Джо Байден Сдержать обещания. В жизни и политике

Пролог

C первым принципом политики, ее основополагающим принципом, я познакомился еще в 1950-х, на кухне у дедушки, когда мне было лет двенадцать или тринадцать. Мы с родителями незадолго до того переехали в Делавэр, но почти каждую пятницу вечером мама и папа сажали меня, сестру Вэл, брата Джимми и малыша Фрэнки в машину и ехали в Скрантон, штат Пенсильвания, где мы проводили выходные в доме дедушки Финнегана. Суббота была целиком в моем распоряжении, и я играл со своими старыми друзьями из соседнего района в бейсбол, баскетбол, в полицейских и грабителей. В перерывах между играми мы направлялись в сторону Грин-Ридж-Корнерс, заходили в магазинчик Handy Dandy — за пульками для пистолетиков, а еще в Pappsy или Simmey — за конфетами (они там продавались поштучно). Магазин Simmey располагался по соседству со страховым агентством Джозефа Уолша; в его витрине можно было увидеть распятие. Это нас вовсе не удивляло. Многие покупатели в магазинах Грин-Риджа были, как и мы, католиками ирландского происхождения. Мы об этом просто не задумывались. Нам казалось, что большинство детей в нашем районе были католиками, и все мы знали, какого поведения от нас ждут. Если в субботу, когда мы шли в Simmey, на улице нам попадалась монахиня, мы приподнимали головные уборы и говорили: «Добрый день, сестра», — и всегда придерживали ей дверь. Священники в тех местах встречались часто — и пользовались заслуженным уважением. Дед мог причитать, что монсеньор Воан всегда просит пожертвовать на церковь еще немного, но любой житель Грин-Риджа, проходя мимо священника, всегда почтительно приветствовал его: «Добрый день, Отец».

Многие лавки и конторы в Грин-Ридже появились за пятьдесят лет до описываемых событий. Тогда в этот район начали ходить троллейбусы, так что ирландцы из густонаселенных районов получили возможность приезжать сюда с семьями, чтобы подышать свежим воздухом и прогуляться среди зелени. В некоторые из тех магазинов ходила еще моя мама, когда была маленькой.

Потратив мелочь, отложенную на сладости, в магазине Simmey, Чарли Рот, Ларри Орр, Томми Белл и я отправлялись в кинотеатр Roosie. Там за двенадцать центов можно было сходить на сеанс из двух фильмов, и мы обычно смотрели вестерны или «Тарзана».

Если после фильма у нас оставалось время, мы заходили в лавку Томпсона. Он держал там живую обезьяну, так что заглянуть к нему стоило в любом случае, даже если на сладости денег уже не было. Иногда мы стояли перед витриной Evelyn and E-Paul и ждали, когда мимо нас проплывет душистое облако, пропитанное ароматом карамели и мороженого. А когда солнце начинало клониться к закату, Чарли, Ларри, Томми и я шли домой, по Ист-Маркет-стрит к реке Лакаванна. На нашем берегу реки деревья были низкие, метра два с половиной в высоту, так что мы, посмотрев «Тарзана», раскачивались на ветках, как будто заново разыгрывая сцены из только что увиденного фильма. Но заманчивее всего было перебежать на другой берег по полуметровым трубам, перекинутым через реку. Мы понимали, что это не самое хорошее занятие: в пятидесятые годы в нашу речку сбрасывали сточные воды, так что была она ужасно грязной. Родители то и дело говорили нам, что так делать нельзя. Но ведь если мы в нее не упадем, никто и не узнает? Разве это смертный грех — пробежать по трубе?

Обычно мы играли у реки, пока не наступало время ужина, и тогда мы спешили домой, по проулку позади Ричмонт-стрит, где стояли в ряд одноэтажные гаражи. Мы с Томми обычно бегали по крышам гаражей, перепрыгивая с одной на другую. «Земля будет трясина. Стоит ее коснуться, и тебя сожрут аллигаторы!» Чарли и Ларри то и дело отправлялись к аллигаторам. Иногда кто-нибудь из жителей Ричмонт-стрит высовывался из окна и кричал нам: «Ну-ка слезайте с гаражей!» В общем, в субботу вечером, когда Чарли, Ларри, Томми и я возвращались наконец домой, за окнами было, как правило, уже темно.

Воскресенье выглядело совсем иначе; этот день полагалось проводить с семьей. Сначала мы отправлялись на мессу. Никто меня не спрашивал, хочу я туда идти или нет. Весь клан Финнеганов дружно следовал в католический храм Святого Павла, и церковь эта казалась нам почти родным домом. К тому времени я уже успел разобрать вопросы балтиморского катехизиса: «Кто нас создал? Кто есть Бог? Что такое Дух? Что мы подразумеваем, когда говорим, что Господь всемогущ?» И ответы: «Ибо слово Господне право и все дела Его верны. Он любит правду и суд; милости Господней полна земля». Я мог рассказать наизусть почти весь катехизис. Я знал наизусть молитву Господню и апостольский Символ веры. Я уже впервые исповедался. Дедушка Финнеган научил меня читать молитвы по четкам. И каждый вечер, когда я заходил поцеловать его перед сном, он напоминал мне: «Джо, трижды прочти „Аве Мария“, ради чистоты». Только много позже я понял, что имеется в виду целомудрие. А тогда мне казалось, что он говорит о благородстве, о чистых помыслах — об этом я слышал на проповедях в церкви Святого Павла. Речь в них шла не столько о том, чтобы быть праведным, сколько о том, что нужно творить добро.

После мессы Финнеганы и их друзья собирались в доме моего деда на Норт-Вашингтон-авеню, 2446, в самом конце троллейбусного маршрута. Ужин был уже готов и томился в духовке, так что женщины отдыхали: расположившись за накрытым кружевной скатертью столом в гостиной, они пили чай.

Дедушка же, его соседи-приятели, а иногда и кто-нибудь из товарищей, работавших с ним в Scranton Tribune, да еще мои дяди-Финнеганы, которых звали Джек и Бу-Бу, устраивались за кухонным столом. В окна лился солнечный свет, а они сидели и обсуждали спорт и политику. Это были образованные, знающие люди, интересовавшиеся самыми разными вопросами, — и они страсть как любили спорить. Споры их касались местных дел, ситуации в штате, событий в мире, конфликта Трумэна и Макартура, сложных отношений между Трумэном и сталелитейными компаниями. Они, рабочие или сыновья рабочих, поддерживали демократов, были за Трумэна, но признавали, что он, наверное, зашел слишком далеко, когда попытался захватить Youngstown Steel. Правильно, пожалуй, Верховный суд дал ему отпор. Президент должен быть президентом, а не диктатором. Это не по-американски. Но, по крайней мере, он все делал в открытую. Это им и нравилось в Гарри Трумэне: никакого притворства. Он знал, чего добивается, и не боялся сказать об этом. Компания за дедушкиным столом не доверяла новому демократическому лидеру, Эдлаю Стивенсону. Его они считали каким-то мягкотелым. У Эйзенхауэра в их глазах была презумпция невиновности; в конце концов, он был героем войны. Мой отец, который в этих разговорах участвовал мало, Айку доверял, ведь тот сумел выиграть в переговорах конкурирующих друг с другом западных союзников, где столкнулись и их национальные интересы, и амбиции таких крупных политических деятелей, как Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль, Шарль де Голль, фельдмаршал Монтгомери, генерал Паттон. Папа считал Эйзенхауэра человеком основательным, настоящим лидером. Но у Финнеганов политика Айка вызывала возражения.

Я чувствовал, что меня со страшной силой тянет на кухню к дедушкиной компании. Постоянно находиться там мне пока не полагалось, мол, мал еще, но время от времени я устраивался неподалеку и слушал, против этого спорщики не возражали. Даже когда речь заходила о местной политике — о событиях в Скрантоне и в округе Лакаванна — и разгорались бурные споры, меня никогда не прогоняли. В одно из таких воскресений, помню, они обсуждали местного политика по имени Патрик, ловкого ирландского дельца, действовавшего в интересах общины, рабочих, соседей и собственной семьи (последней в особенности!). Полагаю, лоббистские решения Патрика, даже тогда, когда он был у власти, часто оказывались в центре внимания местных газет. Те, кто помоложе, считали, что Патрику пора уйти на покой, а демократам в Скрантоне — начать учитывать веяния времени. Но мой дед, как я заметил, Патрика защищал, как бы ни ругали его собравшиеся. Однако в какой-то момент дедушка перестал выступать в его защиту и сделал то, чего никогда раньше не позволял себе на этих воскресных диспутах: он повернулся ко мне и сказал:

— Джо, ты хотел бы знать, почему твоему дедушке нравится Патрик.

— Нет-нет, дедушка. Нет.

— А тебе, мой дорогой, нравится Скрантон, правда?

Какого ответа он ждал от меня? За столом дедушки Финнегана не соврешь. Уильям Скрантон казался мне воплощением честного гражданина. Он был из тех людей, которых уважал мой отец. Его предки основали наш город. На войне он, как и мой дядя-герой, служил летчиком. Скрантон получил хорошее образование и занимался общественной деятельностью.

— Ну да. Да, дедушка. Он мне нравится.

— Джо, дай-ка я тебе объясню, чем Патрик отличается от Билла Скрантона. Когда я прошу Патрика чем-нибудь мне помочь, он может ответить «да», но может ответить и «нет». Он может посмотреть на меня и сказать: «Прости, Эмброуз. Должен тебя огорчить». И я это переживу. Патрик все, что думает, говорит мне прямо в глаза. Иногда я с ним не соглашаюсь, но он меня уважает и честен со мной.

Дедушка подозвал меня к себе, обнял за талию и притянул ближе.

— А ты знаешь, Джо, где живет семья Скрантона? — Я вполне представлял себе, в каком доме могут жить Скрантоны. Наверняка в особняке. Дед сказал: — Я могу позвонить прямо сейчас и сказать: «Мистер Скрантон, это Эмброуз Финнеган из Tribune. У меня есть одна проблема. Можно к вам приехать?» Он ответит: «Конечно. Приезжайте, Эмброуз», — самым вежливым на свете голосом. И вот я поднимаюсь по высокой лестнице, стучу в дверь, появляется его помощник Дживс. Дживс пригласит меня в дом. Возьмет мое пальто. Потом проводит меня в библиотеку и предложит шерри. — Я не знал, что такое шерри, а дедушка не счел нужным пояснить, но, судя по всему, это была какая-то хорошая штука. — И тут, наконец, ко мне выйдет мистер Скрантон и скажет: «Эмброуз, чем могу быть вам полезен?» И я расскажу ему о своей проблеме. А он ответит, что будет рад помочь.

И тут дедушка ударил меня между лопаток. Так сильно, что я вздрогнул. Я было решил, что он рассердился на меня, что я его чем-то огорчил. Кровь прилила к моим щекам. Но дедушка продолжал свой рассказ:

— «Эмброуз, — скажет он, — я с радостью вам помогу».

И только когда я, Джо, возьму пальто, выйду за дверь и спущусь на первый этаж, я почувствую, что по спине моей стекает тонкая струйка крови.

— Знаешь, как мы, ирландцы, такое называем, Джо? — сказал один из моих дядей. — Мы говорим: пинок от благородных ножек.

Дедушка даже не взглянул на него. Пристально глядя мне в глаза, он продолжил:

— Запомни, Джо: такие люди, как Скрантон, никогда бы не поступили со своими друзьями в загородном клубе так, как они могут поступить с нами на улице. Они думают, что заниматься политикой — ниже их достоинства. Они думают, что политика существует только для поляков, ирландцев, итальянцев и евреев.

Я знал, что Эмброуз Финнеган — демократ, и он, ирландец, имеет зуб на высшее общество вроде Скрантонов, но все же мне не казалось разумным ставить крест на мистере Скрантоне. Отец всегда говорил мне, что нельзя винить человека за то, что он богат. И все же я понимал, что дедушка пытается объяснить мне что-то более важное, чем суть классовых различий.

Он хотел, чтобы я понял две принципиальные вещи: во-первых, что ни один человек и ни одна группа людей не стоит выше других. Государственные служащие должны уважать каждого, и не важно, нравится ли им то, что этот человек говорит. И во-вторых, что политика — вопрос личной чести. Когда что-то обещаешь, твой долг это выполнить. Дал слово — держи.

Сколько я себя помню, у меня всегда были самые возвышенные представления о том, какой должна быть политика. И она может такой быть. Я верю, что если занимаешься политикой честно, то сможешь сделать так, чтобы людям жилось лучше. И честность здесь — минимальная ставка, позволяющая вступить в игру. Прошло почти сорок лет с тех пор, как я вступил на этот путь, но я не устаю восхищаться тем, какие возможности несет в себе политика и государственная служба. Признаться, я, как и мой дед, искренне считаю избранную мной профессию благородным призванием.

