет окончательно угас, луны не было видно. Погода изменилась, и Преподобному было бы лучше вернуться в хижину, дождаться утра и тогда продолжить свою погоню. Он знал, куда направится тварь, если не вернется за ним, — в ближайший город за бесплатным обедом. Он уже собирался исполнить свой план — спрятаться и ждать, пока темнота станет непроглядной, но вдруг понял: сзади к нему что-то приближается. Поговаривали, что у этих тварей нет отражений, но они, несомненно, отбрасывают тень, даже когда становится очень темно.

Сжимая железный прут, Преподобный развернулся, тварь прыгнула на него и сбросила обоих в могилу. Прут остался лежать поперек ямы, прямо над их головами. Преподобный отшвырнул тварь и выхватил свой 44-й. Вампир вцепился зубами в ствол, Преподобный нажал на спусковой крючок. Выстрелом из затылка твари вырвало огромный кусок, но она, устояв на ногах, рычала, грызла и трясла ствол револьвера, будто собака, терзающая кость.

Ствол треснул, словно гнилая ветка. Вампир выплюнул его. Преподобный ударил его тем, что осталось от револьвера. С тем же успехом можно было бить быка перышком. Преподобный выронил оружие и схватил тварь за предплечья, пытаясь ее удержать. Они оба упали в холодную мутную воду могилы; вампир пытался дотянуться зубами до лица Преподобного. Тот в ответ нанес ему несколько ударов.

Отшвырнув от себя тварь, Преподобный вскочил на ноги, подпрыгнул, схватился за прут, подтянулся и выбрался из могилы. Все еще сжимая в руках прут, он отступил назад. Вампир выскочил из ямы без особых усилий, словно могила была не глубже чашки.

Когда он прыгнул, Преподобный устало опрокинулся на спину и поднял прут над собой. Небо закрыла тень твари, которая слепо бросилась вперед. И налетела на конец прута. Острие пронзило монстра с таким звуком, словно кто-то слишком быстро нагнулся и его чересчур узкие штаны треснули на заднице. Крик вампира был до того громким и странным, что Преподобный подумал: такое может вырубить не хуже удара. Однако он держался, мир дрожал, существо билось на конце прута, медленно сползая вниз; его тело обвило металлический стержень, точно змея вертел, а затем подобралось, будто мокрица, и завязалось узлом на конце импровизированного копья. А после затихло.

Преподобный бросил прут, встал на одно колено и осмотрел проколотую тварь. Теперь это был лишь комок из костей и разодранной плоти. Преподобный поднял железный штырь и, опустив вампира в мокрую могилу, с силой воткнул его в землю. Дождь и град колотили Преподобного по спине, но он продолжал давить, пока прут не вошел достаточно глубоко и тварь не оказалась под наполнявшей могилу водой.

Пошатываясь, Мерсер спустился с холма, вскарабкался по завалу на хижину и запрыгнул внутрь через пролом в крыше. Затем нашел место в углу, где смог расположиться, привалившись спиной к стене. Вытащил свой 36-й, пристроил на бедре и просидел так всю ночь, не засыпая до конца, а погружаясь и выплывая из дремоты, будто кот.

Несколько раз за ночь ему снилось, что тварь вылезла из могилы. Всякий раз он в ужасе просыпался и распахивал глаза. Но исчадие ада, которое ожидал увидеть, оказывалось лишь сном. Преподобный вздыхал с облегчением. С ним все в порядке. Он в хижине. Никакого вампира не было, лишь дождь и град падали сквозь дыру в крыше и разбивались о труп лошади.

На следующее утро, использовав лошадь вместо подставки, Мерсер выбрался из хижины через дыру в крыше. Он вернулся к могиле. На ее краю нашел седельные сумки, упавшие там во время схватки: совсем забыл о них.

Вытащив пистолет, Преподобный заглянул в могилу. Та почти до краев заполнилась мутной водой. Он убрал револьвер, ухватился за прут, высвободил его и поднял, чтобы проверить, на месте ли тварь.

Та обмоталась вокруг прута отвратительным клубком грязной бечевки.

Преподобный вернул ее в могилу, загнал прут как можно глубже, затем встал на колени и принялся засыпать яму мокрой землей и мусором.

На это ушло все утро, он разделался со своей работой уже за полдень. А закончив, достал из седельной сумки Библию и прочел несколько стихов. Затем воткнул книгу в изголовье могилы. Библия и прут сумеют удержать тварь внутри. Если повезет, рыжеволосый мертвец еще долго будет оставаться по-настоящему мертвым.

Покончив со всем, Преподобный Мерсер открыл седельные сумки и обнаружил, что завернутые в вощеную бумагу спички остались сухими. Он вздохнул с облегчением. Перекинув через плечо сумки, вернулся в хижину, чтобы отрезать кусок конины. Преподобный надеялся, что сумеет найти достаточно сухих дров и приготовить мясо, прежде чем отправится в долгий путь. Туда, куда его вел пылавший в голове божественный огонь.

Это был обжигающе жаркий полдень с безоблачным небом и безжалостным солнцем.

Воздух дрожал, точно студенистая эктоплазма. Ветра совсем не было.

Сквозь духоту, кашляя и изрыгая белый дым, тащился потрепанный черный «плимут». Дважды прохрипев, он громко чихнул и заглох на обочине.

Из автомобиля выбрался водитель и подошел к капоту. Это был мужчина с сухими каштановыми волосами и тяжелыми складками жира на бедрах. Мужчина, в жизни которого уже наступила суровая зима. Его рубашка была расстегнута до пупка, рукава закатаны выше локтей. Волосы на груди и руках были седыми.

Со стороны пассажирского сиденья вылез молодой человек и тоже обошел машину. Желтые пятна пота усеивали его белую рубашку. Развязанный полосатый галстук болтался на шее, будто сдохшая во сне ручная змея.

— Ну, что? — спросил молодой человек.

Старик ничего не ответил. Он открыл капот. С пронзительным звуком парового органа из радиатора вырвались белые клубы и растаяли в голубом небе.

— Чтоб тебя, — сказал старик и пнул бампер «плимута», словно врага в челюсть. Удовлетворения это не принесло, только на краю коричневого крыла осталась неприятная царапина да лодыжка чертовски разболелась.

— Ну, что? — повторил молодой человек.

— Что «ну, что»? Сам как думаешь? Мертвый, как и торговля консервными ножами на этой неделе. Даже мертвее. Радиатор весь в дырах.

— Может, мимо кто-нибудь проедет и поможет нам.

— Ну, конечно.

— По крайней мере подвезет.

— Держись за эту мысль, студент.

— Кто-нибудь обязательно появится, — сказал молодой человек.

— Возможно. А может, и нет. Кто еще станет сокращать дорогу? Главное шоссе — вот где все. А не на этом никчемном огрызке, — и он свирепо зыркнул на молодого человека.

— Я не заставлял тебя сворачивать, — отрезал тот. — Дорога просто была на карте. Я тебе о ней сказал, и все. Ты сам ее выбрал и решил свернуть. Я не виноват. К тому же кто мог ждать, что машина сдохнет?

— Я же велел тебе проверить воду в радиаторе, так? Еще в Эль-Пасо.

— Я проверял. Тогда вода в нем была. Говорю же, я не виноват. Это ты всю Аризону исколесил на этом драндулете.

— Да-да, — сказал старик, будто не особо хотел об этом слышать. Он развернулся и взглянул на шоссе.

Ни легковушек, ни грузовиков. Лишь волны жары и мили пустого бетона, докуда хватало взгляда.

Они сели на раскаленную землю и привалились спинами к машине. Так хоть какая-то тень была, пусть и небольшая. Они потягивали из бутыли тепловатую воду и почти не разговаривали, пока не село солнце. К тому времени оба немного смягчились. Жара покинула пески, и в пустыне поселился холод. Там, где тепло заставляло парочку раздражаться, прохлада вынудила жаться друг к другу.

Старик застегнул рубашку и раскатал рукава, а молодой человек откопал на заднем сиденье свитер. Натянув его на себя, он снова сел и неожиданно сказал:

— Мне очень жаль.

— Ты не виноват. Никто не виноват. Иногда я просто начинаю орать, срывая злость за продажи консервных ножей на всем, кроме консервных ножей и себя. Дни коммивояжеров прошли, сынок.

— А я думал, что заполучу непыльную работу на лето, — сказал молодой человек.

Старик рассмеялся:

— Вот уж не сомневаюсь. Умеют они уболтать, верно?

— А то!

— Пусть все это выглядит легкими деньгами, но легких денег не бывает, парень. В этом мире нет ничего простого. Если кто тут и зарабатывает, так это компания. Мы только устаем, стареем и протираем ботинки до дыр. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я давно уволился бы. Все, что у тебя есть — лето…

— Может, и не так долго.

— Ну, это все, что я знаю. Просто город за городом, мотель за мотелем, дом за домом. Глядишь на людей сквозь проволочную сетку, а они мотают головами. Даже тараканы в грязных мотелях начинают походить на маленьких приятелей, с которыми ты уже виделся, будто они тоже коммивояжеры и им приходится снимать номера.

Молодой человек усмехнулся:

— Возможно, в этом что-то есть.

Какое-то время они сидели молча, словно спаянные тишиной. Ночь окончательно объяла пустыню. Осталась лишь огромная золотистая луна и миллиарды звезд, чье белесое сияние одолевало расстояние в вечность.

Поднялся ветер. Песок двигался, находил себе новые места и замирал. Его неторопливые легкие волны напоминали полуночное море. О чем и сказал молодой человек, который однажды пересек на корабле Атлантику.

— Море? — переспросил старик. — Да-да, так и есть. Я о том же подумал. Одна из причин моего раздражения. Отчасти из-за этого я и психанул днем. Не только из-за жары. Тут мои воспоминания, — он кивнул на пустыню, — и они снова меня посетили.

Молодой человек скорчил гримасу:

— Я не понимаю.

— Ты и не должен… Ты не должен… Решишь еще, что я свихнулся.

— Я уже думаю, что ты свихнулся. Так что рассказывай.

Старик улыбнулся:

— Ладно, только не смейся.

— Не буду.

На миг между ними повисло молчание. Наконец старик произнес:

— Это рыбная ночь, парень. Сегодня полнолуние, а это та самая часть пустыни, если память мне не изменяет и ощущение верное. В смысле, разве тебе не кажется, что эта ночь сделана из мягкой ткани и отличается от других ночей, будто находишься внутри огромного темного мешка, стенки которого обсыпаны блестками, а наверху, в развязанной горловине, прожектор изображает луну?

— Я ничего не понял.

Старик вздохнул:

— Но она же ощущается по-другому. Верно? Ты ведь тоже это чувствуешь?

— Наверное. Я думал, это просто из-за здешнего воздуха. Никогда раньше не ночевал в пустыне. Тут, наверное, все иначе.

— Да, иначе. Понимаешь, это та самая дорога, на которой я застрял двадцать лет назад. Я сначала даже не понял этого, по крайней мере мозгами. Но в глубине души, должно быть, все время знал, что, выбрав эту дорогу, искушаю судьбу, предлагаю ей, как говорят футболисты, устроить повторный показ.

— Я все еще не понял насчет рыбной ночи. Что значит, ты был здесь раньше?

— Не именно в этом месте, а где-то здесь. Тогда дорога была еще короче, чем сейчас. По ней почти никто не путешествовал, кроме навахо. Моя машина заглохла, как и сегодня, и вместо того чтобы ждать, я пошел пешком. А пока шел, появились рыбы. Плыли во всей красе среди звездного света. Много их было. Всех цветов радуги. Маленькие, большие, жирные, тощие. Плыли прямо ко мне… прямо сквозь меня! Рыбы, насколько хватало глаз. И высоко наверху, и у самой земли.

Погоди, парень. Не смотри на меня так. Послушай, ты же студент и кое-что понимаешь в таких вещах. Смысл в том, что было здесь до нас, до того, как мы выползли из моря и изменились настолько, что стали называть себя людьми. Разве когда-то мы не были лишь скользкими тварями, родными братьями тех, кто плавает?

— Наверное, но…

— Миллионы и миллионы лет назад эта пустыня была морским дном. Может, даже колыбелью человечества. Кто знает? Я читал об этом в кое-каких научных книжках. И вот о чем думаю: если призраки людей могут бродить по дому, почему призраки давно умерших существ не могут появляться там, где они когда-то жили, и плавать в призрачном море?

— Рыбы, обладающие душой?

— Не придирайся, парень. Слушай, индейцы, с которыми я разговаривал на севере, рассказывали мне о штуке, которую они зовут маниту́. Это дух. Они верят, что у всего есть душа. У камней, деревьев, чего угодно. Даже если камень превратится в пыль, а дерево — в доски, маниту все равно останется рядом.

— Тогда почему эти рыбы не видны все время?

— А почему мы не можем постоянно видеть призраков? Почему некоторые из нас никогда их не видят? Время неподходящее, вот почему. Это редчайший случай, и думаю, похоже на затейливый замо́к с часовым механизмом, вроде тех, что используют в банках. Там замо́к щелкает, открывается, и вот вам денежки. Тут он открывается, и у нас — рыбы давно ушедшего мира.

— Ну, тут есть о чем подумать, — выдавил молодой человек.

Старик ухмыльнулся:

— Я не осуждаю тебя за то, о чем ты подумал. Но двадцать лет назад со мной так все и случилось. Никогда этого не забуду. Целый час я смотрел на рыб, пока они не исчезли. Сразу после этого появился индеец навахо на старом пикапе, и я попросил подбросить меня в город. Рассказал ему о том, что увидел. А он только глядел на меня и хмыкал. Но я был уверен, что он понимает, о чем я говорю. Он тоже это видел, и, наверное, не впервые.

Я слышал, что навахо по каким-то причинам не едят рыбу, и держу пари, что именно из-за рыб в пустыне. Может, они считаются священными. А почему нет? Это как предстать перед Творцом; будто ты снова забираешься в утробу матери и плескаешься там, еще не родившийся и беззаботный.

— Даже не знаю. Это все как-то…

— Подозрительно попахивает? — старик рассмеялся. — Так и есть, так и есть. И вот тот навахо отвез меня в город. На следующий день я починил машину и отправился дальше. И никогда больше не сворачивал на эту объездную дорогу. До сегодняшнего дня. Думаю, за этим стояло нечто большее, чем простая случайность. Меня вело подсознание. Та ночь напугала меня, парень, и я не боюсь в этом сознаться. Но она была чудесной, и выбросить ее из головы я так и не смог.

Молодой человек не знал, что сказать.

Старик посмотрел на него и улыбнулся:

— Я не осуждаю тебя. Ни капли. Возможно, я сумасшедший.

Они еще немного посидели в ночной пустыне, старик вынул вставные зубы и вылил на них немного теплой воды, чтобы очистить от остатков кофе и сигарет.

— Надеюсь, вода нам не понадобится, — сказал молодой человек.

— Ты прав. Глупо с моей стороны! Мы немного поспим, а перед рассветом отправимся в путь. До следующего города не так уж далеко. От силы десять миль. — Он вставил челюсть обратно. — С нами все будет в порядке.

Молодой человек кивнул.

Рыбы не появлялись. Это обсуждать не стали. Забрались в машину: молодой человек — на переднее сиденье, старик — на заднее. Накрылись всей запасной одеждой, чтобы вытерпеть холодные прикосновения ночи.

Около полуночи старик внезапно проснулся, закинул руки за голову и принялся разглядывать морозное небо пустыни в окне напротив.

Мимо проплыла рыба.

Длинная, тощая, всех цветов радуги. она взмахнула хвостом, словно прощаясь, а затем исчезла.

Старик сел. Снаружи повсюду были рыбы — всевозможных размеров, расцветок и форм.

— Эй, парень, проснись!

Молодой человек застонал.

— Проснись!

Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в руки, а теперь перевернулся.

— Что такое? Пора идти?

— Рыбы.

— Ты опять об этом.

— Гляди!

Молодой человек сел. У него отвисла челюсть. Глаза выпучились. Вокруг машины, в темных вихрях все быстрее и быстрее проплывали самые разные рыбы.

— Но я же… Как?

— А я тебе говорил. Я тебе говорил.

Старик потянулся к ручке двери, но, прежде чем успел за нее дернуть, сквозь заднее стекло лениво вплыла рыба, покружила по машине раз-другой, прошла сквозь грудь старика, взмыла вверх и вылетела через крышу.

Старик хихикнул и рывком распахнул дверь. Принялся подпрыгивать на обочине. Вскидывал руки и шлепал по призрачным рыбам.

— Будто мыльные пузыри, — сказал он. — Нет, словно дым!

Молодой человек, по-прежнему разинув рот, открыл дверцу и вышел. Даже далеко в вышине он различал рыб. Странных, совсем не похожих на тех, которых встречал на картинках или представлял себе. Они порхали и кружились, словно вспышки света.

Подняв глаза, он увидел, что к луне приближается огромное темное облако. Единственное на небе. Оно внезапно вернуло его в реальность, и молодой человек возблагодарил за это небеса. Обычные вещи по-прежнему случались. Не весь мир сошел с ума.

Через мгновение старик перестал скакать среди рыб и оперся на машину, прижав ладонь к вздымающейся груди.

— Чувствуешь, парень? Чувствуешь море? Разве это не похоже на биение сердца матери, пока ты сам плаваешь в ее утробе?

Молодому человеку пришлось признать, что он почувствовал этот внутренний ритм — ток жизни, пульсирующее сердце моря.

— Но откуда? — спросил он. — Почему?

— Замо́к с часовым механизмом, парень. Замки открылись, и рыбы оказалась на свободе. Рыбы из тех времен, когда человек еще не был человеком. Когда цивилизация еще не начала давить на нас. Это правда, я знаю. И эта правда все время была во мне. Она во всех нас.

— Напоминает путешествие во времени, — сказал молодой человек. — Они проделали весь этот путь из прошлого в будущее.

— Да-да, именно так… А если они могут попасть в наш мир, то почему мы не можем попасть в их? Высвободить дух, что скрывается внутри нас, и настроиться на их время?

— Погоди-ка…

— Господи, так вот в чем дело! Они невинны, парень. Невинны! Чисты и свободны от оков цивилизации. Вот оно! Они невинны, а мы нет. Мы задавлены технологиями. Этой одеждой. Этой машиной.

Старик принялся раздеваться.

— Эй! — сказал молодой человек. — Ты замерзнешь.

— Если ты чист, если ты абсолютно чист, — бормотал старик, — то это… да, это ключ.

— Ты с ума сошел.

— Я не буду смотреть на машину, — крикнул старик и побежал по песку. Остатки одежды волочились следом. Он скакал по пустыне, точно заяц. — Боже, боже, ничего не происходит, ничего, — простонал он. — Это не мой мир. Я из того мира. Я хочу свободно плавать в глубинах моря, подальше от консервных ножей, машин и…

Молодой человек окликнул старика по имени. Но тот, казалось, ничего не слышал.

— Я хочу убраться отсюда! — закричал старик. Внезапно он снова принялся скакать, восклицая: — Зубы! Все дело в зубах. Дантист, наука, тьфу! — Он сунул руку в рот, выдернул вставные зубы и перебросил их через плечо.

Едва зубы упали, старик приподнялся над землей. Он начал грести. Плыть все выше и выше, двигаясь среди рыб, словно бледно-розовый тюлень.

Молодой человек разглядел в лунном свете изогнутые челюсти старика, в которых еще сохранялись остатки воздуха будущего. Старик поднимался все выше и выше, все выше и выше, упрямо плыл в давно забытых водах ушедших времен.

Молодой человек тоже начал снимать одежду. Может, ему удастся поймать старика, стащить его вниз и заставить одеться. Что-нибудь сделать… Боже, хоть что-нибудь! А если он сам не сумеет вернуться? И еще у него пломбы в зубах, металлический стержень в позвоночнике после аварии на мотоцикле. Нет, в отличие от старика, он был привязан к этому миру. И ничего не мог поделать.

Луну укрыла огромная тень, соткав полосу извивающейся тьмы, которая заставила молодого человека забыть о пуговицах на рубашке и взглянуть наверх.

По невидимому морю плыла черная торпеда — акула, прародительница всех акул, семя, породившее человеческий ужас перед бездной.

Она схватила старика и поплыла вверх, навстречу золотистому сиянию луны. Старик свисал из пасти твари, будто изодранная крыса в зубах домашней кошки. Вокруг него расцветали кровавые пятна, которые зловеще завивались в невидимых волнах.

Молодой человек задрожал.

— О боже, — произнес он.

Затем появилось то самое плотное темное облако и закрыло луну.

На миг стало темно.

А когда облако улетело и снова стало светло, небо опустело.

Ни рыб.

Ни акулы.

Ни старика.

Только ночь, луна и звезды.

Шесть месяцев назад его поймали. Сегодня Гарри отправится в яму вместе с Большим Джорджем — когда бультерьеры закончат друг друга потрошить. Сразу после этого спустятся они с Джорджем, настанет их очередь. Проигравший останется внизу и будет скормлен псам, которых специально для этого держали голодными.

Когда псы поедят, голову проигравшего насадят на кол. Яму окружала дюжина кольев. На каждом была голова или череп — в зависимости от того, сколько она торчит под открытым небом, доступная амбициозным муравьям-верхолазам и голодным птицам. И, конечно, от того, сколько бультерьеры содрали мяса до того, как ее насадили.

Двенадцать кольев. Двенадцать голов.

Сегодня будут новый кол и новая голова.

Гарри оглядел собравшихся. Всего шестьдесят или около того. То еще зрелище. Как безумные создания прямиком из Льюиса Кэрролла. Только без длинных кроличьих ушей и дурацких цилиндров. Обычные деревенщины из захолустья, не лучше него самого. С одной большой разницей — они чокнутые, как пляшущие мыши. А может, это он свихнулся, а не они. Иногда казалось, что он попал в альтернативную вселенную, где старые законы природы и разделение на добро и зло не действуют. Прямо как Алиса, упавшая через кроличью нору в Страну чудес.

Толпа вокруг ямы бормотала и переговаривалась, но теперь замолчала. На свет неоновых ламп вышел человек в черном костюме и шляпе. Его правую руку обвила огромная гремучая змея, растянулась от плеча до запястья. У левого запястья — змея поменьше, медянка. В правой руке человек держал библию. Звали его Проповедником.

Проповедник накинул чудовищную гремучку на шею и оставил висеть. Она болталась, словно обколотая. Время от времени мелькал ее язык. У Гарри от нее бежали мурашки по коже — он ненавидел змей. Они будто всегда лыбились. Над чем тут ржать, тем более постоянно?

Проповедник открыл Библию и прочитал:

— Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам. Проповедник помолчал и воздел взгляд к небу.

— Короче, Бог, — сказал он, — мы хотим возблагодарить тебя за неплохой урожай картошки, хотя бывало и лучше, и хотим возблагодарить тебя за терьеров, хоть кормить и растить их нам пришлось самим, и хотим возблагодарить тебя за то, что шлешь чужаков — спасибо тебе за Гарри Джо Стинтона и Большого Джорджа, ниггера.

Проповедник помолчал и оглядел собравшихся. Поднял руку с медянкой высоко над головой. Медленно опустил и показал кулаком со змеей на Джорджа. — Трижды этот ниггер спускался в яму и трижды выходил с победой. Пару раз против белых, раз — против другого ниггера. Кое-кто из нас уже думает, что он жульничает.

Сегодня мы привели тебе другого белого, из твоего избранного народа, — хоть так и не скажешь, раз ты позволяешь выигрывать этому ниггеру, — и мы надеемся на хороший бой, чтоб в конце ниггера убили. Надеемся, ты будешь всем доволен. Мы поклоняемся тебе и змеям, как оно и положено. Аминь.

Большой Джордж посмотрел на Гарри.

— Готовься, придурок. Покрошу тебя, как пряничного человечка.

Гарри ничего не сказал. Он никак не мог понять Джорджа. Он ведь такой же пленник. Его унижали, заставляли поднимать огромные валуны, тягать телеги и бегать каждый день миля за милей. И все ради того, чтоб подготовить для этого — спуститься в яму и забить друг друга до смерти на потеху ненормальным.

А Джорджу приходилось еще хуже. Будучи черным, он редко слышал от этих психов что-то кроме «ниггер». Более того, никто не делал секрета из того, что все желали Джорджу проигрыша, а Гарри — победы. Мысль о черном чемпионе ела поедом их беломазые сердца.

И все же у Большого Джорджа появилась извращенная гордость от того, что он — самый долгоживущий боец.

— У меня это получается как надо, — однажды сказал Джордж. — Снаружи я не больше чем ниггер — неграмотный ниггер, работаю на розовых полях, стригу большие газоны для богатых белых. Здесь я тоже ниггер, но уже НИГГЕР, суровый ниггер, и, как бы меня ни звали эти селюки, они это знают, и знают, что я в своем деле лучший. Я тут король. И пусть они меня за это ненавидят, держат в камере, заставляют бегать и тягать всякое, но зато видят: в яме я могу то, чего не могут они. Видят и боятся. Мне это нравится.

Глянув на Джорджа, Гарри увидел, что здоровяк не нервничает. Или, по крайней мере, этого не показывает. Казалось, он готовится к отпуску. Ничего особенного — спустится в яму и голыми руками забьет человека насмерть. Подумаешь! Работа такая. И работа качественная — ради странного уважения, которое всяко лучше того, чего он натерпелся снаружи.

Снаружи. Странно, как часто они с Большим Джорджем произносили это слово. Снаружи. Будто они заперты в мелком космосе-пузыре на краю известного мира; в космосе, невидимом извне, в призрачном месте с новой математикой и туманными законами разума и физики.

Может, Гарри в аду. Погиб на шоссе и угодил в преисподнюю. Вполне возможно, его воспоминания о том, как он сюда попал, — ложный сон, навеянный демоническими силами. То, как он свернул не туда в заказнике Биг-Тикет и как у него сломался грузовик в окрестностях Морганстауна, — иллюзия, а то, как он вышел на Мейн-стрит Морганстауна, население 66 человек, — это он пересек реку Стикс и высадился прямиком посреди ада для старых добрых хороших мальчиков.

Боже, неужели это было полгода назад?

Он ехал к матери в Вудвиль и решил срезать через Тикет. Или так думал. Но скоро понял, что неправильно прочел карту. Отмеченный короткий путь оказался не тем, по которому он поехал. Перепутал дорогу. Эта не была отмечена. А потом он доехал до Морганстауна, и пикап сломался. Его заставили полгода горбатиться бок о бок с Джорджем, чемпионом бойцовской ямы, и вот настал момент, к которому его готовили.

Теперь выводили терьеров. Одного, чемпиона, звали Старый Хрыч. Он уже дряхлел. И выиграл много боев в яме. Сегодня, выиграет он или проиграет, — его последнее сражение. Второй пес, Зубастый, был моложе и менее опытен, зато сильнее и жаждал крови.

В яму опустили пандус. Вниз сошли Проповедник и два мужика — хозяева псов, с Хрычом и Зубастым. Когда они ступили на дно, их осветил десяток ярких прожекторов. Они словно брели по колено в свете.

Трибуны над ямой начали заполняться. Люди бормотали и делились попкорном, делали ставки — мелкий толстяк в котелке быстро записывал в блокнот, когда их выкрикивали. Пандус убрали.

В яме хозяева взяли своих псов за загривок и сняли ошейники. Отвернули псов к стенкам ямы, чтобы те друг друга не видели. Терьеры стояли в двух метрах друг от друга, задом.

— Псу живому лучше, нежели льву мертвому, — сказал Проповедник.

Гарри не понял, к чему это.

— Приготовьтесь, — сказал Проповедник. — Господа, стравите псов.

Те дали пощечины собакам и развернули их друг к другу. Они тут же начали скакать и биться в хватке хозяев.

— Господа, спускайте псов.

Псы не лаяли. Это Гарри почему-то запомнилось лучше всего. Даже не рычали. Просто были быстрыми безмолвными моторчиками.

Первый бросок прошел мимо, они клацнули зубами в пустоте. Но во второй раз врезались лоб в лоб с силой пуль 45-го калибра. Хрыча сшибло на спину, и Зубастый метнулся к его глотке. Но опытный пес задрал голову и ухватил Зубастого за нос. Зубы Хрыча сомкнулись в мясе Зубастого.

С трибун выкрикивали ставки.

Коротышка в котелке яростно строчил.

Зубастый, претендент, волок Хрыча, чемпиона, по яме, пытаясь стряхнуть старого пса с носа. Наконец, люто тряся головой и лишившись куска морды, преуспел.

Хрыч перекатился на лапы и скакнул на Зубастого. Тот убрал голову прямо из-под его челюстей. Зубы старого пса щелкнули, как медвежий капкан, слюна прыснула мелкими брызгами.

Зубастый цапнул Хрыча за правое ухо. Ухватил крепко и тормошил Хрыча, как использованный гондон, который сейчас завяжут и выкинут. Чемпиону начисто отхватили ухо.

Гарри поплохело. Казалось, сейчас вырвет. Он заметил, что Большой Джордж смотрит на него.

— Думаешь, это хреново, мазафака, — сказал Джордж, — а это еще пикник. Ты погоди, когда в этой яме до тебя доберусь я.

— А у тебя явно перепады настроения, да? — сказал Гарри.

— Ничего личного, — резко сказал Джордж и вновь сосредоточился на собачьем бое.

«Ничего личного», — подумал Гарри. Боже, что может быть более личное? Буквально вчера, тренируясь и бегая вместе за пикапом, где сидели психи с пушками, он чувствовал близость с Джорджем. За эти полгода они поделились многими личными историями, и он знал, что Джорджу нравится. Но когда доходило до ямы, Джордж становился другим человеком, концепция дружбы испарялась. Вчера Гарри пытался поговорить об этом, но Джордж сказал примерно то же самое: «Ничего личного, друг мой Гарри, но когда мы спустимся в яму, не жди от меня ничего, кроме боли, потому что ее я выдам с лишком, этого добра у меня хватает».

В яме закричал Хрыч. По-другому не скажешь. Зубастый завалил его на спину и вцепился в брюхо. Хрыч пытался согнуться и ухватить Зубастого за голову, но уставшие челюсти соскальзывали с мокрой шерсти на загривке. Из живота Хрыча начала хлестать кровь.

— Так его, малой, — заорал кто-то с трибун. — жопу ему порви, сынок.

Гарри заметил, что все мужчины, женщины и дети придвинулись на своих местах, не желая ничего упустить. Их лица были полны похоти — как у любовников перед жестоким оргазмом. На несколько мгновений они сами оказались в яме, сами были псами. Опосредованный адреналин без боли.

У Хрыча затрепыхались лапы.

— Убей! Убей! — начала скандировать толпа.

Хрыч перестал дергаться. Зубастый глубже зарылся в кишки старого пса. Проповедник велел его забрать. Хозяин Зубастого оторвал челюсти пса от кишок Хрыча. Морда выглядела так, будто он макнулся в красные чернила.

— Этот сукин сын еще жив, — сказал хозяин Зубастого про Хрыча.

Хозяин Хрыча подошел к псу и сказал: «Ах ты, уебок!» Достал из кармана куртки «Сатердей Найт Спешл» и два раза выстрелил псу в голову. Хрыч даже не дернулся. Просто тут же опорожнил кишки.

Зубастый подошел, обнюхал труп Хрыча и, задрав лапу, поссал на голову дохлого пса. Струя мочи была ярко-красной.

Трое охотников и три собаки. У охотников — блестящие ружья, теплая одежда и куча патронов. Покрытые большими темными пятнами псы — холеные, лоснящиеся и готовые к погоне. Уткам не скрыться.

Охотники — это Клайд Бэрроу, Джеймс Кловер и юный Фредди Кловер, которому всего пятнадцать. Он очень обрадовался, когда его позвали с собой. Однако Фредди не очень хочется увидеть утку, уже не говоря о том, чтобы ее подстрелить. Прежде ему довелось убить лишь воробья из пневматического ружья, и от этого его стошнило. Но тогда Фредди было девять. Теперь он готов стать мужчиной. Так ему сказал отец.

На этой охоте Фредди почувствовал, что стал частью тайной организации. Той, где пахло табачным дымом и виски; где матерились и разговаривали о том, насколько хороши некоторые женщины, о дальности и скорости стрельбы из винтовок и дробовиков, о лезвиях охотничьих ножей, о лучших шапках и наушниках для зимней охоты.

В Мад-Крик охота делала мужчину мужчиной.

С тех пор как Фредди исполнилось девять, он с большим интересом наблюдал, как мальчишек, которым стукнуло пятнадцать, приглашали в Охотничий клуб для беседы с мужчинами. Следующим шагом являлась охота, и когда такой мальчишка возвращался, он уже не был юнцом. Разговаривал значительно, ходил уверенно, на его подбородке топорщилась щетина, и он, не сомневаясь, что над ним не станут смеяться, ругался, курил и разглядывал женские задницы, будто все это было обычным делом.

Фредди тоже хотел стать мужчиной. У него были прыщи, безволосый лобок (в школе Фредди всегда быстро мылся в душе, чтобы избежать насмешек по поводу размеров его достоинства и не слишком густой поросли), тощие ноги и маленькие водянистые серые глаза, похожие на уродливые планеты, которые вращались в белом космосе.

По правде говоря, Фредди предпочитал оружию книги.

Но настал день, когда ему исполнилось пятнадцать. Отец вернулся из клуба; дым и запах виски пристали к нему, точно голодный клещ, лицо слегка потемнело от щетины и выглядело усталым после ночного покера.

Он поднялся в комнату Фредди, подошел к кровати, где тот читал «Тора», выхватил комикс из рук сына и швырнул через комнату.

— Вытаскивай нос из книги, — сказал отец. — Пора вступать в клуб.

Фредди пришел туда, послушал, как мужчины говорят об утках, ружьях и о том, как пахнут дым и кровь на прохладном утреннем ветру. Ему объяснили, что убийство — мерило мужчины. Показали головы на стене. Сказали, чтобы он шел с отцом домой и возвращался завтра рано утром, готовый к своей первой охоте.

Отец отвез Фредди в центр и купил ему фланелевую рубашку (черно-красную), толстую куртку (на флисовой подкладке), шапку (с наушниками) и сапоги (непромокаемые). Затем вернулся с Фредди домой, снял с полки дробовик, дал сыну коробку патронов, проводил на стрельбище и заставил практиковаться, рассказывая ему об охоте и войне, о том, что люди и утки умирают одинаково.

На следующее утро, еще до восхода солнца, Фредди с отцом позавтракали. Мать Фредди с ними не ела. Тот не стал спрашивать почему. Они встретились в клубе с Клайдом и поехали на его джипе по грунтовым дорогам, глинистым проездам и тропинкам, сквозь пролески и колючие кустарники, пока не добрались до зарослей тростника и камышей, которые были густыми и высокими, как японский бамбук.

Они выбрались из машины и отправились дальше пешком. А пока шли, раздвигая тростники и камыши, земля под ногами сделалась топкой. Собаки убежали вперед.

Когда солнце поднялось выше, охотники вышли на небольшую поляну среди камышей, за которыми Фредди разглядел до боли в сердце голубое и сияющее озеро. Над ним, снижаясь, пролетала утка. Фредди наблюдал, как она исчезает из виду.

— Ну что, парень? — спросил у него отец.

— Красиво, — ответил Фредди.

— Красиво, черт подери. Ты готов?

— Да, сэр.

Собаки были далеко впереди, охотники направились следом и наконец остановились в десяти футах от озера. Фредди уже собирался спрятаться, как это сделали остальные, когда из зарослей тростника взметнулась стая уток. Фредди, борясь с тошнотворным ощущением в животе, повел стволом ружья, зная, что должен сделать, чтобы стать мужчиной.

Пальцы отца сомкнулись на стволе и опустили его вниз.

— Не сейчас.

— А? — отозвался Фредди.

— Для этого не утки нужны, — сказал Клайд.

Фредди наблюдал, как Клайд с отцом повернули головы направо, куда, поджав переднюю лапу, указывали носами собаки — к зарослям подлеска. Клайд и отец торопливо приказали собакам стоять, затем повели Фредди через извилистый лабиринт шиповника на поляну, где их уже ждали все члены Охотничьего клуба.

Посреди поляны стояла гигантская утка-приманка. Она выглядела древней и была покрыта вырезанными символами. Фредди не мог сказать, из глины она сделана, из железа или дерева. Спина утки была выдолблена, что делало ее похожей на соусницу, а в центре углубления торчал шест с привязанным к нему тощим человеком. Его голову покрывал красный ил, а из волос торчали утиные перья, напоминая какой-то смешной головной убор. К лицу широкими эластичными жгутами был примотан нелепый деревянный клюв. К заднице прилеплена метелка из перьев. На шее висела табличка с надписью «УТКА».

От страха глаза мужчины были широко распахнуты, он пытался что-то сказать или закричать, но не мог выдавить ничего, кроме мычания, так сильно был затянут клюв.

Фредди почувствовал на своем плече отцовскую руку.

— Сделай это, — сказал тот. — Он никто для всех, кого мы знаем. Будь мужчиной.

— Сделай это! Сделай это! Сделай это! — раздались крики Охотничьего клуба.

Фредди почувствовал, как холодный воздух в горле превратился в твердый комок. Его тощие ноги затряслись. Он посмотрел на отца и на Охотничий клуб. Все эти люди выглядели крепкими, суровыми и мужественными.

— Хочешь на всю жизнь остаться младенцем? — спросил отец.

От этого у Фредди закололо в костях. Он вытер глаза тыльной стороной рукава и направил ствол в утиную голову бродяги.

— Сделай это! — неслись крики. — Сделай это! Сделай это! Сделай это!

Он нажал на спусковой крючок. Охотничий клуб разразился радостными возгласами, и внезапно с ясного холодного неба налетел северный ветер, а вместе с ним — стая уток. Птицы набросились на огромного идола и бродягу. Некоторые окунали клювы в кровь мертвеца.

Когда утки полностью облепили и приманку, и бродягу, все члены Охотничьего клуба вскинули ружья и открыли огонь.

Воздух наполнился дымом, дробью, кровью и перьями.

Когда перестрелка стихла и утки умолкли, члены клуба вышли вперед и, склонившись над приманкой, сделали то, что полагалось сделать. Наконец, ухмыляясь окровавленными губами, они подняли головы. Грубовато вытерли рты рукавами и принялись набивать утками охотничьи сумки, пока те не раздулись.

Вокруг по-прежнему оставалось множество утиных тушек.

Отец дал Фреду сигарету. Клайд ее зажег.

— Отлично стреляешь, сынок, — сказал отец и решительно хлопнул Фреда по спине.

— Ага, — ответил тот, почесывая промежность, — попал сукину сыну прямо между глаз, просто картинка.

Все рассмеялись.

Небо посветлело, и северный ветер, который шуршал в тростниках и хлестал по перьям, в один миг взметнулся и умчался прочь. Когда мужчины уходили, разговаривая значительно, шагая уверенно, с покрытыми щетиной подбородками, они пообещали тем же вечером подарить Фреду женщину.

Когда странствующий проповедник услышал о вдове Кейс и ее умственно отсталой дочери, он отправился к ним на своем черном «додже», надеясь добраться туда до ночи Хеллоуина.

Проповедник Джадд, как он себя называл, хотя на самом деле его звали Билли Фред Уильямс, был помешан на умственно отсталых девочках, поскольку его родная сестра принадлежала к числу таких «простых умов», а их мать всегда говорила: «Очень жаль, но она, наверное, горит в аду, словно забытый в духовке противень с печеньем, и только потому, что у нее не хватало мозгов в голове».

Проповедник, много размышлявший о таких вещах, не мог отказаться от идеи крестить подобные создания и давать им некоторые представления о Боге. Он жаждал делать это любой ценой, хотя должен был признать, что не горел желанием поступать тем же образом с полоумными мальчиками, мужчинами или женщинами. Но поскольку его сестра была одной из них, он определенно помешался на девочках.

И на Хеллоуине, поскольку в ту ночь Господь забрал его сестру в ад, а ведь он мог привести ее к славе, если бы она хоть немного изучала Библию или ощущала Бога. Но в ней и капли подобного не было — отчасти по его вине, поскольку он-то знал о Боге и неплохо пел некоторые гимны. Однако он никогда не обращался к сестре со словами благословения или евангельской музыкой. Ни единого раза. Мама тоже, а папы рядом не было.

Старик сбежал с кривозубой прачкой, которая ходила из дома в дом, забирала белье и приносила его обратно на следующий день. Забирая белье в стирку, она прихватила и папу, да так и не вернула ни того ни другого. И если этого недостаточно, среди грязных вещей была вся их приличная одежда, включая две пары хороших брюк и несколько рубашек в тонкую полоску, какие негры носят на похоронах. У него остались лишь старые, выцветшие рабочие штаны, которые он надевал, чтобы отнести помои свиньям, пока эти твари не убили и не сожрали бабулю, и от них пришлось избавиться, поскольку никому не хочется есть то, что сожрало кого-то из знакомых. Мало того что отец сбежал с прачкой, у которой зубы были как у бобра, а сестра была пускающей слюни дурочкой, так теперь ему приходилось ходить в школу в уродливых старых штанах, и у остальных детей появилось целых три повода его дразнить, чем они не упускали случая воспользоваться. Ладно, четыре повода. Он и сам был немного уродлив.

Это становилось невыносимо.

Проповедник Джадд помнил ночи, когда просыпался рядом с сестрой, которая с широко открытыми глазами елозила на спине в постели. Ее лицо заливал лунный свет. Она ковырялась в носу и съедала то, что там находила, а он смотрел на нее, опершись на локоть, и пытался понять, почему она такая.

В конце концов он перестал об этом думать и решил, что ей следует повеселиться, да и ему тоже. На Хеллоуин он раздобыл кусок мыла, чтобы измазать окна, и несколько камней, чтобы выбить стекла, а из старых простыней, в которых вырезал дырки для глаз и рта, сшил себе и сестре костюмы призраков.

Ей шел пятнадцатый год, а она никогда в жизни не выпрашивала сладости. Он хотел, чтобы на этот раз она тоже пошла. Они отправились обходить дома вместе. позже, когда закончили, он проводил сестру домой, а еще позднее ее нашли на заднем дворе в костюме привидения, только простыня сделалась красной, потому что голова сестры была чем-то разбита. Она истекала кровью, точно подвешенная за ноги свинья. Кто-то вывернул мешочек с конфетами, который все еще сжимала ее пухлая рука, и забрал все полученные от соседей сладости.

Появился шериф, приподнял простыню и увидел, что девочка голая; оглядел ее и сказал, что она, похоже, изнасилована и что ее убили руки гнева.

Выражения «руки гнева» проповедник Джадд так и не понял, но ему нравилось, как оно звучало. Он никогда не забывал об этих словах, рассказывая о своей бедной сестре, которая лежала под простыней голая, с выбитыми мозгами и вывернутой наизнанку сумкой для сладостей, и не упускал случая закончить историю фразой шерифа, что она умерла от рук гнева.

В этом была своего рода завершенность.

Он припарковал «додж» у обочины, вышел из машины и направился к вдове Кейс, потягивая «Морозный рутбир[1]». Хоть стоял конец октября, южное солнце было горячим, как задница Сатаны, а рутбир — вовсе не морозным.

На проповеднике Джадде был черный костюм, белая рубашка, черные мокасины, носки в черно-белую клетку и черная шляпа с короткими полями, которая придавала ему, как он полагал, вид странствующего проповедника.

Вдова Кейс набирала в колодце воду, а неподалеку, размахивая палкой, бегала вокруг муравейника та самая умственно отсталая девочка. Проповедник Джадд подумал, что она удивительно похожа на его сестру.

Он подошел, снял шляпу, прижал ее к груди, будто хотел удержать сердце на месте, и широко улыбнулся вдове полным золотых коронок ртом.

Вдова Кейс положила одну руку на костлявое бедро, другой удерживала ведро с водой на краю колодца. «Она напоминает побритого хорька, — подумал проповедник, — хотя лодыжки у нее небритые и точь-в-точь как у хорька». Волосы там были густые и достаточно черные, чтобы издали их можно было принять за тонкие чулки.

— Думаю, ты далеко забрался, — сказала вдова. — Выглядишь, как свидетель Иеговы или кто-то в этом роде. Или как один из тех, кто бегает со змеями в зубах и скачет под негритянскую музыку.

— Нет, мэм, я не скачу, а когда в последний раз видел змею, переехал ее машиной.

— Ты здесь, чтобы собрать денег для миссионеров, которые раздадут их голодающим африканским ниггерам? Если да, забудь об этом. Я здешним ниггерам не подаю, и уж точно не подам голодным иностранным, которые даже не говорят по-английски. — Я ни для кого не собираю денег. Даже для себя.

— Ну, я тебя тут раньше не видела и не отличу от «белого риса»[2]. Насколько понимаю, ты можешь оказаться одним из этих серийных убийц.

— Нет, мэм, я не убийца и не здешний. Я из Восточного Техаса.

Она бросила на него тяжелый взгляд:

— Там полно ниггеров.

— От них уже все прогнило. Нельзя клеща сбить, чтобы не попасть в башку чернокожему. Это одна из причин, почему я путешествую здесь — так можно поговорить о Боге с белыми людьми. Разговаривать с ниггерами — это как, — он поднял палец, — разговаривать с тем, кому обломали рога, только он умнее и не так дерзок, поскольку не ожидает получить какие-нибудь гражданские права или шанс потолкаться в школе с нашей молодежью. Он знает свое место, и это уже кое-что, а для ниггеров подобное ничего не значит.

— Аминь.

Проповедник Джадд чувствовал себя теперь довольно уверенно, видя, что вдова начала есть из его рук. Он надел шляпу и посмотрел на девочку. Та теперь стояла, опершись на локти, опустив голову и задрав зад. Слишком короткое платье, из которого она уже выросла, задралось. Ее панталоны были запачканы грязью, на них мелкой карамелью налип гравий. Проповедник подумал, что у девчонки достаточно сильные ноги, чтобы обхватить шею аллигатора и задушить его насмерть.

— Синдирелле, — сказала вдова, заметив, что он наблюдает за девочкой, — не придется беспокоиться о том, чтобы ходить в школу с черномазыми. Она не воспринимает ниггеров. Она вообще ничего не воспринимает. Мертвый кролик соображает лучше. А она только играет весь день, ест жуков и тому подобное да слюни пускает. Если ты еще не заметил, она очень глупенькая.

— Да, мэм, я заметил. Такой же была моя сестра. Ее убили в ночь Хеллоуина, изнасиловали, умертвили и украли собранные конфеты. Как сказал шериф, это сделали руки гнева.

— Не шутишь?

Проповедник Джадд поднял руку:

— Не шучу. Думаю, она отправилась в ад, поскольку в ней не было гласа Божьего. Отсталая или нет, она не заслужила жариться целую вечность. Задумайтесь об этом. Должно быть, там, внизу, очень жарко, она варится в собственном поту, а ведь ничего не сделала, и это, по большей части, моя вина — я не рассказал ей об Иисусе и Господе, его отце.

Вдова Кейс обдумала его слова:

— Даже конфеты забрали, да?

— Целиком и полностью. Изнасилование, убийство и кража конфет — один роковой удар. Вот почему мне претит видеть юную девицу, вроде вашей, которая, возможно, не несет в себе слова Божьего… Неужели она не обучена?

— Она даже к туалету не приучена. Ее и в уличном не пристроишь, если ей приспичит, и в дырку она не сумеет попасть. Только измажет все. Ты ничему ее не научишь. Большую часть времени она имени своего не узнает, — и, словно в доказательство, вдова Кейс окликнула дочь: — Синдирелла.

Девочка, задрав зад, пыталась заглянуть в муравейник, чуть покачиваясь на коленях.

— Вот видишь, — всплеснула руками вдова. — Она хуже младенца, а мне не так-то легко возиться с ней, ведь у меня нет мужика, который выполнял бы тяжелую работу.

— Понимаю… Кстати, зовите меня проповедник Джадд… И могу ли я помочь вам отнести ведро в дом? — Ну что ж, — вдова Кейс стала еще больше похожа на хорька, — буду очень признательна.

Он взял ведро, и они направились к дому. Синдирелла шла следом и довольно скоро закружила вокруг проповедника, точно приближающаяся к добыче акула. С каждым разом круги становились все меньше. Девочка бежала, выгнув спину и почти касаясь земли костяшками пальцев. Из ее рта текли слюни.

Глядя на нее, проповедник Джадд ощутил во всем теле какое-то теплое чувство. Синдирелла определенно напоминала его сестру. Только той нравилось зачерпывать на бегу грязь, собачий помет и прочий мусор и швырять в него. До этого момента ему казалось, что он не скучает по таким вещам, но теперь правда выплыла наружу, и проповедник почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он почти надеялся, что Синдирелла схватит что-нибудь и бросит в него.

Большой, продуваемый сквозняками дом окружала широкая клумба, которую годами не обрабатывали. Половину дома огибала узкая терраса, а по обеим сторонам от входной двери располагались окна в человеческий рост.

Войдя внутрь, проповедник Джадд повесил шляпу на одно из обернутых фольгой кроличьих ушей, примостившихся на старом телевизоре «Сильвания», и последовал за вдовой и ее дочерью на кухню.

Там на крючках висели большие железные сковородки и вышивка с надписью «Стражи Господни наблюдают за этим домом» в раме. Вышивка выцвела от солнца, проникавшего сквозь окно над раковиной.

Проповедник Джадд поставил ведро на ледник — из тех старых, где использовался настоящий лед, и все вернулись в гостиную. Вдова Кейс предложила ему присесть и спросила, не хочет ли он чаю со льдом. — Да, этот «Морозный рутбир» не так хорош, — он достал из кармана пальто бутылку и протянул ей.

Вдова Кейс взяла бутылку и, прищурившись, взглянула на остатки напитка на дне:

— Станешь допивать?

— Нет, мэм, просто вылейте и можете оставить себе. — Он достал из другого кармана Библию и раскрыл ее. — Не будете возражать, если я попробую прочитать пару стихов вашей Синди?

— Попытайся, пока я готовлю чай. И принесу еще кое-что для бутербродов с ветчиной.

— Это было бы очень мило. Мне не помешает перекусить.

Вдова Кейс ушла на кухню, а проповедник Джадд улыбнулся Синдирелле:

— Ты знаешь, что сегодня Хеллоуин, Синди?

Та задрала платье, сняла с колена заблудившегося муравья и съела его.

— Хеллоуин — мое любимое время в году, — продолжал Джадд. — Это может показаться странным для проповедника, учитывая, что праздник дьявольский, но я всегда любил его. Он бодрит кровь. Как тоник для меня, понимаешь?

Синдирелла не понимала. Она подошла к телевизору и щелкнула выключателем.

Проповедник Джадд встал и выключил телевизор:

— Давай сейчас «Сильвания» не будет работать, детка. Мы поговорим с тобой о Боге.

Синдирелла присела на корточки перед телевизором и, казалось, не замечала, что тот вырубили. Она смотрела на темный экран, точно Белый Кролик, решивший нырнуть в нору.

Выглянув в окно, Джадд увидел, что солнце упавшим шариком вишневого мороженого тает на грунтовой дороге, ведущей к шоссе 80, и уже надвигается иссиня-черный ирис ночи. Проповедника охватило чувство разочарования, он понимал, что теряет время, и знал, что должен сделать.

Открыв Библию, он прочел стих. Синдирелла даже не подняла глаз, пока он не закончил и, произнеся молитву, не завершил ее словом «Аминь».

— Уман, — вдруг сказала она.

Проповедник Джадд подпрыгнул от неожиданности, захлопнул Библию и сунул ее в карман.

— Ну и ну, — сказал он с восторгом, — вот и все. У нее есть кое-какое представление о Библии.

В комнату вошла вдова Кейс и внесла поднос со снедью:

— Что такое?

— Она произнесла что-то вроде молитвы, — ответил проповедник Джадд. — Завершающее слово. Бог не ждет многого от умственно отсталых, и этого должно хватить, чтобы уберечь ее от адского пламени, — он чуть не вприпрыжку подбежал к женщине, сунул два пальца в стоявший на подносе стакан с чаем, развернулся и побрызгал на голову Синдирелле. Та вытянула руку, словно проверяя, не пошел ли дождь.

Проповедник Джадд прокричал:

— Объявляю тебя крещеной. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

— Да неужто? Чай годится для крещения? — вдова опустила поднос на кофейный столик.

— Дело не в чае, а в словах и в том, кто их произнес… Считайте, что девочка официально крещена… А теперь ей тоже надо развлечься, как думаете? Если у нее мозги не на месте, это не значит, что она не может немного повеселиться.

— Ей нравится возиться с муравьями, — сказала вдова Кейс.

— Понимаю, но я говорю о чем-то особенном. Сегодня Хеллоуин. Время, когда молодые люди веселятся, даже если они отсталые. На самом деле, умственно отсталым это нравится даже больше, чем кому-либо. Они обожают эту дрянь… Моей сестре нравилось наряжаться привидением.

— Привидением? — Вдова Кейс, присев на диван, готовила бутерброды. Большим мясницким ножом намазывала на хлеб горчицу и нарезала ломтиками ветчину.

— Видите ли, мы брали старые простыни, прорезали в них несколько дырок для рта и глаз, надевали и отправлялись выпрашивать конфеты.

— Не знаю, есть ли у меня старая простыня. А поблизости нет ни одного дома, где можно было бы выпрашивать конфеты.

— Я мог бы повозить ее на своей машине. Думаю, это было бы забавно. Мне хочется, чтобы она повеселилась, а вам? Такая большая, она была бы очень страшной под этой простыней, и ей понравилось бы бегать, согнувшись и упираясь на костяшки пальцев.

Чтобы подчеркнуть свое мнение, он наклонился вперед, сгорбил спину, опустил руки и скорчил гримасу, похожую, как ему казалось, на ту, что была на лице Синдиреллы.

— Признаю, она была бы страшной, — согласилась вдова Кейс. — Хотя и не настолько, как без накинутой на голову простыни. Иногда, когда я о ней не думаю, она меня пугает, понимаешь? Как если бы я задремала в постели, потом открыла глаза, а она глядит на меня, как на этих муравьев. Клянусь, кажется, она хочет взять палку и отделать меня.

— Вам нужна простыня. Белая. Для костюма привидения.

— Возможно, Синдирелле и вправду будет приятно пойти куда-нибудь и повеселиться. — Она закончила делать бутерброды и встала. — Посмотрю, что можно найти.

— Хорошо, хорошо, — проповедник Джадд потер руки. — Вы можете позволить мне сделать наряд. У меня это отлично получается.

Пока вдова Кейс искала простыню, проповедник взял один из сэндвичей и протянул его Синдирелле. Та быстро сунула мясо в рот, а намазанные горчицей половинки хлеба положила себе на колени.

Когда мясо было прожевано, она взяла хлеб, запихнула его в рот и громко причмокнула.

— Вкусно, сладенькая? — спросил проповедник Джадд.

Синдирелла улыбнулась ему набитым ртом, и проповедник, невольно подумав, что горчица похожа на детское дерьмо, отвернулся.

— Это годится? — вдова Кейс вернулась в комнату со слегка пожелтевшей простыней и ножницами. — Вполне, — проповедник Джадд глотнут чая со льдом, поставил чашку на столик и позвал Синдиреллу: — Давай, сладкая, пойдем в спальню, приведем тебя в порядок и удивим твою маму.

Ему пришлось долго ее уговаривать, но в конце концов он отвел девочку в спальню, прихватив с собой простыню и ножницы. Наполовину прикрыв дверь, проповедник окликнул вдову:

— Вам это понравится.

Через мгновение вдова Кейс услышала, как начали щелкать ножницы, а Синдирелла захрюкала, точно свинья перед кормушкой. Когда стук ножниц стих, она услышала, как проповедник Джадд тихим голосом пытался наставлять Синдиреллу, но поскольку вдова хотела, чтобы это был сюрприз, то перестала прислушиваться. Она подошла к дивану и принялась возиться с бутербродом, однако есть не стала, ведь как только священник Джадд скрылся из виду, допила остатки его рутбира, который действительно оказался скверным. От него у вдовы заболел живот, и она решила не добавлять к прочим бедам еще и еду.

Дверь спальни резко распахнулась, и Синдирелла, изрядно повеселев, ворвалась в комнату, вытянув перед собой руки и крича:

— Бууу! Бууу! Прядение!

Вдова Кейс рассмеялась. Синдирелла бегала по комнате и вопила:

— Бууу! Бууу! Прядение! — пока не споткнулась о кофейный столик и не упала вместе с бутербродами.

Проповедник Джадд, отставший от нее всего на секунду, подошел и помог девочке встать. Вдова Кейс, которая свернулась на диване калачиком, стараясь защититься от летевшей еды и умственно отсталой дочери, выпрямилась и увидела что-то, болтающееся в руке проповедника. Она знала, что это, но все равно спросила:

— А это что?

— Одна из ваших таблетниц. Вместо мешка для конфет.

— О, — сухо произнесла вдова и направилась к кофейному столику, чтобы поправить его и собрать с пола ветчину и приборы.

Проповедник Джадд, заметив, что солнце скрылось, подошел к окну и выглянул наружу. Ирис ночи стал еще чернее, а на небе появилась луна, похожая на заляпанное соусом блюдо.

— Думаю, нам пора, — сказал он. — Мы вернемся через несколько часов, как раз хватит времени, чтобы обойти все дома.

— Стой, стой, — откликнулась вдова Кейс. — Я могу согласиться на охоту за конфетами, но не могу отпустить свою дочь с незнакомцем.

— Я не незнакомец, а проповедник.

— Ты мне кажешься нормальным парнем, который хочет поступать правильно, но… все равно не могу позволить дочери пойти без меня. Люди начнут болтать.

Проповедник вспотел:

— Я заплачу вам, чтобы вы отпустили ее со мной.

Вдова Кейс пристально взглянула на него. Затем придвинулась, и он почувствовал в ее дыхании запах рутбира. Проповедник понял, что она допила бутылку, и ему это совсем не понравилось. Не то чтобы ему хотелось сделать это самому, но почему-то казалось непорядочным, что вдова не спросила у него разрешения. Он думал, что та собиралась вылить рутбир. И уже начал об этом говорить, как она заявила:

— Мне не нравится, что ты предлагаешь мне деньги.

— Всего на одну ночь, — он притянул к себе Синдиреллу. — Она бы повеселилась.

— Звучит не лучше, мне не нравится. Может, ты мыслишь не настолько правильно, как я думала.

Вдова Кейс отступила на шаг, взяла со стола мясницкий нож и ткнула в его сторону:

— Тебе лучше ее отпустить, бежать к машине и в одиночку конфеты выпрашивать. И без моей таблетницы.

— Нет, мэм, не могу. Я пришел за Синди, этого ждет от меня Бог, и я не отступлю. Я должен это сделать. Я плохо поступил с моей сестрой, и она горит в аду. С Синди я поступаю правильно. Она произнесла что-то вроде молитвы, крещена. Что бы с ней ни случилось, это не будет на моей совести.

Вдова Кейс чуть вздрогнула. Синдирелла свободной рукой приподняла костюм привидения, чтобы посмотреть на себя, и вдова Кейс увидела, что та под ним совершенно голая.

— Сейчас же отпусти ее, извращенец. И брось таблетницу… Лучше на диван. Там чисто.

Проповедник не сделал ни того ни другого.

Зубы вдовы Кейс клацнули, точно медвежий капкан, и она взмахнула ножом.

Проповедник Джадд отшатнулся, выпустил слабоумную Синдиреллу, которая, внезапно завизжав, вырвалась и побежала кругами по комнате, крича:

— Бууу! Бууу! Прядение!

Проповедник оказался недостаточно быстрым, и нож пробил таблетницу, пиджак и рукав рубашки, но кожу не задел.

Вдова Кейс увидела, как пробитая таблетница падает на пол, и ее охватила ярость. Та же ярость поднялась в проповеднике, когда он понял, что его пиджак от Джей Си Пенни, стоивший вместе с брюками 39,95 доллара, уничтожен.

Они начали кружить друг вокруг друга, выставив вперед руки, словно готовые к броску борцы; благодаря ножу вдова Кейс имела преимущество.

Но когда она кинулась на проповедника Джадда, тот поднял левую руку и зашевелил двумя пальцами, точно мул ушами, отвлек вдову и ударом справа уложил ту на пол. Ее голова ударилась о кофейный столик, ветчина и приборы снова полетели в воздух.

Проповедник прыгнул на вдову сверху, одной рукой прижал нож, а другой поднял кусок ветчины и ударил ее по лицу, но ветчина была такой жирной, что все время выскальзывала, и он не мог нанести хороший удар.

Наконец он отшвырнул ветчину и принялся отбирать нож обеими руками, а вдова кусала его за предплечье, пока он не закричал.

Синдирелла по-прежнему носилась по комнате и кричала:

— Бууу! Бууу! Прядение!

Пробегая мимо телевизора, она задела завернутые в фольгу кроличьи уши и сбросила их на пол.

Проповедник Джадд наконец вырвал нож из рук вдовы Кейс, слегка порезал при этом ладонь и вышел из себя. Женщина выкатилась из-под него, попыталась сбежать на четвереньках, а он ударил ее ножом в спину. Затем навалился, сбил с ног и попытался вытащить нож. Тянул и дергал, но тот не поддавался. Сильная как бык вдова ползла по полу и утаскивала проповедника за собой, а он крепко держался за толстую деревянную рукоять мясницкого ножа. Повсюду капала кровь.

Краем глаза проповедник заметил, что умственно отсталая, обезумев, порхала в костюме привидения, будто жирная голубка, отскакивая от стен и кувыркаясь через мебель. Она уже не издавала звуки призрака, понимая: что-то происходит. И ей это не нравилось.

— Сейчас, сейчас, — крикнул ей проповедник.

А вдова продолжала тащить его по полу и не переставая кричала:

— Кровавое убийство, меня убивают, убийство, убийство!

— Заткнись, черт возьми! — заорал он, но, подумав, поднял глаза к небу. — Прости мне мой язык, Господи. — Затем ласково обратился к Синдирелле, этому неполноценному и шумному бедствию: — Успокойся, милая. Ничего страшного, ничего страшного.

— О, Боже милосердный, меня убивают! — вопила вдова Кейс.

— Умри, тупая старая корова.

Но она не умирала. Проповедник поверить не мог — вдова уже начала вставать. Нож, за который он цеплялся, заставил его подняться на ноги, а женщина ударила его локтем по ребрам и отшвырнула в сторону.

Тем временем Синдирелла проломила окно, вывалилась на террасу и упала с края на пустую клумбу.

Проповедник Джадд вскочил, бросился на вдову Кейс, ударил ее чуть выше колен и, сбив с ног, с шумом впечатал в телевизор, но и это ее не вырубило. Вдове хватило сил вцепиться ему в горло и начать душить.

Он чуть отодвинул голову от ее цепких пальцев и через разбитое окно увидел свое умственно отсталое привидение. Та делала два шага вправо, потом влево, потом снова вправо, повторяя: «Уншш, уншш». это напомнило проповеднику один из тех танцев, которые исполняют грешники в местах, где полно мерцающих огней, а девушки крутят бедрами на тумбах.

Он сжал кулак и пару раз ударил вдову, но та расцепила руки и откатилась в сторону. Затем встала, покачнулась и бросилась на кухню. Нож все еще торчал из ее спины и был даже глубже, чем вначале.

Проповедник побежал следом. Вдова врезалась в стену и сбила с крючка сковороду, которая упала ей на голову. Раздался громкий «Бам!», вдова Кейс рухнула на пол.

Проповедник Джадд тяжело вздохнул. Он был рад. И очень устал. Он схватил сковороду и несколько раз ударил ею вдову. Затем, продолжая сжимать в руке сковороду, нашел в гостиной свою шляпу и вышел на крыльцо, чтобы отыскать Синдиреллу.

Той нигде не было видно.

Он выбежал на передний двор, окликая девочку, и увидел, как она стремительно бежит к дальнему углу дома, касаясь руками земли, а ее зад мелькает в лунном свете всякий раз, когда задирается простыня. Синдирелла направлялась к лесу за домом.

Он бросился следом, но она опередила его и скрылась среди деревьев. Проповедник потерял ее из виду.

— Синди, — позвал он. — Это я. Старый проповедник Джадд. Я пришел почитать тебе Библию. Тебе это понравилось бы, правда?

Потом он принялся ворковать, будто разговаривал с младенцем, но Синдирелла не показывалась.

Он полчаса колесил по лесу, но и следа девочки не нашел. Для полоумной она отлично пряталась.

Проповедник Джадд обливался по́том, ночь становилась прохладной, и старая луна Хеллоуина поднималась к звездам. Хотелось просто сдаться. Он сел на землю и заплакал.

Казалось, все идет наперекосяк. В ту ночь, когда он взял сестру гулять, все тоже пошло не совсем так, как надо. Они набрали конфет, он привел ее домой, но позже, когда попытался затащить в постель для того, что животные делают, не ведая греха и стыда, она не согласилась, хотя раньше такого не было. Она стала слишком дерзкой из-за костюма привидения и потому, что ходила выпрашивать угощение. Хуже того, под простыней на ней ничего не было, и это что-то сделало с ним. Он не знал, что именно, но сама мысль об этом сводила его с ума.

Он не смог ни уговорить сестру, ни подкупить. Она выбежала на задний двор, а он побежал следом, схватил ее, а когда под яблоней, освещенной луной Хеллоуина, начал делать то, чего ему хотелось, сестра начала кричать. Она умела быть очень громкой, и ему пришлось слегка ее придушить и ударить камнем по голове. После этого он почувствовал, что должен притвориться, будто случилось ограбление, поэтому забрал все конфеты.

Когда он вспоминал о той ночи, его тошнило. То, что сестра умерла, не познав Слова Божьего, заставляло чувствовать себя паршиво. И он не мог выбросить из головы те шоколадные ириски. Их было, наверное, десятка три. Он съел их за один присест, а позже ему стало так плохо, что он по сей день не выносил запаха шоколада.

Он размышлял об этих несчастьях, когда сквозь ветви и кустарники увидел мелькнувшую белую простыню.

Проповедник Джадд поднял голову. Синдирелла бежала по узкой тропинке и кричала:

— Бууу, бууу, прядение!

Она уже забыла о нем и думала о призраке.

Проповедник встал и начал красться за девочкой. Довольно скоро она исчезла за изгибом тропы, а он отправился следом.

Девочка сидела у начала тропинки, между двумя соснами; впереди маячило прозрачное озеро, поверхность которого освещала луна. Лес на противоположном берегу был редким, и проповедник увидел свет в одном из домов. Синдирелла смотрела на эти огни, отражение огромной луны в воде и повторяла снова и снова:

— О, касиво, касиво.

Он подошел к ней сзади, произнес:

— Это точно, сладкая, — и ударил по голове сковородой.

Раздался гулкий звон, похожий на нежный звук церковного колокола. Проповедник решил, что одного хорошего удара сверху будет достаточно, но девчонка по-прежнему сидела, а ему не хотелось оказаться в таком деле небрежным, поэтому он ударил еще несколько раз, но уже на второй удар ее голова не зазвенела, а лишь глухо бухнула, словно он бил по плотному резиновому мешку, полному грязи.

Она упала на то, что осталось от ее головы, задница задралась и обнажилась, когда простыня сползла на спину. Проповедник долго смотрел на это, но обнаружил, что ему больше не интересно делать то, что делают животные, не ведая греха и стыда. Избиения вдовы Кейс и Синдиреллы выбили его из колеи.

Он размахнулся и изо всех сил швырнул сковородку в озеро. Та утонула с тихим всплеском. Проповедник Джадд направился обратно к дому и своей машине, выбрался на дорогу, завел «додж» и уехал, заметив, что небо Хеллоуина стало еще чернее. Луна закатилась за темные облака. В их пелене ему почудилось полное страдания лицо, и отдаляясь от дома вдовы, он высунулся в окно, чтобы рассмотреть получше. К тому времени, когда он добрался до спуска к шоссе 80, облака рассеялись, и то, что он видел, больше напоминало фонарь из тыквы, чем грустное лицо. Проповедник Джадд воспринял это как знак того, что он хорошо поработал.

Еще до того как Морли раскрыл рот, Деннис понял — дело дрянь.

Никто не стал бы вырубать его, везти к себе домой и привязывать к стулу в пустом сарае на заднем дворе по какому-нибудь пустячному поводу — типа валентинку подарить.

Видимо, Морли прознал-таки про его шуры-муры с Джулией.

Деннис моргнул несколько раз, приходя в себя, и его глаза мало-помалу приспособились к полумраку помещения, рисуя все более полную картину. Именно здесь, в сарае, они с Джулией впервые занялись любовью. Сарай был старый, видавший виды, в нем даже ничего не хранилось — чистой воды пылесборник и мавзолей для усохших трупиков мух да пауков, почти неуместный на фоне остальных владений Морли.

Прямо перед Деннисом стоял стол с керосиновой лампой, а за ним, частично скрытый тенью, на втором стуле сидел мужчина, покуривая сигарету. Деннис видел, как в темноте светится алый уголек, подернутый легкой ватной завесой дыма.

Человек подался вперед, к свету — как и ожидал Деннис, это был Морли. Его бритая, похожая на пулю голова отражала свет глянцем пота. Он щерил в улыбке свои прекрасные белые зубы, на его высоких скулах расплылись клоунскими румянами алые пятна. Кожа, туго натянутая на череп, морщин почти нет — на вид Морли был ощутимо моложе своего полтинника с годом сверху.

Во многих отношениях он был моложе своих лет, ибо явно о себе заботился. Каждое утро перед завтраком пробегал трусцой восемь миль, три раза в неделю поднимал штангу, а из вредных привычек за ним числилось лишь курение — приговаривал по три пачки за день. Деннис все это знал, хотя видел этого человека всего два раза в жизни. Ему обо всем рассказала Джулия, жена Морли. Рассказала, когда они лежали рядом. Она любила поговорить о том о сем, а ее излюбленной темой была ненависть к мужу. — Рад тебя видеть, — произнес Морли и выпустил дым через стол прямо в лицо Деннису. — С днем святого Валентина, мил человек. А я уж решил, что перестарался с тобой и ты впал в кому.

— Что за дела, Морли? — Едва заговорив, Деннис поморщился от пронзившей голову острой боли. Да, знатно ему досталось от Морли.

— Только не строй из себя оскорбленную невинность, казанова. Вы с моей женой трахаетесь, и мне это не нравится.

— Что за чушь, Морли, отпусти меня!

— Я думал, такую банальщину только в кино говорят. А оно и в жизни так — вот поди ж ты. По-твоему, я тебя сюда притащил, чтобы сразу отпустить — так, что ли, казанова?

Деннис не ответил. Он попытался потихоньку ослабить веревки, стянувшие его руки за спинкой стула. Если бы он сумел освободиться, возможно, успел бы схватить лампу и швырнуть прямо Морли в рожу. Так-то его и за лодыжки привязали, но вдруг выйдет быстренько выпутаться? Хоть какой-то план лучше, чем никакого.

Если у него будет шанс выйти один на один с Морли, он может одолеть его. Он был на четверть века моложе и тоже в хорошей форме. Не столь хорошей, как во времена игры в профессиональный баскетбол, но тем не менее. Он был высок и пластичен, в его здоровом теле по всем заветам жил здоровый дух, поддерживаемый постоянными пробежками и тренировками на пару с Раулем и тридцатикилограммовым медболом[3].

И все же Морли был силен, небывало силен. Тут Деннис говорил наверняка — пульсирующий узел не унимающейся боли в голове не давал соврать.

Он вспомнил, как его окликнули на стоянке, как он обернулся — и увидел кулак. Ничего больше, один кулак, метеором летящий в лицо. Следующее четкое воспоминание — очнулся здесь, в пристройке.

В прошлый его визит сюда обстоятельства складывались иначе. Куда лучше, что уж там. Он был с Джулией. Впервые встретил ее в клубе, где работал. Они зацепились языками, сыграли партию в ракетбол, а кончилось все тем, что она привела его сюда и они сплелись в объятиях на старом матрасе в углу. А потом — лежали бок о бок, разгоряченные и мокрые, объятые июньской жарой, типичной для лета в Мексике.

После этого они не раз встречались. В большом доме, машинах, отелях. Всегда старались устроить очередное свидание, когда Морли не было в городе. По крайней мере они думали — не узнает. Но каким-то образом Морли оказался в курсе их амурных дел. — Здесь вы и начали, — неожиданно сказал Морли. — И не смотри на меня так, будто я мысли читаю. Она рассказала мне, где и когда. Стала в меня плеваться, когда я ей сказал, что все знаю, но я заставил ее выложить все вплоть до мелочи — даже про то, про что сам уже знал. Хотел, чтобы она призналась. В конце концов, ей так досталось, что она сама захотела поскорее все выложить. Стала просить меня простить ее. Забрать обратно. Божилась, что не хочет больше мотаться с тобой из Мексики в Штаты. Понятное дело — жить захотелось…

— Ублюдок, если ты сделал ей больно, то…

— То что́ ты сделаешь? В штаны себе нагадишь? Другого тебе не дано, Деннис. Видишь ли, это я тебя к стулу привязал, а не наоборот.

Морли снова откинулся в тень, положив руки на стол. Когда его пальцы, слегка подрагивая, сплелись, в свете лампы глянцевито блеснули ухоженные ногти.

— Я думаю, с ее стороны было бы невежливо уезжать с тобой в Штаты, Деннис. Очень необдуманно. Она знает, что меня там разыскивают и что я не могу вернуться. Она думала, что избавится от меня. Начнет новую жизнь, и с кем! С бывшим баскетболистом. Это задело мои чувства, Деннис. Пробрало аж до костей. — Морли улыбнулся. — Но она бы не избавилась от меня, казанова. Ни в коем случае. У меня хорошие деловые связи. Я мог бы последовать за ней куда угодно… и уже от того, что она в этом усомнилась, мне сорвало крышу.

— И где она теперь? Что ты с ней сделал, ублюдок лысый?

После минуты молчания, в течение которой Морли изучал лицо Денниса, он сказал:

— Помнишь ее собак?

Конечно, он помнил собак. Семь доберманов. Бойцовые псины. Они всегда его пугали. Огромные такие суки — все, кроме ее любимца, рыжего кряжистого кобеля по кличке Дружище. Он весил килограммов двадцать пять и был весьма злобным. Дружище легкий, Дружище прыткий, так о нем говорила Джулия, хотя, по мнению Денниса, ничего легкого в этой махине не было. Конечно, он помнил этих чертовых собак! Иногда, когда они занимались любовью в спальне дома, псины забредали туда, рассаживались вокруг кровати и смотрели — Деннису при этом казалось, что их очень заботит мягко-пружинистый вид его яиц, и они прикидывают в уме, не попробовать ли их на зубок. Такие мысли всегда убивали возбуждение на корню, и он в конце концов убедил Джулию, что зверюгам следует запретить входить в спальню, закрыть дверь. Его нервозность она всегда находила жутко забавной.

За исключением Джулии, эти собаки ненавидели всех. Включая Морли. Они повиновались ему, но он им не нравился. Джулия знала, что в определенных обстоятельствах они могут слететь с катушек и порвать его в клочья. На такой исход она надеялась, но он не случился.

— Конечно, ты помнишь ее маленьких питомцев, — продолжал Морли. — Дружище — в особенности, так ведь? Он же ее любимчик. Рычал на меня, когда я пытался до него дотронуться, — можешь себе представить? Одно касание, и этот психопат собачьего рода с ума сходил. Вот как он о своей хозяйке пекся.

Деннис не мог понять, к чему клонит Морли, но осознавал, что его каким-то образом заманивают в ловушку. И это сработало. Он начал потеть.

— Сколько времени прошло, — спросил Морли, — с тех пор, как ты видел свою драгоценную возлюбленную? Ну-ка? Давненько не виделись, так ведь?

Деннис не ответил, но Морли был прав. Неделя. Он вернулся в Штаты на некоторое время, чтобы уладить кое-какие дела, освободить часть наследства от юридического рабства — планируя потом вернуться, забрать Джулию и увезти ее в Штаты навсегда. Он устал от мексиканской жары и от того, что Морли владеет женщиной, которую он любит.

Именно Джулия устроила ему встречу с Морли, и, вероятно, даже тогда старый ублюдок заподозрил неладное. Она сказала Морли частичную правду. Что она познакомилась с Деннисом в клубе, что они вместе играли в ракетбол, и поскольку тот был американцем и, по слухам, неплохо играл в шахматы, она подумала, что Морли, возможно, понравится его общество. Так у Джулии появился шанс побыть с возлюбленным и дать Деннису понять, что за человек Морли.

С первого же момента, как Деннис встретил его, он понял, что должен увезти Джулию. Даже если бы он не любил ее и не желал, помог бы ей сбежать от Морли.

И дело не в том, что Морли откровенно жесток — на самом деле он был идеальным хозяином все время, пока Деннис гостил у него, — но в нем чувствовалось явное скрытое супружеское превосходство и угроза, которые проявлялись как акульи плавники всякий раз, когда он смотрел на Джулию.

И все же, как ни странно, Деннис находил Морли интересным, если не сказать симпатичным. Он был ярким и интригующим собеседником, вдобавок мастерски играл в шахматы. Сшибая с доски очередную фигуру, Морли всегда улыбался — с таким видом, будто своими руками одолел живого противника.

Второй и последний раз Деннис посетил этот дом накануне отъезда в Штаты. Морли разгромил его в шахматы, и когда Джулия наконец проводила его до двери и позвала собак со двора, чтобы он мог уйти, не будучи съеденным, она прошептала:

— Больше я его не вынесу.

— Знаю, — прошептал Деннис в ответ. — Увидимся примерно через неделю. А потом все будет кончено.

Деннис оглянулся через плечо и увидел Морли: тот стоял, прислонившись к каминной полке, и цедил мартини. Он поднял бокал, словно салютуя Деннису, и улыбнулся. Деннис улыбнулся в ответ, попрощался с Морли и пошел к машине, чувствуя себя неловко. Улыбка Морли была точно такой же, какой он улыбался, когда убирал шахматную фигуру с доски.

— Сегодня вечером, в день святого Валентина, — сказал Морли, — вы с ней собирались встретиться снова, не так ли? На парковке у отеля. Без шуток, очень трогательно. Влюбленные планируют сбежать в день святого Валентина. Что-то в этом есть поэтичное, не думаешь?

Морли поднял огромный кулак.

— Но вместо своей возлюбленной ты встретил это. Однажды я забил этим человека до смерти, казанова. И мне понравилось. Жуть как понравилось.

Морли быстро обошел вокруг стола и встал позади Денниса. Он положил руки по обе стороны от его лица.

— Я могу выкрутить тебе голову до тех пор, пока шея не сломается, казанова. Я ведь смогу, понимаешь? Понимаешь? А ну, отвечай.

— Понимаю, — выдавил Деннис, и это слово прозвучало трескуче, потому что у него пересохло во рту. — Хорошо. Очень хорошо. Дай-ка я тебе кое-что покажу, Деннис.

Морли взял стул сзади, легко перенес Денниса на середину комнаты, затем вернулся за лампой и другим стулом. Сев напротив Денниса, он выкрутил вверх фитилек лампы. Но еще до того, как Деннис увидел пса, он услышал его рык.