С самого детства я знал, каким человеком я хочу стать. Эту картину помогли мне нарисовать в своем воображении мама и папа, уроки в католических школах, где я учился, а еще истории о нашем семейном герое, дяде Бози, пилоте, сбитом во время Второй мировой войны, и моя собственная вера в то, что в будущем я смогу многого добиться. Подростком и студентом я видел, как меняется моя страна благодаря таким людям, как Мартин Лютер Кинг, Джон Кеннеди, Роберт Кеннеди, и я был потрясен их красноречием, их убежденностью, самим размахом того, о чем они мечтали. Я знал, что хочу тоже вершить эти перемены. Я лишь не знал, как это сделать. Плана действий у меня тогда еще не было, но я все же знал, что приду к этому. Так сложилось, что еще в молодости передо мной открылись замечательные возможности проявить себя в области политики. И когда это произошло, я без колебаний воспользовался ими, потому что уже ясно представлял, что я должен был сделать и как мне вести себя, чтобы использовать их в полной мере.

Когда я вспоминаю свои первые политические выступления, я понимаю, что в начале моей деятельности меня вдохновляли не только Мартин Лютер Кинг или Кеннеди. Не менее важную роль для меня сыграла бесхитростная вера моего дедушки в то, что благополучие нашей стране принесут лидеры, которые прямо говорят о том, что видят: «Люди не знают, кому или чему они могут верить, но больше всего они боятся верить политикам», — сказал я, обращаясь к собравшимся в Hotel du Pont в Уилмингтоне, где я объявил о выдвижении моей кандидатуры в Сенат в 1972 году.

Нам нужны государственные деятели, которые смогут встать и прямо сказать, что они думают… В последние годы страна терпела неудачи не потому, что народ не в состоянии справиться с возникающими сложными задачами, но потому, что обе наши главные политические партии не умеют честно и бесстрашно представить эти задачи народу и довериться готовности народа делать то, что нужнее всего для страны. Мы все знаем, — или, по крайней мере, нам так твердят, — что наш народ разобщен. И мы знаем, что в этом есть доля правды. Слишком часто позволяли мы нашим разногласиям стать выше нас. Мы слишком часто позволяли честолюбивым людям играть на этих различиях ради политической выгоды. Мы слишком часто прикрывались нашими различиями, и никто не пытался вывести нас за их пределы. Но все наши различия кажутся такими незначительными рядом с ценностями, которые все мы разделяем. <…> Я баллотируюсь в Сенат потому, что… я хочу, чтобы система снова заработала, и я убежден, что именно этого желают все американцы.

Я верил в это в 1972 году и верю до сих пор. Отцы-основатели создали выдающуюся, блестящую политическую систему, которую поколения американцев, одно за другим, использовали для того, чтобы сделать страну более честной, более справедливой, более ориентированной на человека, более приверженной соблюдению личных прав. В Соединенных Штатах действует самая эффективная и справедливая система управления из всех существовавших в мире. В самой системе нет ничего неправильного по сути; остается каждому из нас приложить усилия, чтобы заставить ее работать.

На меня возложена честь служить этой цели. Я больше половины своей жизни провел на посту сенатора от штата Делавэр. Прошло почти тридцать пять лет, а меня еще больше, чем поначалу, увлекает моя работа, я еще сильнее, чем раньше, предан своему делу. Каждый день вы читаете или слышите о плачевном состоянии нашей национальной политики, о серьезных разногласиях между партиями, где проявляются в первую очередь партийные интересы, и о том, как недопустимо грубо ведется обсуждение тех или иных вопросов. Я не отрицаю этого, но мне, как человеку, который находится на той самой арене, кажется, что в ситуации нет ничего необратимого или фатального. Мы всегда можем изменить мир к лучшему. Я верю в это, иначе я не работал бы в политике до сих пор. Более того, я чувствую, что сегодня у меня для этого больше возможностей, чем за всю мою предшествующую карьеру. Может быть, это потому, что сейчас, после стольких лет моей службы, ко мне действительно прислушиваются.

В истории Сената было лишь несколько десятков человек, служивших в нем дольше меня. Когда меня избрали в 1972 году, мне было двадцать девять, так что мне еще пришлось дожидаться следующего дня рождения, чтобы принять присягу. Я еще застал сенаторов-«гигантов». Возможно, они были не лучше и не хуже тех, кто служит сегодня, но всех их, от диксикратов до прогрессистов, хорошо знали в стране: Джеймс Истленд, Сэм Эрвин, Джон Стеннис, Барри Голдуотер, Уоррен Магнуссон, Стюарт Саймингтон, Джейкоб Джавитс, Генри «Скуп»[2] Джексон, Абрахам Рибикофф, Филип Харт. И лучшие из них, такие как Майк Мэнсфилд и Хьюберт Хамфри, заслужили для Сената уважение американского народа. Когда я впервые оказался там, я ощутил благоговение, и это чувство не покидает меня до сих пор. И сейчас, тридцать пять лет спустя, у меня все еще мурашки бегут по коже, когда я выхожу на Union Station и вижу купол Капитолия.

Я начал подниматься с самой нижней ступеньки: помню, мне, как самому младшему, дали такой крошечный кабинет, что моим сотрудникам приходилось подниматься с мест, когда кто-то приходил, потому что иначе дверь было не открыть. Тогда я намеревался служить в Сенате полгода, не дольше. Но в результате я продержался так долго, что успел побывать, в разное время, председателем судебного комитета и комитета по международным отношениям. За шесть сроков, которые я был сенатором, многое изменилось: что-то к лучшему, что-то к худшему. Я служил с последними сторонниками сегрегации из южных штатов, а потом стал свидетелем того, как принесли присягу Кэрол Мозли-Браун и Барак Обама. В 1973 году у нас не было ни одной женщины-сенатора. Сегодня их шестнадцать, и у одной из них есть серьезные шансы занять в будущем президентский пост. В залах заседаний комитетов, в конференц-залах, в гардеробе и в зале заседаний самого Сената я наблюдал всеобщее падение нравов и растущее нежелание моих коллег посмотреть на мир глазами другого человека. За две кампании я видел, как партийные интересы ставят во главу угла, а еще наблюдал, что деньги все больше получают решающее значение как в предвыборных кампаниях, так и в управлении. Но я также видел тысячи маленьких проявлений доброты в отношении политических оппонентов и сотни поступков, исполненных личного и политического мужества.

Правила и традиции Сената направлены на то, чтобы его члены раскрыли на службе все свои лучшие качества. В начале моего первого срока президенту Ричарду Никсону суды приказали передать им уотергейтские пленки[3], и казалось, что над правительством замаячил конституционный кризис. Президент попросил сенатора Джона Стенниса посодействовать ему в этом деле: прослушать записи, сделать для коллег краткий отчет, но не раскрывать содержание пленок всему Сенату. Стеннис отказался. Он не будет выступать на стороне исполнительной власти; пленки с записями должны быть доступны всем. Джон Стеннис действовал принципиально, и его целью было поддержать Конституцию. Я помню, что он сказал в тот день на собрании Демократической партии: «Я долго и упорно думал о том, в чем состоит моя обязанность. И я решил, что долг чести обязывает меня… Я ведь служу Сенату. Не президенту. Поэтому я не буду слушать эти пленки. Я служу Сенату». О себе я тоже могу с гордостью сказать: я служу Сенату. В этой работе я проявляю мои сильные стороны, здесь реализуются мои глубочайшие убеждения.

Я служу гражданам штата Делавэр, но я также служу Конституции и народу. Джордж Вашингтон говорил, что решениям, как чашечке кофе, необходимо слегка остыть, и задачу Сената он видел в том, чтобы «охлаждать» решения, действуя вне сиюминутных политических задач. Основополагающие документы страны призывают сенаторов Соединенных Штатов проявлять дальновидность как в национальных, так и в международных делах; решать любые вопросы мудро и взвешенно, идет ли речь о личных или коллективных решениях; защищать меньшинство от разрушительной силы большинства; а также неотступно следить за действиями президента, если он или она превышает пределы своих полномочий. Сенат был создан для этой независимой и сдерживающей роли, и этот почетный долг и эта ответственность стоят превыше партийных споров, в любой день и любое десятилетие.

На посту сенатора Соединенных Штатов я был свидетелем истории (и сам сыграл в ней небольшую роль): война во Вьетнаме, Уотергейт, захват американских заложников в Иране, выдвижение Борка, падение Берлинской стены, воссоединение Германии, распад Советского Союза, теракт 11 сентября, две войны в Ираке, президентский импичмент, отставка президента, президентские выборы, исход которых определил Верховный суд. Я побывал в зонах военных действий по всему миру, я видел, что такое геноцид. Я вел непростые переговоры с Косыгиным, Каддафи, Гельмутом Шмидтом, Садатом, Мубараком и Милошевичем. Я видел, как боролись за президентский пост Никсон, Форд, Картер, Рейган, Клинтон и оба Буша. Я сам участвовал в президентской гонке, финал которой для меня был похож на крушение сошедшего с рельсов поезда, и мне только и оставалось, что подбирать обломки… а потом я чуть не умер от аневризмы сосудов головного мозга. Мне пришлось восстанавливать и здоровье, и репутацию, и карьеру в Сенате. Годы, прошедшие с тех пор, стали для меня самыми плодотворными. Из моих достижений в общественной жизни я больше всего горжусь тем, что содействовал прекращению геноцида на Балканах и обеспечил принятие закона «О насилии в отношении женщин»[4] в его полной редакции. Если бы я не совершил ничего кроме этого (и если ничего не сделаю в будущем), для меня эти два результата окупают все те трудности и сомнения, которых у меня было немало за мою долгую карьеру.

Я многое узнал о себе за эти годы, но мне кажется, что еще более важное знание я вынес для себя об американском народе — о том, что дает нам повод для особой гордости. В 1972 году, когда я впервые выиграл на выборах и стал сенатором, я часто говорил, что глубоко верю в американский народ, — и говорил это абсолютно искренне. Я не просто провозглашал это в моих выступлениях — я и с женой перед сном беседовал о том же. Я очень гордился нашей предвыборной кампанией 1972 года; мы действовали честно, прямолинейно и справедливо. Я искренне верил, что поступал именно так, как учил дедушка. Предвыборная кампания «Байдена — в Сенат» опиралась на стремление сохранить политику честной, и мне казалось, что эти усилия оправдались. Я говорил об этом со своей женой Нейлией, мы тогда переехали в большой новый дом: «Я глубоко верю в это, Нейлия. Искренне верю. Верю в американский народ». Нейлия всегда была дальновиднее, чем я. «Джо, — сказала она, — а что бы ты сейчас чувствовал, если бы проиграл?»

Честно признаюсь: у меня нет абсолютной веры в правильность суждений и мудрость американского народа. Все мы люди, и всех нас можно ввести в заблуждение. Когда лидеры не доверяют гражданам, мы не можем ожидать от них правильных решений. Но в сердце американского народа я верю и абсолютно убежден в своей вере. Самый ценный ресурс нашей страны — это выдержка, решимость, мужество, элементарная порядочность и непреклонная гордость наших сограждан. Мне знакомы тысячи простых американцев, на чьи плечи легла тяжелая ноша, что сломало бы многих из нас, а эти люди каждый божий день встают и — шаг за шагом — как-то справляются. Причем большинство из них делает это, не требуя для себя каких-то особых привилегий и не призывая никого из них пожалеть, несмотря на то, что многие из тех, кому повезло чуть больше, всегда рады сделать что-то, чтобы облегчить их положение. Я верю в великодушие, решительность и благородство моих сограждан. Я неоднократно в этом убеждался, но наиболее ясно осознал 11 сентября 2001 года, через несколько часов после террористических атак, направленных на Всемирный торговый центр и Пентагон.

В тот момент, когда самолеты врезались в башни, я ехал на поезде из Уилмингтона в Вашингтон, и когда я в то утро вышел со станции метро Union Station, я увидел, как пелена дыма тянется от Пентагона через реку Потомак. Это было невероятно спокойное утро. Почти не чувствовалось ветра. Было так тихо, что я слышал свое дыхание, когда шагал в сторону Капитолия. Меня поразило светившее мне в лицо теплое солнце и ослепительное кобальтово-голубое небо, почему-то без привычных следов от самолетов. А под этим спокойным небом в Вашингтоне нарастала паника. Из Капитолия уже всех эвакуировали. В парке между Капитолием и Union Station толпились сенаторы, члены Палаты представителей и их сотрудники. Некоторые разговаривали по мобильным. Некоторые уже обсуждали вопросы финансирования программы «Звездные войны», той самой, которая была разработана еще при Рейгане. Полиция Капитолия никого не пускала обратно в здание, но для избранной группы должностных лиц на командном пункте, расположенном на верхнем этаже четырехэтажного здания позади Сената, проводили брифинги. Большинство членов обеих палат расположились этажом ниже. Так что я ходил с одного этажа на другой, пытаясь убедить всех, кто готов был меня выслушать, что мы должны вернуться к заседаниям и показать американскому народу, что мы продолжаем работать. Никто не двинулся с места; лидерам обеих партий внушали, что они должны быть готовы покинуть город. Конгрессмен Боб Брейди, который также призывал наших коллег вернуться на заседание, в конце концов не выдержал и сдался. Он решил, что сможет быть чем-то полезен в своем округе, в Филадельфии, и предложил по пути подвезти меня в Уилмингтон. Мы с Брейди шли среди столпившихся у здания репортеров и чувствовали, как нарастает паника; журналисты, естественно, стремились услышать хоть какие-то комментарии по поводу происходящего. «Сенатор Байден, — сказала мне репортер канала ABC, — сенаторы, с которыми я говорила, и члены Конгресса сказали, что мы сейчас находимся в состоянии войны. Сенатор Шелби, высокопоставленный член комитета по разведке, сказал, что мы сейчас фактически находимся в состоянии войны. Мы должны быть в режиме боевой готовности. А сенатор Чак Хэйгел говорит, что нужно ввести режим безопасности на границах, закрыть наши аэропорты, ввести новые меры по защите государственных учреждений. Что вы можете сказать по этому поводу?»