Доберман рвался с большого кожаного ремня, прикрепленного к стене. Он был в наморднике и выглядел ободранным. У его ног покоилось нечто красно-белое.

— А вот и наш Дружище, — сказал Морли. — Как видишь, ему не очень по нраву свет. Помнишь Дружище, старина? Любимчик Джулии. А видишь, что у него в лапах валяется? Не узнаешь? Ну и ну, Деннис. Удивительно. Ты же был с ней так близок — я-то думал, узнаешь. Даже без макияжа.

Теперь, когда Деннис знал, на что смотрит, он мог разглядеть белую кость ее черепа и темное пятно спутанных волос, все еще цепляющихся за нее. Он также узнал и то, что осталось от ее платья — красно-белого теннисного, в котором она играла в ракетбол. Теперь белизна почти везде сошла. Слилась с красным. Все тело Джулии было зверски обглодано.

— Ты, подонок! — Деннис яростно закачался на стуле, пытаясь освободиться от пут. Бесполезно. Хоть качайся, хоть ругайся. Подавшись вперед, он дал выход тошноте, подкатившей к самому горлу.

— Фу, Деннис. — Морли покачал головой. — Тут будет ужасно вонять. Это меня ты называешь подонком? За что? Я ведь с ней ничего не сделал. Это Дружище за меня подсуетился. Управился с грязным дельцем. Четыре дня без еды и воды — понятное дело, он знатно оголодал. Да и ты бы на его месте… Но, скажу честно, я его немножко раззадорил. Прижег пятки. Не так сильно прижег, как пальцы Джулии, но хватило, чтобы сорвать ему крышу. И еще вот этим на него побрызгал. — Морли сунул руку в карман пиджака, выудил маленький баллончик с аэрозолем и показал Деннису. — Один мой деловой партнер таким балуется. Военная химия. Наши шпионы их оптом закупают. Очень прибыльное дело, а я прибыль люблю, Деннис. У меня тут целые заводы гонят всякую дрянь. Ну да, я, наверное, все-таки немножко подонок. — Он потряс баллончик, будто пытаясь загипнотизировать Денниса его блеском. — Так вот, эта штуковина нужна для тренировки бойцовых псин. Если опрыскать ею раненого человека, для собак он станет что твоя красная тряпка для быка. Накинутся так, что иной раз силком не оттащишь — пристреливать приходится. Провальная на самом деле штука — после нее зверюги не поддаются контролю. Да и выветривается слишком быстро, а после того как выветрится — псина обрызганного вовсе не чует. Он для нее ничем не пахнет, совсем-совсем. Но видишь, все равно эта дрянь мне пригодилась. Для очень личных нужд. — Морли усмехнулся. — Так вот, пока я из Джулии выковыривал, что да как там у тебя с ней было, о Дружище совсем забыл. Понимаешь, она мне все выдала до капельки, без сучка и задоринки, а потом я на нее из баллончика побрызгал — и что думаешь? Тут ей уже не передо мной пришлось выкладываться, а перед псиной собственной. Которую я голодом поморил. Лапы обжег, еще кое-какие гадости сделал… так что песик был не в лучшем настроении, когда я ему Джулию препоручил. Жуть что вышло, Деннис. Как на духу тебе говорю — жуть. Пришлось транквилизатор ему вколоть — ну, дротиком таким пальнуть, с расстояния, само собой, — связать и намордник надеть, чтоб до твоего приезда потерпел.

Морли наклонился вперед и обрызгал Денниса с головы до ног содержимым баллончика. Тот отвернулся и закрыл глаза, стараясь не дышать вонючим туманом.

— Возможно, сейчас он уже не так голоден, — посетовал Морли, — но это все равно сведет его с ума.

Пес, поведя носом, рванул поводок изо всех сил. Пена, появившись из пасти, хлопьями выступила через кожаный намордник.

— Вообще, читать лекции пленникам — дурной вкус, но я хочу, чтобы ты о собаках кое-что узнал, Деннис. Конспект можешь не писать, он тебе уже не понадобится — экзамен прямо сейчас. Так вот, когда останешься один на один с этим бобиком, вот о чем подумай. Собаки очень сильны. Очень. Вроде бы они и меньше мужика здорового — даже доберманы, — но зубовная хватка у них легендарная. Я видел, как от этой дряни из баллончика иные псины — даже не такие отбитые, как Дружище, — у бейсбольной биты толстый конец откусывали. И еще собаки быстрые, Деннис. У тебя было бы куда больше шансов против каратиста с настоящим черным поясом, чем против бойцовой псины.

— Морли, — мягко сказал Деннис, — ты не можешь так со мной поступить.

— Не могу? — Морли, казалось, задумался. — Нет, Деннис, думаю, все-таки могу. Могу себе позволить, сам понимаешь. Но вообще-то я даю тебе шанс. Слушай внимательно — это тебе понравится. Ты же спортсмен. В баскетбол играешь, в ракетбол, в шахматы, в шуры-муры с чужими женами. Так что тебе понравится испытание. Оно будет взывать к твоему соревновательному инстинкту. Джулия — та вообще не сопротивлялась. Просто поверить не могла, что Дружище на нее кинуться вздумал. Протянула к нему руку — за ухом, что ли, потрепать, успокоить, а он возьми и откуси ее. Прямо с ходу. Половину ладошки со всеми пальцами — в один хват. Вот тогда-то я их и оставил вместе. Побоялся, что псина быстро на меня перейдет, а мне бы этого не хотелось — зубы у него, конечно… если схватит — будто охапку гвоздей забьет! — Морли, послушай…

— Нет, это ты послушай, мистер Ебливый Спортсмен. У тебя есть реальный шанс. Махонький, но я знаю — ты просто так не сдашься. Ты не сачок. Понял я это еще по нашим с тобой шахматным стычкам. Даже если проигрываешь уже — не сачкуешь. Держишься до конца, каким бы горьким он ни был.

Морли глубоко вздохнул, встал со своего места и повесил лампу на низкую балку. Наверху было что-то еще. Свернутая цепь. Морли потянул ее вниз, и она с грохотом упала на пол. При громком звуке Дружище рванулся с поводка, изо рта сорвались капли слюны, и Деннис почувствовал, как они долетели до его рук и лица.

Морли поднял один конец цепи и показал Деннису. К нему крепилось нечто вроде тонкого обруча или воротника.

— Если эта штука закрыта, открыть ее можно только этим. — Морли сунул руку в карман пиджака, достал ключ, показал мельком и спрятал обратно. — На другом конце — ошейник для Дружища. Оба сделаны из первоклассной кожи поверх прочной стальной цепи. Уже понял, к чему я клоню, казанова? — Морли подался вперед и защелкнул ошейник на шее Денниса, отступил назад, оценивая результат. — Ну надо же, будто под тебя делали! Сел как влитой. Жаль, что он не в форме сердечка, а то, учитывая, какой сегодня день, была бы тебе валентинка от меня. Разве что из стали.

— Ты просто мразь.

— Еще какая.

Морли подошел к доберману. Дружище бросился на него, но с намордником он был относительно безвреден. И все же его вес ударил Морли по ногам, едва не опрокинув на пол. Повернувшись с улыбкой к Деннису, Морли сказал:

— Видишь, какой он сильный? А хватка какая, скорость… тебя ждет славное испытание, казанова, просто потрясающее.

Морли просунул ошейник под поводок Дружища и защелкнул его, когда пес наскочил на него, едва не сбив с ног. Но ему нужен был не Морли. Он пытался добраться до источника раздражающего запаха. До Денниса.

Деннис чувствовал себя так, словно вся жидкость в его теле вытекала из канализационных стоков под ногами.

— Ну и скажи мне, разве стоила того маленькая интрижка? Очень надеюсь, что ты так думаешь. Надеюсь, у тебя с ней был лучший трах из всех, что ты получал. Искренне надеюсь. Потому что собаки убивают медленно и жестоко, Деннис. Они любят рвать людям глотки и яйца. Так что ты последи за своими — уговор?

— Морли, ради бога, не делай этого!

Морли вытащил из кармана револьвер и подошел к Деннису.

— Сейчас я тебя развяжу, жеребец. Веди себя хорошо, иначе — подстрелю. А если подстрелю — размотаю потроха и спущу на них псину, так что шансов легко отделаться у тебя нет. По сценарию, который я тебе предлагаю, есть хотя бы спортивный шанс — ничтожно малый. — Он развязал Денниса. — А теперь вставай.

Деннис встал перед стулом. Его колени дрожали. Он смотрел на добермана, а тот смотрел на него, отчаянно дергая за поводок, который, казалось, вот-вот лопнет. Пена на морде Дружища была плотной, как крем для бритья.

Одной рукой Морли направил револьвер на Денниса, другой достал баллон с аэрозолем и снова его обрызгал. От вони у того закружилась голова.

— Последняя подсказка, — сказал Морли. — Он попрет прямо на тебя.

— Морли… — Деннис вздрогнул, но, взглянув на этого человека, понял, что лучше поберечь дыхание. Оно ему еще пригодится.

Все еще держа револьвер наготове, Морли подкрался сзади к обезумевшей псине, схватил за морду свободной рукой и быстрым рывком спустил с поводка.

Дружище будто только этого и ждал.

Деннис отступил назад, ударился ногами о стул и потерял равновесие. Лапы пса ударили его в грудь, и они оба покатились по полу.

Дружище проехал по полу дальше, и звенья натянутой по всей длине цепи забренчали прямо перед лицом Денниса. Рывок всем собачьим весом пришелся на шею — точно тяжелый удар.

В следующее мгновение цепь провисла, и Деннис понял, что Дружище приближается. Где-то неподалеку скрипнула, открываясь, дверь, вспыхнул и тут же пропал проблеск лунного света снаружи, деревянная рама ударилась о косяк — и Морли, уже по ту сторону сарая, довольно рассмеялся. Деннис остался один на один с псом. Перекатившись, он встал на колени, схватил стул и выставил его перед собой ножками наружу.

Дружище врезался в него.

Стул принял на себя большую часть удара, но с тем же успехом можно было попытаться отбить им пушечное ядро. Седалище треснуло, ножка отломилась и покатилась по полу.

Усеченный треугольник головы добермана появился над спинкой стула, метя острием морды в лицо Деннису. Тот со всех сил толкнул заслон вперед.

Дружище нырнул под него и схватил Денниса за ногу — будто со всей дури захлопнулся охотничий капкан. Боль, пронзив лодыжку, тут же расползлась по всему телу трескучей электрической сеткой.

Собачьи зубы заскрежетали по кости, и Деннис разродился придушенным звуком, который и на крик-то не тянул. Сознание на мгновение укутала чернота. Потом — рассеялась, но тут же накатила вновь. Но даже в эту черноту каким-то образом пробивалась, находила себе дорогу мысль о Джулии, растерзанной по воле ее чокнутого мужа. О Джулии, погибшей ни за что.

Именно эта мысль придала ему решимости.

Деннис изо всех сил обрушил стул на голову пса.

Дружище взвизгнул и темной молнией метнулся прочь.

Деннис пригнулся, оттянул назад раненую ногу и попытался удержать стул перед собой. Но Дружище разил точно черная пуля. Он снова поднырнул под заслон и ударил Денниса головой в ту же ногу, на этот раз — повыше. Удар отбросил его на шаг назад, но он почти рассмеялся от облегчения — зубы псины где-то в дюйм разошлись с его поджавшейся мошонкой.

Странно, но на этот раз боли почти не было. Он словно был заключен в темный янтарь, плавал в подвешенном состоянии. Наверное, так и бывает, когда нападает акула, подумал он. Нападает с силой, быстро, чисто — поначалу даже не чувствуешь боли, просто цепенеешь. А потом глядишь вниз — и понимаешь, что ноги у тебя больше нет.

Темный янтарь раскрошила яркая вспышка боли. Но Деннис был благодарен за это. Это значило, что его мозг снова заработал. Он ударил Дружище стулом и рванул назад. Крутанулся на колене — и снова выставил перед собой жалкий импровизированный щит. Дружище бросился вперед, явно метя пролезть под ним, но на этот раз Деннис был готов и с силой опустил его на пол.

Дружище ударился о днище с такой силой, что его голова проломилась сквозь тонкие перекладины. Зубы клацнули у Денниса перед самым носом, но пес не смог полностью просунуть плечи в дыру и дотянуться до него.

Деннис отпустил свой щит одной рукой, а другой, свободной, огрел пса по голове. Дружище отскочил, и стул вырвался из рук Денниса. Пес метнулся в сторону, прыгая и кидаясь всем телом то вправо, то влево, сбросив-таки в итоге нелепую пародию на деревянное ярмо.

Ухватившись обеими руками за провисшую цепь, Деннис хлестнул ею пса по голове, потом рванул ее к себе и, схватив Дружище за ноги, с громким шлепком повалил того на бок. Пока пес поднимался, Деннис краем глаза приметил ножку, отломавшуюся после одного из безумных собачьих наскоков. Та лежала менее чем в метре от него.

Дружище атаковал вновь, и Деннис шарахнулся к ножке, схватил ее, кое-как развернулся и ударил добермана. Лежа на полу, он не мог вложить всю силу в удар, но все равно тот был хорош.

Пес заскользил боком на брюхе и передних лапах. Замерев, он попытался поднять голову, но это ему не удалось.

Деннис пополз вперед на четвереньках и изо всех сил обрушил ножку стула на голову добермана. Удар получился на славу — деревяшка пришлась увесистым концом прямо промеж заостренных ушей и приложила узкий череп пса об пол.

Дружище заскулил. Деннис снова ударил его. И еще раз.

Пес вытянулся и замер.

Деннис тяжко выдохнул, посмотрел на врага, занес над ним деревяшку вновь.

Дружище не двинулся с места. Он лежал на полу, широко раскинув лапы и выпростав язык из облепленного пеной рта.

Деннис тяжело дышал, его раненая нога будто плавилась. Он попытался растянуть ее и облегчить боль, но ничего не помогало.

Он снова проверил пса.

Не двигается.

Он взялся за цепь и подергал ее. Голова Дружища поднялась — и безвольно шлепнулась обратно. Мертв. Совершенно очевидно.

Он расслабился, закрыл глаза и попытался унять кружащуюся голову. Надо хоть как-то, с грехом пополам, перевязать ногу и остановить кровь, вот только сейчас он едва мог связно мыслить.

К тому же Дружище — не мертвый, а лишь оглушенный, — поднял голову, и в тот же миг Деннис открыл глаза.

Оправился доберман на диво быстро. Пружинисто вскочив с пола, Дружище прыгнул. Деннис не успел выставить вперед ножку стула, и деревяшка, скользнув по гладкошерстной спине зверя, вылетела у него из рук.

Он схватил пса за горло и попытался задушить, но ему мешал ошейник, а шея Дружища оказалась неожиданно широка в обхвате. Пытаясь усилить захват, Деннис подогнул под себя раненую ногу и попытался встать, поднимая зверюгу вместе с собой. Здоровой ногой он резко двинул Дружище коленом в грудь, но устоять на покусанной — и, следовательно, повторить маневр — не вышло. Вдобавок ко всему Деннису не удавалось просунуть большие пальцы под ошейник и впиться в горло пса.

Задние лапы добермана оторвались от пола и забили по воздуху. Когти на лапах впились Деннису в живот, полоснули по промежности.

Деннис не мог поверить, что эта зверюга такая сильная — четверть центнера чистой мускулатуры и энергии, ставших еще более смертоносными из-за пыток и химикатов Морли.

Четверть центнера мышц.

Эта мысль снова пронеслась в голове Денниса.

Четверть центнера.

Медбол, с которым он тренировался в спортзале, весил больше. У него не было зубов, мускулов и одержимости, но он весил больше.

И по мере того как осознание этого крепло в нем, пока его хватка слабела, а прогорклое дыхание добермана овевало его лицо, Деннис поднял глаза на балку всего в двух футах над головой; балку, между которой и потолком было еще два фута пространства.

Деннис перестал душить Дружища, просунул одну руку за ошейник пса, а другой ухватил его за заднюю ногу. Медленно поднял добермана над головой — собачьи зубы вцепились в волосы Денниса и вырвали несколько клочков.

Деннис слегка раздвинул ноги. Раненая нога дрожала, как старый и разбитый паркинсонизмом маразматик, но пока держалась. Пес, казалось, весил полсотни килограммов. Даже пот на лице Денниса и густой, пропаренный воздух в сарае казались теперь тяжелыми.

Четверть центнера.

Баскетбольный мяч почти ничего не весил, а Дружище весил меньше, чем огромный медбол в спортзале. Где-то между ними и пролегала золотая средина; но у него хватало сил поднять пса и сноровки — кинуть мяч. Пока это были два важнейших умения в его жизни.

Кряхтя, подняв на дыбы извивающуюся зверюгу, он приготовился к броску. Разок Дружище едва не вырвался, но Деннис, стиснув зубы, удержал его — и с диким воплем подбросил к потолку.

Прямой бросок, конечно, не получился — но хоть какой-то удался. Дружище врезался спиной в потолок сарая, попытался, размахивая лапами, перевалиться всем весом в ту сторону, откуда прилетел… и не смог.

И рухнул по ту сторону балки, повиснув на цепи.

Деннис ухватился за цепь как можно выше, напрягшись, когда вес Дружища обрушился с другой стороны с такой силой, что он встал на цыпочки.

Пес издал булькающий звук, крутанулся на конце цепи, дрыгая ногами.

На то, чтобы задушить его, ушло пятнадцать безумно долгих минут.

Когда Дружище умер, Деннис попытался стащить его со стропил. Буквально все препятствовало ему сейчас — вес обмякшей туши, больная нога, саднящие от натуги руки и спина. Голова Дружища вяло колотилась о стропила. Деннис взял целый стул, на котором перед ним сидел Морли, и вскарабкался на него как на стремянку. Он сумел перевернуть добермана, и Дружище грохнулся об пол. Шея псины болталась свободно, точно переломленный стебель подсолнуха.

Деннис сел на пол рядом с мертвым зверем и погладил его по голове.

— Извини, — сказал он.

Сняв рубашку, он разорвал ее на лоскуты и перевязал больную ногу. Она все еще кровоточила, но не критично; ни одна крупная артерия, к счастью, не была задета. Из лодыжки лилось не так сильно, но в тусклом свете лампы он увидел, что Дружище прогрыз ее до кости. На более-менее толковую перевязку ушли почти все оставшиеся от рубашки лохмотья.

Когда Деннис закончил, ему удалось встать. Остановленное кровотечение и краткая передышка возвратили ему часть сил.

Он обнаружил, что его взгляд притягивает растерзанное тело Джулии в углу. Первой мыслью было накрыть его, но в сарае не нашлось ничего мало-мальски подходящего.

Деннис закрыл глаза и попытался вспомнить, как это было раньше. Когда она была цела, и в сарае лежал матрас, и они занимались любовью весь долгий, терпкий мексиканский день. Но правильные образы не приходили на ум. Даже с закрытыми глазами всё, что он видел — ее изувеченный труп на полу.

Когда он наклонил голову, головокружение ослабло — и забрало с собой часть ужасных образов. Теперь надо позаботиться о Морли. Интересно, когда этот псих вернется его проведать? Не караулит ли он, часом, снаружи?

Едва ли. Морли не из тех, кто волнуется помногу. Он был уверенным в себе сукиным сыном. Наверняка уже вернулся в поместье и почивает на лаврах. Через час, не меньше, он вернется сюда — просто так, на всякий пожарный, убедиться в собственной правоте. Ведь один на один с психованным доберманом человек, пусть даже крепкий мужчина, обычно не выживает. Морли, считавший себя мастером шахмат, не делал неверных ходов — у него все всегда шло по плану.

Скорее всего, он даже до утра не придет проверять.

Чем больше Деннис думал об этом, тем больше злился, тем сильнее ощущал себя. Он подвинул стул к балке, на которой висела лампа, забрался на него и спустил светильник. С лампой в руке обошел все окна и двери. На двери висел надежный замок, окна же были попросту заколочены досками. По меркам кого-то, занятого битвой с обезумевшим псом, — преграда серьезная. Но в его случае битва уже закончилась.

Деннис поставил лампу на пол, нашел ножку стула, которой отмахивался от Дружища, и принялся орудовать ею на манер отжима. Задачка не из легких — к тому моменту, как все доски оказались сняты с одного из оконных проемов, все руки у Денниса были в кровавых ссадинах и занозах. Мрачная решимость придала его лицу поистине демонический вид.

Притянув Дружище к себе, он вышвырнул его в окно и полез следом, крепко сжимая в руке ножку стула и обвязав свободно болтающийся кусок цепи вокруг предплечья. Интересно, как дела у других доберманов? Избавился от них Морли или оставил при себе? Насколько Деннис помнил, псины разгуливали ночью по двору, а в светлые часы свободно шастали по дому. Вход для них был заказан только в кабинет Морли, его святая святых. И разве сам Морли не помянул, что после единовременного использования спрей отшибает для собак человеческий запах? Это чего-то до стоило. Возможно, в подобном преимуществе Деннис сейчас и нуждался.

Ладно, без разницы. Все теперь — без разницы. Шесть доберманов. Шестерка сильных бойцовских псин. С мыслями о них Деннис шел по душу Морли, таща за собой волоком мертвую собачью тушу. Шел в сторону хозяйского дома.

У прекрасной женщины не было глаз. Лишь искорки света там, где они должны быть — или так казалось при свете свечей. Ее губы, такие теплые и манящие, порочно дикие и наводящие на мысль о причудливых усладах, грозили потаенной бедой — будто обагренные засохшей кровью или даже из этой самой крови сделанные.

— Ударь меня, — сказала она.

Таково мое самое раннее воспоминание о ней: девочка для битья, кукла для изъявления моей любви.

Я прошелся по ней черным шелковым хлыстом. Слушал его шепот, охаживая плечи и спину, спускаясь все ниже и ниже. У него был красивый голос. Касаясь ее плоти, он буквально пел.

Кровь, на мое разочарование, так и не выступила. Хлыст был слишком мягок, гибок — он не годился для сильных ударов.

— Сделай мне больно, — тихо сказала она. Я подошел к тому месту, где она стояла на коленях. Ее руки были вытянуты, как у распятой, и привязаны к стенам с обеих сторон крепким шелковым шнуром того же цвета и текстуры, что у хлыста в моей руке.

Я дал ей пощечину.

— Нравится?

Она кивнула, и я повторил. Повторил не раз. Нехитрый ритм — почти отсчитанный метрономом, размеренный и мелодичный.

— Нравится? — вновь спросил я, и она застонала:

— О да. Да.

Позже, когда я развязал ее, вытер кровь с губ и носа, мы предались жестким плотским утехам. В процессе я душил ее, а она полосовала мне спину ногтями. Когда мы закончили, она предложила мне:

— Давай убьем кого-нибудь.

Так мы начали. Оглядываясь на прошлое, я и сейчас благодарю судьбу и за Глорию, и за воспоминания о криках, крови и длинных острых ножах, что проходятся по коже с нежными напевами — звуча как отголоски влюбленных, что признаются друг другу в своих чувствах где-то в темноте.

Да, мне нравится вспоминать, как я шел, засунув руки в карманы, по темным пристаням в поисках того особенного места, где, как говорили, были особенные женщины с особыми удовольствиями — для такого особенного мужчины, как я.

Я шел до тех пор, пока не встретил моряка, который стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету. Он сказал, когда я спросил об этом месте:

— Ну да, я и сам по такому тащусь. Два квартала вниз, свернешь направо, а там между складами, до самого конца. Ты сразу увидишь свет. — И он показал мне, и я пошел дальше, ускорив шаг.

Найти то место, заплатить за вход и встретиться с Глорией было пределом моей мечты. Для этой нахальной темноволосой мамочки с блестящими глазами я был больше чем клиент. Мы были как отлитые друг для друга связующие звенья — и как только сомкнулись друг на друге, родилась весьма прочная, космическая без приукрашивания связь. Можно было ощутить энергию, что текла сквозь наши тела, почувствовать сталь нашей воли. Наш брак был счастливо заключен в аду.

Так проходило время. Я ненавидел дни и жил ночами, когда бил ее, истязал, царапал, а она делала то же самое со мной. Но однажды ночью она сказала:

— Этого мало. Этим мы уже не наедимся. Твоя кровь сладка, твоя боль — того слаще, но я хочу увидеть смерть, как в кино, попробовать ее на вкус, словно корицу, понюхать, словно цветы, коснуться ее — как холодного твердого камня.

Я рассмеялся тогда и сказал:

— Крошка, я подведу тебя к самой черте смерти. — После я схватил ее за горло и держал крепко до тех пор, пока ее дыхание не стало свистящим, а глаза не выпучились, как раздутые газами животы трупов.

— Я не это имела в виду, — выдавила она и следом сказала те судьбоносные слова, с которых все началось: — Давай убьем кого-нибудь.

Я рассмеялся и отпустил ее.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду? — спросила она. — Я сейчас предельно серьезно говорю, не в шутку, не понарошку.

— Я знаю. И прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. — Я улыбнулся. — Я не глупый и не глухой. — Тебе ведь уже приходилось?.. Да?

— Однажды, — сказал я. — На верфи, не так давно.

— Расскажи мне об этом. Боже, пожалуйста, расскажи.

— Ну, было темно, и я сошел с корабля после шести месяцев плавания, долгих шести месяцев с людьми, кораблем и морем. И вот я иду по темному переулку, наслаждаясь ночью, как обычно, ищу местечки потемнее да позлачнее, в нашем с тобой духе, и вдруг — натыкаюсь на этого старого алкаша, лежащего в проеме с бутылкой, прижатой к лицу, да так прижатой, будто это рука прекрасной дамы.

— И что же сделал?

— Для начала пнул, — сказал я, и ответная улыбка Глории была прелестна.

— Продолжил?

— Видит бог, пнул со всех сил. А потом стал топтаться у него на лице, пока не осталось ни носа, ни губ, ни глаз, только красное месиво, облепившее череп. Его голова стала похоже на дыню, которую сбросили с высоты в груду битой белой керамики. Потом я дотронулся до его лица. И даже попробовал на вкус — коснулся губами, провел языком…

— О! — Она вздохнула, наполовину смежив веки. — Он кричал?

— Вскрикнул разок. Всего разок. Я пнул его слишком сильно и слишком резко. А потом бил его по голове носками ботинок до тех пор, пока отвороты у брюк не промокли и не прилипли к лодыжкам. — О боже, — сказала она, прижимаясь ко мне. — Давай сделаем что-нибудь такое. Давай?

И мы сделали. В первый раз была дождливая ночь, и мы поймали старую женщину. Ей с нами было очень хорошо, покуда мы не достали ножи, и смерть как-то слишком быстро не прибрала ее к рукам. Следующим был калека, которого я выманил от театра в центре города, и то, как мы с ним обошлись — просто гениально, высший класс. Его инвалидное кресло вы найдете недалеко от того места, где нашли фургон и другие вещи.

Но это неважно. Вы знаете, что мы делали, какие у нас были инструменты, как мы вешали того калеку на мясной крючок в моем фургоне, и он качался там, пока мухи не облепили двери — жирные такие, каждая размером с виноградину.

И конечно, та маленькая девочка… Это была блестящая идея Глории — подключить к расправе детский трехколесный велосипед. То, что она вытворяла со спицами… о, эта женщина была знатоком боли!

Мы убили еще двоих. Обе расправы удались на славу — хотя, конечно, были и близко не столь хороши, как та девчонка. Но однажды ночью Глория как-то по-особому посмотрела на меня и сказала:

— Этого мало. Нужно что-то еще.

Я улыбнулся и ответил:

— Ну уж нет, детка. Я тебя люблю, но убить себя все равно не дам.

— Нет-нет! — выдохнула она и взяла меня за руку. — Ты не понял, куда я клоню. Мне самой нужна боль. Мне недостаточно просто наблюдать. Они страдают, а я сама ничего в себе не чувствую. Разве ты не понимаешь, что мне нужно?

Я посмотрел на нее, гадая, правильно ли все понял.

— Ты любишь меня?

— Да, — твердо ответил я.

— Тогда знай — остаток жизни я хочу провести только с тобой, глядя в лицо твое, купаясь в боли, что ты даруешь мне, трепеща от ужаса.

И я понял, что ей от меня нужно, прекрасно понял. Прямо там, в машине, я схватил ее, схватил за горло и ударил головой о лобовое стекло, прижал к себе и придушил, потом отпустил, и снова придушил, и снова отпустил, всячески себя сдерживая, не давая хватке стать убийственной — я к тому времени стал в таких делах настоящим экспертом. Она кашляла, задыхалась… и улыбалась мне — с любовью и страхом в глазах. И, о боже, это было просто чудесно, прекрасно, то был самый восхитительный опыт из всех, что мы с ней делили на двоих. Когда она наконец обмякла на сиденье, я весь дрожал и был счастливее целого света — никогда в жизни ничего подобного не испытывал и уже не испытаю. И Глория была так прекрасна в тот момент — ее глаза закатились, синюшные губы растянулись в довольной улыбке.

Я продержал ее у себя дома несколько дней. Держал в своей постели, пока соседи не начали жаловаться на запах. Я уже говорил с психоаналитиком, или кем был тот парень? У него на мой счет есть кое-какие догадки. Он считает меня зачинателем традиций на целое поколение вперед, и это пугает его до чертиков. «Социальная мутация», вот как он сказал. «Первобытная природа человека, вошедшая в ослепительный зенит».

О дьявол, мы все здесь одинаковые, так что не смотрите на меня так, будто я какой-то урод. Что тот парень делает в пятницу вечером? Смотрит футбольный матч, ралли или боксерские матчи — и ждет, когда перевернется машина, когда какого-нибудь парня вынесут с ринга с кашей вместо мозгов. Да, мы с ним очень похожи — почти родные братья. Видите ли, эта болезнь есть в каждом из нас. Мелодия низкого тона зачастую не слышна, но все равно есть. Во мне она — сущее крещендо, барабаны, духовые и струнные разом. Не бойтесь ее. Дайте ей волю. Задайте ритм и наращивайте темп.

Говорю вам, любовь в сопровождении такой музыки — самая прекрасная, самая счастливая любовь.

Что ж, я сказал все, что хотел, и добавлю лишь следующее — когда пристегнут мои руки и лодыжки к стулу, когда наденут на голову колпак, надеюсь, что почувствую боль и удовольствие от этого, прежде чем мозг зажарится дочерна. Надеюсь, успею уловить запах, с каким подгорает моя собственная порочная плоть…

Дражайший Ястреб!

В своем письме ты писал, что в силу схожести твоих собственных моральных устоев с моими до сих пор не можешь поверить в то, что я не баптист. Твоя позиция меня порядком удивляет. Как ты можешь думать, что одни лишь баптисты — хорошие люди и только им обеспечена счастливая жизнь? Уж ты-то знаешь меня лучше, чем хочешь показать, пусть даже изрядная доля нашего общения приходится на письма и телефонные звонки.

Я мог бы задать тебе тот же вопрос, что задаешь мне ты: как можешь ты принимать столь глупую языческую религию? Если хочешь обратиться к вере, почему бы не вернуться к наследию предков, вместо того чтобы постигать чуждую еврейскую мифологию?

И как ты можешь верить, что баптизм делает тебя счастливее других?

Я вполне счастлив, смею заверить. Конечно, бывают полосы черные, бывают — белые, но, судя по твоим письмам и открыткам, случайным телефонным разговорам, у тебя точно так же. И разве не так у всех нас?

Отвечая на твой вопрос о том, почему не верую я более полно, могу только сказать, что изучал религии в почти академическом ключе всю жизнь и не нашел ничего такого, что превозносило бы баптистов над иными приверженцами любой иной веры — независимо от происхождения оной. Только ацтеки с их отвратительным обычаем человеческих жертвоприношений могут быть хуже, и я скажу тебе, пускай это не относится к теме — думаю, что старый вождь этой страны обуян безумием, раз подумывает продать им чертежи ядерного реактора. Это слишком рискованное дело для «простого изъявления дипломатического дружелюбия», как это дело пытаются подать. Лихие вырезатели сердец рано или поздно доберутся до нас, и тогда мы узнаем, что такое трудные времена, приятель. Почитай одними палками и камнями они прогнали испанцев — так что я уверен, что не хочу видеть на их стороне бомбы. Они пожестче нас будут, тут отпираться нечего — пусть хотя бы наша техника останется подспорьем, потому что ацтеки, привыкшие к кровожадности и жертвам, не станут с нами церемониться.

Но что-то я, как водится, отвлекся.

Почему я не баптист, спрашиваешь? Давай начнем с основ. Если не веришь мне — обратись к учебнику истории. Хотя, подозреваю, ничто не помешает тебе прочесть их так, как тебе угодно, или выбрать те, где написано именно то, что ты хочешь услышать, — я помню наш спор о гражданской войне с японцами и лишь хочу сказать, что не понимаю, как ты можешь быть на стороне этого отребья после всего того, что они сделали с нашим народом на Западном побережье. Возможно, моя просьба почерпнуть мудрости в анналах истории не является разумным советом с моей стороны, и ты наверняка воспримешь ее как сокрытую издевку. Но история показывает, Ястреб, что Иоанн Креститель был не единственным религиозным фанатиком тех времен, и только судьба дала ему честь (сомнительную, сдается мне) выступить как мессия. Я про драматическую смерть, конечно — обезглавливание и подача головы на серебряном (кстати, серебряном ли, не могу вспомнить и слишком ленив, чтобы проверить) блюде, да еще тот факт, что казнь была свершена по просьбе танцовщицы, желавшей ту голову в подарок… Люди любят подобные эффектные выпады, им по нраву острая драма.

Мне всегда приходит в голову, что Иисус из Назарета, кратко упомянутый в твоей так называемой священной книге, двоюродный брат или родственный Иоанну человек, если мне не изменяет память, выступал столь же вероятным кандидатом на мученичество, сколь и сам Иоанн. Если бы не судьба, он вполне мог бы быть тем, кому поклоняется твоя паства.

Однако он, несмотря на большое сходство с Иоанном, имел несчастье пострадать меньше и принял не мученическую долю, а «простую» смерть под колесами телеги, влачимой ослом, да еще оказался пред ликом смерти (опять же, не поручусь за точное цитирование священных текстов) «позорно наг».

Я верю, что именно бесславная смерть Иисуса, более чем что-либо другое, привела его к низкому положению в иерархии мессианства (интересно, сам этот термин где-то употребим или я его только что выдумал?). У него было все то же, что и у Иоанна — приверженность, венец небесной вечности, обещание загробной жизни, все в таком духе. Но, похоже, такова наша природа — тяжкую и драматическую смерть вроде обезглавливания мы предпочтем смерти от наезда телеги и превознесем именно первую; а жертву последней вдобавок сглазил тот факт, что она оказалась протащена колесом по пыльному бордюру с голым задом на потеху миру.

И будь мы чуть менее предубежденными, религия могла бы сформироваться и вокруг жертвы Иисуса, и вместо маленьких медальонов с отрубленной главой на блюде, которые носят многие твои прихожане, верующие украшали бы себя маленьким слепком ягодиц с отпечатком тележного колеса поверх.

Это лишь предположение. Не серчай.

Еще одна вещь, которую ты упоминаешь — блюдо из Турина. Признаю, оно овеяно таинственными и увлекательными домыслами. Но я никогда не видел и не читал ничего, что убедило бы меня в том, что проявляемое на блюде — и я признаю, это действительно похоже на отпечаток кровоточащего шейного обрубка, — на самом деле является знаком Иоанна Крестителя. Даже если это и впрямь знамение и его смертная рана навеки запечатлелась на том блюде, это все равно не значит, что Он суть Истинный Мессия.

Взять хотя бы статую Кастера на месте битвы при Литтл-Бигхорн. Очевидцы сообщают — сдается мне, как-то раз явление даже сняли на пленку, — что время от времени у нее идет кровь изо рта, носа и ушей. Некоторые в итоге уверовали, что Кастер — святой, а статуя способна исцелять болезни. Из прежних наших писем я хорошо знаю, что ты генерала за святого не считаешь — по-твоему, он то еще дьявольское отродье.

И вот что я хочу по сему поводу сказать — в мире много тайн, Ястреб, и еще больше толкований. Все, что остается — выбрать ту тайну и то толкование, что тебе приходятся по душе.

Что ж, пора заканчивать со всем этим. Надо одеваться. Сегодня вечером у нас собрание. Грядет еще одна публичная казнь — толпу негров распнут на улице Каддо, и я не хочу пропустить зрелище. Эти скудоумные черные ублюдки, думающие, будто они столь же хороши, сколь нормальные люди, приводят меня в истую ярость. Я специально для этого случая накрахмалил капюшон и мантию и собираюсь зажечь одного из умытых смолой негров в самом конце шеренги, чтобы обеспечить остальным свет. Возможно, мне уготована должность главы разведывательного отряда, так что — пожелай мне удачи.

И чуть не забыл! Если еще не читал об этом — мы наконец отловили нарушителя спокойствия, Мартина Лютера Кинга, и он сегодня — наш почетный гость. Из писем я знаю, что ты питаешь к нему какое-то завистливое уважение, и должен признать, что его партизанская деятельность, проводимая лишь с двадцатью двумя людьми в распоряжении по всему Югу, была блестящей — по меркам кустаря-одиночки. Но по истечении сегодняшнего вечера он больше не будет досаждать Югу.

Как я уже сказал, жаль, что ты не можешь присутствовать здесь самолично, но я знаю, что и у вас на носу децимация — жаль, не могу ее лицезреть. Как по мне, белая рвань хуже здешних негров; достойно видеть лучших мужей твоего племени сдирающими кожу с этих отбросов. Насколько мне известно, они почти изведены под корень — отрадно слышать!

Только одно беспокоит меня в баптизме, и я выкажу опасения свои, не кривя душой, — так что не обессудь. Мы изводим белых и негров, а ты со своей паствой в итоге принял их глупую религию! Признаю, наши собственные верования подчас смехотворны — с их Великими Духами Гитче Маниту и всем прочим, — но разве перенятие религиозных устоев не обеспечивает этим отбросам своего рода дальнейшую жизнь в наших благих кругах? Подумай над сим хорошенько!

Хоть я и говорю о них преимущественно в дурном ключе, не могу притом не признать, что выступаю против тенденции отказа от всяческого их наследия. Например, отсчитывать расстояния в лунах и солнцах не очень удобно, а теперь, когда автомобили низвели длительность путей с дней на часы, подобная система видится досадным пережитком. Да и переход с их языка на наш, насаждение письменности чероки среди всех племен сулит одни трудности. Я вот к чему: мы все говорим на племенных языках, но письменные свидетельства переводим на язык чероки, а когда все соберемся вместе, как нам общаться? На каком языке? Чероки хорош для письма благодаря четко выработанному алфавиту, но какой племенной язык станет единственно верным для устных речей, и придется ли он по душе другим племенам, когда выбор будет сделан?

Что ж, обо всем этом еще думать и думать, а я пойду растормошу старуху — иначе опять долго будет возиться со сборами на выход в свет.

Искренне твой,

Бегущий Лис

Не так давно — около года назад — небо коптил один очень испорченный парень по имени Клайд Эдсон. Типичный уличный грубиян по повадкам, он был смекалист, знал, чего хочет, и получал желаемое любым доступным путем.

Он жил в большом мрачном доме на серой, издыхающей улочке в Гэлвистоне, штат Техас. И, подобно престарелой кошатнице, в этот дом тащил всякого — только не несчастных животных, еле живых от голода и паразитов, а всевозможный юный сброд, тех, кого отвергло больное общество.

Их он воспитывал. Вдыхал в них жизнь. Внушал им чувство тверди под ногами. Они были его созданиями, но Клайд не питал к ним любви. Для него они были не более чем игрушками. Краска облезет, батарейки выдохнутся — и все, на помойку.

Так было ровно до того момента, как он повстречал Брайана Блэквуда.