«Надеюсь, это не так», — сказал я ей и зрителям ее канала.

Я сказал бы иначе. Я бы сказал, что мы столкнулись лицом к лицу с реальностью. Это реальность, о существовании которой мы знали, и мы понимали, что она может настать в любой момент.

Эта реальность, которая в той или иной степени уже проявила себя в других странах. Но если для того, чтобы ответить на вызовы этой реальности, мы должны урезать наши гражданские свободы, отказаться от привычного порядка действий, то получится, что мы действительно проиграли войну. Ведение же этой войны для нас состоит в том, чтобы показать, что наши гражданские свободы, гражданские права, право быть свободными, свобода передвижений не претерпели фундаментальных изменений… Мы можем многое предпринять, чтобы значительно снизить риск подобных событий в будущем, и при этом не поступиться своей национальной сущностью…Наш народ так велик, силен, сплочен и такую силу обретает в своем единстве и в своих ценностях, что наше единство ничто не может поколебать. И этого не случится. Этого не случится.

К тому времени руководство Сената и Палаты представителей уже убедили отправиться на вертолетах в охраняемое место где-то в Западной Вирджинии. Вице-президента потихоньку увезли в неизвестном направлении. Президент летал из одного безопасного места в другое на самолете ВВС; его убедили, что возвращаться в Вашингтон слишком опасно.

К тому времени, как мы выехали на дорогу, ведущую в Уилмингтону, башни-близнецы уже рухнули, а число погибших в Нью-Йорке оценивалось в пять, шесть, семь тысяч или даже больше. Но когда я вернулся домой и включил телевизор, я понял, что сердце Америки бьется все с той же силой. В больницах Нью-Йорка дежурили врачи и медсестры, готовые оказать помощь раненым. На улицах выстроились длинные очереди: жители Нью-Йорка дожидались возможности сдать кровь, несмотря на слухи о том, что запасов крови уже достаточно. Я видел их лица и понимал, что они рвутся что-нибудь сделать, что угодно. Никто не говорил о боевой готовности и не призывал к возмездию. Они просто хотели внести свою лепту. В тот день я снова осознал, что даже тогда, когда лидеры страны в Вашингтоне смолкли, народ Америки оказался на высоте. Я смотрел на тех, кто стоял в очереди сдавать кровь, и не сомневался, что страна поднимется после удара, встретит новый вызов лицом к лицу, и это преодоление сделает ее сильнее.

Для меня это первый принцип жизни, основополагающий принцип, тот урок, который вы не усвоите, внимая наставлениям мудрецов: Вставай! Умение жить заключается в том, чтобы подняться, когда тебя сбили с ног. Этот урок нагляден, и я хорошо усвоил его на практике. Я получал этот урок каждый день, пока рос в приземистом двухэтажном доме в пригороде Уилмингтона, в штате Делавэр. Мой отец, Джозеф Робинетт Байден-старший, был немногословен. Я всему учился у него, когда наблюдал за ним. В молодости он пережил тяжелые удары судьбы и знал, что уже не сможет вернуть то, что потерял. Но он никогда не опускал руки. Утром он всегда вставал первым и, чисто выбритый, элегантно одетый, варил кофе и отправлялся в автосалон, на работу, которая ему никогда не нравилась. Мой брат Джим говорил мне, что почти каждое утро слышал, как папа поет на кухне. Отец обладал особой силой духа. Он никогда не сдавался и никогда не жаловался. «Этот мир вовсе не обязан тебе по гроб жизни, Джо», — говорил он, но в голосе его не было злобы. Ему некогда было себя жалеть. Для него было не так важно, сколько раз какого-то человека жизнь отправляла в нокдаун: важно было, как быстро тот снова поднимался на ноги.

Вставай! Он много раз повторял это, и эти слова эхом отзывались и в моей жизни. Мир с размаху швыряет тебя на землю? Мой отец говорил: «Вставай!» Лежишь в постели и жалеешь себя? Вставай! На футбольном поле получил по заднице? Вставай! Получил плохую оценку? Вставай! Девушке, которая тебе нравится, родители запретили встречаться с тобой, потому что ты католик? Вставай!

Этот призыв звучал и в очень серьезных случаях — когда поддержать меня мог только один голос — мой собственный. Что, сенатор, после операции вы, возможно, не сможете говорить? Вставай! Газеты называют тебя плагиатором, Байден? Вставай! Ваша жена и дочь… Простите, Джо, мы сделали все, чтобы их спасти, но не смогли. Вставай! Провалил экзамен на юридическом? Вставай! В школе над тобой смеются, потому что ты заикаешься, Ба-ба-ба-ба-Байден? Вставай!

Глава 1 Impedimenta

Джо Импедимента — таким прозвищем наградили меня одноклассники в первом же полугодии средней школы, когда у нас было по два урока латыни в день. Impedimenta — одно из первых интересных слов, которые мы выучили, означало «обоз, мешающий продвижению к цели». Так я стал Джо Импедимента или Джо Дэш[5]. Многие думали, что Дэш — это из-за футбола. Я действительно быстро бегал и приносил команде много очков. Но ученики католической школы для мальчиков обычно придумывают не те прозвища, которыми можно гордиться. Дэшем меня прозвали не за успехи на футбольном поле, а за неудачи в учебе. Моя речь была похожа на азбуку Морзе. Точка-точка-точка-тире-тире-тире-тире. «Эй, ребя-бя-бя-та, з-за-за-за-ткнитесь!»

Заикание было тем самым обозом, который мешал мне двигаться. Оно проявлялось не всегда. Когда я был дома с братьями и сестрой, или болтался с приятелями на улице, или болтал с игроками на футбольном поле, я говорил нормально, но в новой ситуации, или в новой школе, или когда нужно было читать перед классом, или когда я хотел пригласить девушку на свидание, я не мог произнести ни слова. В первый год в средней школе меня из-за заикания освободили от публичных выступлений. Все остальные должны были сделать сообщение на утреннем собрании, встав перед аудиторией из двухсот пятидесяти учеников. А я был освобожден. И все это знали. Может быть, они не придавали этому особого значения — у них были собственные причины для беспокойства, — но я много из-за этого переживал. Меня как будто поставили в угол всем на посмешище. Другие дети смотрели на меня, как на дурачка, и смеялись. Как же мне хотелось доказать, что я такой же, как все. Даже сегодня я помню, какой ужас и стыд я тогда испытывал, как выходил из себя, как будто все это случилось только что. Временами мне казалось, что с таким недостатком мне нечего ждать от будущего. Я боялся, что о заикании напишут в моей эпитафии. Бывало, я спрашивал себя, как мне с этим справиться и получится ли это вообще.

Смешно сказать, но если бы мне дали шанс вернуться в прошлое и вычеркнуть из своей жизни те мучительные дни, когда я страдал от заикания, я бы не согласился. Это бремя оказалось для меня просто даром Божьим. Я нес этот груз и становился более сильным и, как я надеялся, лучшим человеком. И именно то, чему меня все это научило, оказалось бесценным уроком на всю жизнь и помогло в моей карьере.

Я начал беспокоиться из-за заикания, когда еще жил в Скрантоне, штат Пенсильвания, где я ходил в начальную школу. Когда я ходил в подготовительный класс, родители повели меня к логопеду в Мэривуд-колледже, но особых результатов от занятий не было, так что я побывал там только несколько раз. Честно говоря, я не позволял заиканию помешать мне делать то, что для меня было действительно важно. В классе я был младше остальных, а ростом меньше ровесников, но зато я всегда показывал, что ничего не боюсь. На спор я забирался на вершину горящей свалки, раскачивался на веревке над стройплощадкой, пробегал под движущимся самосвалом. Мне достаточно было ясно вообразить, как я что-то делаю, и я уже понимал, что могу это сделать. Мне и в голову не приходило, что что-то будет для меня невозможным. Мне очень не хватало уверенности, когда нужно было говорить, но зато в своих спортивных способностях я никогда не сомневался. Заниматься спортом было для меня совершенно естественным делом в той же мере, как неестественным для меня было выступать устно. И спорт помогал мне добиться признания — и не только. В игре я ничего не боялся, и даже в те годы, когда я заикался, именно я всегда требовал дать мяч мне.

Кто завершит этот матч? «Дай мяч мне». Команде нужен тачдаун прямо сейчас. «Дай мяч мне». Мне было восемь лет, я обычно оказывался самым маленьким на поле, но мне нужно было получить мяч, и мне его давали.

Когда мне исполнилось десять, мы переехали из Скрантона, где я знал в своем районе каждый уголок, в Уилмингтон, штат Делавэр. Отцу было никак не найти хорошую работу в Скрантоне, а его брат Фрэнк постоянно внушал ему, что в Уилмингтоне с работой дела обстоят лучше. Там братья Байдены провели почти все свои школьные годы, так что отец в некотором роде возвращался домой. А все остальные чувствовали, что предстоит разлука с родными местами. Моя мама родилась и выросла в Скрантоне, но решительно настроила себя относиться к переезду так же, как и отец; она просто не желала смотреть на это иначе. Это прекрасная возможность. Мы начнем все заново. У нас будут новые друзья. Мы переезжаем в совершенно новый район, в новенький дом. Он нам достается не после прежних жильцов. Мы будем в нем первыми. Все казалось прекрасным. Мама и к моему заиканию относилась так же. Она не могла долго переживать из-за трудностей. Джо, ты такой красивый. Джо, ты отличный спортсмен. Джо, ты очень умный. Тебе, мой милый, есть что сказать, и ты просто не поспеваешь за собственными мыслями. И если другие дети надо мной смеялись, что ж, им же от этого хуже. Они просто завидуют.

Она знала, какими жестокими бывают дети. Когда мы переехали в Уилмингтон, она твердо решила, что в школе отдаст меня на класс младше. Мало того что я был младше остальных и маленького роста, но я еще и пропустил много занятий в школе в Скрантоне, в тот год я болел, и мне удалили миндалины и аденоиды. Поэтому, когда мы приехали в Уилмингтон, мама настояла, чтобы я снова пошел в третий класс, и никто из учеников школы Святого Розария не знал, что я повторяю класс по требованию мамы. Так мы начинали новую жизнь в Уилмингтоне.

Собственно, мы переехали на окраину Уилмингтона, в рабочий район под названием Клеймонт, недалеко от границы с Пенсильванией. Я до сих пор помню, как мы ехали в Делавэр. Все это казалось приключением. Папа сидел за рулем, мама — на переднем сиденье, а сзади — мы трое: я, мой брат Джимми и шестилетняя сестренка Вэлери, которая была моим лучшим другом. По Филадельфийской магистрали мы пересекли границу штата, проехали мимо сталелитейного завода Уортов, мимо General Chemical Company и нефтеперерабатывающих заводов. Везде высились трубы, извергающие дым. Мы проехали мимо поселений Уортленд и Оверлук, где тянулись в ряд дома, построенные сталелитейным заводом для рабочих в начале двадцатого века. В Уортленде жили в основном итальянцы и поляки; в Оверлуке — чернокожие. Поселения находились примерно в миле от Бруквью-Апартментс, где и располагался наш новенький домик с садовым участком. Мы свернули с магистрали. Вот мы и дома.

Бруквью напоминал лунный пейзаж. Над районом возвышалась огромная водонапорная башня. Кругом не было видно ни одного дерева. Главная дорога, по которой мы ехали, сделала плавный поворот. В стороне от дороги были «дворы». С одной стороны уже стояли готовые дома, а на другой еще шло строительство. Тяжелая техника стояла среди гор земли и красной глины. Был жаркий летний день, поэтому мы ехали с открытыми окнами. Я до сих пор помню запах этой красной глины, сернистый смрад, доносившийся из недр земли. Когда мы ехали по главной улице к нашему новому дому, мама заметила тесные одноэтажные домики. Они были цвета горчицы. Папа, кажется, увидел, с каким выражением лица мама рассматривала свой новый район.

— Не волнуйся, милая, — сказал он ей. — Мы будем жить не в таком. У нас будет другой дом.

Он остановил машину в конце дороги и указал из окна на большой дом, газон перед которым еще не успели привести в порядок. Наш новый дом оказался двухэтажным, белым, и его украшали тонкие колонны — что-то напоминающее поместье Тара, как мне кажется, — а по сторонам было по одноэтажному крылу.

— Вот и он, — сказал папа.

— Весь этот дом? — спросила мама.

— Нет, только средняя часть, — пояснил он. И добавил: — Не волнуйся, милая, мы здесь не навсегда.

С заднего сиденья мне было видно, что мама плачет.

— Мама! Что случилось, мамочка?