Потом все стало хуже.

У того парня была черная кожаная куртка и прическа «гузкой» — на нее ушло столько геля, что можно было смазать им от борта до борта целый «бьюик». Он вышагивал степенно, неторопливо, с высоко задранной головой, постреливая кругом взглядом кислотно-голубых глаз. Словно весь мир был обязан ему жизнью. Остальные ребята жались к стенам коридора, стараясь не попадаться ему на глаза.

Совершенно очевидно, что Клайд — типичный плохиш, повернутый на стиле 1950-х годов. Его прикид был не по моде, но такому никто не рискнул бы сказать: эй, чувак, ты одет просто смешно.

Словом, жесткий тип. Весь такой себе на уме. С собой у него не было учебников. Он вообще ничего с собой не носил, кроме собственной крутизны.

Брайан стоял у фонтанчика, когда впервые увидел его. Он зачерпывал воду, стараясь убить время между уроками, и ни о чем не думал. Но появился Клайд — и внезапно Брайан ощутил к нему нечто вроде влечения. Не сексуального, отнюдь — гомиком он не был. Тут речь шла скорее о тяготении металла к магниту: что ни делай, как ни упирайся, все равно притянешься.

Брайан знал, кем был Клайд, но впервые находился достаточно близко к нему, чтобы ощутить лучащийся от того драйв. Раньше он воспринимал его просто как случайного чувака в кожанке, большую часть времени прогуливающего уроки. А теперь…

Теперь он понимал — за душой у этого типа есть много всякого; и это всякое прорывалось наружу хищным блеском, как сталь хорошо заточенной бритвы блистает на полуденном солнце.

Да, у Клайда была крутизна.

Да, у него был свой стиль.

Да, он выбивался из массы.

Клайд был как ходячая электростанция. С таким шутки плохи.

— На что уставился?

Когда Клайд окликнул его, Брайан застыл с рукой, опущенной в фонтан. Потом ответил простодушно:

— На тебя.

— Не шутишь?

— Нет.

— На меня, значит?

— Ну да.

— Ну смотри…

И Клайд накинулся на Брайана, сграбастал его за волосы и рванул голову вниз, навстречу своему колену. Созерцая дивные созвездия боли, Брайан отшатнулся, и Клайд врезал ему по ребрам. Потом — засветил кулаком в глаз.

И тут Брайан ударил в ответ, метя Клайду в нос сквозь водоворот искр.

Боль была сладка. Почти так же, как когда жирная сучка Бетти Сью Цветикс расцарапала ему спину до крови. Почти так же, как когда его член стал саднить, устав пинать ее потную тушку изнутри. Только эта боль была лучше. Раз эдак в десять.

Клайд не ждал отпора. Брайан явно нарывался на нечто большее — будто ловил от процесса кайф. И он решил подыграть. Клайд от души зарядил Брайану по бубенцам, потом сжал его голову обеими руками — и вмазал лбом по носу. Крови набрызгало порядочно, но силы удара не хватило на то, чтобы сломать этот хамский шнобель.

Рванувшись вниз, Брайан схватил Клайда за лодыжку и вонзил в нее зубы. Парень завопил и рванулся назад, таща его за собой по коридору.

Остальные смотрели на них во все глаза — когда еще увидишь подобное. У кого-то смешки застряли в горле, но смельчаков, готовых ржать в открытую, не нашлось.

Свободной ногой Клайд засандалил Брайану по лицу, и тот отлип от него… но ненадолго. Рванув навстречу Клайду, он врезал ему головой в живот. Когда тот согнулся, Брайан толкнул его на стену с оглушительным криком:

— Педрила!

И тут прибежал директор школы, стал разнимать их и что-то визжать. Тогда Клайд ударил директора, и тот покатился по полу. Клайд с Брайаном встали плечом к плечу и стали выбивать из тупорылого мужика дерьмо прямо посреди клятого главного коридора. Делали они это на диво слаженно, как напарники — удар сыпался за ударом: один, другой, третий, с левой и правой, их ноги ходили вверх-вниз, словно поршни жестокой механической сколопендры.

Конечно, за них взялись всерьез. Потащили в участок, а потом в суд. Дрянное вышло дельце. Мать Брайана сидела за длинным столом вместе с адвокатом и стенала на все лады, как расстроенная скрипка.

Старая добрая мамка. Все-таки и она на что-то годилась. Увещевала судью:

— Он хороший мальчик, ваша честь. Раньше никаких хлопот с ним не было. Может, если бы дома у него был отец, мужской пример, он бы не вляпался в эту передрягу…

Если бы от поведения Брайана не зависела его судьба, он бы ее освистал. А так — пришлось сидеть тихонечко в выглаженном костюмчике, давить из себя стыдливость и еще — дебильное изумление, мол, что же я натворил? Брайан себе взаправду немного дивился.

Он взглянул на Клайда. Тот заморачиваться с одежкой не стал. На нем были все те же кожанка и джинсы. И еще пилка, коей он демонстративно подравнивал ногти.

Когда миссис Блэквуд закончила свою речь, судья Лоури зевнул. Ничего нового под луной. Реестр судебных дел пополнился, но у парнишки Блэквуда не было приводов, да и смотрелся он причесанным и примерным. А за вторым отбросом такой шлейфище стелился, что хоть святых выноси. И все равно они оба — лишь мальчишки, а у судьи Лоури было благостное настроение. Пополнять и без того раздутую корзину дел еще одним, смехотворным, ему не хотелось.

Если я отпущу только Блэквуда, подумал судья, всем покажусь избирательным — мол, парень причесанный, примерный, в первый раз проштрафился, пусть идет. Но если я придерусь к Эдсону, выйдет, что одно и то же преступление можно оценить по-разному чисто по одежке да по благочестивой нудьге-мамочке. Ладно, рассудим просто. Пусть оба катятся отсюда на общественные работы.

Именно к этому их приговорили — к общественным работам, не более. Брайану досталась «легкая стажировка», а Клайду, который уже числился на испытательном сроке, поручили докладываться отвечающему за него офицеру почаще. Конец — делу венец.

От занятий их отстранили до конца семестра, но это было даже хорошо. Раньше, чем солнце заходило, оба оказывались предоставлены самим себе — и улице.

На какое-то время их пути разошлись. Но начало связи было положено.

Неделей позже, середина октября

Брайан Блэквуд сидел в своей комнате, весь во власти приятных, перехлестывающих через край эмоций. Достав из ящика стола ручку и разлохмаченную тетрадь, он принялся с остервенением писать строку за строкой:

Раньше я никогда не вел дневник. Не уверен, что продолжу, но внутри сейчас все кипит, и если я не выскажусь — меня разорвет к чертям собачьим. Однажды в школе я прочитал о писателе, который думал так же, как я — писал, когда переполнялась голова, и это спасало его. Что ж, попробую этот способ, с верой в лучшее — мне надо поделиться тем, что наболело и что точно не смогу выложить перед дорогой мамочкой. Надеюсь, получится писать быстрее. Зуд в пальцах.

Этот парень, Клайд Эдсон, реально отличается от других. Из-за него моя жизнь изменилась. Нутром чую — даже не чую, а знаю, — и это знание меня гнобит, будто я болен. Хотя нет, не болен. Я становлюсь кем-то новым, обновленным.

Находиться рядом с Клайдом — все равно что заряжаться от источника чистой энергии. Да, как-то так. Из него сила бьет ключом, волнами, прямо сбивает с ног, и я чувствую себя так, будто наполняюсь ею. Может, и Клайд из меня что-то вытягивает — взамен. Что-то, что идет ему впрок. Сама мысль, что я могу воздать ему, делает меня сильным. Полноценным. В смысле, быть рядом с Клайдом — это как касаться зла. Ну или как в сраных «Звездных войнах»: Темная Сторона Силы и подобное дерьмо. Ощущать это — та еще встрясочка, нешуточный такой приходец, без дураков: глаза таращатся, спина гнется, очко сжимается.

Может, я не до конца еще понял, но, думаю, все, как у того философа, про которого я слышал — не помню его имя, — утверждавшего, что можно стать сверхчеловеком. Я сейчас не про какую-то супергероику толкую, не про комиксовую хрень — я про серьезные вещи. Не помню, что тот философ говорил, но память и чувства подсказывают мне, что Клайд и я — двое избранных, современные сверхлюди, новая раса с прицелом на будущее. Вижу это так: когда-то человек был подобен дикому зверю, и его прок измерялся грубой силищей, не регулируемой ни сраным правительством, ни законами. Когда-то пришло время стать цивилизованными, чтобы пережить других головорезов, но теперь это все ни хрена не надобно, потому что головорезы вымерли и осталась горстка слюнтяев, которые собственную жопу не найдут без карты и, не имея под рукой инструкции, не сообразят, как ее подтереть. В общем, люди снова эволюционируют. Вопреки ученым, считающим, что нам дико повезло выползти из болота невежества, новые центурионы должны выйти из болота, созданного гребаными слюнтяями — со всеми правами человека и защитой слабых. Но теперь все будет иначе. Человечество вышло из воды на сушу, чтобы спастись от акул — что ж, пришло время акулам выйти следом и показать крутые зубы, острые как бритва. Нам, акулам, надлежит быть чрезвычайно скрытными до поры и, что важнее всего, думать в одном направлении — так нас не удастся сломить.

Не знаю, правильно ли я все говорю, голова до конца не прояснилась, сложно передать словами — но я чувствую, черт побери, все чувствую. Люди стали чересчур цивилизованными, их слишком много — и эволюция позаботилась об этом, создала социальную мутацию, сверхлюдей вроде меня с Клайдом.

Клайд — реально крутой чувак, с характером. Получает то, что хочет, не позволяет ничему стоять на пути. Блин, то, о чем мы с ним разговаривали несколько дней назад… Так, все, ладно, я сбиваюсь с мысли. Да-да, социальные мутации.

Я все время считал себя чокнутым фриком, а оказалось, что я просто другой. Сколько себя помню — всегда был другим. Я просто не могу реагировать на вещи так, как это делают остальные. Плакать над умершими щенками и прочее. Велика, мать ее, потеря! Пес сдох, какого хрена меня это должно колебать? Я-то жив, чего расстраиваться?

Помню, по соседству жила мелкая девчонка, и у нее был котенок. Она все время с ним сюсюкала, гладила вшивого ублюдка. И в один прекрасный день мой папаша — дело было до того, как он устал от мамкиного нытья и отчалил далеко-далеко, и скатертью дорога — так вот, мой папаша отправил меня подстригать газон. Нравилось ему, когда он шит да крыт, а еще больше нравилось заставлять меня им заниматься. Ну, я пошел косить травку и увидел, что котенок забрел в наш сад. Меня это почему-то взбесило, я подманил его, пошел с ним в гараж и достал лопату. Потом отправился на передний двор, выкопал в земле ямку, сунул туда мелкого и зарыл — оставил только голову торчать, остальное утрамбовал на славу. Вернулся, значит, к газонокосилке и запустил ее. Видел, как его голова туда-сюда крутится, он выбраться пытается, пасть разевает — мяукает, значит, — но мне все по барабану. Я медленно повел к нему косилку, из-под нее знай себе трава летела, и когда оставалось до того куска меха несколько футов — понял, что, без шуток, кайфую. Просто, блин, блаженствую.

С расстояния в три шага я наехал на него. Какие звуки пошли! Во все глаза смотрел на крышку, под которой лезвия: вот передок у нее был зеленым вымазан, а вот — красным. Трава смешалась с мясом, клочками рваной серой шерсти, и все это орошало лужайку.

Насколько знаю, никто меня не заподозрил. Я просто прикопал все, что осталось, и продолжил стричь лужайку. Позже, тем же вечером, когда я уже заканчивал, девчонка пришла домой и стала звать: «Кис-кис-кис!», а я со смеху про себя покатывался. А так-то пришлось хранить невозмутимую мину, когда она пришла прямо к нам и спросила, не видел ли кто Морриса. Моррис, мать его — ну и имя для кота! Я ответил: «Нет, Моррис тут ни сном ни духом, извиняйте». И тут ее понесло, она стала плакать и звать своего клятого питомчика. Чертов беспредел!

Но хватит приятных воспоминаний, дорогой дневник. Суть моих измышлений такова — люди слишком привязаны ко всякому дерьму типа кошечек и собачек, слишком им озабочены. Пора найти другой подход.

Как же все-таки хорошо — когда тебя переполняют новые, крутецкие идеи и есть кто-то вроде Клайда, который не просто понимает, но разделяет их, видит мир через те же очки. Теперь я понимаю, почему бойскаутская чушь про делание добрых дел меня никогда не цепляла: хорошие оценки и признание ума не приносили удовлетворения. Все это — та еще херня из-под коня. Мы, сверхлюди, таким не интересуемся. У нас нет совести, потому что совесть — очередная ботва, призванная сделать из тебя чертова слюнтяя, липкозадого труса. Мы делаем то, что хотим, когда хотим, и то, что нам нравится. Сдается мне, кругом все больше таких, как я и Клайд. Пройдет немного времени, и наша порода победит. Похожие на нас не будут чувствовать себя изгоями, потому что поймут — их взгляды нормальны, и мы живем в мире, где если не ты, то тебя, в мире из сочного красного, мать его, мяса, и больше не будут обращать внимания на слюнтяйские терки — просто пойдут за своим мясом и добудут его.

Эти новые люди не будут похожи на остальных мудаков, что встают по часам, пресмыкаются перед начальством и вымаливают у жены трах. Хватит, накипело. Старому порядку пора на покой. Отныне каждый мужчина будет сам за себя, брать все, что захочет, любую женщину, все. Какой прекрасный будет мир — там, где каждый ублюдок с района, каждый помоечный пес — все будут дышать полной грудью. Каждый день будет приключением — постоянным поединком ума и силы.

Клайд распахнул передо мной столько дверей! Он определенно — нечто большее чем просто отморозок. Несколько дней назад я мнил себя простым отщепенцем, не от мира сего, а потом в моей жизни появился ОН — и столько прояснилось. О да, Клайд… это все не потому, что он какой-то суперумник. Он умен, но не в зубрильном смысле. Больше всего меня в нем впечатляет дикость, готовность к атаке. Решимость просто взять чью-то жизнь в зубовный захват и трясти, пока дерьмо наружу не посыплется.

Мы с ним словно две половины одного целого. Я — весь такой из себя «светлая голова», воспитанный, высокий и анемичный, а он — невысок, но мускулист и никакого воспитания не признает. Я — его шестеренки, а он — мое смазочное масло. Мы друг друга дополняем. Между нами — обмен… наверное, это звучит безумно, но все же — обмен психической энергией. Мы подпитываемся один от другого.

Черт побери, я трясусь. Но чувствую себя лучше. Тот писатель был не дурак — я чувствую облегчение. Будто лет семнадцать подряд не мог просраться, а теперь — принял слабительное и выдал самую огромную говнину в мире. И какое же это хорошее, мать его, чувство, прямо-таки тянет выть на небеса.

Чуть позже Клайд зайдет за мной. Я выберусь через окно и пойду вместе с ним смотреть Дом. Он рассказывал мне о нем — на слух очень крутое место. Клайд сказал, что покажет мне такое, чего я раньше никогда не видел. Ух, надеюсь, так оно и будет.

Черт, я словно жду чокнутого колдовского благословения. Такого, что даст мне власть заражать всяких ублюдков проказой силой мысли или позволит переместить к себе в комнату Ракель Уэлч, голую и разгоряченную, и трахнуть ее так, что она будет на коленях умолять о добавке и кончать от одного вида моего члена. Но это все — пустяки, главное — вскоре мы с Клайдом будем вместе. Сяду-ка я у окна, дорогой мой дневник, — так точно его не упущу. Если мамка запалит, что я куда-то смылся без спросу, возможны неприятности, но не думаю, что она станет стучать на своего единственного и любимого сыночка в полицию. Это не в ее духе. Я все время твержу ей, что съеду, как только найду работу, и это затыкает ей рот. Блин, она порой ведет себя так, будто хочет, чтобы я на ней женился — какое-то больное отношение. Ладно, хватит на сегодня записей. Явись же, Клайд, и яви мне волшебство

Два сотканных из полночного мрака силуэта бежали через лужайку дома Блэквудов. Покинув спасительную тень деревьев и попав в полосу лунного света, они превратились в двух подростков — Клайда и Брайана. Парни мчались на всех парах — подошвы их ботинок стучали по тротуару в сумасшедшем ритме, рождая звук, похожий на тиканье безумно спешащих часов. Будто сами силы ада спешили за этими двумя, подгоняя к некой страшной черте.

В считаные мгновения сумасшедший перестук прекратился. Хлопнули двери, зло зарычал мотор. Вспыхнули фары, и черный «шевроле» 1966 года выпуска откатился от края тротуара, заскользив по тихой улице вниз подобно лезвию, вскрывающему вену. Дома́, мимо которых он ехал, были темны, лишь случайные отблески заоконного света, как исполненные страха золотые глаза, отгороженные линзами, являли себя сквозь мрак.

Низко пригнув к земле голову, рыжая бездомная собака, совершавшая традиционный ночной рейд по окрестным мусорным бакам, перебежала через дорогу, угодив в сияние фар. «Шеви» с готовностью рванул навстречу, но собаке повезло — спасла природная прыть. Бампер лишь задел ее по хвосту, прежде чем она достигла тротуара.

Дверь машины распахнулась прямо на ходу, в безумной попытке сшибить зверя, но тот уже был далеко. Попав на мгновение на пешеходную дорожку, колесо «шеви» вернулось обратно на черный асфальт дороги.

Собака исчезла, смешавшись с темнотой затененного деревьями сада.

Дверь захлопнулась, рыкнул мотор, и машина рывками продолжила загонять себя в податливое лоно ночи. Из открытых окон, гонимый ветром, несся смех — пронзительный, необузданный, молодой.

Дом Клайда стоял почти на пересечении Стокер-стрит и Кинг-стрит — склонялся скорее к той, что была поуже. С грацией катафалка, прибывшего забрать тела усопших, черный «шеви» скользнул на подъездную дорожку и припарковался в самом ее конце.

Клайд и Брайан вышли наружу и замерли перед домом, глядя на него, словно двое монахов — на громаду монастыря.

Брайана одолевала дрожь восхищения, наряду — он бы не признался, но все обстояло именно так, — с дрожью страха.

Дом был огромен. А еще — стар, сер и уродлив. Напоминал готический особняк, явно выбиваясь из архитектурного стиля остального квартала. Он будто сошел со страниц По или Натаниэля Готорна и чем-то напоминал пса, припавшего к земле в фальшивой позе повиновения. В окнах второго этажа горел свет, они походили на холодные квадратные глаза хищного зверя, неизвестного науке.

Луна светила достаточно ярко, чтобы Брайан смог увидеть — вся трава на лужайке перед домом зачахла. Впрочем, на остальных придомовых участках все было так же. Сама природа повелевала траве вянуть и чахнуть, но Брайану казалось, что перед этим домом поникшие былинки были коричневее и мертвее. Сложно представить, что когда-то они могли гордо возвышаться и ярко зеленеть.

Странное дело, но этот дом выглядел королем квартала. Не такой уж он и большой, каким казался на первый взгляд, — хотя и не из маленьких. Окружавшие его жилища были зримо новее и привлекательнее, построены, когда люди пеклись о местах, где им предстояло жить, в «допластиковую» эру, когда зодчие не прикарманивали деньги, полагавшиеся на заклад фундамента и благоустройство. Некоторые дома превышали готический кошмар на целый этаж, но их несчастный, обветшало-анемичный вид заставлял думать, что странный серый дом по соседству — своего рода вампир, лишь прикидывающийся чьим-то жилищем днем. Ночами же его квадратные окна-глаза хищно вспыхивали. Высвобождая из фундамента курьи ножки, он неспешно прогуливался вверх-вниз по улице и, раскрыв пасть-дверь с острыми деревянными зубами, вытягивал из соседних домов архитектурное изящество и то любовное старание, что некогда было вложено в их постройку. Затем, насытившись, этот монстр, под чьими деревянными шагами чахла и сохла зеленая трава, возвращался на свое место, удовлетворенно рокоча, и снова погружался в чуткий, выжидательный сон, переваривая краденую грацию и любовь соседних очагов.

— Заходи, — позвал Клайд Брайана.

Подъездная дорожка была выложена крупным белым камнем, на котором успели отыграться и время, и климат. Кое-где мощение выкорчевали, и там, лежа в кучках дерна и грязи, опутанные корнями трав, камни напоминали вырванные пеньки коренных зубов с нитевидными нервами, выпавшие из гниющих десен какого-нибудь великана.

Обойдя эти препятствия, Клайд и Брайан вскарабкались на крыльцо. Клайд открыл тяжелую дверь — та протяжно заскрипела, поворачиваясь на петлях. Они вошли внутрь, в распростершую неуютные объятия темноту.

— Обожди, — бросил Клайд и потянулся к выключателю.

Темнота ушла, но свет, пришедший ей на смену, казался ущербным, тусклым. Люстра над их головами была щедро укутана пылью, отчего обстановка выглядела сумрачно, будто ее сквозь камуфляжную сетку освещало закатное солнце.

Слева от парней располагалась высокая лестница, взбиравшаяся на не производящую надежного впечатления лестничную клетку, где перила, выбившиеся из стройной линии, явно готовились рухнуть. Под лестничным пролетом, до самого правого края помещения, тянулся ряд дверей. Точно такой же маячил за лестничной клеткой — добрая полудюжина в по-военному выверенной шеренге. Одна из дальних дверей была приоткрыта, в зазор между ней и косяком пробивался свет.

— Ну, как тебе? — осведомился Клайд.

— Мне кажется, по этой лесенке в любой момент спустится сам граф Дракула.

Клайд расплылся в улыбке.

— Граф уже здесь, с тобой, дружище. Прямо рядышком.

— Славные у тебя зубешки, граф.

— Еще какие. Ты как, готов к экскурсии?

— На все сто.

— Начнем с подвала?

— С чего пожелаешь.

— Тогда с подвала. Погнали.

Откуда-то сверху, из-за приоткрытой двери, донеслось девчачье хихиканье. Потом снова воцарилась тишина.

— Тут что, девки? — спросил Брайан.

— Об этом чуть позже.

Пройдя через прихожую, они остановились рядом с узким проемом, в который была зажата видавшая виды дверь. Клайд распахнул ее. Глазам Брайана предстал мрак, неслабо вонявший какой-то тухлятиной. Он видел первые три ступеньки предельно четко, три следующие терялись в тени, еще одна еле-еле угадывалась. Дальше одно сплошное ничто.

— Пошли, — воззвал Клайд. Со светом он возиться не стал; может, его тут и не было. Нашарив ногой первую ступеньку, он уверенно затопал вниз. На глазах Брайана темень поглотила друга; холод, идущий снизу, окутывал с головы до пят. Помявшись, он стал спускаться следом.

Перешагнув границу между светом и тьмой, Брайан оглянулся. Прямоугольник света будто бы отдалился и потускнел, испугавшись того, что могло вырваться из подвала.

Но здесь и сейчас — только мы с Клайдом, разве нет?

Отвернувшись, Брайан поежился и вступил в царство мрака, прощупывая путь перед собой носком ботинка, почти ожидая, что ступени вдруг резко закончатся и он, утратив равновесие, сорвется прямо в пасть какого-нибудь гигантского подземного монстра, точно глупая муха, усевшаяся прямо на вываленный лягушкин язык. Пахло тут не амброзией — душок в самый раз для монструозной глотки.

Клайд вдруг остановился, и Брайан застыл прямо у него за спиной. Судя по звукам, Клайд что-то искал у себя по карманам. Отрывисто чиркнула спичка, и желтовато-алый огонек заплясал у него в пальцах, высветив на стене уродливую, слившуюся воедино тень, отбрасываемую парнями: не то два сиамских близнеца, не то какая-то зверюга с четырьмя руками.

У самых мысков их ботинок стояла вода — еще шаг, и они окунули бы в нее ноги. Капля пота скатилась со лба Брайана, сбежала на нос и упала. Кажется, Клайд испытывал его на прочность.

— Подвалы в этой части странные — одна сплошная херня, — сообщил Клайд, — но только если использовать их по назначению.

— А на что еще они могут сгодиться, кроме как для всяких дерьмовых солений?

— Узнаешь когда-нибудь. Вообще, с чего бы мне тебе доверять?

Слова эти ранили Брайана в самое сердце, но он ничего не сказал в ответ. Первое правило сверхлюдей — быть выше эмоций. Нужно оставаться сильным и крутым, тогда Клайд начнет проявлять к нему должное уважение.

— Это вот, — Клайд кивнул на воду, — после бури, что была в прошлом месяце.

— Хорошее местечко, чтоб барракуд разводить.

— О да.

Спичка догорела. Каким-то шестым чувством Брайан ощутил в темноте, что рука Клайда скользнула ему за спину, в любой момент готовая столкнуть вниз. Проглотив как можно тише слюну, он спросил хладнокровно:

— Ну, теперь что?

После довольно долгой паузы рука Клайда отклонилась назад и вернулась в карман кожаной куртки. — Теперь пошли назад, коли ты не хочешь немного поплавать. Не хочешь, нет?

— Я плавки не взял. Не хочу, чтоб ты на мой член пялился.

Клайд хохотнул.

— А что не так, стесняешься своего Дюймовчика?

— Не-а, боюсь, что ты примешь его за водяную змею и начнешь ножом махать.

— Откуда ты знаешь, что у меня с собой нож?

— Я догадливый.

— Хм, ты начинаешь мне нравиться.

— Ой, чувак, да мне посрать. — Но Брайану было не «посрать», комплимент приятно грел ему душу. Но не прыгать же ему теперь вокруг Клайда с румяными щечками, как какая-нибудь дурная девчонка. Кожанка скрипнула. Вспыхнула новая спичка. — Ступай аккуратно, — сказал Клайд. — Эти ступени, сдается мне, прогнили насквозь.

Брайан беспечно развернулся и, отдавая ногам весь вес, стал подниматься.

— Аккуратно, я же сказал.

Он остановился у самой кромки света. Бросил взгляд через плечо, улыбаясь. Он не знал, видит ли Клайд эту улыбку, но надеялся, что чувствует. Ему хотелось отыграться.

— Аккуратно, аккуратно. Ты меня сюда повел просто для того, чтобы посмотреть, не запаникую ли я? Убедиться, что эта скрипучая лестница, вода, твоя рука у меня за спиной, напугают меня до усрачки?

Спичка снова догорела. Теперь, когда Клайда не было видно, Брайан занервничал.

— Пожалуй, ты все правильно понял, — произнес Клайд из темноты и запалил третью спичку.

— Так и знал. — Брайан возобновил движение, ступая уверенно, но без лихачества, и ступени уважительно крякали под его подошвами.

Вернувшись на свет, он почувствовал себя лучше, увереннее. Набрав полную грудь воздуха и очистившись с выдохом от тошного запаха подвала, Брайан привалился к стене и стал ждать Клайда.

Тот показался нескоро. Закрыв за собой дверь, он взглянул на Брайана. С улыбкой.

Славные у тебя зубешки, граф.

— Ты мне определенно нравишься, парень, — мягко сказал Клайд. — Определенно.

Они прошлись вместе по веренице прокуренных комнат, заваленных всяким давно вышедшим из употребления хламом. Впрочем, попадались и пустые, жутко холодные, как сердце умершего Бога.

Их оказалось так много, этих комнат. И это только первый этаж, был еще второй.

Наконец тур по низам дома подошел к концу, пришел черед обследовать верхи. У первой ступеньки лестницы, ведущей к приоткрытой подсвеченной двери, Брайан схватил Клайда за плечо и требовательно спросил:

— Как, черт побери, ты заполучил этот дом?

Клайд улыбнулся.

— Он ведь твой, да?

— Весь без остатка, — кивнул Клайд. — А заполучил я его легко. Все, что я хочу, само идет ко мне в руки. Однажды я решил здесь обосноваться. Ну, как видишь, обосновался.

— Но как?..

— Да просто, говорю же. Когда-то этот дом сдавали внаем. Здесь тусовалось всякое старичье, в основном, была коробка со старыми портянками. Мне тоже нужно где-то жить, потому что до этого я чалился на улице. Сам дом мне нравился, но на комнату денег не было. Поэтому пришлось найти хозяина. Тогда он у дома еще имелся — тип с больными ногами. Ну, я ему сказал, что занимаю подвал — там вода еще не стояла тогда, и если ему что-то не нравится, начищу ему пятак. Если позовет копов, просто уйду от них на испытательный срок, потому что суд по делам несовершеннолетних меня уже столько раз выпускал, что впору удостоверение на свободный проход выписывать. Сказал ему, что знаю про его детей и прелестную доченьку, про то, что на моем конце она будет смотреться еще прелестнее, и если его что-то не устраивает, я ее прямо у него на глазах раком поставлю, а потом всуну ей до упора и проверчу внутри, как гребаный трубочист. Как видишь, я сначала вызнал все про старого педика — про все его связи, семью и про то, чем он дорожит. В общем, страху навел — как положено. Он проблем не захотел, позволил мне и моей тогдашней шкуре заехать. — В глазах Клайда блеснул огонек. — О той шкуре — просто, чтоб ты знал, насколько я жесткий тип, — ее больше нет. И она, и тот мелкий панк, к которому она надумала от меня перебежать, оба получили славный урок плавания.

— Ты утопил ее в заливе?

Клайд кивнул в сторону подвала.

— Во как, — уважительно протянул Брайан, чувствуя у себя нежданный стояк. С ног до головы его бросало в волны приятного жара. Старина Клайд кого-то без шуток грохнул и не жалеет; более того, гордится этим. Брайану это нравилось. Значит, Клайд — именно тот Сверхчеловек, на которого он надеялся. И теперь, коль скоро Клайд признал перед ним факт убийства, Брайану он доверяет — признает в нем сподвижника, такого же сверхчеловека.

— Что было потом? — спросил Брайан, дабы ненароком не облизнуть пересохшие от волнения губы.

— Ну, я со шкурой обосновался тут. Кое-каких моих дружков с ихними шкурами тоже сюда потянуло. Я пустил. В итоге нас тут в клятом подвале скопилось с полдюжины. Мы попросили хозяина подбрасывать нам еду, и он подбрасывал — потому что трус, а еще мы постоянно напоминали ему, как нам нравится его миленькая дочурка. Я описывал, что мы с ней сделаем, если она ненароком к нам забредет, прям язык на этом деле набил. Так продолжалось довольно долго, а потом в один прекрасный день он возьми и не принеси нам жрачку. Ну, я сказал парням — со шкурами на эту тему не перебалтывался, у них на все найдется свое хреновое мнение, и если тебе не приспичило узнать, как лучше всего всунуть «тампакс» или там какой цвет хорошо сочетается с синим, лучше их вообще ни о чем не спрашивать. Так вот, я сказал парням, что так жить нельзя. Они сошлись на том же, и мы основательно перетрясли это местечко. Стариков запугали, одну бабку побили, одну собачонку приколотили за уши к дверям хозяйки.

— И что, копы не всполошились?

— Еще как! Приехали из-за жалоб, сказали нам, чтоб держались подальше от дома. Но что они еще могут сделать? Никто не видел, как мы проказничаем, а жалобы — просто слова, и все. Тем не менее, на время мы съехали. Пообщались с коммунальщиками. Там тоже, как водится, попугали, прищучили, в общем, нам разрешили платить по счетам вместо съехавшего хозяина, а тот и не против был. К тому времени шкуры нам деньжат организовывали, сам понимаешь, каким местом. Ну, а как только счета оплачиваться стали из нашего кармана, что копам оставалось делать? Только смотреть, как мы развлекалово свое протягиваем. А вскоре те старые ветоши съехали, совсем им житья от нас не стало — и все, дом наш. Засрали мы его, правда, порядочно, а хозяин отбывший уже сюда, понятное дело, ни цента не хотел вкладывать — зато получил от нас не в пример больше, чем от всего старичья здешнего. Манда-то оплачивается хорошо, ежели не знал.

— Знаю-знаю, — хмыкнул Брайан.

— Ну вот и славненько. Как же хорошо под чертой ответственности перед законом, ты бы знал. На судах с нами сплошная потеха-морока. Судьи не знают, что с нами делать, вот и отпускают к чертям собачьим, а нам того и надо. После того как тебе двадцать первый стукает, жить незачем вообще, потому что все дурацкие законы на тебя начинают действовать. А пока мы просто сбившиеся с пути истинного дитяти, которых когда-нибудь время выправит.

— Понимаю.

— Молодец. Пошли наверх. Повидаешь кое-каких прикольных людей.

— Каких?

— Ну девчонку там одну. Хочу, чтоб ты ее отбарабанил.

— Вот как?

— Вот так вот. Она тебе не рядовая прошмандовка. Ей тринадцать по паспорту, то ли из дому сбежала, то ли еще что. Я где-то с месяц назад ее на улице подобрал. С мозгами у нее полнейший непорядок — хотя, может, так всегда было; просто чистый лист, ноль. Но, дружище, буфера на месте. Большие, что клятые мячи. Как у взрослой бабы, ей-богу.

— И что мне это будет стоить?

— Ты смеешься? Получаешь, что хочешь, и никакой расплаты — в деньгах точно.

— Если не в деньгах, то в чем?

— Душу твою хочу, — ухмыльнулся Клайд.

— И кто ты у нас тогда, дьявол, что ли? — Брайан скептично выгнул бровь. — Я думал, ты лишь вонючий провинциальный Дракула.

— Я и Дракула, и дьявол разом.

— Значит, мне нужно расписаться кровью?

Клайд расхохотался.

— Конечно, чувак. Кровью. Написать что-нибудь долбаной кровью. Ты мне по душе, Брайан. Без бэ говорю, молодец пацан.

И они пошли смотреть комнаты наверху. В последнюю очередь они зашли в ту, где горел свет. Там были люди.

В комнате воняло. На полу лежал матрас с голой девицей, которую оседлал парняга — тоже голый. Парняга двигался с отчаянной самоотдачей, девица же не подавала никаких признаков жизни.

Другая девушка, с непомерно большой грудью и огромными глазами, сидела рядом с толстым парнем — оба голышом — на свободном краю матраса и завороженно созерцала творящееся вблизи действо. Когда Клайд и Брайан вошли, и она, и толстый парень кинули на них взгляд — и по их глазам Брайан понял, что оба накурены до отказа. Они улыбнулись новоприбывшим настолько в идеальный унисон, что можно было подумать: у этих двоих один набор лицевых мышц на пару.

Парень верхом на девице издал громкий полувсхрип-полустон и скатился с нее с дебильной улыбкой на лице. С его обмякшего конца капало. Девица продолжала лежать на матрасе, вытянув руки по швам и закрыв глаза.

— Это Мультик, — представил Клайд парня. — А вон Торч, — он указал на толстячка. — Никогда не слышал, чтоб этот ублюдок говорил. — Ни одна девчонка представления не удостоилась. — Лучшие из лучших, можно сказать. Остались со мной до конца.

Девица на матрасе до сих пор не шелохнулась.

Тот, которого назвали Мультиком, отрывисто хохотнул без видимой на то причины.

— Идите-ка отсюда и ловите крыс, — повелел Клайд. — У нас с Брайаном планы. — Тут, щелкнув пальцами, он указал на девчонку с большой грудью и придурковатой улыбкой.

Она встала на ноги, чуть пошатываясь. Будь на ней жировых отложений поменьше, будь у нее реальная причина улыбаться — можно было бы назвать ее симпатичной. А еще ей явно не помешало бы помыться.

Клайд протянул ей руку. Она перелезла через матрас и ухватилась за нее; он обвил ее за талию и притянул к себе.

Парень, которого назвали Торчем, забрался на матрасную девицу.

Та все еще не колыхалась.

Теперь Брайану было видно ее полуприкрытые глаза, смахивающие на шарики из мрамора — столь же холодные и безжизненные.

Торч, на скорую руку хорошо поставившись, запихнулся в нее.

Ей было, судя по всему, абсолютно по барабану.

Каждое движение таза Торча сопровождалось довольным похрюкиванием.

Мультик хихикал.

А девица на матрасе не шевелилась.

— Так, пошли, — сказал Брайану Клайд. — Наша комната — следующая.

И они вышли в коридор, зажав своими телами лупоглазую девчонку. Ту, оставшуюся на матрасе, Брайан больше никогда не видел. И, раз уж на то пошло, чумазая блондинка с большими карими глазами тоже куда-то бесследно исчезла после той памятной ночи.

Указующие знаки были разбросаны по окрестностям в радиусе нескольких миль, и чем ближе было место, тем крупнее они становились. Энтузиазм, вложенный в их размашистость и яркость, заставляли подумать о том, не сам ли Господь Бог их развесил, дабы по дороге к раю ни один праведник ненароком не сбился с пути.

Но вместо емкого и всем понятного «рай» на указателях значилось:

Уж Сонни знал, что заведение Буча — далеко не райская канцелярия, и все, что ему нужно там увидеть, — помянутый слон. Он много раз бывал в Музее-Универмаге, и первого раза хватило для осмотра всех достопримечательностей, потому что их там не было.

Самый большой в мире суслик имел шесть футов роста и находился внутри огороженного тента. Чтобы попасть туда, сверх входной платы требовалось выложить два доллара — чего не сделаешь, лишь бы почувствовать себя дураком! Суслик был чучелом, причем довольно плохо сделанным — он больше походил на собаку, стоящую на задних лапах. Выражение морды у него было напряженное, как у страдающего запором, а один из двух передних зубов отколот камнем, который бросил в суслика сверх меры разочарованный посетитель.

Змеи в распоряжении Буча были ничуть не лучше: пара уже дохлых, набитых, с выпирающими из-под иссушенных шкур ребрами, и одна еще живая, но явно готовая к отбытию в лучший мир, с вислой пастью, из которой извлекли все до единого зубы, напоминающая сдутую велосипедную шину в свернуто-сонном (читай, практически неизменном) состоянии. Ничто не могло разбудить бедную ползучую тварь — хоть по стеклу террариума стучи, хоть «пожар» кричи.

Сувениров было аж два. Один — кошелек из панциря броненосца, другой — миниатюрная статуэтка суслика с маленькой биркой, гласившей: «Я видел самого большого в мире суслика в Музее-Универмаге Буча на Пятьдесят девятом шоссе». Буковки так и наползали друг на дружку — приходилось мысленно дорисовывать между ними разделительные полосы.

Сувениры продавались по доллару пятьдесят центов за штуку и раскупались, в принципе, довольно бодро. На них Буч зарабатывал больше денег, чем на чем-либо еще, не считая разве что прохладительных напитков, разбавляемых им на четверть объема. Изнуренные жарой и долгой поездкой, раздраженные видом самого большого в мире суслика, посетители Музея-Универмага, как правило, не находили ничего лучше, как потратиться на содовую и сувенирчик.

Вроде дурацкой статуэтки. Или кошелька.

К слову, броненосцы, шедшие на кошельки, происходили с фермы Хэнка — он их там забивал, покрывал панцири лаком и красил золотой краской, в которой плавали блестки, затем сушил. Получалась яркая фиговина с молнией аккурат на животе и веревочной ручкой на месте шеи и хвоста, с печально торчащими к небу ножками.

Был такой кошель и у жены Буча. Однажды Четвертого июля она, набив его недельной выручкой, куда-то исчезла — и ни ее, ни выручку, ни кошель больше никто не видел. Парень по имени Элрод, что работал на заправочной станции фирмы «Галф», тоже куда-то девался. Особо проницательные усматривали в данном спонтанном отбытии таинственную связь.

Но Сонни, так или иначе, приехал повидать слона. Не за сувенирами, не за дохлыми змеюками, и уж подавно — не за сурком. Слон на фоне затрапезных чудес Буча все-таки ощутимо выделялся. Был чем-то особенным.