— Это я от радости. Как же тут прекрасно! Как же тут прекрасно!

На самом деле дом показался мне совсем неплохим. Это была уменьшенная копия домов в колониальном стиле, с залом посередине и спальнями наверху. Мне досталась комната в задней части дома, так что из окна я видел предмет моих заветных мечтаний, мою страну Оз: Арчмер. Посреди рабочего городка при сталелитейном заводе, на расстоянии меньше мили от предприятий и как раз напротив наших домов в Бруквью-Апартментс, стоял особняк. И это был первый особняк, который я видел в своей жизни. Я мог смотреть на него часами. Джон Джейкоб Раскоб построил этот дом для своей семьи еще до того, как в Клеймонте появились сталелитейные, химические и нефтеперерабатывающие заводы. Раскоб, личный секретарь Пьера Дюпона, обладал талантом приумножать деньги. Он убедил Дюпонов приобрести большую долю в General Motors и стал финансовым директором этой компании. Раскоб также много сделал для католиков. Часть своего состояния он вложил в благотворительный фонд, а еще он руководил предвыборной кампанией первого католика среди кандидатов в президенты, демократа Эла Смита. В 1928 году демократы собирались в библиотеке Арчмера, чтобы обсудить свою политическую стратегию. Потом Раскоб построил Эмпайр-стейт-билдинг.

А в Клеймонте он построил особняк, который назвал «Патио у Арчмера». Это было великолепное здание в итальянском стиле, с отделкой мрамором. Арчмер означает «арка у моря» — по склону к реке вела аллея вязов, сомкнувших свои кроны наподобие арки. Но когда неподалеку от Патио стали селиться семьи рабочих и появились шум и пыль от заводов, Раскоб решил, что с него довольно неудобств, и продал особняк ордену католических священников. Норбертинцы устроили там частную школу для мальчиков. Когда я поселился напротив Академии Арчмер, этой школе было всего двадцать лет.

В тот год, когда я играл в футбол за CYO[6], нашим тренером был доктор Анзелотти, химик из DuPont, сыновья которого учились в Арчмере. Руководство Арчмера разрешило доктору Анзелотти тренировать нас на площадке у школы. С того самого момента, как я оказался за высокой оградой из кованого железа, окружавшей школу, и пошел по дороге — в школе ее называли, как в сказке, «дорогой из желтого кирпича», — я уже понимал, в какой именно средней школе я хочу учиться. Я не смотрел на Арчмер как на трамплин к великим достижениям. В десять лет мне хотелось просто попасть в Арчмер. Я сидел у себя в комнате, смотрел в окно и мечтал о том дне, когда войду с парадного входа и стану учиться в этой школе. Я мечтал о том дне, когда сделаю тачдаун или выиграю хоум-ран.

Я поступил в третий класс в школу Святого Розария. Это была католическая школа в полумиле от Филадельфийской развилки. Там-то сестры из ордена Святого Иосифа и помогали мне вершить путь в новый для меня мир. Они осуществили для меня связь между Скрантоном и Клеймонтом. В школе у монахинь я чувствовал себя как дома. Для меня католическая вера имеет не меньшую культурологическую ценность, чем ее теологический смысл. Мои представления о самом себе, о семье, об обществе, о мире в целом сложились под влиянием моей религии. Это не столько Библия, заповеди блаженства, десять заповедей, таинства, молитвы, которые я выучил. Это целая культура. Одна из причин, по которой я до сих пор исповедую католицизм, — это монашеский труд сестер. Прошлым летом в Дубьюке, штат Айова, мой местный политический союзник Тери Гудманн отвез меня в монастырь Святого Франциска. Это прекрасное старое здание, похожее на строения университетов Лиги плюща. По дороге мы остановились у Hy-Vee, чтобы купить мороженого для сестер: сын Джин Финнеган Байден не приедет к монахиням с пустыми руками. Я вспомнил, как в начальной школе, в последний день перед праздниками, все мои одноклассники преподносили учительнице-монахине маленькие рождественские подарки. На столе появлялась горка маленьких упаковок ароматного мыла. (А что еще дарить монахине?) Весь следующий год сестры всегда пахли лавандой. Я не встречал монахини, которая не пахла бы лавандой.

Поэтому я приехал в монастырь в Дубьюке, захватив несколько галлонов мороженого, но тут же начал беспокоиться, что на всех не хватит. Тери ожидал, что придут десять-двенадцать сестер, а на самом деле их собралось около четырех дюжин. Многие были из поколения моих школьных учительниц.

Я приехал, чтобы поговорить о ситуации в Ираке, и сестры искренне хотели понять, в чем суть конфликта между религиозными группами в этом регионе. Они засыпали меня вопросами о суннитах, шиитах и курдах. Им было важно узнать об истории религии курдов, они спрашивали меня, откуда я сам узнаю, что тревожит сейчас иранский народ. Многие из этих монахинь в прошлом были учительницами; знаниям придавали огромное значение. Мы говорили о нашей церкви, потом перешли к проблемам женщин, образованию и национальной безопасности. Не знаю, соглашались ли монахини с моей официальной позицией по различным вопросам, но они смотрели на меня с улыбкой. Даже когда мы открыли мороженое, они продолжали задавать вопросы. И когда я уже собирался уходить, Тери спросил сестер, не могли бы они в ближайшие дни молиться за успехи Джо Байдена в его общественной карьере. Но они сделали нечто гораздо большее. Сестры встали вокруг меня в круг, подняли руки над моей головой и запели благословение, которое обычно предназначается для монахини, отправляющейся в путь куда-то далеко, где ей предстоит вершить божий труд, «благослови и сохрани тебя Господь». Сестры были такие милые и искренние, что я как будто вернулся в детство, в те мгновения, когда я чувствовал, что соприкасаюсь с чем-то большим, намного больше меня самого. Это не было ни божественным откровением, ни призывом к покаянию. Такое состояние для меня совершенно естественно. В Дубьюке, штат Айова, я почувствовал себя совсем как дома благодаря сестрам из ордена Святого Франциска.

Итак, первыми моими учителями были монахини. В школе Святого Розария, как и в школе Святого Павла в Скрантоне, учили чтению и письму, математике, географии и истории, но при этом в учениках воспитывались и такие добродетели, как порядочность и честность. Наставления напоминали строки из Библии: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». В школе мы учились приближаться к такой любви. Не требуется отдавать жизнь, но нужно благородно помочь пожилой даме перейти на другую сторону улицы. Благородно помочь тому, кому повезло меньше, чем тебе. Благородно заступиться за того, к кому пристал хулиган. Благородно вмешаться за правое дело.

Однажды в школе Святого Розария наша учительница, сестра Мишель Мари, ненадолго отлучилась из класса. Когда она вышла, Сонни Дерамо швырнул стирательную резинку. Когда учительница вернулась, резинка все еще лежала на полу.

— Кто это сделал? — спросила сестра Мишель Мари. Все молчали. Никто не сказал ни слова. — Значит, вы все останетесь после уроков, пока тот, кто это сделал, не признается. — И тогда я поднял руку.

— Это сделал я, сестра.

А после уроков она отправила домой всех, кроме меня.

— Байден, ты останешься после уроков.

Я знал, что это значит. Придется сто раз написать на доске: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

Когда остальные ученики ушли, она указала мне, где сесть, и сказала:

— Ты сознался в том, чего не совершал. — Я кивнул, полагая, что меня сейчас отпустят. — Достойно восхищения, — продолжала сестра Мишель Мари, — но тебе все равно придется отвечать за проступок. Останешься после уроков.

Сестра высказала свою точку зрения, которую я никогда не забуду. Когда решаешь вмешаться, нужно быть готовым к последствиям.

Священников мы видели по воскресеньям, а монахини были с нами каждый день. Сестра Лоуренс Джозеф играла с нами в бейсбол — подоткнув свою длинную тунику, она бегала по базам. В спорте я преуспевал, но, хотя мама и настояла, чтобы я пошел учиться на класс младше, я все равно оказался меньше ростом, чем почти все остальные мальчишки, и сестра Лоуренс Джозеф знала, что меня это беспокоит. «Знаешь, а мой брат тоже был маленького роста, Джо, и все же он стал очень хорошим спортсменом». Они всегда меня подбадривали. Почти все мои учителя пытались помочь мне справиться с заиканием. Они, как и мама, напоминали мне, что я хороший мальчик, умный, отличный спортсмен. Если надо мной посмеивались одноклассники, учителя за меня вступались. Они даже старались посоветовать, как мне справиться с заиканием.

Я придумал свою собственную стратегию, она напоминала игру. Мне нужно было предвидеть, что подумают другие люди. В 1955 году, когда родители купили новый дом в Мейфилде, я стал разносить по утрам газеты. Я с ужасом ожидал утра субботы, когда мне придется получать деньги у едва знакомых людей. Я научился предвидеть, какой предстоит разговор. Мой сосед был большим фанатом Yankees, и я всегда проверял счет Yankees в газете, потому что знал, что он спросит и нужно будет что-то сказать, чтобы не выглядеть дураком. Пока он шел открывать дверь, я репетировал разговор с ним: «Ты видел, Мики Мантл вчера сделал два хоум-рана?»

Чтение вслух всегда вызывало у меня панику, поэтому я запоминал наизусть длинные отрывки, которые мне предстояло читать в школе. И одна из монахинь предложила мне научиться держать ритм, как в пении, чтобы не перенапрягаться и чтобы у меня не сводило мышцы на лице. Монахини всегда старались помочь. Вот почему для меня стало полной неожиданностью то, что случилось, когда я читал вслух про сэра Уолтера Рэли.

Когда мы переехали в Мейфилд, меня перевели в начальную школу Святой Елены. В седьмом классе, как и до того, нас рассаживали рядами, в алфавитном порядке, то есть я всегда был в первом ряду, но не на первом месте. И так я мог заранее подсчитать, что именно мне выпадет читать в классе. Если я сижу пятым, мне достается пятый абзац. В тот день мне предстояло прочитать: «Сэр Уолтер Рэли был джентльменом. Он снял плащ и кинул его в грязь, чтобы леди прошла, не запачкав туфли». В тот день я рассчитал все верно. Мне достался тот самый абзац. Я запомнил его наизусть. Я настроился на подходящий ритм.

— Сэр Уол-тер Рэ-ли был джентльменом. — И тут монахиня резко остановила меня:

— Мистер Байден, а что вот это за слово? — Я почувствовал, как меня охватывает паника. Я не мог прочесть слова на странице. Просто впал в ступор. Она хотела, чтобы я произнес «джентльмен», а я не мог. «Дже-дже-дже-дже…»

Она снова перебила меня:

— Мистер Ба-ба-ба-байден…

И я почувствовал, как у меня внутри что-то раскалилось, поползло вверх и накрыло с головой. Меня охватила самая настоящая ярость. Я встал из-за парты и вышел из класса, прямо мимо монахини. Ушел из школы и отправился к себе на Уилсон-Роуд пешком, а идти было две мили. Когда я вернулся домой, меня уже дожидалась мама. Из школы уже успели позвонить.

Я даже не вошел в дверь собственного дома.

— Садись в машину, Джо.

Я сел в машину с братишкой Фрэнком, который едва научился ходить, и мама повезла нас в школу Святой Елены. Я видел, что она рассержена как никогда. «Плохи мои дела», — подумал я.

— Джо, что случилось? — спросила она.

— Мама, она надо мной смеялась. Она называла меня мистер Ба-ба-ба-байден.

Мы добрались до школы, мама схватила меня за руку и подхватила Фрэнка. Мы направились в кабинет к директрисе, матери Агнес Констанс. Кабинет у нее был примерно такой, как изображают в старых фильмах в жанре нуар кабинет частного детектива: деревянная обшивка высотой в четыре фута на стенах, матовые стекла. Мама усадила меня в вестибюле, посадила мне на колени Фрэнка и пошла в кабинет. Светило солнце, и я мог различить силуэты. И я все слышал. Я слышал, как мама спросила: «Можно попросить сестру спуститься?» И когда монахиня начала объяснять, что я сделал, я услышал, как мать перебила ее: «Да, я знаю, сестра, а что сказали ему вы?»

— Что ж, миссис Байден, я не сказала ничего такого…

— Вы сказали «Ба-ба-ба-байден»?

— Ну, это не имеет значения, — услышала я голос матери Агнес Констанс. Но мама настаивала: «Так вы сказали Ба-ба-ба-байден?»

— Да, миссис Байден, я хотела обратить его внимание на важный момент.

Я видел, как моя мать выпрямилась во весь рост, пять футов один дюйм. Моя мать, всегда такая робкая, так почитавшая церковь, подошла к монахине и сказала:

— Если ты еще раз заговоришь так с моим сыном, я приду снова и сорву с твоей головы этот чепец. Понятно?

Потом дверь распахнулась, и мама взяла Фрэнки у меня с колен.

— Джоуи, — сказала она, уходя, — возвращайся в класс.

Моя мать не выносила только одного: подлости. В ней самой не было ни капли подлости, и она не терпела этого в других людях. Однажды она велела моему брату Джиму разбить нос тому парню, который обижал малышей, а когда он это сделал, подарила ему доллар. Ни для деятелей церкви, ни для властей предержащих она не делала никаких исключений. Если они злоупотребляют полномочиями, можешь разбить им нос.