Красавцем слон не являлся — по факту, оказался он настолько плох, что встать не мог, но как только Сонни его впервые увидел, сразу почувствовал: перед ним — родственная душа. Сонни навещал слона, если ему требовалось вдохновение, что в последнее время, когда денег становилось все меньше, а его проповеди не приносили того, что он считал необходимым, случалось довольно часто.

Сонни вкатил свой красный пикап «шевроле» с наклейкой «Бог любит даже таких дураков, как я» на заднем ветровом стекле через ворота Буча и заплатил доллар за вход, плюс два доллара за то, чтобы посмотреть слона.

Буч, как обычно, сидел у окна билетной кассы. Он был беззуб, на голове у него красовалась засаленная черная рабочая шапочка. Сонни не мог понять, чем Буч ее так грязнит — он никогда не видел его за работой со смазкой, разве что за тресканьем жареной курятины. Буч просто сидел у окна маленького домика в застегнутом на молнию комбинезоне (что зимой, что летом), крутил карандаш в пальцах, сгонял мух с засохших пончиков и утирал бегущие по его подбородку сопли вперемешку с нюхательным табаком «Льюис Гаррет». Он редко говорил о чем-либо — если речь не шла о деньгах, вообще мог рта не раскрывать. Да что там, он даже цену за входной билет озвучить не снисходил — будто это некий сердечный секрет, до которого, коли хочешь его узнать, докопаться надобно самому.

Сонни подъехал на своем пикапе к большому сараю, где стоял слон, вылез на тротуар и вошел внутрь.

Кэнди, старый негр-уборщик, охаживал метлой грязь, в основном лишь зазря вздымая пыль. Увидев Сонни, он просиял.

— Мастер Сонни, здравствуйте! Вы ведь на своего слона посмотреть пришли?

— Ага, — откликнулся Сонни.

— Славно, славно. — Кэнди посмотрел через плечо Сонни на вход, потом — на задки сарая. — Славно, что вы вовремя поспели, как всегда… — Негр протянул ему руку. Сонни сунул ему пятидолларовую купюру, Кэнди аккуратно сложил ее и заправил в передний карман своих выцветших брюк цвета хаки. Похлопал по карману — будто славную дворнягу потрепал — и зашагал вдоль стены сарая. Он рванул на себя дверь, открыл ее и стал ждать, когда Буч отбудет на ленч — как делал каждый день ровно в одиннадцать тридцать.

И действительно, он выехал на своем черном «форде-пикапе» из ворот Музея-Универмага. Притормозив ненадолго, лязгнул воротами, запирая их. Буч каждый день закрывал заведение на обед, не доверяя его Кэнди. Всякому, кто там в то время находился, чертовски не везло: там они оставались заперты до тех пор, пока Буч не возвращался полчаса спустя с обеда, если только не намеревались перелезть через крышу или протаранить ворота на своей машине.

Но проблемы в этом особой и не было, ведь посетители редко заявлялись в середине дня и в разгар лета. Похоже, смотреть на самого большого суслика во время обеда мало кому хотелось.

Вот почему Сонни являлся именно тогда. С Кэнди у него было соглашение.

Когда Кэнди услышал рык пикапа Буча на шоссе, он бросил метлу, вернулся и повел гостя к слоновьему стойлу.

— Проходите, мастер Сонни.

Кэнди достал ключ и отпер решетчатую калитку, которая вела внутрь стойла. Сонни вошел, и Кэнди сказал то, что всегда говорил:

— Вообще-то я не должен этого делать. Вообще, за оградку никого не пускают.

Затем, не дождавшись ответа, он закрыл за Сонни калитку и прислонился к ней.

Слон лежал на коленях и слегка ворочался. Его кожа скрипела, точно тесная обувь. Дыхание большого зверя было тяжелым.

— Вам все как обычно, мастер Сонни?

— А что, по-твоему, здесь недостаточно жарко?

— Здесь будет так, как пожелаете, мастер Сонни, но если хотите, чтобы было все как надо — должно быть жарко. Вы же знаете, что я дело говорю, так? — Так-то оно так… но здесь без шуток жарко.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, мастер Сонни. Мы должны успеть все сделать до того, как вернется мастер Буч. Он не из тех, кому эти спиритические штучки по нраву. Мастер Буч совсем не такой, как мы с вами. Ему если что и интересно, так деньги. Берите табурет и садитесь, а я скоро вернусь, мастер Сонни.

Сонни сел на табурет прямо, взгромоздил на него свой пышный зад, понюхал слоновье дерьмо и принялся изучать старое хоботное. Судя по виду этой твари, времени у нее на земле оставалось не так много, и Сонни хотел извлечь из этого остатка как можно больше мудрости.

Кожа слона была крапчато-серой, гораздо более морщинистой, чем даже у бладхаунда. Его бивни спилили несколько лет назад, и обрубки приобрели цвет спелых лимонов, разве что места спила потемнели до оттенка навоза. Глаза слона заскорузли от слизи, он редко вставал, даже если требовалось навалить кучу, поэтому бока его все были в дерьме, и мухи облепляли их этаким изюмом поверх глазури. Когда слон предпринимал слабую попытку согнать хоть какую-то их часть хвостом, мухи снимались всем сонмом, точно орда саранчи восьмой казни египетской.

Кэнди время от времени менял сено, на котором лежал слон, но не настолько часто, чтобы избавить стойло от вони. Несмотря на жару и на то, что сарай был сделан из жести и старого дуба, вонь цеплялась за постройку и слона, даже когда подстилка была свежая, а зверя обдавали водой из шланга. Но Сонни на вонь не жаловался: когда обращаешься к Богу, можно и потерпеть.

А слон был избранником Божьим, его проводником. Бог создал эту зверюгу точно так, как весь остальной мир, мановением величественной руки своей — в представлении Сонни, унизанной искусными перстнями. Но слону Бог поручил особый дар — что казалось Сонни справедливым, раз уж занесло бедного зверя в край крокодилов и ниггеров. этим особым даром была мудрость.

Сонни узнал об этом от Кэнди. Он решил, что раз Кэнди рожден от негров, приехавших из Африки, в слонах смыслит. Сонни рассудил, что любовь к слонам — как раз то знание, которое негры стали бы передавать друг другу на протяжении многих лет. Вероятно, передавали они и другие вещи, не такие важные — например, какая кость будет наиболее выгодно смотреться в носу, или как растянуть губу так, чтобы в нее поместилась деревянная плошка, делавшая тебя похожим на клятого Дональда Дака. Но правда о слонах — другое, хорошее дело.

Он еще больше убедился в этом, когда Кэнди сказал ему во время его первого визита к слону, что слон — вернее всего, его тотемное животное. Кэнди только взглянул на него и сразу это сказал. Сонни немного удивило, что негр вообще задумался о таких вещах — он казался ему простым старым работягой. На деле он и раньше нанимал Кэнди на работу — запарную и грязную, словом, такую, на какую и следует брать негров, но Кэнди оказался нерасторопен, почти открыто ленив, и в конце концов Сонни чуть не отказал ему в обещанной зарплате. Пусть два доллара — и те отработать нужно, а Кэнди своей работой едва ли что-то в принципе заслуживал; по правде говоря, у Сонни сложилось впечатление, что на старости лет Кэнди стал задирать нос и всерьез полагать, что заслуживает жалованья белого человека.

Но негр, хоть и был лентяем, кое-что смыслил хотя бы в слонах. Когда Кэнди сказал ему, что слон для Сонни — все равно что тотем, Сонни спросил, с чего ему это пришло в голову. Кэнди ответил:

— Вы — человек большой, слон тоже большой, и вы оба упрямые и мудрые, как старый Мафусаил. Да и с женщинами у вас полный порядок — как у самца-слона, так ведь? Не солгите Кэнди, отвечая, — Кэнди знает, что оно так.

Да, так оно и было. И единственный способ, которым Кэнди мог об этом узнать, — через духовную связь человека и тотема. И Сонни уверовал, что старый черный парень знает, о чем говорит, а не просто слова на ветер бросает.

Несмотря на то что женщинам Сонни нравился, он никогда этой фортуной не злоупотреблял — было бы не по-божески ему, проповеднику, злоупотреблять подобным. Кто-то другой, даже в серьезном церковном сане — возможно; а он, Сонни — никогда. Сонни знал, что правильно, а что — нет.

Однако на ум тут же пришла Луиза. Если Господь счел нужным даровать ему такое обаяние, как же вышло, что он связал свою жизнь именно с ней? Что у Господа было на уме? В душе Луиза была милой порядочной христианкой, но с лица — не женщина, а какой-то самосвал. Вот над кем резец Божий трудился не в полную меру.

Он не мог вспомнить, что именно привлекло его в ней с самого начала. Он даже зашел так далеко, что стал рассматривать их старые фотографии вместе, чтобы увидеть, не стала ли она постепенно уродливой. Но нет, она всегда была такой. В конце концов ему пришлось списать свой выбор на то, что в те дни он был пьяницей и грешником. Но теперь, отвратившись от зеленого змия, волею Божией протрезвев и получив немного денег (пусть их оставалось все меньше), Сонни мог видеть ее такой, какая она была.

Толстой и уродливой.

Иллюзий он, стало быть, не питал. Но Луиза ему нравилась, Сонни это знал. В ней было что-то на редкость праведное. Благоразумное и ветхозаветное. Но как бы было славно, если бы Бог потрудился над ее обликом покропотливее. У соседа вон жена-красавица. Сонни казалось, что мужчина вроде него, коему предписаны великие дела на духовной ниве, должен ходить с женой, чей облик притягивает взгляды, а не заставляет прятать глаза в ужасе. С такой женой, что помогала бы мужу далеко пойти.

Впрочем, нельзя было отрицать, что Луиза оказала ему большую помощь. Женившись на ней, он получил в распоряжение кое-какие деньги, но большая их часть ушла на покупку дома и переделку его в церковь. Деньги достались от страховой компании, и теперь, когда они практически подошли к концу, Сонни не мог отделаться от мысли, что ушлые страховщики Луизу просто кинули.

По его мнению, ради женщины, чей первый муж был забит до смерти диким сумасшедшим, которого выпустили из психушки, с чего-то посчитав полностью безопасным для общества, можно было не скупиться и обеспечить вдову до конца дней и ее собственных, и того мужчины, за которого она вышла замуж во второй раз. Особенно — мужчины, у которого, скажем, проблемы со спиной и который больше не мог найти постоянную работу.

Тем не менее, и с тем, что было, они обошлись неплохо. Ни один пенни, как казалось Сонни, не пропал даром: земля, дом, церковь, четыре сотни Библий в красных обложках из кожзаменителя и прочие мелочи — всего не упомнить. Ну, может, те семь тысяч наклеек на бампер с надписью «Иисус рулит» не стоили того — определенно нужно было проверить, что клей нанесен на каждую, иначе за что люди стали бы выкладывать четыре с половиной доллара? Не за простую же бумажку, которую ни на бампер, ни на заднее стекло не наклеишь.

Ну и ладно, когда берешься за какое-то масштабное дело, от промахов никуда не деться. Даже если твое дело — крайне праведное, прославляющее Бога и Святого Духа, и Иисуса, Сына Божьего.

Но все шло не так, как надо, по крайней мере до тех пор, пока он не начал посещать слона. Теперь у него был какой-никакой наставник. Благодаря слону Сонни верил, что все его чаяния окупятся и через бессловесную тварь Божью он узрит великий план своего будущего. И когда последняя пелена спадет с его глаз, все тарелки для пожертвований (раздобытые на свалке автомобильные колпаки, их заменяющие, если быть до конца честным) наполнятся до краев.

Кэнди вернулся с электрическим обогревателем, удлинителем и брезентом. В одном заднем кармане у него был бумажный пакет, в другом — губная гармошка. Он бросил взгляд в сторону ворот — на тот случай, если Буч впервые в жизни решит вернуться пораньше.

Но Буч на горизонте не маячил.

Кэнди улыбнулся и открыл калитку стойла.

— Ну вот, мастер Сонни, готовы уладить дела Божьи и слоновьи?

Сонни ухватился за брезент и натянул его на голову, а Кэнди, войдя в стойло, отыскал четыре места на заборе у самой земли, где можно было закрепить края. Он набросил покров на старого слона, поскрипывающего старой шкурой, чуть покачивающего головой из стороны в сторону и вращающего заскорузлыми и подслеповатыми глазами.

— Просто сиди спокойно, мастер Большой Зверь, — сказал Кэнди, — и никого не топчи и не дави, все мы тогда будем счастливы.

Выползя из-под брезента, негр завел свободный конец за спину сидящего на табурете Сонни и позволил ему упасть гостю на спину. Затем он подтащил к табурету обогреватель, поставил его почти вплотную и тоже задвинул под брезент. Штепсель Кэнди угнездил в одной из раскуроченных, откровенно небезопасно выглядящих розеток на стене сарая. Вернувшись к импровизированной палатке, поднял край и сказал гостю:

— Включайте, мастер Сонни. Все готово.

Сонни вздохнул и послушался. Решетка порозовела, потом покраснела, из недр обогревателя дохнуло жаром.

Кэнди, все еще державший голову под брезентом, сказал:

— Склонитесь к нему, чтобы все было как надо, мастер Сонни. Хорошенько окунитесь в этот зной. Станьте таким же горячим, как рука негра, что работает в поле.

— Знаю-знаю, — откликнулся Сонни. — Помню, как надо.

— А я знаю, что помните, мастер Сонни. У вас, как у слонов, память долгая. Ну как, добротно греется? — Еще как.

— Очень жарко?

— Очень!

— Славно, славно. Вы вот дивитесь, почему никто не хочет делать одно добро и держаться подальше от ада, так ведь, мастер Сонни? А под этим пологом оно и погорячее будет, чем даже под солнцем, когда я работал на таких вот людей, как вы… ужо жáра и вони там скопится — будь здоров… вот вам, кстати, пакетик… — Кэнди достал из заднего кармана бумажный пакет и протянул его Сонни. — А теперь запомните — как только дух слоновий вас хорошенько всего проберет, как только жара пропарит — наденьте этот куль на лицо и дуйте так, будто грейпфрут через соломинку проталкиваете. Так душа старого слона в вас проникнет и заговорит с вами, потому что будет жарко, как в Африке, и будете вы задыхаться, как негры, танцующие под барабаны, так оно и должно быть.

— Но я ведь все это уже знаю, Кэнди, уже ведь не раз делал…

— Да, сэр, истинно так! Точно так же истинно, как заработать пять долларов и пособить заодно тому, как хороший человек приходит к Богу…

Голова Кэнди вынырнула из-под брезента, и едва полог упал на землю, стало под ним темным-темно, если не считать маленьких красных линий решетки обогревателя; лишь на мгновение Сонни увидел бугристую фигуру слона и бугорки собственных коленей. Он слышал тяжкие выдохи зверя — и собственное хриплое дыхание. Снаружи Кэнди заиграл мотивчик на губной гармошке; звуки проникали под тент огненными муравьями, заползали на кожу Сонни, вусмерть разгоряченную, бесновались под одеждой. Пот стекал с него градом.

Через мгновение Кэнди начал перемежать звуки губной гармошки пением:

— Эко будет плохо, когда слон умрет, в поле дюже жарко — знаю наперед… — Брякнули несколько нот на гармошке. — Да, сэр, будет плохо, когда слон умрет, кто же мне заплатит пять моих банкнот? — И еще парочка сиплых нот. — Ангел навстречу, Христос на пути, жарко, что в печке, — прозренье, приди!

Сонни закрыл лицо мешком и принялся яростно дуть. Он дул так сильно, что, казалось, вот-вот выбьет дно из мешка, но этого не случилось. Закружилась голова — сильно-сильно; он почувствовал себя еще более странно, чем раньше. Звуки губной гармошки и пение были далеко; Сонни сам себе казался огромным куском мороженого, тающим на горячем камне. Потом он больше не чувствовал жара. Он летел.

Решетка обогревателя, что стоял у него в ногах, растеклась речушками лавы, и он устремился навстречу этим огненным потокам с огромной высоты — но они быстро исчезли; осталась только темнота, густо замешенная на запахе навоза. Но и она прошла, и вот Сонни уже сидит на табуретке посреди обласканной солнцем поляны, заросшей высокой травой. Вот только табуретка его возвышалась над травой, была выше даже самого слона. Вдалеке маячили низкорослые кущи и горы, а слева от него тянулась сине-зеленая полоса джунглей, богатая на звуки животных. Птицы с голубым опереньем парили в небесах. Воздух был свеж, как первый вздох младенца.

В направлении гор виднелась точка, которая росла и становилась серебристо-серой, а по обе стороны от нее мерцали белые точки. Точка превратилась в слона, и чем ближе она подходила, тем величественнее выглядела: плотная серая кожа, огромные длинные фарфорово-белые клыки. Перед слоном вдруг вспыхнул костер, и трава заполыхала длинной алой линией от ступней зверя до табурета, на котором сидел Сонни. Слон не замедлил шага, все приближаясь. Пламя его не брало. Пламя обвило его массивные ноги, лизнуло живот, но слон, миновав огненную колею, встал перед Сонни, и они оказались лицом к лицу — обрезки бивней зависли над плечами проповедника. Слон вытянул хобот вперед и его мягким, точно губы девушки, концом потыкался Сонни в щеку.

Воздух наполнился запахом слоновьего дерьма, свет померк, и появился еще один запах — горящего мяса. Сонни почувствовал боль и заголосил. Он упал со стула на обогреватель, и тот обжег ему грудь через одежду.

И снова — да будет свет. Кэнди сорвал брезент, поднял Сонни, усадил кое-как на табурет и поправил электрический обогреватель.

— Ну вот, мастер Сонни, вы больше не горите. Придете домой, возьмите крем для бритья, смажьте ожоги — кожа и успокоится. Что вы увидели?

— Снова — Африку, Кэнди, — сказал Сонни. Жаркий дневной воздух показался ему ледяным после прогорклого зноя под брезентом. — На этот раз я все понял, Кэнди! Все стало яснее, чем раньше, и слон подошел ко мне вплотную.

— Вот даже как? — спросил Кэнди, поглядывая на ворота сарая.

— Да! И мне было явлено откровение!

— Ну вот и славно, мастер Сонни. А я-то боялся, что вы не успеете прозреть до возвращения мастера Буча. Вам лучше прямо сейчас уйти — вы же знаете, каков стал мастер Буч с тех пор, как его жена сбежала с пройдохой и деньгами… с тех пор он и меня в черном теле держит, да в таком, что чернее того, что мне Бог от рожденья послал! — Кэнди помог Сонни подняться на ноги, вывел его наружу и прислонил к стене стойла.

— Слон, идущий сквозь огонь, — зачарованно выдохнул Сонни. — Как только увидел — сразу понял, что это значит!

— Я так рад, мастер Сонни.

Убедившись, что Буч не вернулся, Кэнди нырнул в стойло, вернул бумажный пакет в задний карман, ловко и споро сложил брезент, сунул его под мышку. Ухватил за ручку обогреватель и вынес, волоча за собой шнур. Он опустил брезент и обогреватель, закрыл калитку и запер ее — но перед тем и на слона на всякий случай глянул. Кабы не легкое качание головы, тот казался бы мертвым.

Кэнди снова взялся за брезент и обогреватель и отволок их на место. Не успел он закончить, как услышал, что к воротам подъехал грузовик Буча. Негр подошел к Сонни, взял его за руку, улыбнулся и сказал:

— Славно, что вы здесь и что слон опять помог вам прозреть. В этот раз было особо толковое видение, говорите?

— О да, Кэнди! Истинный знак свыше!

— Бог дюже любит всякие знаки. Он всегда посылает кому-нибудь знак — или горящий куст, или наводнение, или что-нибудь в этом роде, не так ли, мастер Сонни?

— Он дал мне понять сон, и в этом сне рассказал еще кое-что, чего никогда не говорил другим проповедникам.

— Это очень мило с его стороны, мастер Сонни. Он не разговаривает со всеми подряд. Только с теми, кто всякую божью тварь способен понять — слона в том числе…

Буч проехал через открытые ворота, припарковал грузовик на обычном месте и направился к билетной кассе. Он тащился, как всегда, с таким видом, словно шел против сильного ветра — и не думал, что оно того стоит.

— Господь велел мне расширить кругозор баптистов, — изрек Сонни.

— Да, такую работу Он вам поручил, мастер Сонни.

— Они ведь еще не знают, что хождение по огню — истинный способ обрести Святой Дух в себе!

— По углям, значит, ходить собрались, мастер Сонни?

— Именно, Кэнди!

— Ух, я бы на это посмотрел…

Кэнди подвел Сонни к пикапу. Проповедник открыл дверцу и залез внутрь, а в его голове разворачивались величественные картины баптистов, что своими пятами попирали и укрощали адский пламень.

— И что, совсем без обувки по углям ходить собираетесь? — поинтересовался Кэнди, закрывая за Сонни дверцу пикапа.

— Конечно! А какому праведнику нужна обувь, скажи мне? Жульничество — в обувке по огню ходить!

— Ну, ногам вашим всяко чуток получше будет…

Сонни не слушал негра. Он выудил ключи зажигания из кармана, мимоходом потрогал алые борозды на груди, оставленные обогревателем. Он ими жутко гордился. Они были как стигмы Спасителя. Подобны огненным тропам, которые Сонни проложит для своего прихода. Он научит их ходить по огню, откроет их сердца и души, доверит их пяты Иисусу. И да, было бы неплохо, чтобы в тарелке для пожертвований что-нибудь да нарисовалось… может статься, в пылу нового прозрения люди купят парочку тех Библий в обложках из красного кожзаменителя.

— Славься, Боже, — произнес Сонни.

— Воистину так, — откликнулся Кэнди.

Сонни развернул машину и выехал из ворот на шоссе. Он чувствовал себя, как, должно быть, себя чувствовал Моисей, избранный, чтобы вывести евреев из пустыни. Только он был избран, чтобы вывести паству на Новый Путь спасения, образовав Первую Ветвь Баптистов-Огнеходов. Сонни улыбнулся и подался всем телом к рулю, попирая его верхней кромкой свежие ожоги на груди. Ряды состоятельных новообращенных за горизонтом его сознания бодро маршировали по раскаленным углям и счастливо улыбались.

Возможно, автокинотеатры и родились в Нью-Джерси, но у них хватило мозгов перебраться жить в Техас. В 1950-е — 60-е годы они вырастали тут, как грибы, благодаря похотливости подростков и заманчивым для семей легендарным «доллар за ночь» или «два доллара за автомобиль».

И даже сейчас — хотя некоторые говорят, что в самых населенных краях лучшие времена для автокинотеатров прошли, вы можете приехать в любую ночь на неделе — особенно в субботнюю или ночь скидок — и увидеть зрелище, рядом с которым происходящее на экране иногда становится скучным.

Увидеть установленные на багажниках пикапов или рядом с динамиками садовые стулья, сидящих в них ковбоев и ковбойш с пивными банками в руках, шипящие грили вокруг, ароматное мясо и клубы дыма, который медленно тает в ясном техасском небе.

Временами там оказывается народ с магнитофонами, которые продолжают завывать, даже когда на трехэтажном экране мерцает фильм, а соседи сквозь «Буги змеи из штанов» группы «ZZ Top» изо всех сил пытаются расслышать диалог из потрескивающих динамиков. Там, на одеялах, расстеленных между двумя колонками, забавляются любовники, и до того горячо и страстно, что им сто́ит брать плату за представление. В машинах экшена тоже полно. По пути к торговой палатке наметанный глаз может заметить белые половинки лун ничем не стесненных задниц, поднимающиеся и опускающиеся в ровном, покачивающемся ритме, который едва сдерживают хорошо смазанные амортизаторы и четырехслойные шины.

То, что вы наблюдаете, — чокнутая субкультура в действии. Одна из тех, которая на самом деле способна оседлать новую волну.

Или, говоря иначе: автокинотеатры — это безумие, но они определенно забавны.

Им уже более пятидесяти лет: 6 июня 1933 года их создал в Кэмдене, штат Нью-Джерси, настоящий провидец — Ричард Милтон Холлингсхед.

Кэмден, как вы, возможно, знаете, стал последним пристанищем Уолта Уитмена. И если учесть, что тут умер такой влиятельный американский поэт, вполне уместно, что здесь же родилось настолько поэтичное и всеамериканское явление, как автокинотеатры. Или, как называл их мой отец, «уличное кино».

Когда-то в Соединенных Штатах их было более четырех тысяч, теперь — около трех тысяч и, по мнению некоторых экспертов, становится все меньше. Однако в Техасе наблюдается возрождение и новый интерес к старым местечкам для занятия любовью. Тут они стали почти такими же неприкосновенными, как броненосцы[5].

В одном только штате Одинокой звезды работает двести девять кинотеатров под открытым небом, и во многих из них одновременно показывают разные фильмы на нескольких экранах. Не так давно Гордон МакЛендон, «король автокинотеатров», соорудил в Хьюстоне заведение «I-45», способное вместить до трех тысяч машин. В сущности, оно претендует на звание самого большого автокинотеатра в мире.

Почему же автокинотеатры процветают в Техасе, если в других местах их все меньше? На то есть причины.

(1) Климат. Вообще говоря, погода в Техасе круглый год довольно комфортная. (2) Автомобильная культура. Техас — чемпион среди штатов по зарегистрированным автомобилям, и у техасцев пунктик по поводу своих машин. Те заменили лошадей не только как средство передвижения, но и как источник мифов. Если в древности техасец был наполовину человеком, наполовину конем, то современный техасец — наполовину человек, наполовину автомобиль. Попытайтесь насильно разлучить техасца с его тачкой и, скорее всего, закончите тем, что будете целовать решетку радиатора на скорости шестьдесят пять миль в час. (3) Джо Боб Бриггс.

Ладно, заводите музыкальное сопровождение. Негромко, будьте добры. Вполголоса запоем «Глаза Техаса». И все истинные техасцы, пожалуйста, снимите шляпы, пока мы будем говорить о Джо Бобе Бриггсе — святом покровителе техасских водителей. О том, кто ездит позади динамиков. Обозревателе «Даллас Таймс Геральд». На самом деле колонка «Джо Боб едет в кино» — самая популярная в газете. Так и должно быть, поскольку Джо Боб — вероятно, это псевдоним кинокритика «Геральда» Джона Блума — херню не несет и не парится из-за «жестких» обзоров. Он просто свой парень, и, черт возьми, у него есть стиль.

Вот, например, часть обзора «Зловещих мертвецов»: «Пятеро подростков становятся ветчиной-в-избушке после того, как, отправившись в лес, они начинают превращаться в кровожадных зомби. Возникает куча нравственных вопросов, вроде „Что ты станешь делать, если твоя девушка превратила тебя в зомби? Разорвешь ее в клочки или внимания не обратишь?“ Одну девушку изнасиловали у леса. Не в лесу. У леса. Единственный способ убить зомби — полная расчлененка. Вот что могло бы сделать „Пилу“ подходящей для канала „Дисней“».

В одиночку, с этой безумной колонкой, рассказывающей не только о фильмах, но и о хороших и плохих временах самого Джо Боба, он придал автокинотеатрам новый ореол загадочности. Или, если быть точным, сделал так, чтобы те, кто не бывает в подобных местах, знали о них, и напомнил остальным, насколько забавным может оказаться просмотр кино на улице.

Популярность Джо Боба даже породила ежегодный кинофестиваль под открытым небом — слегка кощунственно проведенный в этом году в помещении, — который в прошлом посещали такие гости, как Роджер Корман[6], король фильмов категории В, а в этом году — «Большой Стив», известный некоторым как Стивен Кинг (если вы, кинозрители, не знаете этого имени, то он — писатель). «Большой Стив» был удостоен высокой чести открыть церемонию 1984 года «Присягой» Джо Боба и прибыл в футболке с надписью «ДЖО БОБ БРИГГС — МОЙ БЛИЗКИЙ ДРУГ».

Еще фестиваль мог щегольнуть ралли тюнингованных тачек, плавающей свинкой Ральфом (ужасно, что я пропустил выступление этого парня), звездами «Техасской резни бензопилой», «Мисс тюнингованное тело» 1983 года, негласными «тюнингованными телами» и Джо Бобом собственной персоной. И последнее, но, конечно, не менее важное — кроме этого шикарного собрания состоялись еще мировые премьеры фильмов «Кровососы из открытого космоса» и «Охота будущего».

О чем еще можно просить Джо Боба?

Убирайте музыку. Наденьте шляпы.

Автокинотеатры, в которых я рос, назывались по-разному: «Апачи», «Две сосны», «Ривер-роуд». Это лишь несколько примеров. И хотя внешне они слегка отличались, по сути это были огромные участки земли с колонками — многие из которых лишились динамиков по вине рассеянных посетителей, цеплявших их боковыми зеркалами, и вандалов, — торговым киоском, экраном высотой по меньшей мере в три этажа (а иногда и в шесть), качелями и каруселями для детей, и все было обнесено уродливым шестифутовым мерцающим в лунном свете жестяным забором.

Во всех торговых киосках еда была одинаково плохая. Хот-доги, которые на вкус напоминали покрытые жидкой горчицей резиновые шланги; попкорн, не отличимый от картонных упаковок, в которых лежал; напитки, состоявшие в основном из воды и льда; и конфеты, до того древние, что червяки внутри них умерли то ли от старости, то ли от сахарного диабета.

И уборная всегда была одна и та же. Будто в «Апачах», «Ривер-роуде» и «Двух соснах» были искривляющие пространство устройства, активировавшиеся в тот момент, когда ты ступал за деревянную «загородку стыдливости». Внезапно, со скоростью мысли, тебя утаскивало в бетонный бункер с полом либо настолько липким, что твои ботинки к нему приклеивались, точно кошачья шерсть к меду, либо настолько мокрым, что без водных лыж не добраться ни до писсуаров, ни до кабинки. У последней никогда не было двери, а петли свисали с косяка, будто перетертые сухожилия. И в этих общественных удобствах неизменно плавали тонны окурков, фантиков, использованных презервативов.

Вместо того чтобы рисковать жизнью в таких, довольно убогих отхожих местах, я часто искушал судьбу, борясь с собственным кишечником, или мочился в стакан из-под кока-колы и выливал его в окно. Мысль о том, что пока я стою над одним из этих благоухающих писсуаров — а над ними всегда была нацарапанная карандашом мудрость: «Помни, лобковые вши отлично прыгают», — на меня перескакивает что-то уродливое, пушистое, многоногое и ненасытное, навсегда засела в моей голове. Да и покрытые инициалами и граффити сиденья унитазов — если они вообще имелись — привлекательнее не выглядели. Мне казалось, что как бы осторожно я ни пристраивался, какой-нибудь неведомый ужас из глубин канализации сумеет добраться до самой дорогой для меня части тела.

Несмотря на все эти неприятности, в субботу вечером наша компания — те из парней, кому не с кем было пойти на свидание, — отправлялась в кино, останавливаясь за четверть мили до конечного пункта, чтобы запихнуть одного из участников вечеринки в багажник. Туда всегда попадал тот, у кого не хватало денег на входной билет, кто все спускал на пиво, «Плейбой» и презервативы, которым наверняка суждено было сгнить в его бумажнике. Потом мы подъезжали к кассе, и нас тут же спрашивали: «В багажнике кто-нибудь есть?»

Видимо, наша компания вызывала подозрения, но мы никогда не признавались, что везем тело в багажнике, и по какой-то причине нас никогда не заставляли его открывать. После того как мы категорически все отрицали и заявляли, что ни о чем таком даже не думали, продавец билетов некоторое время пристальным взглядом пытался сломить нашу решимость, а затем брал у нас деньги, и мы въезжали внутрь.

Мой «Плимут-Савой» был устроен так, что человек в багажнике мог втолкнуть заднее сиденье в салон; оно складывалось, позволяя нашему расточительному и, в целом, ушлому акробату присоединиться к компании.

Этот «Савой» — что за тачка, что за машина для кино под открытым небом! Что за смертельная ловушка! Чтобы управлять им, нужна была команда из двух человек. Педаль газа всегда застревала, и когда ты со свистом мчался под красный свет, приходилось отдергивать ногу от газа, нажимать на тормоз и орать: «Педаль!» Тогда второй пилот нырял под приборную доску, хватал педаль и дергал ее вверх, едва успевая не дать нам протаранить ничего не подозревающего водителя. Однако то самое складное сиденье делало застревающую педаль незначительным изъяном, и «Савой» оставался популярным автомобилем для поездок в кино.

Автокинотеатры дали мне множество первых впечатлений. Там я впервые увидел секс, и не в смысле «на экране». В «Апаче» передний ряд располагался под некоторым уклоном, и если машина перед тобой припарковалась верно, любое движение на ее заднем сиденье было отлично видно, при условии, что ночь лунная или фильм особенно яркий.

Первый секс, в котором участвовал и я сам, тоже произошел на киносеансе под открытым небом, но тут уже личное дело. Хватит об этом.

Первая по-настоящему жестокая драка, которую я наблюдал, случилась в «Ривер-роуд». Парень в ковбойской шляпе устроил потасовку с парнем без шляпы прямо перед моим «Савоем». Понятия не имею, с чего все началось, но драка вышла отличной, ее можно было сравнить разве что с чемпионатом по рестлингу в Коттон Боул.

Как бы там ни было, парень в шляпе оказался шустрее, поскольку у него был трехфутовый кусок бруса два на четыре, а у второго типа — только пакет попкорна. Пока зомби из «Ночи живых мертвецов» бродили по экрану, «шляпа» приложил противника по голове, и звук получился такой, словно бобер шлепнул хвостом по воде. Попкорн полетел в сторону, завязалась драка.

«Шляпа» схватил «бесшляпного» за лацканы и принялся отвешивать затрещины так быстро, что не сосчитать, и хотя «бесшляпный» был проворен, как черт, отбиться ни фига не мог. Его руки хлопали по плечам и спине «шляпы», будто вареные спагетти, а сам он только сильнее распалял «шляпу», обзывая и делая грязные намеки о его генеалогическом древе и о том, чем занимались друг с другом члены его семьи при выключенном свете.

Какое-то время «шляпа» был горяч, точно главный герой самурайского фильма, но в конце концов ритм его ударов — поначалу похожий на барабанное соло Джинджера Бейкера — начал стихать, и это подсказало мне, что он устал. Будь я на месте «бесшляпного», решил бы, что настал мой выход — пора заорать разок, плюхнуться к ногам «шляпы», будто умирающая рыба, а в конце притвориться, что прямо там всплываю брюхом вверх. Но у того парня или IQ оказался, как у банки зеленых бобов, или от побоев он был настолько близок к коме, что ему не хватило мозгов заткнуться. Его речь сделалась настолько красочной, что «шляпа» обрел второе дыхание и принялся колотить его с такой частотой, что звуки ударов деревом по голове напоминали трещотку разозленной гремучей змеи.

Наконец «бесшляпный» попытался повалить «шляпу» на землю, а затем кувыркнулся через капот моей машины, бессовестно сбив с него украшение — летящего лебедя, который загорался, когда включались фары, — оторвав при этом половину ковбойской рубашки «шляпы».

Тут появился персонал кинотеатра и попытался разнять парней. Тогда-то дерьмо и попало в вентилятор. Родня и друзья драчунов внезапно подключились к делу, и по всей парковке начали летать тела. Один свихнулся, оторвал от столба динамик с проводом и пошел молотить ими всех и каждого. И был хорош. Так размахивал этим малышом, что рядом с ним Брюс Ли со своими нунчаками выглядел третьеклассником на ярмарочном представлении.

Тем временем парень в машине справа от нас, не обращая внимания на происходящее на парковке и поглощенный «Ночью живых мертвецов», а еще, вероятно, подогретый «Тандербердом»[7], заорал, поддерживая зомби: «Жрите их! Жрите!»

Драка переместилась дальше и в конце концов затихла. Примерно через полчаса я огляделся и увидел, как из-под белого «кадиллака», украшенного гирляндами щупалец, которые делали тот похожим на сороконожку, выполз «бесшляпный». Он прополз несколько ярдов на четвереньках, встал на корточки, побежал, не меняя позы, и исчез в извилистом лабиринте из автомобилей.

Люди в кинотеатрах под открытым небом такие юмористы!

А еще автокинотеатры стали источником моей самой мрачной фантазии — я воздерживаюсь называть ее кошмаром, поскольку после стольких лет она стала вполне привычной, таким жутковатым приятелем. Вот уже много лет я жду, что у этого сна появится продолжение, но он всегда заканчивается на одной и той же загадочной ноте.

Представьте себе: ясная летняя техасская ночь. Вереница машин тянется от будки кассы на въезде с шоссе, затем еще четверть мили или даже больше кружит по парковке кинотеатра. Гудят клаксоны, вопят дети, жужжат комары. Я сижу в пикапе с двумя друзьями, которых мы будем называть Дэйв и Боб. Боб за рулем. На стойке позади нас — дробовик двенадцатого калибра и бейсбольная бита, «увещеватели засранцев». К пикапу прикреплен трейлер, а там шезлонги, холодильники с газировкой и пивом, и столько вредной еды, что можно отправить гипогликемика к звездам.

Что за ночка! Кино от заката до рассвета, два доллара за тачку. И фильмы отличные, вроде «Кошмара дома на холмах», «Ночи живых мертвецов», «Дня мертвецов», «Зомби» и «Я расчленил маму».

Наконец мы дюйм за дюймом минуем кассу и мчим внутрь. Это роскошный кинотеатр под открытым небом, совсем как «I-45», достаточно большой для трех тысяч автомобилей или даже больше. Пустые бумажные стаканчики, коробки из-под попкорна, обертки от хот-догов с чили и горчицей неторопливо разлетаются по парковке, точно бумажные перекати-поле. А впереди совершенно белый на фоне черного как смоль неба — портал в другое измерение, шестиэтажный экран.

Мы устраиваемся на переднем сиденье, примерно в пятом ряду. Появляются шезлонги, холодильники и еда. Еще до того, как звучит первый щелчок, и Кэмерон Митчелл открывает зловещий ящик с инструментами, мы уже приканчиваем огромный пакет картофельных чипсов, кварту кока-колы и полмешка шоколадного печенья.

Фильм начинается, время исчезает, а мы погружаемся в убийственно пошлое очарование «Дома на холмах». Подходим к той части, где Митчелл собирается пригвоздить строительным пистолетом молодую леди, за которой подсматривал в душе, и вдруг появляется свет, настолько яркий и красный, что затмевает изображение на экране. Подняв глаза, мы видим, что к нам несется огромная алая комета. Ее столкновение с автокинотеатром неизбежно. По крайней мере так кажется. И тут комета внезапно начинает улыбаться. Просто раскалывается посередине и демонстрирует ухмыляющуюся пасть, полную острых зубов, которые не слишком отличаются от цепи бензопилы. Похоже, мы уйдем из жизни не под фанфары, а под хруст костей. Пасть делается еще шире, и комета, к нашему удивлению, взмывает вверх, волоча за собой огненный хвост, который на миг нас ослепляет.

Когда с глаз спадает багровая пелена и мы оглядываемся вокруг, все кажется таким же, как раньше. Во всяком случае поначалу. Но приглядевшись внимательнее, мы понимаем, что все по ту сторону жестяного забора — шоссе, деревья, постройки и жилые дома — исчезло. Осталась только чернота, и мы говорим здесь о ЧЕРНОТЕ настолько темной, что рядом с ней шоколадный пудинг выглядит бледным. Кинотеатр словно вырвали с корнем и чудесным образом спрятали в чистилище. Но даже если так, мы совсем не пострадали, электричество по-прежнему есть. В торговой палатке горит свет, а на экране продолжается «Кошмар дома на холмах».

И тут чувак в универсале, с толстой женой на соседнем сиденье и тремя детьми на заднем, впадает в панику, заводит машину и мчит к выходу. Свет фар не пробивает черноту, машина дюйм за дюймом просто исчезает в пустоте. Секунда, и от нее ничего не остается.