«Ты уважаешь мундир, — говорила она, — уважаешь сутаны, уважаешь униформу, но не обязан уважать человека, на котором эта одежда». Много лет спустя, когда я сказал матери, что собираюсь на аудиенцию к английской королеве, она тут же велела мне: «Не кланяйся ей». Когда я сообщил ей, что иду к папе римскому, она ответила: «Не целуй его кольцо». «Помни, Джоуи, — говорила она, — ты же Байден. Никто не выше тебя. Ты не лучше других людей, но и никто из них не лучше тебя».

Бывало, мы сидели совсем без денег. Тогда от энергетической компании к нам присылали человека, который должен был вытрясти из нас плату за электричество, а у меня так изнашивались ботинки, что приходилось до папиной зарплаты вкладывать в них стельки из картона, но даже тогда мама не переживала. Когда я учился в восьмом классе, меня пригласили в пресвитерианскую церковь на праздник для детей из государственной школы. Я был католиком; в Мейфилде католических семей было очень мало. Мне пришлось надеть одну из папиных парадных рубашек, она была мне длинна, так что мама дважды загнула рукава с французскими манжетами, а потом мы стали искать запонки и не нашли. Был вечер пятницы, папа работал допоздна, и мама пошла в подвал, взяла ящик с инструментами со стиральной машины и вытащила оттуда два болта с гайками. Я понял, что она собирается застегнуть мне манжеты с помощью болтов, и отпрянул.

— Мама, я в таком виде не пойду! — сказал я. — Так нельзя. Меня ребята засмеют.

— Джо, — сказала она, — посмотри-ка на меня.

— Я с этим не пойду. Я с этим не пойду.

— Послушай, Джо, если кто-нибудь начнет что-то болтать насчет гаек и болтов, ты просто посмотришь ему прямо в глаза и скажешь: «А у тебя разве дома таких нет?»

Я сказал: «Ну ма-а-ма! Ма-а-ма! Давай не будем».

В конце концов, я все же решил пойти на праздник и пошел. Но когда я стоял у чаши с пуншем, наполняя бокал, кто-то заметил мои необычные запонки. Он схватил меня за руку, поднял мой рукав повыше и крикнул: «Посмотрите-ка на Байдена! Гайки с болтами!»

Я почувствовал, как мое лицо приняло сначала смущенное, а затем гневное выражение. Потом я вспомнил, что говорила мне мама.

— А у тебя разве дома таких нет? — спросил я.

Наступила мертвая тишина… и наконец мой мучитель достаточно громко сказал, так что слышали все вокруг:

— Да, есть такие. У меня дома такие есть.

Лет десять назад моя сестра Вэл подарила мне комплект серебряных запонок Tiffany в форме болтов и гаек, как напоминание о том дне.

Когда у нас, детей, возникали проблемы, мы шли к маме, и она все улаживала. Один год мне было неловко ездить в школьном автобусе. Я садился в него, а через шесть-семь остановок в него садилась толстенькая маленькая девочка. Она была вся в веснушках, и от нее как-то попахивало, как будто она только что слезла с бабушкиного чердака. В автобусе было много свободных мест, но она садилась рядом со мной. Я из-за этого чувствовал ужасное смущение. Все подшучивали надо мной, потому что привыкли насмехаться над ней. Однажды я пришел домой и рассказал про это маме.

— Я не знаю, что делать, мама. То есть автобус пустой, а она садится рядом со мной, и все думают, что она моя девушка.

Мама посмотрела на меня и спросила:

— Ты ей нравишься?

— Да, мама. Я ей нравлюсь. В этом и беда.

И моя мама сказала:

— Ну, попробуй относиться к ней так же. Когда тебя кто-то любит, люби их в ответ.

И этому нас постоянно учили дома — относиться к людям с уважением. Еще нас все время учили помогать своим родным. В нашей семье есть поговорка: «Если приходится просить, значит, уже слишком поздно». В нашем доме Вэл, Джимми, Фрэнки и я должны были быть всегда готовы прийти друг другу на помощь. «Ближе никого нет, — говорила нам мама. — Вы родные. Вы друг другу еще более близкие люди, чем нам с отцом. У вас общая кровь».

Дома мы могли драться друг с другом, но вне дома нельзя было и слова сказать против брата или сестры. Всегда, при любых обстоятельствах, — независимо от того, что делали мои братья или сестра, — можно было только встать на их сторону, только так. Пойти против них было бы все равно что в разгар холодной войны выдать русским все секреты Соединенных Штатов. Это было бы предательством. В начальной школе монахини сделали меня лейтенантом патруля безопасности и выдали мне блестящий синий значок. В автобусе я должен был следить за остальными и сообщать о плохом поведении. Однажды Вэл нарушила правила, когда мы ехали в школьном автобусе, и вечером за ужином я спросил отца, как мне поступить.

— Но это все видели, — объяснил я. — Я должен доложить о ее поступке.

— Она твоя сестра, Джо.

— Но, папа, мне же дали синий значок. Я должен доложить.

— Ну, ты же знаешь, Джо, что есть и другие решения.

Я понял, как мне нужно поступить. На следующий день я сдал свой значок.

Мамина жизненная философия совершенно не отличалась от папиной. Она просто больше говорила об этом вслух. Папа меньше объяснял словами: у него мы учились, наблюдая за ним. Он терпеть не мог, когда люди помыкают другими людьми, которым в жизни повезло чуть меньше. Никогда не говори о деньгах, требовал он от нас. И он не выносил, когда злоупотребляли любого рода властью. Он никогда не поднимал руку ни на кого из нас. «Кто бьет маленьких детей, тот ничтожный человечишка, — говорил он. — Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину, никогда». Папа работал допоздна, но почти каждый вечер ему удавалось успеть домой к ужину, чтобы посидеть за столом с нами. Папа следил за тем, как мы ведем себя за столом, — наши манеры должны были быть безупречными, — а еще он старался говорить с нами о таких вещах, как нравственность, справедливость и равенство. Иногда он говорил о холокосте. Отец не мог понять, как можно преследовать людей за то, кто они есть. «Мир допустил ошибку. Когда Гитлер уничтожал евреев, мир бездействовал. Нам должно быть стыдно. Когда творятся такие преступления, каждый из нас обязан, — говорил он нам, — во всеуслышание заявить об этом».

Мои родители редко куда-то выбирались из дома, так что когда такое все же случалось, для них это было важным событием. И вот однажды они оставили нас с Вэл дома, чтобы мы присмотрели за Джимом и Фрэнком, а сами отправились на рождественскую вечеринку в автосалоне, где тогда папа работал менеджером. Владелец автосалона был большой шишкой. Выше шести футов ростом, он тянул слова, как резину, у него была куча денег в банке и полезные связи с политиками по всему штату. Он был из тех, кто «сделал себя сам»; на рекламных щитах его компании его называли «другом рабочего человека». У него был фирменный приемчик — он любил раздавать серебряные доллары. Так он одаривал всех выгодных клиентов. Клиентам-то ладно, но когда хозяин раздавал мешочки серебряных долларов и сотрудникам, папу передергивало. Такие поступки как-то портили образ друга рабочих. Папа обрадовался, когда хозяин фирмы решил устроить рождественскую вечеринку для продавцов, секретарей и механиков. Из шоу-рума убрали все автомобили, и там должен был играть биг-бенд. Мой отец любил биг-бенды. В тридцатые годы он неплохо играл на кларнете и саксофоне, а еще замечательно танцевал. Мама надела свое лучшее платье, и они ушли.

Родителей не было всего пару часов, праздник, должно быть, только начинался, но они вернулись. Родители пошли к себе в комнату. Папа молчал. На следующий день мы узнали, что папа остался без работы. Позже мама рассказала нам, что произошло. Во время ужина они сидели за столиком, из-за которого было видно танцпол. Танцы еще не начались, когда хозяин фирмы взял ведро серебряных долларов, высыпал его на пол и наблюдал сверху вниз, как продавцы, секретарши и механики шарят по полу, стараясь набрать мелочи. Папа на секунду замер, потом встал, взял маму за руку и вышел вон. Он уволился в знак протеста.

Тогда я еще не понимал этого, или не отдавал себе отчета, но в Мейфилде отец чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег. Мы переехали в этот район в 1955 году, раньше нас здесь успели поселиться только три семьи, а потом вокруг построили трех- и четырехкомнатные двухэтажные дома, где поселились семьи молодых специалистов, только начинавших работать в компании DuPont. Это были молодые люди с высшим образованием — химики, бухгалтеры, юристы. Мейфилд тогда тоже только построили, там еще не успели подрасти деревья, хотя все равно условия были лучше, чем в Бруквью-Апартментс. Но для этих молодых людей это был лишь проходной этап: они поднимались по карьерной лестнице, и впереди их ждали солидные должности, машины побольше и дома попросторнее. Работать в DuPont значило обеспечить себе надежный доход сегодня и с уверенностью смотреть в будущее. Все остальные отцы в нашем районе носили зажимы для галстука, на которых в маленьком овале красовались буквы DuPont. Отцы, работавшие в DuPont, любили повторять: «Овал о тебе позаботится». Помните, как раньше говорили: «В Allstate ты в хороших руках».

Я всегда понимал, что мой отец предпочел бы не работать на чью-то компанию. Он предпочел бы иметь собственное дело. Но он, казалось, был ничуть не меньше уверен в своем будущем, чем остальные отцы. Мы здесь только на время, говорил он о нашем доме на Уилсон-Роуд. Мои братья, сестра и я в те дни чувствовали себя в полной безопасности. Америка будто рождалась заново для нашего послевоенного поколения. Строились новые дома, новые школы, появлялись новые модели автомобилей, новая бытовая техника, новые телевизоры и новые телешоу, где показывали таких же обыкновенных людей, как мы. Все это не вызывало у нас никаких опасений. Нужно ли было в Мейфилде страшиться вторжения коммунистов? Скорее в нашем любимом детском телешоу на ужин заявится сам Никита Хрущев.

Большинство жителей Мейфилда были протестантами, поэтому нам приходилось по воскресеньям долго добираться на воскресную мессу, но в остальном наша семья почти не отличалась от остальных. После воскресного обеда папа давал мне доллар, и я ехал на велосипеде купить на всех мороженого Brayer’s. Я возвращался, и мы вшестером сидели в гостиной и смотрели сериал про собаку Лесси, программу Джека Бенни и шоу Эда Салливана.

Однако мне всегда казалось, что в Мейфилде мой отец как-то не на своем месте. Я никогда особо не расспрашивал его о жизни. Он сам тоже ничего не рассказывал. Однако меня поражало, когда, открыв дверцу шкафа, я видел папины клюшку для поло, черные кожаные сапоги и коричневые бриджи для верховой езды, охотничий костюм; было странно смотреть любительскую киноленту о большом поместье папиного кузена на Лонг-Айленде, где у папы были собственные лошади. Еще он показывал фотографии своего любимого скакуна, Обидайа. Многое я узнал уже позже, из рассказов других людей. Однажды, когда Джимми было лет восемь, папа отвез его в Уилмингтонский аэропорт, взял напрокат двухместный самолет, и они вдвоем летали над городом. Они ездили стрелять по тарелочкам на реке Делавэр. Когда я учился в университете, отец взял напрокат сорокапятифутовое судно и повез семью кататься. Джимми был потрясен, когда узнал, что папа умеет управлять парусным судном. Рассказывали, что мой отец однажды переплыл реку Делавэр. А один раз я сам видел, как он поднялся на трамплин и прыгнул в воду идеальной ласточкой. В Уилмингтоне, штат Делавэр, никогда еще не было такого элегантно одетого, безупречно ухоженного менеджера по продажам автомобилей. Он отлично танцевал. Он любил петь и был грациозен от природы; я никогда не видел, чтобы он вел себя неловко в обществе. Но мой брат Джимми часто расспрашивал отца о прошлом, и в такие моменты всегда замечал, что тот немного печален.

Я помню, как отец говорил мне: «Ты должен получить университетское образование». Эти слова звучали вполне в его духе, как призыв из былых времен: «Ты должен получить университетское образование». Когда я думаю об этом, меня охватывает грусть. Он всегда жалел, что не получил диплома, и понимал, что это ограничивает его возможности. Напрямую он этого не говорил, но было совершенно ясно, что он имеет в виду: «Джо, никто никогда не отнимет у тебя твоего образования». Те, у кого власть и возможности, могут подчинить тебя. Они могут оставить тебя без работы, забрать у тебя деньги, лишить тебя пенсии. Но никто не может отнять у тебя твое образование. Мой отец и его брат Фрэнк даже не начали учиться в университете. И ни один из известных мне Байденов никогда не учился в университете. Но жизнь Джозефа Робинетта Байдена начиналась так, что все были уверены: этому молодому человеку высшее образование ни к чему.

Мой отец родился в Балтиморе в 1915 году, и примерно в то же время его отец, Джозеф Байден, начал работать на семью Блауштейнов. Он помогал им развозить по домам керосин в специальной повозке, на которой был закреплен большой бак. В компании предугадали наступление эры автомобиля, и тогда они стали заниматься бензином, учредив небольшую фирму под названием American Oil Company (позже Amoco). Джозефа отправили руководить отделением American Oil в Уилмингтоне. Летом отец почти всегда уезжал к своему двоюродному брату, Биллу Шину-младшему, с которым они были дружны как родные братья. Старик Шин, или Большой Билл, был суровым ирландцем и любил крепко выпить. Нам рассказывали, что он изобрел герметик, которым заделывали трещины в кладбищенских склепах. У Шинов было имение в Балтиморском охотничьем округе, и они были богаты, хотя особого значения этому не придавалось. Каждые два года Большой Билл покупал себе, жене и сыну по новому «Кадиллаку». Любимому племяннику, Джозефу Байдену, он купил «Бьюик-родстер». Отец приобрел все привычки блестящего джентльмена. Он ездил на охоту верхом с гончими, гонял на автомобиле, управлял самолетом. Он привык к хорошей одежде, прекрасным лошадям, осваивал все танцы, которые входили в моду.

Поэтому, когда его отца, Джозефа Байдена, перевели из Уилмингтона в Скрантон, мой отец, которому еще предстояло закончить среднюю школу, приехал в город на своем шикарном новом «Бьюике». Таких учеников в католических школах Скрантона еще не было, и ему пришлось нелегко. Одноклассники с новичком, имевшим замашки щеголя, не церемонились. Однако моя мама, Джин Финнеган с Норт-Вашингтон-авеню, влюбилась в него без памяти. Они поженились в Скрантоне в мае 1941 года.

Перед войной фирма Шинов получила крупный контракт на поставку герметика для торговых судов, отправлявшихся из американских портов, и мой отец начал работать в этом новом бизнесе. Большой Билл руководил отделением на верфи в Норфолке, штат Вирджиния. Билл-младший управлял нью-йоркским отделением, мой отец отвечал за бостонское. Билл-младший и мой отец жили на широкую ногу. Они управляли собственными самолетами, гоняли на них по всему Восточному побережью, охотились на лосей в Адирондакских горах. Останавливаясь в Barclay Hotel на Манхэттене, передавали на кухню для шеф-повара пару перепелок. Во время войны у Шинов все шло просто отлично, и мой отец смог хорошо заработать.

Заработав деньги, он собирался вложить их в собственный бизнес. Когда война закончилась, мне не было еще и трех лет. Мы жили в отличном доме в пригороде Бостона, когда папа предложил партнерство своему старому другу. Они собирались купить здание в центре города и открыть в нем мебельный магазин. Однако незадолго до заключения сделки партнер сбежал, прихватив с собой все деньги. Мой отец отказался подавать на него в суд. Денег было уже не вернуть, кроме того, тот парень был его другом. «Я не могу так поступить, — сказал он моей матери. — Я же крестный отец его дочери».

В результате папа открыл предприятие с другом, который во время войны служил летчиком. Они купили аэродром на Лонг-Айленде и стали заниматься обработкой деревьев и посевов от вредителей. Они опрыскивали яблоневые сады на севере штата Нью-Йорк и обрабатывали картофельные поля на Лонг-Айленде. Едва мы обосновались в Гарден-Сити, как и этот бизнес рухнул, и папе уже некуда было обратиться за помощью. Его родители к тому времени умерли. Ушел и его дядя Билл Шин. Его двоюродный брат Билл Шин-младший жил в своем имении на Лонг-Айленде на широкую ногу и быстро промотал состояние, нажитое в годы войны.

В 1947 году, когда мне пора было выбирать школу, мы вернулись в Скрантон совершенно без денег. Мама, папа, Вэл и я переехали в дом дедушки Финнегана на Норт-Вашингтон, где выросла мама. Там жили мамин брат Эдвард Блюитт (мы звали его Бу-Бу) и тетя Герти Блюитт, старая дева, невестка дедушки. Моему отцу жилось там непросто. Молодые Финнеганы относились к нему прохладно, когда он получал хорошие деньги. Они не изменили своего отношения и тогда, когда он остался совсем без средств. Будучи ирландцами, они не забыли своих обид.

Помню, как-то вечером я был у тети Герти, в ее пыльной комнатушке на третьем этаже. Она стояла рядом, гладила меня по спине. «Что ж, милый, — сказала она, — твой отец человек неплохой». Мне, конечно, и в голову не приходило, что отец мог быть плохим человеком. «Твой отец человек неплохой. Просто он англичанин. Но он хороший человек».

У моего отца была замечательная черта: он понимал, что окружающий мир ничем ему не обязан. Когда семье были нужны деньги, он не предавался воспоминаниям о прошлом, а с готовностью брался за любую работу, которую удавалось найти. Почти год он ездил на работу из Скрантона в Уилмингтон, где чистил паровые котлы в компании Kyle. Чтобы подзаработать, он устроился в киоск на фермерском рынке в Нью-Касле, где продавал флажки и другие безделушки. Однажды в субботу мама решила сделать отцу сюрприз — принести ему обед на работу. Она увидела, как он в отглаженном твидовом пиджаке, из кармана которого торчал платочек, сложенный так, чтобы были видны все его уголки, с элегантно завязанным шелковым галстуком на шее, торговая флажками. Они встретились глазами, и отцу стало неловко. Мало того что он был вынужден подрабатывать, так еще и мама это увидела. А она подошла к нему, обняла его и сказала: «Я так тобой горжусь!»

Отец научил меня ценить постоянство, упорство и труд, научил меня нести тяжелое бремя с достоинством. Он часто повторял слова Бенджамина Дизраэли: «Никогда не жалуйся. Никогда не оправдывайся».

Вот так я и попал в Арчмер. Мой отец сомневался, стоит ли идти учиться в Арчмер, ведь нужно было платить 300 долларов в год. Он говорил: «И Салезианская школа хороша, Джо. Там тоже неплохо». Да и обучение там стоило втрое дешевле. В Маунт-Плезант тоже все было как положено. Это была бесплатная государственная средняя школа, которая считалась одной из лучших в Делавэре. Но я всем сердцем рвался в Арчмер и узнал, что у них есть программа «Учись и работай» для тех детей, чьи семьи не могли себе позволить платить за обучение. В течение учебного года работать было не нужно. Это делалось для того, чтобы бедные мальчики не чувствовали себя неловко. Когда я сдал вступительные экзамены, меня зачислили в Арчмер, и школа направила меня на летние работы. В Арчмере трудилось человек десять таких, как я, а командовал нами парень с хриплым голосом по имени Доминик. Так я и провел часть лета в бригаде под началом Доминика. Работали мы каждый день, с восьми утра до четырех дня. Доминик жил при школе и работал под началом директора, отца Джастина Дини. В то лето Доминик всегда был в дурном расположении духа: «Ох уж этот проклятый отец Дини!» Сначала Доминик поручил мне прополку всего сада возле главного здания. Целыми днями я пропалывал сад. А потом я вымыл все окна в здании. Магазинных средств для мытья стекол мне не дали, нужно было смешивать уксус с водой, мыть окно тряпкой и доводить до блеска газетой. А окон было не меньше двухсот. После этого я еще покрасил кованую ограду. Но вот наступил сентябрь. Я поступил в Арчмер, заслужив это право собственным трудом.

Первый день в школе был похож на волшебный сон. Все было новое. Я был одет во все новое — мы должны были каждый день носить пиджак и быть в галстуке, у меня были новые тетради, новая авторучка Parker и десяток новых карандашей № 2, острых, как гладиаторский меч. И вот автобус проехал мимо кованого железного забора (блестевшего свежей черной краской), между больших каменных колонн, образующих парадные ворота, и дальше по дороге из желтого кирпича, к особняку Раскоба, окна которого так и сверкали в утренних лучах. Старшеклассники парковали свои машины возле старых гаражей и помещений для прислуги, а потом шагали мимо сада к парадному входу. Они выглядели как студенты.

Мы вошли в Арчмер под главным портиком, прошли в центральное фойе. Мраморными были колонны и остальная отделка, а наверху была раздвижная стеклянная крыша с витражами. От главного входа я мог разглядеть задний двор, за которым начиналась аллея вязов с сомкнутыми аркой кронами, спускавшаяся к реке Делавэр. Рядом с фойе находились классные комнаты, столовая, где мы обедали и где служили мессу, кабинет директора и библиотека. Когда я первый раз вошел в библиотеку школы, я, помнится, просто разинул рот от удивления. Там тоже была обшивка из темного дерева. Но от пола до потолка шли книжные полки. Мне подумалось: наверное, я умер и попал прямо в Йельский университет.

Этажом ниже были раздевалки — в Арчмере серьезно занимались спортом, — а двери были такие, что четырнадцатилетнему мальчишке, выросшему в полутораэтажном домике в Мейфилде, оставалось только ахнуть. Одна дверь вела в кегельбан, построенный еще Раскобом, другая — в коридор к помещениям для прислуги и гаражам. Зимой мы ходили по этому потайному ходу в классы, расположенные в бывших гаражах Раскоба и в пристройке для прислуги. В один из первых дней в Арчмере я пошел во время урока в уборную, а когда возвращался, услышал, как отец Дини окликнул двух старшеклассников. Он стоял в фойе на возвышении, а ученики были на ступеньку ниже. Я замер за колонной и наблюдал. Они меня так и не заметили. Отец Дини был в белом одеянии и белом плаще, и я слышал, как он сказал: «Оба будете отрабатывать в наказание». Они ушли из класса без разрешения и пошли покурить, так что каждый из них получал строгий выговор. Оба молчали, но один из них, похоже, бросил взгляд на отца Дини.

— Вы на меня сейчас злитесь, правда, Давилос? — спросил отец Дини. — Вам бы хотелось мне врезать, так, Давилос? — Я уже дрожал, а Давилос казался совершенно спокойным. Он играл в футбольной команде и весил фунтов двести. Отцу Дини было тогда около пятидесяти пяти. Но Давилос был неглупый парень.

— Меня отец убьет, если я это сделаю, — сказал он.

— Что же, — ответил отец Дини, — я разрешаю.

— Отец, но вы же не хотите, чтобы я…

— Хочу, Давилос, — сказал отец Дини, сойдя с возвышения и оказавшись на одном уровене с Давилосом. Он снял плащ и протянул его другому мальчику. — Давай, сынок, врежь мне. — Тогда отец Дини дал Давилосу пощечину.

Давилос думал недолго. Он замахнулся, а отец Дини блокировал удар правой рукой. Потом директор нанес прямой удар левой, а затем хук правой. Давилос упал. Отец Дини протянул руку и взял плащ: «Отведите мистера Давилоса в класс».

Сам я вернулся в класс весьма поспешно.

В самом начале в Арчмере мне пришлось нелегко. Я в классе был по росту предпоследним: пять футов один дюйм, и весил чуть больше ста фунтов. Очень скоро мои одноклассники начали посмеиваться над моим заиканием или потешались над тем, что я единственный из учеников первого года обучения, кто не выступает на общих собраниях. Я не хотел быть освобожденным, не хотел использовать свою проблему в качестве оправдания. Я молился, чтобы Бог помог мне перерасти заикание, но не желал дожидаться, когда оно пройдет само собой. Я решил победить свое заикание. И применил для этого единственный известный мне способ: работал над этим как проклятый. Упражнялся все время. Я заучивал наизусть длинные отрывки из Йейтса и Эмерсона, а потом стоял перед зеркалом в своей комнате на Уилсон-Роуд и проговаривал их. «В библиотеках взрастают робкие духом юноши… В библиотеках взрастают робкие духом юноши… В библиотеках взрастают робкие духом юноши…» Я пристально смотрел на свое лицо, пока произносил фразы: следил, чтобы не перенапрягались мышцы. Ведь другие дети насмехались именно над выражением моего лица, а сам я, когда это происходило, впадал в ступор и ничего не мог сделать. Поэтому, если я видел, что челюсть начинает напрягаться, я останавливался, пытался расслабиться, а потом с улыбкой продолжал занятия. «В библиотеках взрастают робкие духом юноши, почитающие своим долгом разделять взгляды, которых держался Цицерон, или же Локк, или же Бэкон, и забывающие, что Цицерон, Локк, Бэкон, когда они писали свои книги, ведь тоже были юношами, взросшими в библиотеках. И так вместо Человека думающего появляется книжный червь».

Дома меня постоянно подбадривала мама, но было и еще кое-что, заставлявшее меня стараться изо всех сил, — особенность моего дяди Бу-Бу. Брат моей мамы, Эдвард Блюитт «Бу-Бу» Финнеган, приехал навестить нас в Уилмингтоне сразу после смерти дедушки Финнегана в 1956 году и остался с нами на семнадцать лет. Блюитт работал коммивояжером в компании Serta, которая выпускала матрасы. Когда он навещал нас в Мейфилде, он оставался на ночлег в комнате со мной и моими братьями. Бу-Бу был для меня порой отличным другом. Он был очень умен, и в нашем доме только у него было высшее образование. Он требовал, чтобы я прочел передовицу New York Times, а потом сидел и рассуждал о политике со мной и моими друзьями. Однажды он свозил меня и Вэл в Вашингтон, просто чтобы мы увидели Капитолий. Он подошел к сенатору Эверетту Дирксену и представил нас друг другу.