Ковбой в шляпе, утыканной зубочистками и перьями, вылезает из пикапа и тоже направляется к выезду. Он забирается на брошенную покрышку, протягивает руку и… Никогда ни в кино, ни в реальной жизни я не слышал такого вопля. Мужик шлепается на спину, его рука от кисти до локтя просто исчезает. Он катается по земле. Пока мы туда добегаем, остатки его руки растворяются, будто кости и мышцы превратились в кашу. Шляпа оседает на вязкое месиво, которое мгновение назад было головой ковбоя. Все его тело скукоживается и вытекает из одежды субстанцией, которая напоминает рвоту. Я осторожно протягиваю руку и хватаю его сапог, переворачиваю. Оттуда выливается отвратительное месиво и звонко шлепается на землю.

Мы застреваем в автокинотеатре.

Идет время, но никто не знает, сколько уже прошло. Все это напоминает романы Эдгара Райса Берроуза о мире Пеллюсидара. Без солнца и луны, по которым можно определить время, оно перестает существовать. Часы тоже не помогают. Они остановились. Мы спим, когда устаем, и едим, когда проголодаемся. А фильмы по-прежнему мерцают на экране. Никто даже не предлагает их вырубить. Свет от них и от торгового киоска — единственный, который у нас есть. Погаси его, и мы можем навсегда затеряться в темноте, под стать той, что за оградой кинотеатра.

Поначалу люди ведут себя замечательно. Ребята из торгового киоска приносят еду. Те, у кого есть продукты, делятся с другими. Все сыты.

Но со временем люди становятся менее замечательными. Торговый киоск запирают и выставляют охрану. Мы с друзьями доедаем последние зернышки попкорна и пьем ледяную жижу, оставшуюся в холодильниках. Начинает пахнуть экскрементами, поскольку туалеты перестают работать. Появляются банды и даже культы, основанные на фильмах. Есть культ зомби, приверженцы которого ковыляют и шатаются, подражая «мертвецам» на экране. А когда возникает острая проблема с едой, переходят к человеческим жертвоприношениям и каннибализму. Боб достает дробовик. Я беру бейсбольную биту. Дэйв вытаскивает из бардачка охотничий нож.

Изнасилования и убийства повсюду, и ты ничего не можешь с этим поделать, даже если очень хочешь. Ты должен защищать собственный клочок земли, собственный автомобиль, собственную вселенную. Но против воли нам приходится играть роль спасителей, когда на наш пикап налетает молодая девушка. Она пытается спастись от матери, отца и старшего брата. Боб рывком затаскивает ее в салон и с помощью дробовика заставляет остальных членов семейства, которые исповедуют культ зомби и бегут так, будто их мучает рахит, держаться на расстоянии. Те начинают объяснять, что будет справедливо, если она, как младшая в семье, отдаст себя на съедение. По моей спине пробегает холодок. Не столько потому, что это жуткое предложение, сколько потому, что я тоже голоден, и на секунду их слова кажутся мне разумными.

Голод проглатывает здравый смысл, и отец семейства бросается вперед. Дробовик на плече Боба дергается, и мужик падает с дырой в башке, как и положено при убийстве зомби. Мать бросается на меня, царапается и кусается. Я взмахиваю битой, и она падает, дергается у моих ног, точно курица с оторванной головой.

Меня бьет дрожь, я держу биту перед собой. Та покрыта кровью и фрагментами мозга. Я наваливаюсь на наш грузовичок, меня тошнит. На экране зомби пожирают тела людей из взорванного пикапа.

«Хозяевам поля» приходится несладко. Время ползет незаметно. Мы слабеем. Нет еды. Нет воды. Наши взгляды слишком надолго задерживаются на гниющих трупах возле пикапа. Ловим девушку за поеданием останков, но ничего не делаем. Почему-то ее поступок не кажется таким уж плохим. На самом деле выглядит даже заманчиво. На земле, прямо у машины, готовая к употреблению еда.

Когда мы уже собираемся присоединиться к девушке, в небе снова появляется красное сияние. Возвращается комета, пикирует вниз, и опять столкновение кажется неизбежным. Комета улыбается полной острых зубов пастью и взмывает, ударив ослепительно ярким хвостом. К нам возвращается зрение, а вместе с ним — дневной свет и мир за пределами кинотеатра.

Восстанавливается некоторая нормальность. Проверяются двигатели. Аккумуляторы, оказывается, не пострадали от долгого ожидания. Автомобили заводятся и начинают гуськом двигаться к выезду, будто ничего не случилось.

Шоссе, на которое мы выезжаем, — то же самое, только желтая разметка выцвела, а бетон местами просел. Но все остальное изменилось. По обеим сторонам автострады — бескрайние дикие джунгли. Напоминает «Затерянный мир».

Мы едем — примерно пятыми в веренице машин — и замечаем, что впереди справа что-то движется. Из зарослей на шоссе выходит громадная фигура. Это тираннозавр рекс, покрытый похожими на летучих мышей паразитами, чьи крылья медленно раскрываются и складываются, точно у довольных бабочек, потягивающих из цветка нектар.

Динозавр ничего не делает. Лишь мельком глядит на вереницу наших металлических букашек, а после пересекает автостраду и снова исчезает в джунглях.

Караван трогается в путь. Мы едем дальше в доисторический мир, разрезанный шоссе из наших воспоминаний.

Я еду на переднем сиденье с дробовиком и поглядываю в боковое зеркало. Вижу в нем отражение экрана, и хотя последний фильм еще должен идти, не могу различить никаких движений. Экран кажется лишь огромным куском тоста.

И постепенно удаляется.

Такой вот сон. Даже сейчас, когда я отправляюсь в автокинотеатр, будь то потрепанный «Лесоруб» с дешевым жестяным экраном или какой-то еще, я ловлю себя на том, что время от времени поглядываю в ночное небо, на секунду испугавшись, что из глубин космоса появится огромная красная комета, улыбнется мне полным заостренных зубов ртом и хлестнет пылающим хвостом.

У моря, где камень огромный лежал, они разбили лагерь и поджарили зефир на маленьком костре. Ночь дышала приятной прохладой, морские брызги были холодны. Смеясь, болтая и поедая липкие зефирки, они прекрасно проводили время — лишь они, песок, море и небо, да большой-пребольшой камень у моря.

Накануне вечером они поехали на пляж, в кемпинг, и по дороге, примерно в миле от места назначения, увидели метеоритный дождь или что-то в этом роде. Яркие огни в небесах, вспыхивающие на мгновение, казалось, раздували алые пузыри на черном небе.

Потом снова стало темно, метеоритный свет угас, и осталось одно естественное свечение небес — звезды да луна размером с десятицентовик.

Они поехали дальше и нашли участок пляжа, где можно разбить лагерь, — участок с бледным песком, морским простором и огромным камнем у кромки вод.

Тони и Мюррей смотрели, как их дети едят зефир и развлекаются, прыгая с камня, на который взбирались, в прохладный песок. Около полуночи, когда непоседы утомились и легли спать, они отправились прогуляться по пляжу, точно парочка молодых влюбленных — слушая море, глядя в небо и говоря друг другу всякие трогательные нежности.

— Я так люблю тебя, — сказал Мюррей Тони, и она ответила:

— И я тебя. — И, помолчав, добавила: — Наших деток — тоже.

Теперь они шли молча. Более не требовалось слов, вполне хватало чувств. И пусть порой Мюррей беспокоился, что они не обсуждают дела так часто, как рекомендуют брачные психологи, что столь многое, что он способен сказать о мире и своей работе, попадает в чужие уши, а она мало может сказать ему по-настоящему, — сейчас он думал: «Какого черта? Я-то знаю, что чувствую! Нам никакие слова не нужны — от них только хуже. Мы общаемся на гораздо более высоком, гораздо более личном уровне. Никакая болтовня с этим не сравнится».

Но все-таки он что-то сказал, какую-то заезженную любовную банальность, и Тони засмеялась и опрокинула его на песок, и там, под этой блестящей луной размером с десятицентовик, они любили друг друга — как молодые влюбленные, переживающие первую ночь вместе после долгих-предолгих ожиданий.

Было около двух часов ночи, когда они вернулись в лагерь и проверили, как у детей дела — те спали спокойно, точно налакавшиеся молока котята.

Рассевшись близ огромного камня, они закурили, все так же храня завидное молчание. Может, и перекинулись парой ничего не значащих фраз — не более того.

Наконец они забрались в фургон, застегнули молнию на спальном тенте и прижались друг к другу на полу.

Снаружи поднялся ветер, волны качнулись взад-вперед, пошел слабый дождь.

Вскоре после этого Мюррей проснулся и посмотрел на жену, лежавшую на сгибе его руки. Она спала с гримасой на лице, ее рот открывался и закрывался, как у какой-нибудь аквариумной рыбины, выпуская наружу неразборчивое «охх, ухх». Может, ей снился кошмар. Он убрал волосы с ее лица, легко пробежал кончиками пальцев по щеке, коснулся впадинки на шее и подумал: отсюда можно вырезать немного мяса, и тогда белое станет красным.

Что, черт возьми, со мной не так, тут же испугался он собственных мыслей.

Мюррей оделся и вылез из-под тента. Подошел к огромному камню, такому теплому и манящему, уселся на него и сложил дрожащие руки на коленях. Да не могло такого быть, чтобы настолько дурная мысль действительно пришла ему в голову. Отбросив саму возможность, он выкурил сигарету и вернулся к жене.

Через час, когда спал уже он сам, Тони вдруг привстала, склонилась над ним и долго-долго изучала взглядом его лицо, выискивая в нем не то изъяны, не то — самые уязвимые места. Но в конце концов и она, недоуменно тряхнув головой, отвернулась и уснула.

Дети ворочались с боку на бок. Маленький Рой сжимал и разжимал ладошки, его веки мелко и часто трепетали. А его сестре, Робин, снилось, что она стянула спички и устроила пожар.

Наступило утро, и Мюррей обнаружил, что может лишь сказать:

— Какой странный сон мне приснился.

Тони взглянула на него и сказала:

— Мне тоже.

И ничего более. Расставив на пляже шезлонги, они положили ноги на камень и смотрели, как дети плещутся и играют в волнах; как Рой, насвистывая тему из «Челюстей», делает руками «акулью пасть» и гоняется за Робин в воде, а та, вопя в притворном ужасе, отбрыкивается и раскидывает брызги.

Наконец они позвали детей из воды, съели легкий ланч и, предоставив их самим себе, пошли купаться.

Океан гладил их, точно рука в норковой перчатке, подбрасывал, ловил, нежно массировал. Они вместе мылись, смеялись, целовались — но потом оторвались-таки друг от друга: на берегу раздался крик.

Рой вцепился пальцами в горло Робин, прижал ее к камню и уперся коленом в грудь. И это не особо походило на игру. Лицо Робин посинело.

Тони и Мюррей побрели к берегу, и океан больше не казался им добрым. Он цеплялся за них, держал, подставлял подножки мокрыми, покрытыми пеной пальцами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они достигли берега, крича что-то Рою.

Рой не остановился. Робин билась умирающей рыбой. Мюррей схватил сына за волосы и оттащил назад; на мгновение, когда мальчик обернулся, его взгляд показался абсолютно чужим, незнакомым. Таким же холодным и твердым, как огромный камень, лежащий у моря.

Мюррей ударил его — так сильно, что Рой дернулся и упал на четвереньки, тяжело дыша.

Мюррей подошел к Робин, которая уже сидела на руках у Тони. На шейке у девочки проступили иссиня-черные полосы, смахивающие на змей — тонких и уродливых, залезших под кожу.

— Детка, детка, все хорошо? — без конца причитала Тони.

Мюррей повернулся и зашагал обратно к мальчику, жена кричала ему:

— Мюррей, Мюррей, полегче! Они просто играли! Он не рассчитал…

Рой вскочил на ноги, и Мюррей, стиснув зубы от такой злости, в какую едва ли мог сам поверить, ударил его, опрокинув на землю.

— Мюррей! — крикнула Тони, отпустила рыдающую Робин и схватила его руку, воздетую для нового удара. — Это не способ научить его не драться с сестрой!

Мюррей повернулся к ней, почти рыча, но затем его лицо расслабилось, и он опустил руку. Повернувшись к мальчику, чувствуя себя преступником, Мюррей наклонился, чтобы помочь Рою подняться. Тот вырвался и бросился к фургону.

— Рой! — крикнул он и кинулся за ним. Тони схватила его за руку.

— Оставь его, — сказала она. — Он увлекся и знает это. Пусть подумает над поведением. С ним все будет в порядке. — Потом она тихо добавила: — А я и не знала, что ты можешь так злиться.

— Со мной это впервые, — открыто признался Мюррей.

Они вернулись к Робин. Та, забыв горести, уже улыбалась. Они сели на огромный камень; минут через пятнадцать Робин встала с него с намерением пойти проведать брата.

— Я скажу ему, что не обижаюсь, — сказала она. — Он не желал мне зла. — И она скрылась в фургоне. — Какая милашка, — расчувствовалась Тони, глядя девочке вслед.

— Ага, — сказал Мюррей, сверля взглядом затылок жены. Он думал о том, что сегодня должен приготовить обед, сделать гамбургеры, нарезать лук; большой лук — тонко нарезать славно наточенным ножом. Надо бы уже сходить за ним, за ножом.

— Обед на мне, — решительно сказал он и зашагал прочь.

Когда он уходил, Тони заметила, как мягко выглядит его затылок, так похожий на перезрелую дыню.

Она последовала за ним в фургон.

На следующее утро, после того как полицейские выволокли все четыре тела из фургона — заляпанного кровью снаружи, а внутри выжженного почти дотла, — один офицер спросил у другого:

— Ты мне скажи, почему такое случается? Зачем кому-то убивать такую милую семью? Да еще с такой жестокостью… все спалить потом…

Второй офицер, сидя на огромном камне и напряженно глядя на напарника, произнес слабым голосом:

— Какие-то психи поработали.

Крапчатый солнечный свет танцевал на восточной стороне поезда. Ветви огромных вишневых деревьев тянулись вдоль путей и почти касались вагонов, но не совсем; они были подстрижены, чтобы не дотягивать до них. Джеймс Батлер Хикок задумался, насколько далеко простираются их ряды. Он прислонился к окну пульмановского вагона и попытался взглянуть на рельсы. Скорость, на которой гнал поезд, тени, отбрасываемые деревьями, и застарелая болезнь зрения не способствовали тому, чтобы попытка стала удачной; темная баюкающая линия все тянулась и тянулась перед глазами.

Откинувшись назад, он ощутил нечто большее, чем благоговейный трепет. Джеймс видел знаменитые японские вишневые деревья западных равнин — одну из великих вишневых дорог, которые тянулись вдоль путей от середины континента до черных холмов Дакоты.

Повернувшись, он взглянул на жену. Та спала, ее симпатичное курносое лицо чуть портили надутые губы и мелкие морщинки вокруг глаз. В последние годы образ ее все заметнее ужесточался — вкрадчиво, исподволь — и таким оставался теперь даже во сне. А когда-то на ее лице не читалось ничего, кроме радости, мечтательности и надежды. Теперь Джеймсу было больно смотреть на нее.

На какое-то время он снова отвлекся на деревья за окном, позволив перестуку колес, свисту веток над головой и их теням погрузить себя в приятную дрему.

Через некоторое время он открыл глаза и увидел, что жена встала со своего места. Скорее всего, она вернулась в спальный вагон. Присоединиться к ней Джеймс не спешил. Достав карманные часы, он посмотрел на них: проспал чуть меньше часа.

Они с Мартой Джейн позавтракали пораньше, решили посидеть в вагоне-салоне и понаблюдать за прохожими. Но оказалось, что они совершенно не интересуются своими попутчиками и друг другом, и оба уснули.

Что ж, он не винил ее за то, что она вернулась в постель, хотя в последнее время она проводила там слишком много времени. Но и компания из него в то утро — впрочем, как всегда, — была так себе.

Крупный мужчина со светлой козлиной бородкой и усами цвета пшеницы прошел по проходу, заметил свободное место рядом с Хикоком и сел. Достав трубку и кожаный кисет с табаком, он с надеждой обратился к нему:

— Могу я попросить у вас прикурить, сэр? О, спасибо. Меня Коди зовут. Билл Коди — к вашим услугам.

— Джим Хикок. Взаимно.

Они обменялись рукопожатиями.

— Это ваша первая поездка в Дакоту? — спросил Коди.

Хикок кивнул.

— Прекрасный край, Джим, просто прекрасный. Японцы в свое время, может, и были для нас как заноза в шее, но в изящных садах им равных нет — с этим не поспоришь. Белые люди не смогли бы и полынь вырастить там, где они такие чудеса устраивают.

— Совершенно верно, — согласился Хикок. Он достал бумагу и табак, скрутил себе папиросу. Делал это медленно, скрупулезно, будто ожидание и подготовка значили больше, чем событие-итог. Покончив с готовкой папиросы, он поднес к ней зажигалку «люцифер» и выглянул в окно. Маленький и красивый каменный храм, расположенный среди вишневых деревьев, пронесся мимо.

Оглянувшись на Коди, Хикок сказал:

— Я так понимаю, это не первая ваша поездка?

— Нет-нет. Я занимаюсь политикой. Можно сказать, что-то вроде посла. Мне поручено много ездить. Закреплять отношения с японцами, знаете ли. В общем и целом, я способствую расширению Вишневой дороги в Штатах по договору с японцами.

— Верите, что будет еще война?

— Сложный вопрос. Но теперь, когда сиу и шайены вновь объединились, мне кажется, проблем с краснокожими у нашего желто-белого союза будет немало. Особенно если брать во внимание прошлую неделю…

— А что такого случилось на прошлой неделе?

— Так вы еще не слышали?

Хикок покачал головой.

— Сиу и несколько шайенов под командованием Бешеного Коня и Сидящего Быка вырезали генерала Кастера и японского генерала Миямото Ёсию.

— Что, обе кавалерии?

— Обе, до единого мужа. Ни американские солдаты, ни самураи не устояли.

— Бог ты мой.

— Ужасно, да. Но я думаю, недолго краснокожим почивать на лаврах. И да, не подумайте обо мне лишнего, но уверен — как только зададим им жару в ответ, и американо-японские отношения укрепим. А это очень хорошо, если помнить, что как наши, так и их старатели нашли немало золота в Вишневом Наделе. Известно, что на такой случай иметь общего врага предпочтительнее.

— Ну, вам оно, может, известно, а мне — нет.

— Скоро об этом узнает весь континент, друг мой. И тогда в Вишневом Наделе начнется такая суматоха, какой вы не видывали.

Хикок потер глаза. Черт бы побрал эти штуки. Его зрение было хорошим во мраке или в затененных местах, но прямые солнечные лучи били по его глазам, точно иглы.

В тот момент, когда Хикок открыл глаза и посмотрел в сторону затененного уюта прохода, по нему спустилась чуть полноватая женщина, дергая за ухо маленького мальчика в коротких штанишках.

— Джон Лютер Джонс, — говорила она, — я уже не раз просила вас оставить машиниста в покое. Не задавать так много вопросов. — Она потянула мальчика за собой.

Коди посмотрел на Хикока и тихо сказал:

— Я никогда не видел маленького мальчика, который бы настолько любил поезда, как этот. Жуткий непоседа и почемучка, то и дело получает от матери затычины, но я не думаю, что он особенно докучает машинисту.

Хикок хотел ответить ничего не значащей улыбкой, но тут ему на глаза попалась красивая женщина, шедшая рядом с дамой и ребенком. В бульварных романах подобных ей называли «чудесными созданиями». Ее округлое лицо в той же мере лучилось здоровьем, в коей мере его жена лучилась недовольством. Волосы у нее были пшенично-желтые, глаза — зеленые, как листья едва распустившегося дерева. Она была одета в сине-белое ситцевое платье, которое пояс из плотной черной японской ткани перехватывал у изящной талии. Вся радость мира находила отклик в каждом ее движении, и Хикоку не хотелось на нее даже смотреть, чтоб не возникало соблазна думать превратно о жене… но и терять ее из виду он не спешил. Почти смущенно повернув голову, следил, как она проходит мимо, покачивая бедрами, и исчезает из виду в следующем вагоне поезда.

Когда Хикок откинулся на спинку сиденья, чувствуя, что воротник жмет пуще прежнего, он заметил, что Коди улыбается ему.

— Такую редко встретишь, правда? — сказал он. — Моя жена Луиза заметила, что вчера я обратил внимание на сие юное создание, и с тех пор у нее развилась раздражающая привычка махать своим новым японским веером перед моим лицом — случайно якобы, когда она проходит мимо.

— Вы часто ее видите?

— Полагаю, у нее спальное место в соседнем вагоне, и я о нем, знаете ли, часто думаю… наверное, не я один, а всякий мужчина в этом поезде, которому она хотя бы раз попалась на глаза.

— Да, так оно, наверное, и есть.

— Вы холосты, друг мой?

— Нет.

— А так жаль иногда, что нет, правда? Ну что ж, дружище, пора возвращаться к жене, а то она подумает, что я гоняюсь за милым юным созданием. Вот если бы старухи не было со мной в поездке, может, и гонялся бы…

Коди встал, пожал ему руку на прощанье, прошагал по проходу и исчез.

Хикок снова отвернулся к окну, слегка прищурившись, чтобы успокоить зрение. На самом деле он мало что видел — его взгляд был обращен внутрь. Он думал о девушке. Был более чем очарован ее внешностью. Впервые в жизни ему по-настоящему пришла в голову мысль о неверности.

С тех пор как он женился на Марте Джейн и стал клерком, ему и в голову не приходило нарушить брачный договор. Но в последнее время один ее вид был точно соль на рану.

Скрутив и выкурив еще одну папиросу, Хикок встал и пошел назад, к своему спальному вагону, представляя, что возвращается не к своей узколицей жене, а к той блондиночке. Он вообразил, что та — молодая девушка, путешествует без сопровождения впервые. И едет она на Запад, дабы встретиться с мужчиной мечты. Или, быть может, все проще: ее отец — военный офицер в форте близ Вишневого Надела, и теперь, когда отношения японцев и американцев значительно окрепли и улучшились, ее пригласили присоединиться к нему. Возможно, женщина с дитем была ей матерью, а маленький мальчик — братом.

Он продолжал фантазировать, пока не добрался до спального вагона и не нашел свой закуток. Войдя, обнаружил, что Марта Джейн все еще спит.

Она лежала на койке, закинув руку на глаза. Ее кислые, сморщенные губы не утратили горечи. Они выступали вверх, как жерло действующего вулкана, готового извергнуться. Она сняла одежду и аккуратно положила ее на спинку стула, и с ее несколько угловатого тела наполовину сбилась простыня, повиснув на правой ноге и сбившись в колтун на самом крою койки. Хикок заметил, что стеклянный графин с виски на маленьком столике был наполовину пуст: где-то на пару стаканчиков меньше, чем было сегодня утром. Она приняла более чем достаточно, чтобы снова уйти в забытье — еще одна развившаяся у нее досадная привычка.

Он смерил жену долгим взглядом, ища хоть что-то, что пробудило бы ослабшие чувства. Пусть даже не влечения — простой симпатии сыскать бы. Темные кудри жены обвились вокруг шеи, плечи — острые, как пара армейских сабель, — были, пожалуй, второй после темных волос наиболее заметной чертой. Свет из окна превращал маленькие веснушки на ее алебастровой коже во что-то вроде оспин. Талия и бедра, которые раньше возбуждали его, все еще выглядели тонкими, но чувственность покинула ее бледную плоть. Она просто похудела от недоедания. Ви́ски ныне зачастую служило ей завтраком, обедом и ужином.

Хикок с грустью посмотрел на эту сердитую алкоголичку, чей образ жизни и муж не соответствовали ее романтическим и богатым мечтам. За последние два года она потеряла надежду и сердечность, бутылка стала источником ее силы, а вера в него умерла вместе с девичьим обожанием в некогда ярких глазах.

Что ж, и у него были мечты. Может, чересчур смелые для недалекого клерка из Канзаса, которому лучше бы держать себя в узде.

Налив рюмку из графина, он сел на скамью у стены и снова посмотрел на жену. Когда ему это надоело, он положил руку на скамью, но вместо дерева нашел книгу. Поднял томик и внимательно изучил. Книга называлась «Вниз по синей реке», автор — Эдвард Зейн Кэрролл Джадсон.

Хикок поставил бокал рядом с собой и пролистал книгу. Это не слишком ему помогло. Как и все романы Джадсона, это было чувствительное и чрезмерно поэтизированное изображение жизни в пору насущную. Одним словом — скука. А может, ему не нравились подобные книжонки лишь потому, что к ним питала слабость жена. Ведь Сэм Клеменс и стихи Уолта Уитмена — чушь собачья, по ее меткому выражению, ни жизни, ни чувства, а вот Эдвард Джадсон и рифмачи вроде Джона Уоллеса Крофорда и Цинцинната Хайнера — это да, совсем другое дело.

Пусть думает, что хочет.

Хикок отложил книгу. Зря они поехали. Думали, утраченное вернется к ним, но ради намеченной благородной цели она и пальцем не шевельнула. Он попытался внушить себе вину, убедиться в том, что и сам не сильно старался, но слишком явный то был самообман, просто вопиющий. Своим мрачным норовом она и его проняла. Когда все только начиналось, он вкалывал ради их увядших чувств, как ополоумевший старатель, ищущий цвет в жиле, которая, как он знал, давно обеднела.

Допив виски и положив книгу под голову вместо подушки, Хикок закинул ноги на длинную скамью и вытянулся, смежив веки. Он обнаружил, что тяжесть его недовольства куда более располагала ко сну, чем чары Морфея.

(Бум!)

Маленькая шутка в стиле ученого, отличный способ начать. Насчет цели дневника я пока не уверен. Возможно — упорядочить мысли и не сойти с ума.

Нет. Наверное, чтобы потом читать и представлять, что со мной разговаривают. А может, ни по одной из этих причин. Неважно. Я просто хочу писать, и хватит об этом.

Что новенького?

Ну, мистер Дневник, после стольких лет я опять занялся боевыми искусствами — или, по крайней мере, стойками и гимнастикой тхеквондо. Здесь, на маяке, спарринговаться не с кем, так что сойдут и стойки.

Конечно, есть Мэри, но она предпочитает устный спарринг. А в последнее время и того нет. Давно я не слышал, чтобы она называла меня «сукиным сыном». Или хоть как-то. Ее ненависть ко мне стала стопроцентной чистоты, выражать ее словами больше необязательно. Будто морщинки в уголках ее глаз и рта, жар эмоций от ее тела, как губная лихорадка, ищущая себе место, — и есть ее голос. Она (лихорадка) живет только ради момента, когда может врасти в меня с помощью игл, чернил и нитей. Жена живет только ради рисунка на моей спине.

Впрочем, как и я. Мэри каждый вечер дополняет рисунок, а я наслаждаюсь болью. На татуировке — огромный ядерный гриб взрыва, в котором проступает призрачное лицо нашей дочери, Рэй. Ее губы поджаты, глаза закрыты, глубокие стежки изображают ресницы. Если двинуться быстро и резко, они надрывают кожу, и Рэй плачет кровавыми слезами.

Вот одна из причин моих тренировок. Они помогают рвать швы, чтобы моя дочь плакала. Теперь я могу дать ей только слезы.

Каждый вечер я оголяю спину перед Мэри и ее иглами. Она их глубоко вонзает, и я стону от боли, а она — от удовольствия и ненависти. Она добавляет больше цвета, с жестокой точностью резче вычерчивает лицо Рэй. Через десять минут устает и бросает работу. Откладывает инструменты, а я подхожу к ростовому зеркалу на стене. Лампа на полке мигает, как свеча в хеллоуинской тыкве на ветру, но, чтобы рассмотреть через плечо татуировку, света хватает. И она прекрасна. Лучше с каждым вечером, когда лицо Рэй проступает все четче.

Рэй…

Рэй. Боже мой, ты простишь меня, любимая?

Но мне мало боли от игл, даже такой чудесной и очищающей. Я скольжу по балкону маяка, бью по воздуху руками и ногами, чувствуя, как у меня по спине бегут красные слезы Рэй, собираясь у пояса на и так заляпанных холщовых штанах.

Выдохшийся, не способный нанести ни одного удара, я подхожу к перилам и кричу вниз, в темноту: «Что, голодные?»

В ответ вздымается радостный хор стонов.

Позднее я, положив руки под голову, валяюсь на матрасе, смотрю в потолок и думаю, чего бы стоящего написать тебе, мистер Дневник. Но тут редко что происходит. Ничего не кажется действительно стоящим.

Когда это надоедает, я перекатываюсь на бок и смотрю на огромный фонарь, который когда-то светил кораблям, а теперь погас навсегда. Потом поворачиваюсь на другой бок и смотрю, как на койке спит жена, повернувшись ко мне голой задницей. Пытаюсь вспомнить, как мы занимались любовью, но не могу. Помню только, что мне этого не хватает. Какое-то время пялюсь на задницу, словно опасаясь, что ее злая пасть раскроется и покажет зубы. Потом опять перекатываюсь на спину, пялюсь в потолок и продолжаю в таком духе до самого утра.

По утрам я приветствую цветы, ярко-красные и желтые бутоны, растущие из голов давно мертвых тел, которые не гниют. Цветы широко раскрывают свои черные мозги и пушистые усики, поднимают бутоны и стонут. Мне это дико нравится — на безумный миг я чувствую себя рок-звездой перед восторженными фанатами.

Устав от этой игры, я беру бинокль, мистер Дневник, и изучаю восточные равнины, будто жду, что там материализуется город. Но пока самое интересное, что я там видел, — стадо гигантских ящериц, с грохотом топочущих на север. На миг я даже думал позвать Мэри поглядеть, но не позвал. Звук моего голоса и вид моего лица ее расстраивают. Она любит только татуировку, больше ее ничего не интересует.

Закончив оглядывать равнины, я иду на другую сторону. К западу, где раньше был океан, теперь не видно ничего, кроме миль и миль потрескавшегося и почерневшего дна моря. Огромный водоем это пространство напоминает, только когда случаются песчаные бури, приходящие с запада, как темные приливные волны, и посреди дня заливают черным окна маяка. Да еще твари. В основном, мутировавшие киты. Чудовищно огромные, неповоротливые штуковины. В изобилии, хотя раньше были под угрозой вымирания. (Может, теперь китам стоит организовать Гринпис для людей. Как считаешь, мистер Дневник? Можешь не отвечать. Просто очередная шутка ученого.)

Киты время от времени проползают рядом с маяком и, если появляется настроение, встают на хвостах и придвигают голову ближе к башне, чтобы рассмотреть. Я все жду, что какой-нибудь из них шлепнется на нас и раздавит, как жуков. Но пока не повезло. По неизвестным причинам киты никогда не поднимаются с растрескавшегося дна бывшего океана на то, что мы раньше звали берегом. Будто живут в невидимой воде и не могут ее покинуть. Вероятно, генетическая память. А может, им в этой растрескавшейся черной почве что-то требуется. Не знаю.

Наверное, стоит упомянуть, что, кроме китов, я раз видел акулу: она ползла в отдалении, поблескивая плавником на солнце. Еще видел каких-то странных рыб с ногами и тварей, которым не могу придумать название. Просто зову их китовой едой, потому что видел однажды, как кит протащил нижнюю челюсть по земле, зачерпнув этих зверюг, отчаянно пытавшихся убежать.

Увлекательно, а? Ну, вот так и провожу дни, мистер Дневник. Шатаюсь по башне с биноклем, пишу в тебе, с нетерпением жду, когда Мэри возьмется за иглы и даст мне знак. От самой мысли у меня эрекция. Наверное, это можно называть нашим половым актом.

Та зима, что заставила меня поверить в предчувствия и знамения, выдалась самой лютой из всех мною пережитых. Аккурат тогда мне стукнуло пятнадцать.

В тот год выпал редкий снег (для Восточного Техаса — вообще нечто), он буквально налипал на землю и становился все гуще. Налетел ветер, еще более холодный, чем прежде, и обратил снег в лед. На вид он был прекрасен, точно белковая глазурь на тортике, но, если честно, прекрасного в нем было мало — мне предстояло по нему ходить, а не только любоваться, и как-то невольно тут же захотелось лета, солнца и рыбалки, а не этого всего.

На третий день после того как выпал снег и стало по-настоящему холодно, я пошел рубить дрова в лесу и нашел в канаве сумасшедшего.

Я уже срубил дерево и обрезал с него все ветки, ожидая папу, шедшего через дорогу с поперечным срезом, чтобы мы могли распилить его на дрова. За этой нехитрой работой я и услыхал голос.

— Весть несу. Помоги выбраться. Весть несу.

Крепко сжимая топор, я подошел к канаве и глянул в нее — там был человек! Его лицо было таким же синим, как глаза моей мамы; папа говорит, что они такие синие, что небо кажется белым рядом с ними, даже в самый ясный день. Его длинные жирные волосы прилипли к земле и замерзли, так что слипшиеся пряди походили на змей или жирных червей, пытающихся найти норы, в которые можно было бы заползти. С его век свисали сосульки, и он был босиком.

Я закричал, зовя папу. Он бросил пилу и побежал так быстро, как только мог по льду. Мы спустились в канаву, вытащили парня наверх, выдернув при этом несколько его замерзших прядей. Он был одет в старые мешковатые выцветшие черные брюки от костюма, собравшиеся в «гармошку» в районе колен — зад парня, понятное дело, был голым, потемнел пуще лица и немного смахивал на расколотый перезрелый арбуз, полежавший на солнце. Руки-ноги пребывали в кондиции где-то между синим лицом и иссиня-черным задом. Рубашка на парне была на три размера больше, чем нужно, и когда мы с папой поставили его на ноги, ветер со свистом подхватил фалды и стал хлопать ими так, что наш найденыш стал похож на пугало.

Мы отнесли его в дом и положили на кухонный стол. У него был такой вид — хоть сейчас отпевай. Парень не шевелился, просто лежал со смеженными веками и медленно дышал. Потом вдруг его глаза распахнулись, он протянул костлявую руку и схватил папу за воротник пальто. Подтянулся, привстал не без труда, и когда его лицо оказалось вровень с папиным, сказал:

— Весть несу Господню. Ты обречен, брат мой, обречен унестись в далекие дали вместе с ветром. — Эй, полегче, — только и нашелся с ответом папа, но парень уже отпустил его и лег обратно, закрыв глаза. Потом — зябко повел плечами и совсем затих. Папа пощупал пульс, приложил ухо к груди парня — по выражению его лица я тут же понял, что ловить нечего.

— Он что, умер?

— Как есть умер, сынок. — Папа отнял ухо от груди найденыша.

Мама, стоявшая в стороне и наблюдавшая за происходящим, подошла к нам.

— Ты его знаешь, Гарольд? — спросила она.

— Думаю, это сын Хейзел Онин, — ответил папа.

— Тот сумасшедший мальчишка?

— Я его всего разок видел, но, думаю — он самый. Как-то летом, помню, они его вывели на поводке во двор. За ним следил негритенок. Пацан бегал на всех четырех, как собака, а потом поднял ногу и напрудил себе в штаны.

— Бедное дитя. — Мама покачала головой.

Я знал о чокнутом отпрыске Хейзел Онин, но если у него и имелось имя, то его при мне никогда не называли. Он всегда был чокнутым, но поначалу не так уж сильно, и свободу ему не ограничивали, просто считая малым с придурью. В восемнадцать лет он слишком сильно увлекся религией, начал проповедовать, а в двадцать попытался изнасиловать мелкую крикливую девчонку, которой втирал библейские вирши. Тогда-то Онины и заперли его у себя на чердаке — в каморке с заколоченными окнами. Если он и выходил оттуда с тех пор, то до сегодняшнего дня я о нем ничего не слышал.

Когда мне было двенадцать или тринадцать лет, я с друзьями-мальчишками хаживал в школу мимо дома Онинов, и, бывало, чокнутый вопил нам из своей темницы: «Покайтесь, ибо ждет вас дурной исход» — и заводил какую-то старую евангельскую песнь; меня всегда бросало в дрожь от эха, гулявшего по чердаку-узилищу и как бы вторившего юродивому таким глубоким дрожащим голосом, какой самой старухе с косой под стать. Сейчас стыдно вспоминать, но Джонни Кларенс обычно спускал штаны, нагибался и показывал свою голую задницу сумасшедшему, и мы следовали его примеру, потому что не хотели, чтоб он нас счел трусами. Учинив шалость, мы давали от дома Онинов деру, крича и на бегу подтягивая за лямки штаны.

Теперь той дорогой никто во всем городе не ходит. Мейн-стрит целиком перетащили по ту сторону недавно протянутой железнодорожной ветки, с тех пор городская жизнь сосредоточилась там. Даже школу снесли и отстроили заново на другой стороне. Изменился привычный маршрут, и я почти забыл юродивого паренька-пророка.

— Какая жалость, — сказала мама. — Бедный мальчик.

— Ему же лучше, — заметил папа. — Смотри, какой он недокормленный. Родня, готов спорить, ему и крошки лишней не дает — его ведь все в семье считают позором и наказаньем Божиим. Обращаются с ним так, будто он виноват в том, что котелок у него отродясь не варит как надо.

— Он был опасен, Гарольд, — сказала мама. — Помнишь ту девочку?..

— Я не говорю, что его следовало приглашать на церковный прием. Но они не должны были обращаться с ним как с животным.

— Не нам судить, знаешь ли, — заметила мама.

— Теперь точно не нам, — согласился папа.

— А о чем он говорил, пап? — спросил я. — Про ветер и все такое?

— Предсмертный бред, сынок. Не бери в голову. Иди запрягай фургон, а я заверну его в простыню. Мы свезем его обратно к Онинам. Может, они решат забальзамировать его и выставить в мансардном окне, чтобы люди ходили мимо и думали — прям как живой! А ведь за такое можно и деньги брать, цента два эдак: зашел, поглазел на труп, за веревочку потянул, а он тебе вроде как в ответ рукой помахал… — Хватит злословить, Гарольд! — вспыхнула мама. — Хоть бы уши ребенка от твоего змеиного языка поберег!

Папа что-то проворчал и вышел из комнаты за простыней, а я пошел в сарай и запряг мулов. Подогнал фургон к парадной двери и вошел, чтобы помочь папе вынести тело. Не то чтобы помощь требовалась — парень был легким, точно сделан из кукурузной шелухи. Но если усопшего двое несут — вроде как все чин чином, а если один закинул его на плечо, дошел до фургона и внутрь не глядя швырнул — как-то уже некрасиво.

Мы отвезли усопшего к Онинам. Если у них и было какое-то расстройство по поводу сей кончины, я его не заметил. Они выглядели так, словно у них гора с плеч наконец скатилась. Папа им ни слова не сказал, хоть я и ждал с его стороны каких-то осуждающих высказываний — за честным словом родич мой в карман не лез. Но, видимо, в данном конкретном случае необходимости во всякого рода ремарках он не видел.

Миссис Онин стояла в дверях и не подходила к фургону, пока там лежало тело. После того как мистер Онин размотал простыню и взглянул на лицо безумца, заметив попутно, что день сегодня поистине печальный и все такое прочее, он спросил нас, не возражаем ли мы положить тело в сарай для инструментов.

Мы так и сделали, а когда вернулись к фургону, миссис Онин уже ждала нас. Мистер Онин предложил нам доллар за то, что мы привезем тело домой, но папа, конечно, отказался.

— Он все утро орал с верхнего этажа, рассказывая, как ангел Божий, одетый в пиджак и цилиндр, принес ему весть, которой он должен поделиться. Все твердил, что ангел устроил ему испытание, проверял, заслужил ли он небеса после того, что сделал с той маленькой девочкой.

Папа пошел вперед, забрался на телегу и взялся за веревки. Он поднял голову и жестом подозвал меня к себе.

— Ну а больше ничего не слышали — притих что-то наш парень, — промолвил мистер Онин. — Я поднялся проведать его, а он, оказалось, вытащил решетку из одного окна и был таков. Я не знаю, как он это сделал, потому что раньше он никогда не додумывался до чего-то такого, да и прутья те были такими же прочными, как в тот день, когда я их вставил, — никаких гнилых досок вокруг, все целое, новехонькое…

Папа достал из кармана перочинный нож и табачный батончик, отрезал кусок.

— Ну и ты, я так полагаю, сразу пошел к шерифу — сказать, что парень сбежал? — В его голосе прорезались суровые нотки — как когда он заметил, что я отливаю прямо на стену нашего дома.

— Не-а, — сказал мистер Онин, глядя в землю. — Я не стал. Решил — нагуляется и сам придет рано или поздно, будь он хоть трижды недоумок…

— Теперь оно все без разницы, верно? — спросил папа.

— Нет, — ответил мистер Онин. — Разница есть — теперь он не мучается, да и нас не мучает.

— Дело говоришь, — коротко бросил папа.

— Я сейчас верну твою простыню, — сказал смиренно мистер Онин.

— Не стоит, — ответил папа. Он подогнал мулов, и мы тронулись в путь.

— Пап, — спросил я, когда мы отъехали достаточно далеко, — как думаешь, они правда рассчитывали, что он вернется?

— На чердак-то? Не думаю. Мне кажется, они за глаза решили — там, снаружи, он как пить дать замерзнет, а у них и камень с души…

Всю оставшуюся дорогу до дома мы молчали и после к этой теме не возвращались. Мама не стала выспрашивать об Онинах, едва увидев выражение, застывшее на папином лице.

Перед самым ужином отец выбрался на крыльцо покурить трубку, а я пошел в хлев, закинул мулам и корове немного сена. Запах животных навел меня на мысль о том, что, видимо, через какое-то время и я так буду пахнуть — как моя жизнь. Мать и отец, теплые безветренные ночи, холодные ночи, когда костер горит особенно высоко и горячо, поздние ужины, сплетни перед камином, утренний взгляд за окно и топтание на крыльце, утро-день-ночь, весна-лето-осень-зима — и этот запах, всегда где-то рядом, будто у какого-то твоего невидимого друга чудной одеколон. Запах въелся в сруб дома, витал в саду, а в хлеву становился почти осязаемым. Даже теперь, улавливая его час за часом, я будто переношусь в прошлое.

А тогда я просто раскидывал сено и думал о том, что моя простая, но такая замечательная жизнь будет длится вечно… но вдруг — ощутил предельно ясно: вот-вот что-то произойдет.

Закончив с сеном, я подбежал к воротам хлева и выглянул наружу. Будто на картину уставился — так сильно все замерло. Небо пожелтело. Вечерние птицы перестали петь, а мулы и корова повернули головы к воротам — и тоже вняли чувству.

Где-то вдалеке я услышал звук, похожий на звук надвигающегося поезда, как если бы поезд мог катить прямо по лесу и жечь его разящим из топки жаром — в радиусе десяти миль от нас было не сыскать ни рельс, ни шпал. Небо из желтой пастели уже сгустилось черной тушью, из безмятежного сделалось пасмурным. Порыв неожиданно сильного ветра пронес мимо меня сосновые иголки, пыль и всякую до поры лежачую мелочовку. И я понял — торнадо близко.

Бросив вилы, я ринулся к старой вьючной повозке и не успел упасть внутрь нее ничком и закрыть голову руками, как воцарился ад.

Я мельком увидел корову — та пролетела мимо, раскинув ноги, будто думала, что может противостоять порыву ветра так же легко, как рывку той веревки, которой привязывали к ее ярму. Потом корова пропала из виду, и моя повозка тронулась с места.

И все завертелось, закрутилось — так быстро, что я не уверен, видел что-то или мне почудилось. Что-то на огромной скорости пролетало мимо, и у меня едва получалось дышать. Повозку, надо думать, подняло вверх футов на тридцать — и не приземлись она в итоге на лед, меня бы, наверное, воткнуло в землю, как штопор в пробку. Ударившись о лед, повозка заскользила, раскидывая по сторонам грязный снежный наст. Ледяная шрапнель жалила лицо, а потом повозка налетела на что-то твердое — вероятно, на пень, — и я вылетел из нее, ударился о лед, кувыркнулся и рухнул в ту самую канаву, где мы с отцом нашли юродивого парня Онинов.

На какое-то время я потерял сознание, и мне приснился сон. Мне снилось, что я снова в повозке, лечу по воздуху, и вот наш дом поднимается над землей и всем прочим. Он пролетел прямо мимо меня, быстро поднимаясь. В тот краткий миг, когда повозка поравнялась с ним, я увидел внутри маму. Она стояла у окна. Все стекла выбиты, а она вцепилась в подоконник обеими руками. Глаза у нее были большие и голубые, как фарфоровые блюдца, ее рыжие растрепанные волосы развевались вокруг лица подобно всполоху пламени.

Дом подбросило еще выше, и когда я поднял голову, чтобы посмотреть, куда он девается, — не увидел ничего, кроме какого-то страшного черного зева, пасти, закрывшей полнеба, в чьих глубинах, влекомые ветром, исчезали деревья, выкорчеванные из земли, и всяческий человеческий сор, большой и малый. — Мама! — крикнул я и, должно быть, повторил безнадежный зов еще не раз, ведь он меня и разбудил — звук собственного голоса, зов, обращенный к матери.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Все тело пронзила сильная боль, и когда я глянул вниз, увидел, что ботинок и носок сорвало со ступни, когда я грянулся оземь. Лодыжка же распухла до размеров свернувшейся мокасиновой змеи[9].

Вцепившись в край канавы и зарывшись ногтями в наст, я подтянулся, сдирая с голой ноги кожу — холод стоял такой, что я примерз к обледеневшей земле. Я прополз вперед еле-еле, и кожа сошла — до одури напоминающая свекольные очистки.

Выбравшись из канавы, я полз по льду, волоча за собой бесполезную ногу. Шелушащиеся ладони липли к мерзлой земле; пришлось спустить рукава, чтобы защитить руки.

Не успев отползти далеко, я нашел папу. Он сидел в кресле-качалке, держа в руке трубку, и та — о чудо — еще тлела. Креслу вообще-то полагалось стоять на крыльце, но осталось лишь оно, а крыльцо исчезло, унеслось вместе с ветром.

Вилы, которые я бросил перед тем, как нырнуть в повозку, торчали у отца из груди — с виду будто выросшие прямо из тела. Я не видел ни капли крови. Глаза папы были открыты, он пристально смотрел прямо перед собой, и каждый раз, когда кресло наклонялось вперед, будто кивал мне.

Позади папы, там, где должен был быть дом, не было ничего. Будто там ничего никогда не строили. Распластавшись по земле, я заплакал — и плакал до тех пор, пока слез во мне в буквальном смысле не осталось. Холод взялся за меня основательно, и захотелось, подобно старому псу, подползти к ногам отца, там и замерзнуть. Пусть даже я не убивал его, думалось мне, я все одно повинен — кинул, не глядя, вилы, а те взяли и оборвали ему жизнь ни за́ что ни про́ что.

С неба посыпались маленькие ледяные градины, и каким-то образом боль от их ударов придала мне сил. Я пополз к большой охапке сена, отброшенной в сторону ветром. К тому времени, как я достиг ее и оглянулся, папу уже не качало — полозья кресла примерзли к земле, а его смоляные волосы поседели от снега, что присыпал их и не растаял.

Забравшись в сено, я попытался укрыться им. Вдруг накатила сонливость, и я ненадолго покинул этот мир, думая о маме и о том, что с ней случилось, надеясь, что она жива.

Ветер снова поднялся, унес большую часть моего сена, но к тому времени мне уже было все равно. Я проснулся, вспомнив, что мне снова снился сон о маме и доме. Мою импровизированную лежанку почти всю разметало по сторонам, но я вроде уже не так сильно мерз — либо согрелся, либо попривык к холоду. На деле, конечно, все было проще — я потихоньку замерзал до смерти и, если бы не мистер Паркс и его сыновья, окончательно остыл бы.

Мистер Паркс был нашим ближайшим соседом — жил примерно в трех милях на восток от нас. Оказалось, что он рубил дрова, когда небо пожелтело. Позже он сказал мне, что никогда не видел подобного смерча, что это явление, чем бы оно ни было на самом деле, не походило на рядовой торнадо. Если верить ему, небо почернело вмиг, и из его глубин к земле простерся язык — черный и извивающийся, утолщающийся к основанию. Стоило языку коснуться земли, как до Паркса дошло, что наша ферма в опасной близости от странного явления, поэтому он запряг фургон и помчал к нам.

Он и двое его сыновей ехали медленно из-за гололеда. Время от времени им приходилось останавливаться, чтобы освободить дорогу от поваленных ветром деревьев. Они добрались до нашего дома перед самыми сумерками, и мистер Паркс сказал: первое, что он увидел, — тело папы в кресле-качалке. Он сказал, что выглядело все так, словно чубук папиной трубки указывал туда, где лежал я, наполовину заваленный сеном.

Сначала они решили, что я тоже мертв — настолько плохо выглядел. Но, поняв, что я еще дышу, они погрузили меня в свой фургон, накрыли старыми мешками из-под комбикорма и погнали назад.

Оказалось, ногу я таки сломал. Доктор, навещавший меня у Парксов и кое-как выходивший, за попеченье свое не взял ни цента. Он сказал, что задолжал папе с прошлой осени за бушель[10] картошки, но я-то понимал, что он меня просто жалеет. Док Райан никогда никому ничего не был должен.

Мистер и миссис Паркс предложили мне остаться у них после похорон, но я сказал, что вернусь к себе, постараюсь кое-как наладить быт и отстроить все заново, если повезет.

Джонни Паркс, который в школе обычно задавал мне трепку по неким, весьма туманным поводам, сменил гнев на милость и даже сделал мне пару прочных костылей из орешника. С ними я ходил на папины похороны. Маму не удалось найти. Возможно, мой сон об ее участи — о том, как она вместе с нашим домом улетает в разверстую в небе пасть, — был немножко в руку. Если выкладывать все начистоту, останки нашего дома тоже куда-то канули. Горсть дранки и кучка битого стекла — вот и все, что обнаружилось. Маловато для целого дома, согласитесь. Может, глупо так думать, но я иногда почти верю, что буря не убила маму, а забрала в какое-то лучшее, гораздо более интересное место — совсем как ту девочку из книги про страну Оз.

Мистер Паркс сделал для папы надгробную плиту из куска речного сланца и высек на ней такие красивые слова:

Ниже стояло несколько дат — когда они родились и умерли, и строчка о том, что после них остался один сын, Бастер Фогг. То есть я.

Несмотря на протесты мистера и миссис Паркс, я попросил их отвезти меня обратно на мою землю и поставил там палатку. Они оставили мне много еды и кое-какую одежду, которую раньше носили их сыновья, и уехали, пообещав, что непременно будут возвращаться время от времени и проведывать меня. Мистер Паркс даже предложил немного денег и своего мула — на время. Я ответил, что подумаю над этим.

Палатка, которую мне дал мистер Паркс, была хорошего качества, и я уже достаточно ловко передвигался на костылях, чтобы добыть немного древесины, отделать ее с помощью одолженных инструментов и выстлать пол. Конечно, можно было попросить мистера Паркса и его отпрысков сделать это для меня, но я не мог — не после всего того, на что они ради меня сподобились. И потом, у меня осталась кое-какая гордость. Собственно говоря, только она у меня к тому времени и осталась. Она да опустевший надел земли.

Итак, то, на что требовалось несколько часов плотной работы, заняло у меня пару-тройку дней, но в итоге внутри палатки нарисовалось некое подобие уюта. Конечно, палатка не могла заменить дом, маму и папу… теперь я был даже согласен слушать их перебранки насчет того, сколько дров заготовить — в этом вопросе папа всегда немножко ленился и по оказии перекладывал работу на меня. Я представил, как мама говорит ему, глядя на последние полешки у камина: «Ну вот, я же тебе говорила…»

На следующее утро после сна на свежевыструганных собственноручно половицах я вышел наружу и решил оценить ситуацию максимально здраво — что я на своих костылях могу сделать, а что не могу.

Повсюду валялись дохлые цыплята — этакие тряпочки из перьев. Еще куски дерева. И одинокий мул, лежащий на спине — ноги торчат кверху, наводя на мысли о перевернутом столе.

Все это я уже видел, но почему-то именно теперь, когда у меня появилась более-менее комфортная палатка с выстланным полом, я обнаружил, что не могу заставить себя собрать тушки цыплят и соорудить погребальный костер для мула. Вернувшись под тент, я почувствовал тупую жалость к своей участи. Горе можно было лишь заесть, что я и делал с достойным лучшего применения усердием. У меня даже не было под рукой завалящей книги — всё отнял безумный ветер, унесший дом.

Прошло около недели, я сподобился-таки собрать половину цыплят и даже похоронить их за лесопилкой, а тушу мула сжег дотла. Как раз тогда появился тот скользкого вида парень в повозке.

— Здравствуй, юноша, — привечал он меня, слезая наземь. — Ты, надо полагать, Бастер Фогг?

Я сказал «да, так и есть», и вблизи увидал, что шикарный черный костюм и шляпа на этом парне были еще более дорогие, чем мне виделось издали. Шляпа и костюм были черные как уголь, а на брюках имелись такие острые складки, что ими, казалось, можно перерезать горло. Парень весь расплылся в улыбке — у него, казалось, было больше зубов, чем плиток на мостовой главной улицы.

— Рад, что застал тебя дома, — сказал он, снял шляпу и прижал к груди, будто читая про себя молитву.

— Чем могу быть полезен? — спросил я. — Может, хотите зайти в палатку? А то холодно.

— Нет-нет, не стоит. Я займу минуту, не больше. Меня зовут Джек Парди. Я городской банкир.

Как только он это сказал, я сразу понял, чего ждать. Слышать мне его слова не хотелось, но я все равно их в итоге услышал.

— Пришел срок уплаты по счетам твоего отца, сынок, и мне неприятно сейчас, в такое неподходящее время об этом говорить, но пойми… скоро мне те деньги понадобятся. — Он взял маленькую паузу, стараясь показаться великодушным. — Скажем, завтра, в полдень. Хотя бы половина суммы.

— У меня нет ни пенни, мистер Парди, — ответил я. — У папы были деньги, но все унесло бурей. Если дадите мне время…

Он надел шляпу и погрустнел, будто это у него вдруг не стало дома.

— Боюсь, что не могу, сынок. Очень жаль. Таков мой долг.

Я снова рассказал ему о деньгах, которые улетучились, о том, как папа копил их, продавая всякую всячину во время фермерского сезона, выполняя разную работу и все такое, и что я мог бы заняться тем же самым, если бы он дал моей ноге время зажить, а мне — время найти работу. Ища в этом госте хоть какие-то крохи простого человеческого сочувствия, я рассказал о том, как моего отца пригвоздили к креслу-качалке вилы, а маму сдуло, будто хилую стопку бумаги с конторского стола. Кажется, рассказ вышел проникновенным — когда я умолк, обратил внимание, что глаза у Парди вроде самую малость влажные.

— Это, — произнес он дрожащим голосом, — без сомнения, самая печальная история, которую я когда-либо слышал. Конечно, я все знал об этом, сынок, но почему-то, услышав это от тебя, последнего оставшегося в живых из семьи Фогг, я проникся и ужаснулся без меры…

Он чуть не поперхнулся на последних словах, и я решил, что неплохо его раскусил, поэтому добавил, что у нас, Фоггов, есть гордость и все такое, и что я никогда не оставлю неоплаченным долг, если он только даст мне время скопить денег. Когда Парди вытер слезы тыльной стороной ладони, то взглянул на меня в упор и на голубом глазу выдал, что даст мне время до завтрашнего вечера, а не до полудня — это по-божески, в конце концов, дать молодому человеку, через многое прошедшему, небольшую поблажку. — Но… — Тут я чуть не поперхнулся. — Этого мне все равно не хватит.

— Прости, сынок, но это все, что я могу сделать. И даже это идет вразрез с мнением банка. Я и так немало подставляюсь, помогая тебе…

— Ты же сам и есть банк, Парди, — выдал я ему в лицо. — Кого ты хочешь обмануть? Все люди, живущие здесь, знают — у банка нет никакой управы выше тебя.

— Я понимаю глубину твоего горя, твоих мучений, — сказал банкир, совсем как герой какого-нибудь дешевого романчика, из тех, что папа изредка почитывал, — но долг есть долг, дело есть дело.

— Да, ты это уже говорил.

— Рад, что ты услышал. — С этими словами мистер Парди повернулся и пошел к своей повозке. И уже у самой повозки обернулся ко мне, стоявшему в упоре на костылях, и добавил: — Говорю тебе, сынок, это самая печальная история, которую я когда-либо слышал, история поистине трагическая! Никогда не смогу ее забыть — она так и будет висеть у меня над душой. До самой смерти, клянусь тебе. — Он постоял немного, поставив ногу на ступеньку повозки, и вид у него был такой же подавленный, как у молодого петушка, которому не дали зайти в курятник, а потом вскарабкался наверх и легонько щелкнул кнутом поверх голов лошадей. Должно быть, в его глазах стояли слезы — ведь когда он развернул повозку, колесами с левой стороны покатился аккурат по могиле моего отца.

Что ж, фермерская доля отвернулась от меня в самом начале. И вот что скажу — прямо там и тогда я решил не приводить разоренный участок в порядок. Более того, я пошел и выкопал всех похороненных недавно цыплят и раскидал их по старым местам. Возвращаясь в палатку, я думал лишь о том, что зря сжег тушу мертвого мула — пускай бы тоже валялась на виду.

Самым разумным было пойти к мистеру и миссис Паркс — почти сутки на костылях, — но я просто не мог. Я решил отправиться в город, найти там работу и начать собственный путь. Конечно, нужно было что-то делать, пока заживает нога — с ней хорошую работу мне вряд ли удастся найти.

Я прикинул, что если отправлюсь рано, завтра же утром, то смогу добраться до города к ночи, и плевать, что я привязан к костылям. Наверное, пару раз упаду, пару раз разобьюсь в кровь — какая, в сущности, разница.

Как было сказано, семейство Фогг — люди гордые и, может статься, немножко глупые. Поэтому на следующее утро я, как и наметил, двинулся в путь, оставив за спиной палатку, прихватив на дорогу немного черствого хлеба, вяленого мяса и сушеных фруктов в мешке.

Должно быть, упал я не раз и не два, прежде чем добрался до дороги, но по ней мне было куда легче ковылять даже на костылях, потому что на дороге льда намерзло не в пример меньше.

К полудню мои подмышки так болели от трения костылей, что кровоточили и вспучились волдырями, которые лопались, пока я шел.

Решив сделать привал, я сел на камень на обочине, сбросил верхнюю одежду и съел немного хлеба с вяленым мясом. До моих ушей вдруг донесся какой-то звон, и я поднял взгляд от земли.

Оказалось, звенели колокольчики на упряжи, влекомой восьмеркой крупных мулов. Тащили те мулы ярко-красную повозку, которой правил большой черный мужик в длинном темном пальто и цилиндре. Когда солнце коснулось его зубов, они сверкнули, как револьвер с перламутровой рукояткой.

Едва фургон сделал небольшой поворот на дороге, я увидел клетку, что была поставлена с одной стороны повозки — как бы уравновешивая бочки с водой и припасами на стороне другой. Сначала я подумал, что в клетке сидит уродливый цветной парень, но когда повозка подкатила ближе, я увидел, что это животное, покрытое шерстью, — самое уродливое и страшное из всех, каких я когда-либо видел.

В тот момент я чувствовал себя гораздо менее гордым, чем утром, поэтому подобрал под себя костыли и, прихрамывая, вышел на дорогу, помахав рукой человеку на повозке.

Повозка замедлила ход и поравнялась со мной. Возница крикнул: «Эй, вы, старые уродливые мулы!» — и колокольчики упряжи перестали звонить.

Теперь я очень хорошо видел животное в клетке, но все еще не мог понять, кто это. Над клеткой желтым были выведены два слова:

А справа от клетки красовалась маленькая табличка с причудливым росчерком, гласившая:

По мне, звучало все неплохо.

— Похоже, тебе не помешает прокатиться, мальчик, — сказал негр-великан.

— Да, сэр, еще как не помешает, — ответил я.

— Негру нельзя говорить «да, сэр». — Я обернулся посмотреть, кто это сказал, и увидел парня в выцветших красных брюках и мокасинах, со светлыми волосами до плеч и короткими светлыми усиками над губой. Он скрестил руки на груди, ежась от холода. Он явно вышел из фургона, но вышел так тихо, что я даже не заметил его присутствия, пока парень не заговорил. Когда я ничего не ответил, он добавил: — Это мой фургон. А этот тип просто работает на меня. Так что мне решать, кому кататься, а кому нет. Тебе я точно не разрешаю кататься.

— У меня есть немного вяленого мяса, консервы и бобы. Могу ими за поездку расплатиться. Да и сяду где-нибудь с краю…

— Был бы это твой фургон — садился бы, где хотел, — сказал блондин. — Но фургон не твой. — Он отвернулся, и я заметил, что его брюки немножко протерлись на заднице, и тихо по этому поводу хихикнул. Блондин тут же юлой на месте крутанулся и недобро на меня уставился. Глаза у него были очень холодные и уродливо-серые, как два ружейных ствола.

— Мне не нужны ни твои бобы, ни твои консервы, — ни к селу ни к городу выдал он и направился обратно к фургону.

— Он может поехать со мной, если захочет, — сказал негр.

Белый парень развернулся и затопал обратно.

— Чего-чего?

— Я сказал, он может поехать со мной, если хочет, — повторил негр, медленно шевеля губами, будто разговаривал с идиотом. — Пора слишком холодная для мальчишки — особенно для мальчишки на костылях.

— Для черномазого ты чересчур борзый сегодня, — протянул блондин и хмыкнул. — Особенно для черномазого, которому я плачу из своего кармана. — Может, оно и так, — сказал цветной парень. — И меня это ужасно беспокоит, мистер Билли Боб. Я так беспокоюсь об этом, что не могу нормально спать по ночам. Я просыпаюсь, гадая, не злится ли мистер Билли Боб на меня, а то вдруг я палку перегибаю.

Мистер Билли Боб погрозил цветному парню пальцем:

— Продолжай в том же духе, черный. Продолжай — и однажды проснешься у стервятников под лапами, слышишь меня?

— Я-то слышу, — сказал цветной парень и чуть ли не зевнул. Билли Боб снова затопал к фургону, подтянул свои протертые штанцы, затем вдруг повернулся и пошел обратно.

— Альберт, — сказал он, снова грозя негру пальцем, — если бы где-то здесь был неподалеку Боженька наш Иисус, он бы быстро все расставил по местам. Он бы честно сказал, кто из нас черномазый, а кто — нет.

— Да, мистер Билли Боб, совет свыше мне бы не помешал, а то я иногда как-то путаюсь слегка на этот счет…

Билли Боб на мгновение замер и всю силу вложил во взгляд — будто одним этим взглядом хотел скинуть Альберта с повозки. Но в конце концов сдался. — Ладно, к черту… Эй, ты. — Он посмотрел на меня. — Садись давай, пока я не передумал. И консервы свои отдашь в уплату — слышишь, что говорю?

Я молча кивнул.

На этот раз Билли Боб повернулся и вошел-таки в фургон, громко и зло хлопнув дверью. Я же, отвернувшись, уставился на Альберта. Тот подался всем телом вперед, протягивая здоровенную лапищу. Как раз перед тем, как взяться за нее, я еще раз взглянул на зверя в клетке. Наши взгляды встретились, и чудная тварь божья раздвинула губы, оскалившись будто в улыбке.

Когда я сел рядом с Альбертом, тот сказал:

— А нашему мистеру Билли Бобу заплатка на заду не помешала бы, да?

Мы засмеялись на пару.

— Оставь себе бобы и консервы, парень, — сказал Альберт после того, как мы двинулись в путь. — От второго у меня болит живот, а от бобов мистер Билли Боб пускает ужасно вонючие газы. Я бы рад их не нюхать, но никто другой со мной не водится. — Спасибо, что разрешаете оставить, — ответил я, — потому что ни консервов, ни бобов у меня нет. Только пара корок черствого хлеба и немножко вяленого мяса.

Альберт захохотал раскатисто — будто ничего смешнее в жизни не слыхал. Стало ясно, что никакого почтения к Билли Бобу он не питал.

— А что за зверюга в клетке? — поинтересовался я. — Это медведь остриженный или?..

Альберт снова рассмеялся.

— Нет, это не медведь, а обезьяна джунглей, происходит из того же места, что и все мы — цветные. Шимпанзе ее величать, но мы ее зовем Гнилоперст — она однажды какую-то заразу подхватила, и на ее правой руке палец сгнил. Так, по крайней мере, Билли Бобу сказал парень, который ее продал, обезьяну этакую…

Мне вспомнился знак на боку фургона.

— Обезьяна-силач? — уточнил я.

— Она самая, — кивнул Альберт.

Я нашел место для костылей и пакета с едой, затем откинулся назад, положив руки на колени.

— Ты, я смотрю, заплутал на жизненной дороге, парень, да и вид у тебя шибко усталый. Коли не брезгуешь к плечу моему привалиться — валяй, не в тягость.

— Да я еще полон сил, — отмахнулся я. Но не успел фургон откатиться вдаль от того места на дороге, где меня подобрали, как глаза мои стали слипаться против воли, и я вдруг осознал, как сильно устал. Поэтому, склонившись к плечу Альберта, большому и пахнущему овечьей шерстью, из которой было сделано его старенькое пальто, я почти сразу уснул.

Посвящается Лью Шайнеру, Эта история не отворачивается от боли

Поедь они в драйв-ин, как и планировали, ничего не случилось бы. Но Леонарду драйв-ин без телочки — не драйв-ин, и он уже слышал про «Ночь живых мертвецов» и знал, что там снимается ниггер. Не собирался он смотреть киношки с ниггерами. Ниггеры собирают хлопок, ремонтируют квартиры и продают ниггерских шлюх, но он еще ни разу не слышал про ниггеров, которые убивают зомби. А еще ему говорили, что в этом фильме белая телка дает ниггеру себя пощупать, и это его бесило. Любая белая девушка, что дает ниггерам, — явно самая грязная дрянь в мире. Наверняка из Голливуда, Нью-Йорка или Уэйко, или еще какой забытой богом дыры.

Вот Стив Маккуин отлично и убивал бы зомби, и девок щупал. Он — мужик что надо. А ниггер? Нет уж, спасибо!

Блин, этот Стив Маккуин крутой. Как он толкает речи в своих киношках — сразу думаешь, что их кто-то для него написал. Он за словом в карман не лез, и взгляд у него был реально крутой и суровый.

Леонард хотел бы быть как Стив Маккуин или хотя бы Пол Ньюман. Такие всегда знают, что сказать, да и перепадало им наверняка часто. Уж точно им не бывало так скучно, как ему. Так скучно, что казалось, он помрет от скуки до конца ночи. Скука-скука-скука. Ничего интересного, пока стоишь на парковке у «Дэйри Квин», облокотившись на «Шевроле Импалу» 1964-го, и пялишься на шоссе. Он подумал, может, безумный старикан Гарри, который работал уборщиком в средней школе, прав насчет летающих тарелок. Гарри вечно что-то видел: бигфутов, шестиногих хорьков, все такое. Но, может, насчет тарелок он все-таки прав. Говорил, видел одну такую позапрошлой ночью над Мад-Крик, и она стреляла по земле лучами, похожими на карамельные палочки. Леонард думал, что если Гарри правда видел тарелки и лучи, это лучи скуки. Вот способ космическим уродам захватить землян — наслать скуку смертную. Растаять от лазеров и то лучше. Хотя бы быстро, а сдохнуть от скуки — это как если тебя защиплет насмерть стая уток.

Леонард все смотрел на шоссе, представляя летающие тарелки и лучи скуки, но его мысли разбегались. Наконец он сосредоточился на чем-то на шоссе. Дохлый пес.

Не просто дохлый пес. А прям ДОХЛЫЙ ПЕС. Псину переехала как минимум фура, а то и несколько. Будто псиный дождь прошел. Куски собачатины по всему асфальту, а одна лапа лежала на противоположной обочине — торчала, словно махала в приветствии. Доктор Франкенштейн с грантом Джона Хопкинса и ассистентами из НАСА и то бедолагу не собрали бы.

Леонард наклонился к своему верному пьяному компаньону Билли — также известному в их банде как Пердун, потому что был величайшим чемпионом горящего пердежа в Мад-Крике, — и спросил: «Видишь там псину?»

Пердун посмотрел, куда показывал Леонард. До этого он собаку не замечал, для него зрелище было не такое обыденное, как для Леонарда. Псиный пазл вызвал воспоминания. Пердун вспомнил собаку, которая была у него в тринадцать. Большая и славная немецкая овчарка, любившая его больше мамы.

Дурацкую псину как-то угораздило перекинуть свою цепь через забор с колючей проволокой и повеситься. Когда Пердун ее нашел, увидел вывалившийся язык, похожий на набитый черный носок, и отметины, где она скребла лапами землю, не находя опоры. Казалось, собака выцарапала в грязи зашифрованное послание. Когда Пердун рассказал об этом своему старику, весь в слезах, тот лишь посмеялся и ответил: «Не иначе как предсмертная записка, блин».

Теперь, когда он смотрел на шоссе, пока в брюхе тепло плескались кола с виски, на глаза навернулась слеза. Последний раз он так рассиропился, когда выиграл турнир по горящему пердежу с десятисантиметровым фонтаном огня, который выжег все волосы с жопы, и банда вручила ему в награду цветные семейники. Коричнево-желтые, чтоб носить, часто не меняя.

И вот они, Леонард и Пердун, на парковке у «ДК», облокотившись на капот «Шевроле Импалы» Леонарда, сосали колу с виски, мучились от скуки, печали и недотраха, глазели на дохлого пса и не знали, чем заняться, кроме как пойти на ужастик с ниггером. Что, если уж по чесноку, было бы терпимо, если идти с телочками. Телочки компенсируют множество грехов, а то и помогают наделать парочку хороших, если рожей вышли.

Но ночь была кошмарная. Чего-чего, а телочек не было. Хуже того — ни одна девушка из всей школы не станет с ними встречаться. Даже Мэрилу Флауэрс, а у нее вообще какая-то болезнь.

Все это жуть как угнетало Леонарда. Он еще мог понять, в чем беда Пердуна. Он стремный. С рожей, которая привлекает только мух. И хотя чемпионство по горящему пердежу придавало немалый престиж в банде, для ухаживания за девушками в этом не хватало чего-то этакого.

Но провалиться, если Леонард понимал, что с ним не так. Красавчик, хорошо одевался, и машина отлично гнала, если не дешевкой заправлять. У него даже была пара баксов в кармане от кражи в прачечных с самообслуживанием. И все же его правая рука уже разрослась до размеров бедра от дрочки. Последний раз он был с девушкой месяц назад, причем в компании еще с девятью парнями, так что сомневался, что это можно считать свиданием. Леонард так задумался, что даже спросил Пердуна, прокатит ли это за свидание. Пердун, который был тогда пятый в очереди, сказал, что вряд ли, но если Леонарду так хочется, ему в целом по барабану.

Но Леонарду не хотелось называть это свиданием. Все же это не то, не хватало чего-то особенного. Романтики, что ли.

Да, Рыжая Толстуха назвала его милашкой, когда он заслал своего мула ей в сарай, но она всех звала милашками — кроме Стоуни. Стоуни был у нее Сладеньким Опоссумом, и это он уговорил ее надеть пакет с дырками для глаз и рта. Стоуни такой, он своими сладкими речами и верблюда из-под арабского ниггера уведет. Когда он уболтал Рыжую, та даже гордилась, что надела пакет.

Когда подошел черед Леонарда вставить Рыжей Толстухе, он в знак доброй воли разрешил ей снять пакет. И зря. Не умел он ценить хорошее, когда оно есть. Стоуни все правильно сделал. Снятый пакет в итоге все испортил. С ним — как трахать бегемота или еще что, а без пакета ты точно понимал, что происходит, и это было так себе.

Даже то, что глаза закрыл, не помогло. Он обнаружил, что кошмарная рожа выжглась на сетчатке. Не получалось даже представить ее с мешком. Получалось думать только об опухшем разукрашенном лице с какой-то гадостью на коже, которая будто проникла до самой кости.

Он так расстроился, что пришлось изобразить оргазм и слезать, пока его дружок не сморщился, а презик «Троян» не соскочил и не исчез в вакууме.

Вспомнив об этом, Леонард вздохнул. И впрямь было бы неплохо для разнообразия сходить на свиданку с девочкой, которая не тормозила поезда головой или у которой нет между ног такой дыры, что туда канализационный люк впору. Иногда Леонард завидовал Пердуну, который всегда был счастлив, будто он не дурак. Его все радовало. Дай ему банку чили «Волф Бренд», здоровый шоколадный пирог и колу с виски, и он бы всю жизнь трахал Рыжую Толстуху да поджигал газы из жопы.

Блин, но на хуй так жить. Без женщин и веселья. Скука-скука-скука. Леонард поймал себя на том, что выискивает на небе летающие блюдца и карамельные лучи скуки, но увидел только пару мотыльков, пьяно порхающих в свете вывески «Дэйри Квин».

Когда Леонард снова посмотрел на шоссе и пса, его озарило.

— А может, достанем цепь из багажника и примотаем Рекса к тачке? Прокатим его.

— В смысле, протащим дохлую тварь по асфальту? — спросил Пердун.

Леонард кивнул.

— Все лучше, чем хуи пинать, — сказал Пердун.

Пока никого не было, они выехали на «Шевроле Импале» на середину шоссе и вышли посмотреть. Вблизи псина выглядела куда хуже. Кишки лезли из пасти и жопы, и несло от них — закачаешься. На псе был толстый ошейник с металлическими шипами, к нему они и прицепили один конец пятиметровой цепи, а второй — к заднему бамперу.

Боб, менеджер «Дэйри Квин», заметил их через окно, вышел и крикнул:

— Вы что, дебилы ебаные, творите?

— Везем песика к врачу, — ответил Леонард. — Кажись, засранцу нехорошо. Видать, машина сбила.

— Так оборжаться, что сейчас уссусь, — сказал Боб.

— Есть такая проблема у стариков, — сказал Леонард.

Леонард сел за руль, Пердун залез на пассажирское сиденье. Они как раз вовремя развернули машину и убрали пса с пути проезжающего трактора. Боб кричал им вслед:

— Надеюсь, чмошники, вы размажетесь на своем говенном «шеви» о столб!

Пока они неслись вперед, позади, как крошки с буханки, облетали ошметки пса. Тут зуб. Там шкура. Клубок кишок. Прибылой палец. И какая-то неопознаваемая розовая хрень. Ошейник с металлическими шипами и цепь время от времени высекали искры, как огненных сверчков. Наконец они въехали на 75-ю, пса болтало на цепи все шире, будто он шел на обгон.

На ходу Пердун налил себе и Леонарду по коле с виски. Протянул Леонарду пластиковый стаканчик, и тот опрокинул его разом, уже куда счастливее, чем секунду назад. Может, сегодня ночью все будет не так уж плохо.

Они проехали мимо компании у обочины — коричневого «универсала» и разбитого «форда» на домкрате. Успели только заметить, что посреди толпы — ниггер, и он точно не рассказывал белым пацанам о том, как случилась авария. Он скакал, будто свинья с петардой в заду, пытаясь найти, где проскочить между белыми и сбежать. Но просвета не было, а всех сразу не положишь. Девять белых толкали его, словно он пинбольный шарик, а они — зловещая аркадная машина.

— Это не из наших ли ниггеров? — спросил Пердун. — И это не футболисты ли из команды Уайт-Три хотят его угробить?

— Скотт, — произнес Леонард, и слово во рту было как собачье говно. Это был Скотт, которого взяли вместо него на позицию квотербека. Чертов негритос придумывал планы игры запутанней, чем червяки в банке, и они всегда срабатывали. И носился он, как красножопая макака.

Пока они отъезжали, Пердун сказал:

— Прочитаем о нем завтра в газетах.

Проехав немного, Леонард дал по тормозам и развернул «Шевроле Импалу». Рекс по инерции метнулся и срезал, как серп, пару высоких сушеных подсолнухов на обочине.

— Вернемся и позырим? — спросил Пердун. — Вряд ли пацаны из Уайт-Три будут против, если мы к ним только позырить.

— Он, может, и ниггер, — сказал Леонард не в восторге от себя, — но он наш ниггер, и мы им его не дадим. Убьют его — уделают нас в футболе.

Пердун тут же увидел зерно истины в его словах. — Точняк. Права не имеют трогать нашего ниггера.

Леонард снова пересек дорогу и поехал прямо на пацанов из Уайт-Три, ударив по сигналу. Пацаны тут же бросили добычу и попрыгали во всех направлениях. Лягушки и то так бодро не скачут.

Скотт замер на месте: ошарашенный и слабый, колени подогнулись и касались друг друга, глаза круглые, словно сковородки для пиццы. Раньше он не замечал, какие у машин здоровые решетки бампера. Как зубы в ночи, а фары — как глаза. Он чувствовал себя глупой рыбешкой, которую сейчас сожрет акула.

Леонард тормознул резко, но в грязи на обочине шоссе этого было мало, и они врезались в Скотта так, что он перелетел через капот и влетел в лобовуху, прилипнув лицом, а потом сполз, зацепившись и оторвав футболкой дворник.

Леонард распахнул дверь и позвал Скотта, лежащего на земле:

— Сейчас или никогда.

Пацан из Уайт-Три добежал до машины. Леонард достал из-под сиденья замотанную изолентой рукоятку молотка, вышел из машины и врезал. Тот рухнул на колени и сказал что-то вроде по-французски, но на самом деле не по-французски. Леонард схватил Скотта за шкирку, рывком поднял, развернул и забросил в раскрытую дверь. Скотт переполз через переднее сиденье назад. Леонард швырнул рукоятку молотка в одного из пацанов Уайт-Три и отступил, кинулся за руль. Снова завел машину и вдарил по газам. «Шеви» дернулся вперед. Леонард, держась рукой за дверь, раскрыл ее пошире и сбил одного из Уайт-Три, словно взмахом крыла. Машина заскочила обратно на шоссе, цепь натянулась и срезала еще двух из Уайт-Три так же гладко, как сушеные подсолнухи.

Леонард посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как двое из Уайт-Три тащат того, кого он вырубил рукояткой, в «универсал». Остальные, которых он уронил псом, вставали на ноги. Один выбил домкрат из-под машины Скотта и теперь долбил им фары и лобовуху.

— Надеюсь, она у тебя застрахована, — сказал Леонард.

— Я ее одолжил, — ответил Скотт, отрывая от футболки дворник. — Вот, тебе еще пригодится, — он положил дворник между Леонардом и Пердуном. — Одолжил? — сказал Пердун. — Так еще хуже.

— Не, — сказал Скотт. — Владелец не знает, что я ее одолжил. Я бы заменил пробитое колесо, если бы у жмота была запаска, но я залез, а там, блин, только обод. Кстати, спасибо, что не дали меня убить, а то бы мне с вами больше не кататься. Хоть вы меня чуть не переехали. Грудь теперь болит.

Леонард снова проверил зеркало. Пацаны из Уайт-Три быстро нагоняли.

— Что-то не нравится? — спросил Леонард.