Как и мой отец, Блюитт терпеть не мог вульгарности. Когда Джимми или я приносили из школы грубые ругательства, дядя Бу-Бу выговаривал: «Вульгарность указывает на стремление ограниченного ума хоть как-то себя проявить, Джо. Почему бы тебе не выразить свое неудовольствие как-нибудь более творчески?»

Только вот дядя Бу-Бу всю свою жизнь ужасно заикался, и он пользовался этим как оправданием, виня свой дефект речи во всех своих неудачах. Он всю жизнь прожил холостяком, у него не было детей, он так и не обзавелся собственным домом. Он растратил впустую все свои таланты. На следующий день после случившегося в Пёрл-Харбор четыре маминых брата отправились записываться в армию. Троих приняли. Мой дядя Амброуз-младший был летчиком, он погиб в Новой Гвинее. Джек и Джерри тоже прошли войну. Но Блюитта в армию не взяли. Было ли причиной его заикание? Слегка выпивши, он рассказывал мне, что на самом деле очень хотел стать врачом. Он бы пошел учиться в медицинский, если бы не это ужасное заикание. «Это наглая ложь, Эдвард Блюитт Финнеган, — во всеуслышание говорила мама. — Если бы ты хотел, ты бы поступил, даже если бы на это потребовалось двадцать лет». Моя мама не верила в его оправдания.

Мы еще детьми замечали, что дядя Бу-Бу многовато выпивает. А он со временем становился все более озлобленным. Если над ним насмехались: «П-п-п-ривет, Бу-бу-бу-бу-блюитт», — он мог врезать со всей силы. «Моя ф-ф-фамилия Фи-фи-фи-финнеган, знаешь ли. Держу пари, что вы н-н-н-никогда даже не слышали о „П-п-п-поминках по Финнегану!“ Держ-ж-ж-жу пари, ты и не знаешь, к-к-к-то это написал». Потом он поворачивался к кому-нибудь еще и говорил: «Д-д-д-держу пари, что он никогда не ч-ч-ч-читал Дж-дж-дж-джойса». Он не выносил богатых. Во время войны мой отец хорошо зарабатывал, а дядя то и дело напоминал ему, что отец не учился в университете, как и все Байдены. «У Б-б-б-байденов есть деньги, л-л-л-лорд Джозеф, а у Финнеганов — образование». Становясь с возрастом все более озлобленным, он стал поступаться даже собственным правилом насчет грубых выражений: «Деньги рулят, Джо, и кругом расхаживает такое дерьмо».

Я любил дядюшку Бу-Бу, но понимал, что очень не хочу, чтобы моя жизнь сложилась так же. Поэтому по вечерам я сидел перед зеркалом, смотрел на свое лицо и произносил: «Глупая последовательность — это суеверие маленьких умов, обожаемое мелкими государственными деятелями, философами и богословами». — Джо, пора спать! — «Великий человек вовсе не стремится к последовательности. Для него это было бы то же самое, что следить за тем, какая тень падает на стену от его фигуры. Говори то, что думаешь, сразу же, в жестких выражениях, а завтра говори то, что требуется завтра, и снова в жестких выражениях, пусть это и противоречит тому, что ты сказал сегодня. — Но тогда вас наверняка будут понимать неправильно. — А разве так плохо быть неправильно понятым? Не понятыми были Пифагор, и Сократ, и Иисус, и Лютер, и Коперник, и Галилей, и Ньютон, и все чистые и мудрые души, которые когда-либо приходили на землю во плоти. Быть великим — значит быть неправильно понятым».

Однажды я даже испытал на себе метод Демосфена. Я читал, что Демосфен, величайший из всех греческих ораторов, избавился от заикания. Для этого он клал в рот морскую гальку и упражнялся в красноречии. Легенда, насколько я помню, гласит, что он набирал камушков в рот, бежал вдоль берега и пытался перекричать шум моря. У нас поблизости не было ни пляжей, ни океанов, но я был в отчаянии, так что решил испытать и этот способ. Один из наших соседей в Мейфилде посыпал дорожки в своем саду галькой. Так что я набрал там десяток камушков, встал у стены нашего домишки, сунул камни в рот и попробовал говорить так, чтобы голос доносился до кирпичной ограды. Имейте в виду на всякий случай: это не работает. Я чуть было не проглотил половину камешков. В общем, я вернулся к себе в комнату, к зеркалу.

В Арчмере я начал расти как личность, да и в прямом смысле тоже. За два класса я вытянулся на целый фут. В учебе я был твердым хорошистом, лучше никогда не выходило, но я пользовался популярностью у девочек, а одноклассники считались с моим мнением. Почти в любой группе я становился лидером. На втором году я стал представителем класса, а на третьем и четвертом был председателем класса. Я мог бы стать председателем ученического совета, но отец Дини не позволил мне выдвинуться на эту должность — на моем счету было много выговоров. И я знал, что не стоит ему перечить. Если я хочу вести за собой, то вести надо по правильному пути. Я старался позаботиться о тех, над кем в школе насмехались. Я понимал, что они чувствуют. Я брал с собой какого-нибудь новичка, и мы вместе ехали домой, я еще останавливался в районе угольной шахты, чтобы видели, что этот парень со мной. На выпускной я отправился с девушкой, но заодно взял с собой одного из младших учеников.

Самых значимых результатов я добивался в спорте. В выпускном классе я был лучшим бомбардиром в школьной команде, которая не знала ни проигрышей, ни ничьих, и на поле я всегда был уверен в своих силах. Я всегда хотел получить мяч. Когда мы в последний раз играли за нашу школу на поле филадельфийской школы «Френдз Централ», мы оказались в шаге от легкой победы, когда мяч достался нам, а от четвертой четверти оставалось всего несколько минут. Я помню, как наш квотербек Билл Питерман сказал: «Вот что, ребята, мы последний раз за нашу карьеру владеем мячом. Каждый из нас получает мяч один раз, у каждого один шанс». Вместе с квотербеком нас тогда на задней части поля было четверо. Он повернулся ко мне:

— Ты первый, Джо. — Мы были в сорока пяти ярдах от линии ворот. Я думаю, Питерман решил, что больше шансов на тачдаун будет у того, кто получит мяч последним, поэтому он и предложил начать остальным.

— Хорошо, я возьму мяч первым. Но ты этот мяч обратно не получишь, Питерман. — Я, похоже, пробежал 110 ярдов, петляя от одной боковой линии к другой, и не остановился, пока не добрался до цели.

Однако больше всего я горжусь тем, чего я добился в Арчмере в самой сложной для себя области. На второй год учебы в Арчмере я встал на утреннем собрании перед всеми собравшимися и выступил с пятиминутной речью. Никаких оправданий, никаких освобождений, я сделал это, как все остальные. И на нашем выпускном, в июне 1961 года, я поднялся на сцену и произнес приветственную речь, обращенную к друзьям и родителям, и ни разу не начал заикаться. Это стало для меня окончательным подтверждением того, что заикание меня не остановит.

Я победил свое заикание: мне потребовалось для этого много потрудиться, и мне помогли учителя и моя семья. Но нельзя сказать, что я просто сбросил этот тяжелый груз и пошел дальше налегке. Это бремя меня больше не тяготит, но оно всегда со мной, как мерило, как напоминание о том, что каждый несет свою собственную ношу — и у большинства ноша тяжелее моей, — и никто не заслуживает быть униженным из-за своего бремени, и никто не должен нести его в одиночку.

Глава 2 Нейлия

Многое мы выражаем без слов или читаем между строк. Этому я научился, когда стал родителем-одиночкой. Я никогда не считал планирование и полноценно проведенное вместе время универсальным решением всех родительских проблем. Самые теплые воспоминания, связанные с воспитанием детей, — это те случайные моменты, когда мы просто были рядом. Помню, как мы остановились погулять в парке неподалеку от нашего дома в Норт-Стар. Я был за рулем своего открытого «Корвета», и Хантер, мой четырехлетний сын, ехал у меня на коленях. Прежде чем подхватить его и пойти к качелям, я сказал ему, как и сотни раз прежде, без особой причины: «Я люблю тебя, малыш».

Хантер посмотрел прямо на меня, поднял руки и широко развел их: «Я люблю тебя больше всего на свете, папа».

В тот момент мы были вместе, и это было выражением не только любви и уважения друг к другу. Дети подражают взрослым, которых они видят, и имитируют их поведение. Семейные ценности нужны им как воздух. Как любит говорить моя мама: «Дети обычно становятся такими, какими ты хочешь их видеть».

Еще одно яркое воспоминание связано у меня с Хантом. Это произошло примерно пару лет спустя. Однажды, когда мы гуляли, я спросил его: «Итак, Хантер, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»

«Хочу быть важным». Я знал, о чем он говорит.

Когда осенью 1961 года началась моя учеба в Делавэрском университете и нужно было выбрать специализацию, я выбрал особенно интересовавшие меня предметы: политологию и историю. И я планировал продолжить учебу в школе права. Эта идея пришла мне в голову весной 1960 года в библиотеке Академии Арчмер. В тот год Джон Кеннеди был молодым сенатором от Массачусетса и собирался выдвигать свою кандидатуру на пост президента от Демократической партии. В случае успеха он стал бы первым президентом-католиком со времен Эла Смита, и хотя многие говорили, что американцы никогда не выберут католика, Кеннеди это не смущало. «Я отказываюсь верить, что в тот день, когда я принял крещение, я утратил право стать президентом», — публично заявил он в своем обращении незадолго до своей решительной победы в праймериз в Западной Вирджинии. Моя мать, ирландка по происхождению, была потрясена.

Вряд ли у Кеннеди и Байденов было много общего. Отец Кеннеди был одним из богатейших и известнейших людей в стране. Я видел фотографии. Я знал, что Хайаннис-порт не похож на Мейфилд. Сенатор Кеннеди симпатичен мне вне зависимости от своего богатства. Моя семья никогда не верила, что усердный труд ведет к обеспеченной жизни. Мы всегда скептично относились к старой кальвинистской идее, что благочестие вознаграждается земными благами.

Но очаровали меня не харизма и уверенность Кеннеди, и не его прекрасная жена и идеальные дети. Все это казалось естественным. И также не его молодость или энергия. И даже не новизна его идей. На самом деле в инаугурационной речи 1961 года меня поразила не столько эта новизна, сколько то, что его идеи были созвучны с уроками в школах Святого Павла, Святого Розария и Арчмере, и, в особенности, у меня дома. Кеннеди напомнил нам, что благие дела на земле следует творить потому, что это наш долг: «С чистой совестью, нашим единственным несомненным вознаграждением после окончательного суда истории над нашими поступками, — сказал он на закрытии церемонии в тот день, — пойдем вперед, направляя любимую страну, прося Его благословения и Его помощи, но зная, что здесь, на земле, дело Божие поистине должно быть нашим делом».

Его слова стали лишь открытым подтверждением того, что я узнавал по мере взросления: наивысшие наши ценности — равенство, справедливость, истинное правосудие — мы защищали ради себя, а не ради Бога. Я уверен, что для меня, как и для многих людей моего поколения, президент Кеннеди напомнил, что наш долг состоит в том, чтобы сделать мир лучше. И это было нечто, о чем я уже задумывался.

В старших классах, как и у всех подростков, у меня в голове крутились пара фантазий в стиле Уолтера Митти[7]. Одной из них была мечта стать профессиональным футболистом. Другая — заслужить общественное признание, вершить великие дела и войти в историю, сделав что-то хорошее. Нужно было еще постараться, чтобы понять, какая из них была более несуразной. Когда я перешел в старшую школу, я весил 140 фунтов[8], а политические связи моей семьи не распространялись даже на местный школьный совет.

Но эти отрезвляющие факты не охладили моего юношеского пыла. Во время самостоятельных занятий ближе к концу третьего года обучения в Арчмере я пошел в библиотеку, достал «Справочник Конгресса» и начал просматривать биографии. Я хотел знать, кем были эти мужчины и женщины, которые попали в Вашингтон. Как им это удалось? Мне бросилось в глаза то, что в большинстве своем это были выходцы из зажиточных семей с положением в обществе. Те же, кто проложил дорогу самостоятельно, в основном были юристами. Это и определило мой курс.

Вероятно, в первый год учебы в колледже я слишком увлекался футболом и знакомствами с девушками, которых вокруг было много. После суровых условий Арчмера в колледже было легче. В любом случае я не выделялся на фоне других. Когда появились мои оценки за первый семестр, отец и мать сказали, что я не буду участвовать весной в футбольных соревнованиях. Отец не хотел, чтобы я провалил учебу: «Помни, Джоуи, ты должен вести себя как студент. Никто не сможет отобрать у тебя твою степень». Однажды отец зашел в мою комнату в общежитии и увидел, что, надев бейсболку, я развалился на кровати. В комнате был беспорядок, и повсюду валялись украденные дорожные знаки. Ни одного открытого учебника видно не было. «Так вот, значит, — покачав головой, произнес он, — что такое „колледж“».