— Не, — ответил Скотт и посмотрел в заднее стекло. Увидел болтающегося короткими дугами пса и разлетающиеся куски. — Надеюсь, ты не забыл, что у тебя пес на привязи.

— Твою мать, — сказал Пердун, — он тоже заметил.

— Ничего смешного, — оборвал их Леонард, — пацаны из Уайт-Три на хвосте.

— Так ускорься, — сказал Скотт.

Леонард заскрипел зубами.

— Знаешь, всегда можно скинуть бесполезный балласт.

— Если выкинуть дворник, это мало поможет, — ответил Скотт.

Леонард оглянулся и увидел, как ниггер лыбится на заднем сиденье. Нет ничего хуже, чем черный юмор. И даже ни капли благодарности. Леонард вдруг во всей ужасающей четкости вообразил, как его перехватывают пацаны из Уайт-Три. А если его убьют на пару с ниггером? Да плевать, что убьют. а если завтра его найдут в одной канаве с Пердуном и ниггером? А может, пацаны из Уайт-Три, перед тем как убьют, заставят делать какие-нибудь непотребства с ниггером. Типа заставят отсосать ниггерский хрен или еще чего. Леонард вдавил до упора; пролетая мимо «Дэйри Квин», он резко взял влево и еле успел, а Рекс пролетел дальше и вмазался в фонарный столб, после чего снова вернулся на место.

Пацаны из Уайт-Три не могли вписаться на своем «универсале» и даже не пытались. С визгом проехали на парковку чуть дальше, а потом развернулись. Но к этому времени задние фары «Шевроле Импалы» уже быстро удалялись, как два воспаленных геморроя на жопе ночи.

— Сверни на следующем направо, — сказал Скотт, — потом увидишь проселок налево. Выруби фары и пили туда.

Леонард терпеть не мог указания Скотта на поле, а тут было еще хуже. Оскорбительно. И все же Скотт предлагал неплохие планы игры, да и привычка подчиняться приказам квотербека взяла свое. Леонард свернул направо, и Рекс последовал за ними, окунувшись в полную сточную траншею.

Леонард заметил проселок, вырубил фары и свернул. Дорога вела между рядами огромных жестяных складов. Леонард свернул между двумя из них наугад, немного проехал по переулку с очередными складами. Остановился; они замерли и прислушались. Через пять минут Пердун сказал:

— Кажись, заныкались от этих папаебов.

— Ну что, отличная мы команда? — спросил Скотт.

Вопреки всему Леонарду было хорошо. Прямо как когда этот ниггер предлагал на поле отличный план, который работал, и они хлопали друг друга по задницам, забыв, кто какого цвета, потому что все были просто существами в футбольной форме.

— Давайте отметим, — сказал Леонард.

Пердун поднял с пола стаканчик и налил Скотту теплой колы с виски. В прошлый раз, когда они ездили в Лонгвью, он ссал в этот стаканчик, чтобы лишний раз не останавливаться, но с тех пор давно все вылили. И, кроме того, это все равно ниггер. Леонарду и себе он налил в те же самые стаканчики.

Скотт глотнул и сказал:

— Блин, чуваки, на вкус гадость какая-то.

— Как моча, — сказал Пердун.

Леонард поднял стаканчик.

— За «Диких Котов» Мад-Крика — и на хуй пацанов из Уайт-Три!

— Мне их на хуй даром не надо, — сказал Скотт.

Они чокнулись стаканчиками, и вдруг машину залил свет.

Три мушкетера со стаканчиками на весу, моргая, обернулись. Свет шел из открытой двери склада. Посреди свечения застыл жирдяй, словно распухшая муха на лимонной дольке. Позади него висел большой экран из простыни, на нем показывали кино. Хотя свет был яркий и приглушал фильм, Леонард, сидевший удобнее остальных, кое-что разобрал. А разобрал он девчонку, стоявшую на коленях и отсасывавшую жирдяю (мужика было видно только до пуза), пока мужик приставил ей ко лбу тупорылый черный револьвер. Она на секунду оторвалась от него, мужик кончил ей на лицо и выстрелил. Голову женщины отбросило из кадра, а на простыне будто просочилась кровь, как темный конденсат на окне. Потом Леонард уже не мог ничего разобрать, потому что в дверях появился еще один мужик, такой же жирный, как первый. Оба казались огромными шарами для боулинга в ботинках. Позади возникло еще больше мужиков, но один жирдяй обернулся и поднял руку, и остальные скрылись из виду. Оба жирдяя вышли, один почти закрыл дверь, оставив лишь тонкую полоску света, что легла поперек переднего сиденья «шеви».

Жирдяй Номер Один подошел к машине, открыл дверь Пердуна и сказал: «Вы, уебаны, и ниггер — на выход». Это был голос рока. Они только думали, что пацаны из Уайт-Три опасные, а теперь осознали, как обманулись. Вот это были не шутки. Этот мужик сожрал бы рукоятку молотка и высрал доску.

Они вместе вышли из машины, жирдяй махнул им развернуться, выстроил в ряд сбоку от Пердуна и оглядел. Парни еще держали в руках выпивку и, не считая этого, были похожи на подозреваемых с опознания.

Подошел Жирдяй Номер Два, глянул на троицу и ухмыльнулся. Было очевидно, что толстяки — близнецы. Одинаковые кривые черты на одинаковых жирных рожах. На них были гавайские рубашки, отличавшиеся только видом и цветом попугаев, белые носки, слишком короткие черные слаксы и черные блестящие итальянские туфли с такими острыми носками, что хоть в иглу продевай.

Жирдяй Номер Один забрал у Скотта стаканчик и принюхался.

— Ниггер с бухлом, — сказал он. — Это как пизда с мозгами. Не идут к другу. Небось, накачался, чтобы потом запустить черную змею в шоколадный пудинг. Или, может, тебя на ванильку потянуло, а эти мальчики рады служить.

— Мне ничего не нужно, только домой, — сказал Скотт.

Жирдяй Номер Два посмотрел на Жирдяя Номер Один и сказал:

— Чтоб мамашу трахнуть.

Жирдяи посмотрели на Скотта, желая узнать, что он ответит, но тот промолчал. Они могли бы сейчас собак ебать, он и то был бы не против. Черт, тащите псину, он сам трахнет — лишь бы отпустили.

Жирдяй Номер Один сказал:

— Меня от вас, пидоров с братом из джунглей, тошнит.

— Это просто ниггер из школы, — сказал Пердун. — Он нам самим не нравится. Мы его подобрали только потому, что его пиздили пацаны из Уайт-Три, а мы не хотели потом проиграть в футбол по той, значит, причине, что он наш квотербек.

— А, — сказал Жирдяй Номер Один. — Ясно. Лично мы с Винни против ниггеров в спорте. Стоит им начать принимать душ с белыми ребятами, как уже хочется присунуть белой телочке. От одного до другого — один шаг.

— Мы тут ни при чем, — сказал Леонард. — Не мы школы интегрировали.

— Нет, — сказал Жирдяй Номер Один, — это сделал старый Ушастый Джонсон, но вы зато катаетесь с этим вот и пьете.

— Мы ему в стакан нассали, — сказал Пердун. — Это такой прикол, понимаете. Он нам не друг, клянусь. Просто ниггер, который играет в футбол.

— В стакан нассали, а? — сказал тот, кого звали Винни. — Мне нравится, Хряк, а тебе? Нассали в сраный стакан.

Хряк уронил стаканчик Скотта и улыбнулся.

— Поди сюда, ниггер. Хочу тебе кое-что сказать.

Скотт посмотрел на Пердуна и Леонарда. Без толку. Их вдруг заинтересовали носки собственных кроссовок; они изучали обувь с таким интересом, будто это чудо света.

Скотт подошел к Хряку. Тот, по-прежнему улыбаясь, положил руку ему на плечо и отвел к большому складскому зданию.

— Что мы делаем? — спросил Скотт.

Хряк развернул Скотта лицом к Леонарду и Пердуну, все еще державшим стаканчики и созерцавшим кроссовки.

— Не хотел пачкать новый гравий на дорожке, — сказал Хряк, придвинул голову Скотта ближе к своей, свободной рукой залез назад, под гавайскую рубашку, извлек тупорылый черный револьвер, приставил к виску Скотта и спустил курок. Раздался хруст, будто кто-то разминал коленку; ноги Скотта одновременно поднялись и сдвинулись в сторону, что-то темное брызнуло у него из головы, а ноги качнулись назад к Хряку, и ботинки зашаркали, и засучили по бетону перед зданием.

— Ну надо же, — сказал Хряк, когда Скотт обмяк и свесился с его руки, — держит ритм до последнего.

Леонард не мог издать ни звука. Кишки подступили к горлу. Хотелось растаять и затечь под машину. Скотт умер, и мозги, которые изобретали планы закрученные, как червяки в банке, и командовали его ногами на футбольном поле, размазались, будто яичница на завтрак.

— Твою мать, — сказал Пердун.

Хряк отпустил Скотта, ноги у того разъехались, и он сел, качнулся вперед; его голова стукнулась о цемент между коленок. Под лицом расплылась темная лужа.

— Для него это к лучшему, пацаны, — сказал Винни. — Ниггеров зачал Каин с обезьяной, поэтому они не до конца люди и не до конца обезьяны. Нет им места в этом мире, неприкаянным. Начнешь их дрессировать водить тачки да в футбол гонять — не выйдет ничего доброго ни для них, ни для белых. На рубашку не попало, Хряк?

— Ни капли.

Винни зашел в здание и сказал людям там что-то, что можно было услышать, но не разобрать, потом вернулся с мятыми газетами. Подошел к Скотту, обернул их вокруг окровавленной головы, затем уронил ее обратно.

— Ты, Хряк, попробуй отмыть эту херню, как присохнет, тогда больше не будешь париться за гравий. Гравий — еще что. — Затем Винни сказал Пердуну: — Открывай заднюю дверь.

Пердун едва ногу не подвернул, так торопился исполнить приказ. Винни взял Скотта за шкирку и ремень и забросил на пол «Шевроле Импалы».

Хряк почесал стволом револьвера яйца, затем убрал пушку назад, под гавайскую рубашку.

— Вы, пацаны, поедете с нами в низовья и поможете выкинуть ниггера.

— Да, сэр, — сказал Пердун. — С радостью забросим его в Сабин.

— А ты чего? — спросил Хряк Леонарда. — Баба, что ли?

— Нет, — прохрипел Леонард. — Я с вами.

— И хорошо, — сказал Хряк. — Винни, возьми пикап, дорогу показывать будешь.

Винни достал ключи из кармана и открыл ворота, соседние с теми, где горел свет, зашел и сдал оттуда назад на новеньком золотом пикапе «додж». Встал с заведенным мотором перед «шеви».

— Никуда не уходите, пацаны, — сказал Хряк и зашел на склад.

Они слышали, как он сказал внутри:

— Смотрите киношки дальше. Только пиво нам оставьте. Мы туда и обратно. Затем свет погас, и Хряк вышел, захлопнув дверь. Посмотрел на Леонарда с Пердуном и сказал:

— Допивайте, пацаны.

Леонард и Пердун осушили теплую колу с виски и уронили стаканчики.

— Теперь, — сказал Хряк, — ты лезь назад к ниггеру, а я — к водителю.

Пердун сел назад и поставил ноги на колени Скотта. Он старался не смотреть на голову в газете, но не мог ничего с собой поделать. Когда Хряк открыл дверцу и включился свет, Пердун увидел прореху в газете, а в ней — глаз Скотта. Бумага у его лба стала темной. У рта и подбородка была реклама скидок на рыбу.

Леонард сел за руль и завел машину. Хряк потянулся и нажал на сигнал. Винни покатил на пикапе вперед, а Леонард последовал за ним в низовья реки. Все молчали. Леонард обнаружил, что всем сердцем жалеет, что не поехал в кинотеатр на фильм, где снимается ниггер.

В низовьях было туманно и жарко от изобилия деревьев и поросли. Пока Леонард петлял на «шеви» по узким проселкам из красной глины среди густой растительности, представлял, что его машина напоминает мандавошку, ползущую по лобковым зарослям. По реакции руля он чувствовал, что пес и цепь тут и там цепляются за кусты и ветки. Он уже и думать забыл про пса, а теперь вспомнил и заволновался. А если пес запутается и придется остановиться? Вряд ли Хряк благодушно отнесется к остановке, когда на полу — дохлый уголек и ему хочется избавиться от тела.

Наконец они добрались до просвета и дальше ехали по берегу реки Сабин. Леонард ненавидел воду, всегда. В лунном свете река казалась потоком ядовитого кофе. Леонард знал, что под водой тысячами плавают аллигаторы, сарганы размером с мелких аллигаторов и щитомордники. От одной мысли об их скользких рыскающих телах засосало под ложечкой.

Они добрались до так называемого Упавшего моста. Это был старый мост, провалившийся посередине, так, что он касался земли только одним концом. Иногда с него рыбачили. Сегодня никого видно не было.

Винни остановил пикап, Леонард притормозил рядом: капот его «шеви» смотрел на въезд на мост. Все вышли, Хряк велел Пердуну вытащить Скотта за ноги. Газета отшелушилась с головы Скотта, обнажив ухо и часть лица. Пердун прижал газету на место.

— Да похер, — сказал Винни. — Если землю на хуй заляпает, не страшно. Вы, лохи, поищите чего тяжелого, чтобы утопить обезьяну.

Пердун и Леонард стали носиться, как белки, в поисках камней или больших и тяжелых бревен. Вдруг они услышали крик Винни.

— Батюшки-светы, охуеть. Хряк. Ты глянь.

Леонард оглянулся и увидел, что Винни обнаружил Рекса. Он стоял над ним, уперев руки в бока. Хряк подошел к нему, обернулся и уставился на них. — Эй, ебланы, живо сюда.

Леонард и Пердун присоединились к ним возле пса. Теперь от него осталась, в основном, голова с ошметком мяса и шерсти, свисающим с хребта, да переломанные ребра.

— Самое пиздецовое зрелище в моей ебаной жизни, — сказал Хряк.

— Батюшки-светы, — сказал Винни.

— Так поступить с псом. У вас что, сердца нет? Пес — лучший блядский друг человека, а вы двое его так убили.

— Мы не убивали, — сказал Пердун.

— Ты мне, блять, втираешь, что это он сам? Покончил с собой после неудачного дня.

— Батюшки-светы, — сказал Винни.

— Нет, сэр, — ответил Леонард, — Мы его привязали уже после того, как он умер.

— В это я верю, — сказал Винни. — Обосраться и не жить. Убили псину. Батюшки-светы.

— Как представлю, что он старался угнаться, пока вы, уебаны, гнали все быстрее, аж кровь закипает, — сказал Хряк.

— Нет, — сказал Пердун. — Все не так. Он был дохлый, а мы — бухие, и мы ничего не делали, так что…

— Завали ебало, — сказал Хряк, ткнув пальцем в лоб Пердуну. — Просто завали ебало. Мы тут видим, что вы, мудаки, захуярили. Таскали эту собаку, пока вся ебаная шерсть не слезла… Да что у вас за матери такие были, что не научили животных любить?

— Батюшки-светы, — сказал Винни.

Все замолчали, глядя на собаку. Наконец Пердун сказал:

— Нам дальше искать что-нибудь тяжелое, чтоб ниггер не всплыл?

Хряк поглядел на Пердуна так, словно он только что вырос из-под земли.

— Вы, уебаны, хуже ниггера, раз такое с собаками творите. Быстро дуйте в машину.

Леонард и Пердун подошли к «шеви» и уставились на труп Скотта примерно так же, как пялились на пса. Под тусклым лунным светом, приглушенным тенью деревьев, Скотт из-за бумаги на голове казался гиганской куклой из папье-маше. Хряк подошел и пнул Скотта в лицо так, что газета слетела, и над водой разнесся такой стук, что лягушки запрыгали. — Забейте на ниггера, — сказал Хряк. — Ключи давай, творог подзалупный. — Леонард передал ключи Хряку, тот подошел к багажнику и открыл. — Волоките ниггера сюда.

Леонард взял Скотта за одну руку, Пердун — за другую, и они подтащили его к Хряку.

— В багажник, — сказал Хряк.

— Почему? — спросил Леонард.

— По кочану, — ответил Хряк.

Леонард и Пердун бросили Скотта в багажник. Там у него — с лицом, скрытым остатками газеты, — был жалкий вид по соседству с запаской. Леонард подумал, что если бы ниггер сразу угнал машину с запаской, они бы здесь не очутились. Он сменил бы колесо и уехал раньше, чем появились пацаны из Уайт-Три.

— Ладно, теперь ты лезь к нему, — сказал Хряк, показав на Пердуна.

— Я? — спросил Пердун.

— Нет, не ты, а ебаный слон у тебя на плече! Да, ты, лезь в ебаный багажник. Я всю ночь ждать не буду.

— Господи, мы ничего с собакой не делали, мистер. Мы же сказали. Клянусь! Мы с Леонардом прицепили его, когда он уже сдох… Это Леонард придумал.

Хряк не сказал ни слова. Просто стоял, придерживая крышку багажника и не сводя глаз с Пердуна. Пердун посмотрел на Хряка, потом на багажник, потом опять на Хряка. Наконец посмотрел на Леонарда, затем влез, спиной к Скотту.

— В тесноте, да не в обиде, — сказал Хряк и захлопнул крышку. — Теперь ты, как тебя, Леонард? Иди сюда, — Хряк не стал ждать, когда Леонард пошевелится. Схватил его за шиворот толстой ручищей и толкнул туда, где на конце цепи лежал Рекс и все еще стоял Винни, не сводя глаз с пса.

— Что скажешь, Винни? — спросил Хряк. — Понял, что я задумал?

Винни кивнул. Он нагнулся и снял ошейник с собаки. Надел на Леонарда. Леонард почувствовал в ноздрях запах дохлой псины. Он согнулся и сблевал. — Ну вот, трындец туфлям, — сказал Винни и без замаха врезал Леонарду в живот. Леонард упал на колени и вытошнил еще виски с колой.

— Вы, уебаны, самые мерзкие куски говна на земле, раз такое с собакой учудили, — сказал Винни. — Ниггеры и то лучше.

Винни достал из пикапа прочную леску и связал Леонарду руки за спиной. Он заплакал.

— Ой, заткнись, — сказал Хряк. — Не так все плохо. Нечего слезы лить.

Но Леонард не мог заткнуться. Теперь он рыдал в три ручья, от деревьев доносилось эхо. Он закрыл глаза и пытался представить, что пошел на фильм с ниггером и заснул в машине, просто видит кошмар, — но не смог представить. Он вспомнил летающие блюдца с карамельными лучами Гарри-уборщика и теперь понял, что если блюдца и стреляют лучами, то вовсе не лучами скуки. Ему было совсем не скучно.

Хряк снял с Леонарда кроссовки, повалил его плашмя на землю, стянул носки и заткнул в рот парню так глубоко, что не выплюнуть. Не то чтобы Хряк боялся, что Леонарда кто-то услышит, — ему просто не нравились завывания. От этого уши в трубочку.

Леонард лежал в блевотине рядом с псом и беззвучно плакал. Хряк с Винни подошли к «Шевроле Импале», открыли двери и встали так, чтобы половчее толкать машину. Винни поставил на нейтралку, потом начал с Хряком двигать машину вперед. Сперва она пошла медленно, но под легким уклоном у въезда на старый мост покатилась резвее. В багажнике в крышку легко стучал Пердун, будто не всерьез. Цепь натянулась, и Леонард почувствовал, как его дернуло за шею. Он пополз по земле словно змея.

Винни и Хряк отскочили с дороги и смотрели, как машина вкатывается на мост, переваливается через край и в поразительной тишине исчезает в воде. Мимо прошуршал Леонард, которого тащил вес машины. Когда он ударился о мост, щепки так вцепились в одежду, что сорвали штаны и трусы едва не до коленей.

Цепь мотнулась к левому краю моста и гнилым перекладинам; Леонард попытался там зацепиться ногой за торчащую доску, но тщетно. Вес машины лишь вывихнул ему ногу и сорвал с места доску под визг древесины и гвоздей.

Леонард набрал скорость, цепь зазвенела через край моста, в воду и прочь из глаз, потянув за собой груз как игрушку. Последнее, что видели Винни и Хряк, — пятки Леонарда, белые, как рыбьи брюшки. — Глубоко, — сказал Винни. — Я там однажды старого сома поймал, помнишь? Здоровый уебок. Там метров пятнадцать глубины, не меньше.

Они сели в пикап, Винни завел.

— По-моему, мы пацанам добро сделали, — сказал Хряк. — Носятся с ниггерами, псов мучают, все дела. Говно нынче, а не дети.

— Знаю, — сказал Винни. — Надо было это снять, Хряк, нормально бы получилось. Когда машина и тот негроеб ухнули в воду — вот был момент.

— Да не, без телок же.

— Вот тут да, — сказал Винни, развернулся и въехал на тропу, которая вела прочь из низины.

После целого месяца погони Уэйн однажды вечером настиг Калхауна в маленьком невзрачном баре под названием «Розалита». Нельзя сказать, чтобы Калхаун в конце концов расслабился, но по крайней мере он не слишком тревожился. К тому времени он уже убил четверых охотников за головами, и Уэйн знал, что пятый вряд ли его беспокоит.

Последним из охотников была знаменитая Розовая Леди Макгайр — настоящая женщина — три сотни фунтов безобразно перекатывающегося мяса, с помповым «ремингтоном» двенадцатого калибра и скверным характером. Ходили слухи, что Калхаун напал на нее сзади, перерезал горло, а потом в насмешку изнасиловал ее, пока жертва не скончалась от потери крови. Из чего Уэйн сделал вывод, что Калхаун не только опасный сукин сын, но еще и с дурным вкусом.

Уэйн вышел из своего «шевроле», копии модели пятьдесят седьмого года, надвинул на лоб шляпу, открыл багажник и достал двустволку и патроны к ней. У него в кобуре на боку уже имелся револьвер тридцать восьмого калибра и в каждом сапоге было спрятано по длинному охотничьему ножу, но, когда идешь в такое место, как «Розалита», предосторожность никогда не помешает.

Горсть патронов он ссыпал в нагрудный карман рубашки, застегнул клапан, взглянул на красно-голубую неоновую вывеску, гласившую: «„Розалита“ — холодное пиво и танцы с мертвецами», обрел свой центр, как советуют дзен-буддисты, и вошел внутрь.

Уэйн держал ружье у ноги, а внутри было довольно темно, так что посетители, занятые разговорами, выпивкой и танцами, не обратили внимания ни на него, ни на его арсенал.

Коренастую фигуру Калхауна в черной шляпе он заметил сразу. Он был в загоне для танцев с мертвой обнаженной мексиканской девчонкой лет двенадцати. Одной рукой Калхаун крепко обнимал ее за талию, а другой тискал упругую задницу, словно обминал подушку, прежде чем лечь спать. Обрубки рук мертвой девчонки безвольно болтались по обе стороны от тела Калхауна, а маленькие грудки прижимались к его широкой груди. Ее лицо в проволочном наморднике периодически прижималось к его плечу, и слюна толстыми клейкими жгутами прилипала к рубашке, впитывалась и оставляла мокрые пятна.

Насколько было известно Уэйну, девчонка приходилась Калхауну то ли сестрой, то ли дочерью. Да, такое это было местечко. Одно из многих, которые расплодились сразу же, как только снадобье вырвалось из лаборатории и наполнило воздух бактериями, возвращавшими к жизни умерших, восстанавливающими их моторные функции и вызывающими непреодолимый голод к человеческой плоти.

Теперь, если помирала чья-то жена, дочь, сестра или мать и человек хотел заработать несколько баксов, он рассуждал примерно так: «Черт, жаль, что так вышло с Бетти Сью, но она мертвее мертвого и теперь ни на что не годится, а с этими бактериями запросто может подняться из земли и доставить кучу неприятностей. Да и земля за домом твердая как камень, так что лучше заброшу-ка я ее остывшую задницу в багажник вместе с бензопилой и мотком колючей проволоки, пересеку границу и отдам Мясникам, пусть продадут в бар для танцев. Грустно, конечно, продавать кого-то из своих, но что ж делать, если так не повезло. Буду держаться подальше от этих баров, пока с костей не слезет все мясо и ее не выбросят на свалку. Не хотелось бы зайти куда-то выпить и увидеть, как она трясет своими мертвыми сиськами и таращит наивные глазенки на кого-нибудь из моих дружков с их двухдолларовыми девками».

В результате подобных размышлений в барах появлялись партнеры для танцев. В других районах страны танцорами могли быть дети или мужчины, но здесь в основном женщины. Мужчин использовали для охоты и стрельбы по мишеням.

Мясники принимали тела, обрубали руки, чтобы мертвецы не могли цепляться, просверливали челюсти и закрепляли проволочные намордники, чтобы они не могли кусаться, и к тому времени, когда бактерии начинали свою работу, продавали их в бары.

Хозяева заведений загоняли мертвецов в загоны из проволочной сетки и включали музыку, и за пять долларов любой мог войти и выбрать себе партнершу для танцев; хотя женщины стремились только схватить человека и укусить, намордники им мешали, а без рук они не могли даже вцепиться в клиента.

Если женщина нравилась посетителю, он мог заплатить еще некоторую сумму, и партнершу привязывали к койке в каком-нибудь закутке, и он мог залезть на нее и заняться своим делом. Не надо было ни уговаривать, ни покупать подарки, ни давать каких-либо обещаний. Просто спустил напряжение и пошел.

До тех пор пока в заведениях не скупились на средства от червей, пока мыли танцоров и не держали их так долго, что плоть отваливалась лохмотьями, клиенты слетались словно мухи на мед. Уэйн оглядел помещение, чтобы оценить, кто сможет представлять угрозу, и понял, что вмешаться способен любой. Наиболее вероятной помехой казался вышибала — детина шести с лишним футов роста и весом двести с лишним фунтов.

Но делать нечего, надо покончить с этим, а проблемы придется решать по мере их возникновения. Он вошел в загон для танцев и, расталкивая других посетителей, направился прямо к цели.

Калхаун стоял к нему спиной, и музыка играла довольно громко, так что Уэйну не было смысла подкрадываться. Но Калхаун почувствовал его приближение и развернулся, держа наготове пушку тридцать восьмого калибра.

Уэйн отбил его руку дулом ружья. Револьвер выскользнул из пальцев, пролетел по полу и ударился в металлическое ограждение.

Но Калхаун не собирался сдаваться. Он развернул мертвую девчонку, поставив ее перед собой, вытащил из сапога мясницкий нож и с самым угрожающим видом выставил его вперед.

Уэйн прострелил мертвой девчонке колено, и она, лишившись опоры, сползла на пол. Обрубок руки зацепился за нож Калхауна. Остальные клиенты побросали партнерш и, словно белки, стали выпрыгивать через проволочное ограждение.

Пока Калхаун пытался освободить клинок, Уэйн, шагнув вперед, врезал ему по голове дулом ружья. Калхаун рухнул на пол, а девчонка стала ползать вокруг, как будто искала выпавшую линзу.

Вышибала подскочил сзади к Уэйну, обхватил его под мышками и попытался провести двойной нельсон.

Уэйн саданул его ногой по лодыжке, а потом хорошенько придавил каблуком ступню в подъеме. Вышибала опустил руки. Уэйн развернулся, поддал ему коленом по яйцам, а прикладом ружья добавил по лицу.

Громила покатился на пол и, похоже, не торопился вставать.

Уэйн отметил про себя, что музыка ему нравится, и обернулся к поджидавшему партнеру.

К Калхауну.

Противник бросился вперед и ударил Уэйна головой в живот, повалив прямо на лежавшего вышибалу. Они оба покатились по полу, ружье вылетело из рук Уэйна, скользнуло по полу и стукнуло по голове девчонку. Та даже не заметила удара и продолжала ползать кругами, волоча за собой простреленную ногу, как будто пыталась сбросить кожу.

Остальные женщины, лишившись партнеров, разбрелись по загону. Мелодия сменилась. Уэйну это не понравилось. Слишком медленно. Он откусил Калхауну мочку уха.

Калхаун вскрикнул, и они сцепились на полу. Калхаун сумел обхватить руками шею Уэйна и попытался его задушить. Уэйн выплюнул откушенную мочку, подтянул ногу и достал из сапога нож. Хорошенько размахнувшись, он ударил Калхауна рукояткой в висок.

Калхаун разжал руки, осел, а потом повалился на него.

Уэйн выбрался из-под противника и несколько раз пнул того ногой по голове. Закончив, он убрал нож на место, подобрал пистолет и ружье, но мясницкий нож оставил на полу.

Одна из мертвых женщин попыталась его схватить, и он отбросил ее толчком кулака. Потом схватил Калхауна за ворот и поволок к выходу.

Снаружи к сетке приникли лица любопытствующих посетителей. Они получили бесплатное развлечение. Услужливый ковбой открыл дверцу, и толпа расступилась, позволив Уэйну пройти. Один из клиентов бросился вдогонку со словами «Мистер, вот его шляпа». Он бросил шляпу на лицо Калхауну, и она так и осталась у того на голове.

Во дворе бара профессиональный пьяница мочился на землю, стоя между двумя машинами.

— Твой приятель не слишком хорошо выглядит, — сказал он проходившему мимо Уэйну.

— Будет выглядеть еще хуже, когда я доставлю его в город Закона, — ответил Уэйни.

Он остановился у своего «Шеви-57», опустошил пистолет Калхауна и отбросил его как можно дальше. А потом потратил несколько мгновений, чтобы пнуть Калхауна по ребрам и пояснице. Калхаун стонал, мычал, но так и не приходил в сознание.

Нога устала, и Уэйн, затащив Калхауна на пассажирское сиденье, пристегнул его наручниками к двери.

Затем он прошел к «Импале-62» Калхауна, на которой красовались пластмассовые рога буйвола; именно они помогли ему вычислить Калхауна, поскольку машина стала слишком известной. Уэйн выбил боковое стекло со стороны водительского места, выстрелом из ружья сшиб рога, потом вытащил пистолет и прострелил все колеса, помочился на водительскую дверцу и напоследок оставил вмятину ударом ноги.

К тому времени он слишком утомился, чтобы еще нагадить на заднее сиденье, так что несколько раз глубоко вздохнул, вернулся к своему «шеви» и сел за руль.

Уэйн перегнулся через Калхауна и достал из перчаточного ящичка одну из своих любимых тонких черных сигар. Сунув ее в рот, он нажал на прикуриватель и, ожидая, пока спираль нагреется, перезарядил лежащее на коленях ружье.

Из-за двери бара высунулись головы любопытных посетителей, и Уэйн, вставив дуло в окно, выстрелил поверх голов. Зеваки исчезли так быстро, что их можно было принять за зрительную галлюцинацию.

Уэйн поднес прикуриватель к сигаре, а потом взял с сиденья плакат с объявлением о розыске и поджег его тоже. Можно было ради смеха бросить горящую бумагу Калхауну на колени, но Уэйн сдержался. Просто выбросил ее в окошко.

Он подъехал к двери бара и оставшийся в ружье заряд использовал, чтобы расстрелять неоновую вывеску «Розалиты». Осколки стекла застучали по крыше и посыпались на засыпанную гравием дорожку.

Не хватало только бродячей собаки, чтобы как следует пнуть ее.

Он отъехал от бара, свернул в пустыню Кадиллаков и направился к городу Закона, расположенному на противоположном ее краю.

«Кадиллаки» тянулись на много миль, давая единственную защиту от палящего солнца пустыни. Машины были закопаны в песок под углом, почти по самые ветровые стекла, и Уэйн мог рассмотреть за окнами даже скелеты водителей, оставшихся за рулем или упавших на приборную доску. Оружие с крыш и козырьков давно поснимали, и все окна в машинах были закрыты, кроме тех, что разбили случайные путешественники или мертвецы, рыскавшие в поисках добычи.

Стоило только представить, каково это — сидеть в машине с закрытыми окнами в такую погоду, как Уэйну стало не по себе. Жара стояла такая, что могли вспотеть даже скелеты. Он пустил струю на колесо «шеви» и смотрел, как влага испаряется, едва успев долететь до резины. Стряхнул капли на раскаленный песок. От них не осталось и следа. Застегивая штаны, Уэйн вспомнил, как до этого вытаскивал Калхауна, чтобы тот тоже отлил. У этого сукина сына на головке члена оказалось маленькое металлическое колечко с болтающейся на нем эмблемой Техаса. Уэйн сам был родом из тех мест и сразу узнал значок, но ни за что не смог бы догадаться, зачем парню понадобилось цеплять его на такое место. По его мнению, каждый идиот, который пропускал кольцо через свой пенис, заслуживал смерти, независимо от того, был он в чем-то виновен или нет.

Уэйн снял ковбойскую шляпу, вытер шею и провел рукой по голове. Оставшийся на пальцах пот был густым, как машинное масло, и поредевшие волосы прилипли к черепу — жара пропекала скальп, несмотря на фетровую шляпу.

Не успел он снова нахлобучить шляпу, как пальцы уже высохли. Он открыл затвор ружья, вынул патроны и положил их в карман, а оружие бросил на пол под заднее сиденье.

Сиденье обожгло зад и поясницу, словно он сел на горячую сковородку. Солнце светило сквозь тонированные стекла, будто полированный хромированный шар, и заставляло Уэйна щуриться.

Он повернул голову и осмотрел Калхауна. Подонок спал, запрокинув голову на спинку сиденья, и черная потертая шляпа едва держалась на лбу — вид у него был почти беспечный. Пот проступал на покрасневшей коже, стекал по бровям, по шее, ручейками падал на белый подголовник и тотчас испарялся. Левой рукой Калхаун все еще держался за яйца, а правая лежала на подлокотнике — дальше ее не пускал пристегнутый к ручке двери наручник.

Уэйн хотел выбить из мерзавца мозги и сказать Богу, что он умер. Негодяй заслуживал того, чтобы его застрелили, но Уэйн не хотел терять тысячу долларов обещанной награды. Ему потребуется каждый пенни, чтобы купить авторемонтную мастерскую, о которой он давно мечтал. Эта мастерская маячила перед ним, словно морковка перед осликом, и он больше не хотел откладывать. Уэйну очень хотелось никогда больше не возвращаться в эту чертову пустыню.

Поуп продаст ему мастерскую и за те деньги, что есть, а остальное можно было бы выплатить потом. Но это не нравилось Уэйну. Охота за людьми стала ему надоедать, и он мечтал заняться чем-нибудь другим. Этот бизнес уже не доставлял ему удовольствия. Вроде как стираешь плесень с лица земли. Но пока выслеживаешь этих подонков и даже после того, как наденешь на них наручники, приходится спать с открытыми глазами и не выпускать из рук оружие. Так жить невозможно.

А он хотел стать таким, как Поуп. Тот был ему вместо отца. Когда Уэйн был еще ребенком, а его мать, чтобы заработать денег, переправляла мексиканцев через границу, Поуп разрешал ему слоняться по двору, карабкаться на ржавые корпуса и смотреть, как он ремонтирует еще годные экземпляры, так что их двигатели начинали мурлыкать, словно удовлетворенные женщины.

Когда он немного подрос, Поуп брал его с собой в Галвестон, к шлюхам, а потом на побережье, где они стреляли но безобразным, перепачканным мазутом существам, плавающим в Мексиканском заливе. Иногда Поуп возил его в Оклахому, где они принимали участие в облавах на мертвецов. Было здорово лупить мертвых бродяг монтировкой и вышибать из них гнилые мозги, чтобы они успокоились навсегда. И это было рискованное занятие. «Потому что если кто-то из этих мертвых парней тебя укусит, можешь спрятать голову в колени и поцеловать на прощание свою задницу».

Уэйн вытряхнул из головы мысли о мастерской Поупа и повернул ручку стереосистемы. Раздался приглушенный голос его любимого певца в стиле кантри. Это был Билли Контигас, и Уэйн стал тихонько подпевать мелодии, придерживаясь желанной, хоть и малоэффективной тени, отбрасываемой «Кадиллаками».

Как только Контигас перешел к самой лучшей части и выдал свою знаменитую горловую трель, Калхаун открыл глаза и заговорил:

— Мало того что я вынужден терпеть эту чертову жару, тут еще слушай твое мерзкое мычание и это дерьмо! Неужели нельзя поставить Хэнка Вильямса или хотя бы негритянскую музыку? Знаешь, когда играют одни негры и один поет так, словно ему отрезали яйца.

— Калхаун, ты не можешь оценить хорошую музыку, даже когда ее слышишь.

Калхаун запустил пальцы свободной руки за ленту на шляпе, достал одну из немногих оставшихся сигарет и спички. Спичку он зажег, чиркнув по колену, а когда прикурил, надолго закашлялся. Уэйн даже удивился, как он может курить на такой жаре. — Что ж, может, я и не узнаю хорошую музыку, когда ее услышу, тупица, но зато всегда узнаю плохую. И это именно то, что я сейчас слышу.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве, Калхаун. Только и умеешь, что трахать детей.

— Знаешь, у каждого человека должно быть хобби, — сказал Калхаун, пуская в сторону Уэйна клуб дыма. — Мое хобби — это маленькие киски. Кроме того, она уже вышла из пеленок. Такую молодую я так и не смог найти. Этой было тринадцать. Знаешь, как говорят: хороша для течки, хороша и для случки.

— А она была достаточно взрослой, чтобы ее убивать?

— А нечего ей было орать.

— Смени тему, Калхаун.

— Всему свое время, тупица. Лучше не расслабляйся, охотник за преступниками. Я снесу тебе башку, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.

— Ты слишком часто открываешь свой грязный рот, Калхаун. Остаток пути можешь проделать в багажнике вместе с муравьями. Ты не так много стоишь, чтобы я не решился выбить тебе мозги.

— Тебе просто повезло в том баре. Но всегда есть завтра, и завтра может быть не таким, как у «Розалиты».

Уэйн усмехнулся:

— Твоя беда в том, Калхаун, что у тебя нет никакого завтра.

Они ехали по пустыне Кадиллаков, и небо постепенно тускнело, словно перегоревшая лампочка, а Уэйни пытался представить себе, как проходила война между «шевроле» и «кадиллаком» и почему они выбрали эту злосчастную пустыню полем боя. Он слышал, что борьба была очень ожесточенной и упорной, но победа досталась «шевроле», и теперь в Детройте выпускали только эти машины. Уэйн был убежден, что это единственное преимущество города. Автомобили.

К остальным городам он относился ничуть не лучше. Уэйн скорее согласился бы лечь на землю и позволить бродячей собаке нагадить ему на голову, чем проехать через какой-нибудь город. Не говоря уж о том, чтобы там жить.

Город Закона был исключением. Туда он и направлялся. Но не для того, чтобы жить, а просто сдать Калхауна властям и получить обещанную награду. Жители этого городка всегда были рады видеть пойманного преступника. Публичные экзекуции отличались большим разнообразием, пользовались популярностью и приносили немалый доход.

В свой последний приезд в город Закона Уэйн купил билет в первый ряд на одну из экзекуций и смотрел, как магазинного вора-рецидивиста — рыжеволосого парня с крысиной физиономией — приковали между двух мощных тракторов и разорвали пополам. Сама процедура была довольно короткой, но ее сопровождали выступления клоунов с шариками и пышногрудой стриптизерши, которая в такт музыке крутила своими сиськами в разные стороны.

Но Уэйну представление не понравилось: все прошло как-то сумбурно, напитки и еда оказались чересчур дорогими, а первый ряд был слишком близко к тракторам. Да, он увидел, что внутренности рыжего парня еще ярче, чем его шевелюра, но капли крови попали на новую рубашку, не помогла и холодная вода, все равно остались пятна. Он предложил распорядителям поставить прозрачный пластиковый экран, чтобы зрители в первом ряду не рисковали своей одеждой, но сомневался, что к его пожеланиям прислушаются.