Но в течение первых двух лет я так и не взялся за учебу всерьез. Мне даже дали условный срок за то, что я однажды облил советника пеной из огнетушителя. Я проводил много времени в общей комнате со своими друзьями, где всегда можно было найти интересного собеседника. Иногда мы спорили на тему политики, обсуждая движение за гражданские права чернокожих, операцию в бухте Кочинос, встречу Кеннеди с Хрущевым, Карибский кризис, будущее свободного мира. Еще больше нас интересовало наше собственное будущее. Однажды я задал такой вопрос: «Парни, вот если вам после выпуска придется выбирать: или должность в компании DuPont, с приличным стартовым окладом, гарантией от увольнения, но заработком не более 40 000 долларов в год (что было совсем неплохо в 1962 году), или работа на полставки, без гарантий, но и без ограничений возможности заработать деньги. Что бы вы выбрали?» Большинству пришлось по душе место с гарантиями. Я сказал им, что они рассуждают как инженеры. И что я выбираю риск.

Я сидел в общей комнате и участвовал в спорах вместо того, чтобы заниматься. Но я считал, что достаточно было бы закончить обучение через четыре года, сдать вступительные экзамены, и я был бы зачислен в школу права. Я знал, что мне это по плечу. Но зачем мне высшая математика? Или естественные науки?

В первом семестре третьего года обучения я слегка заволновался. Принимая во внимание мою успеваемость, не было уверенности, что я смогу поступить в престижную школу права. Поэтому я решил поговорить с молодым профессором факультета политологии Дэвидом Ингерсоллом. По его мнению, в данной ситуации единственным способом произвести впечатление при поступлении была демонстрация моих способностей. Я сам загнал себя в угол, и оставалось всего три семестра, чтобы исправить ситуацию. Пришлось увеличить нагрузки и отлично справляться с ними.

Поскольку я взял на себя это обязательство, я выполнил его. В последующие два семестра я выдержал учебную нагрузку в тридцать семь часов с удовлетворительными оценками, несмотря на то что предпринял еще одну попытку играть в футбол. Я не играл два года, но тренеры удивились, как быстро я прогрессировал. После ежегодного весеннего матча в апреле казалось, что у меня есть шанс стать защитником. Я никак не мог дождаться следующего сентября. В своем воображении я уже видел, как наступает осень. Поэтому я чувствовал себя превосходно, когда отправился во Флориду на весенние каникулы после всех тренировок. Эта поездка все изменила.

Мы с друзьями на машине отправились в Форт-Лодердейл. Наличных у меня было не много, и девушки из Делавэрского университета, арендовавшие целый дом для своей большой компании, разрешили мне жить там. Но после двух дней пляжного отдыха я заскучал. Там была половина нашего кампуса. Это были те же люди, только менее одетые и более пьяные. А я не пил. И вот на второй день на пляже я разговорился со своим другом из Уилмингтона Фредом Сирсом, который уже заканчивал обучение, и еще одним парнем из футбольной команды. Должно быть, Фред тоже скучал.

— А что, Джо, ты когда-нибудь ездил в Нассау?

— Хм, нет. На самолете мне летать не доводилось.

— Ну, за двадцать пять баксов мы можем взять билет туда-обратно у Caribe Air.

Остатки от восьмидесяти девяти долларов, полученные в качестве налогового вычета, жгли мне карман, поэтому мы втроем быстро собрались ехать. Мы решили, что если не найдем места для ночлега, то вечером вернемся, и следующим же утром вылетели на остров Парадайз, в Нассау.

По пути из аэропорта мы встретили еще одну компанию студентов колледжа, и они согласились приютить нас на ночь в арендованном ими доме. Но мы не остались скучать с ними. В первый же день в Нассау мы сразу отправились на пляж. На острове Парадайз прекрасные пляжи с белым песком, но пройти мы могли только на городской пляж. Там мы были единственными студентами колледжа, и рядом, отгороженная забором из рабицы вплоть до самой воды, располагалась роскошная розовая громада British Colonial Hotel. Только гости отеля могли пройти на тот пляж, но мы были твердо намерены пробраться туда. Мы взяли три полотенца, которые гости отеля повесили сушиться на забор, и, обернув их вокруг себя так, чтобы символика British Colonial была хорошо видна, прошли через главный вход мимо охранников. Мы держались как местные, и это сработало.

Я никогда не бывал в отелях, подобных British Colonial, — он выглядел как Академия Арчмер, только предназначенная для отдыха. Через прохладный вестибюль мы прошли в заднюю часть отеля и оказались на террасе с бассейном, переходившей в пляж. Студенческая братия была повсюду, но мы заприметили двух девушек возле бассейна, сидящих в шезлонгах рядом с пляжем. Одна была брюнетка, вторая — блондинка.

— Блондинка моя, — сказал я.

— Нет, — возразил мой приятель, — моя!

— У меня есть монетка, — сказал Сирс. — Можете подкинуть и решить.

Я не стал ждать, кто выиграет, и подошел к блондинке. Другой мой приятель взял на себя брюнетку. Она была очень симпатичной, в обтягивающем леопардовом купальнике, поэтому он не казался таким уж разочарованным. Я приблизился и присел на край шезлонга к блондинке. Краем уха я услышал, что мой приятель попал впросак.

— Я Майк.

— Ты мне солнце загородил, Майк.

— Привет, я Джо Байден.

— Привет, Джо. Я Нейлия Хантер.

Когда она повернулась ко мне, я увидел ее замечательную улыбку и обворожительные зеленые глаза. Солнце стояло в зените и освещало ее яркими лучами, но я не заметил в ней ни малейшего изъяна. Я чувствовал, что втрескался самым глупейшим образом — с первого взгляда. И с ней было легко разговаривать. Она училась в Сиракузском университете, неподалеку от своего родного города Сканителеса в штате Нью-Йорк. До окончания учебы ей оставалось всего два месяца, и она надеялась, что в сентябре она уже будет преподавать в школе. Мы поговорили о наших родителях. Ее отец владел ресторанным бизнесом. Разговор зашел о наших братьях и сестрах. Она была старшей, как и я. Пока мы вежливо беседовали, я заметил огромное судно, замедлявшее ход, чтобы пришвартоваться прямо возле пляжа British Colonial. Я никогда не видел таких больших кораблей. В длину он, должно быть, был футов сорок. Я понял, что это яхта. Рассказывая Нейлии о себе, своей семье и доме, я зачарованно следил за этой яхтой. Мое внимание было приковано к Нейлии, но краем глаза я следил за парнем на яхте, который бросил якорь ярдах в сорока от берега. Человек на борту спустил на воду маленькую шлюпку, прыгнул в нее и стал грести к берегу. С потрясающей легкостью он вырулил прямо на берег пляжа, вылез из шлюпки и направился к бассейну British Colonial. Выглядело это так, как будто он направляется прямо ко мне. Он был одет во все белое, на голове — белая фуражка для яхтинга, штанины подвернуты. Пока он тащился босиком по пляжу, уверенность, что он направляется именно ко мне, возрастала. А потом он навис над нами, щурясь на солнце. «Привет, Нейлия», — сказал он, и сердце у меня екнуло. Ну все, моя песенка спета. А потом он спросил: «Идем сегодня?»

Она подняла глаза на него, потом на меня. «О, Джон, прости меня», — сказала она.

— Это Джо.

— Привет, Джо.

Он был примерно нашего возраста или чуть постарше.

— Привет, Джон.

«Мне очень жаль насчет сегодня, — сказала Нейлия так тихо, что нам обоим пришлось склониться к ней поближе, чтобы расслышать. — Но мы с Джо собираемся поужинать сегодня вместе».

Я почувствовал, как мое сердце выпрыгивает из груди. Я-то думал, что мы просто общаемся.

Джон не стал дожидаться объяснений. После того как он ушел, Нейлия стала извиняться передо мной. «Надеюсь, ты не против, что я так сказала, но мне не хотелось с ним никуда идти. Он хороший парень — я знаю его со школы, — но мне правда не хотелось сегодня никуда с ним идти». Я слышал, что она говорит, но в моей голове все еще звучала фраза: «Мы с Джо собираемся поужинать сегодня».

— Ну так что, — сказал я, — сходим поужинать?

— Неплохо бы, — ответила она снова шепотом, но уже более убедительно. — Тут за углом, рядом с отелем, есть приятное местечко.

У меня оставалось 17 долларов. И они были нужны мне на обратную дорогу.

— Как насчет сходить куда-нибудь и съесть по гамбургеру?

— Было бы неплохо, Джо, — согласилась она. И могу сказать, что именно это она и имела в виду.

Вечером я зашел за ней в отель, и мы отправились в ресторан. Слава богу, что место это было не изысканное, в меню были гамбургеры. Мы еще поговорили об учебе и о том, чем заниматься после выпуска. В основном говорили о семье. Через несколько часов ужин был закончен, и принесли счет. Никто не предупреждал меня, что за цены на этом острове. Счет был на двадцать долларов без учета напитков. Это был 1964 год. Официантка нависла надо мной в ожидании оплаты. Я чувствовал, что покрываюсь испариной… и тут до моего колена кто-то слегка дотронулся. Это была рука Нейлии, и когда я опустил на нее свою руку, она передала мне две двадцатки. Должно быть, она заметила мою панику. «Я так растерялся», — извинился я, когда официантка пошла за сдачей.

«Не стоит, — сказала она. — Не стоит. С моим папой такое часто случается. Не нужно смущаться».

И я успокоился. Это было ее особым даром — позволить каждому почувствовать себя комфортно. Никто никогда не испытывал неловкости в присутствии Нейлии.

После ужина не хотелось расставаться, и Нейлия рассказала о клубе, где с новым альбомом выступала молодая звезда Бродвея. Нейлия заверила меня, что мы сможем попасть туда бесплатно, потому что ее подруга в леопардовом купальнике встречалась с владельцем этого клуба. И мы пошли посмотреть выступление, а затем я проводил Нейлию обратно в отель. Помню, что не чувствовал земли под ногами. В тот поздний час охранники уже повесили цепь на въезде парковки, чтобы никто больше не заезжал. Пришло ли мне в голову поднять эту цепь, чтобы пройти под ней? Нет. Я попытался перепрыгнуть, но поднимая ногу, задел цепь и шлепнулся навзничь. Я услышал, как позади меня смеется Нейлия. Но затем она осеклась: «Ты в порядке?»

Я встал и отряхнулся. «Я в порядке. Просто снова растерялся». — «О, ну, не стоит. Просто тут так темно, что ты, наверное, не увидел ее».

Ну разве можно было не влюбиться в такую девушку?

Мы расстались у входа в отель, и на обратном пути я шел, повторяя про себя: «Это Та Самая».

Я остался в Нассау на последние четыре дня каникул, и мы с Нейлией проводили вместе каждый день и каждый вечер. На четвертый день я сказал ей, что на следующие выходные у меня нет особых планов.

— Могу я навестить тебя в Нью-Йорке?

— Надеюсь на это.

— Знаешь, мы ведь поженимся, — сказал я ей.

Она взглянула мне прямо в глаза. «Думаю, что это так, — прошептала она. — Думаю, что это так».

Когда я вернулся в Делавэр, я не пошел сразу в общежитие. Вместо этого я отправился к себе домой в Мейфилд, чтобы рассказать новость. Вэл сказала, что я начал кричать сразу, как открыл дверь, даже не успев войти: «Вэл! Вэл! Иди сюда! Я нашел ее!»

«Нашел кого?»

«Я встретил девушку, на которой собираюсь жениться!»

Я рассказывал про Нейлию всем и никак не мог остановиться. Я рассказал Вэл, Джимми и Фрэнки; я рассказал товарищам из футбольной команды, приятелям из колледжа, родителям. Мой отец все понял и разрешил взять одну из его машин. В следующую пятницу я проехал 320 миль до Сканителеса, чтобы увидеться со своей новой девушкой. Как только я подъехал к дому Нейлии, расположенному на берегу озера, я понял, что Хантеры отличаются от Байденов. Ее отец неплохо зарабатывал в ресторанном бизнесе. Даже в темноте я видел очертания дома, и он показался мне огромным. Подходя к двери, я услышал, как громко бьется мое сердце. Я постучал. Дверь открылась — и появилась она, в желтом пуловере. В доме играла музыка, и она улыбалась. Сквозь витражное стекло у нее за плечом виднелось озеро. На его противоположном берегу мягко мерцали огни порта. Я чувствовал себя словно Гэтсби в романе Фицджеральда — только мое видение, моя мечта стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Находиться рядом с Нейлией у нее дома было так же легко, как и в Нассау. Мы могли говорить день и ночь напролет, и все меньше о прошлом и все больше о будущем. Мы расстались в воскресенье вечером и встретились вечером в следующую пятницу. Весь следующий учебный год я приезжал на каждые выходные. У мистера Хантера была лодка на озере.

— Ты ведь катаешься на водных лыжах, а, Джо?

— Я никогда не пробовал, — признался я, — но думаю, что сумею.

Нейлия сказала, что «немножко» умеет кататься на водных лыжах. И вскоре я выяснил, что это означало. Она была местной звездой. Поэтому единственный выходной, когда я не поехал в Сканителес, был за неделю до того, как мистер Хантер достал лодку из зимнего хранения. Дело в том, что одна из подруг Вэл, Джин Фэрри, согласилась научить меня катанию на водных лыжах на озере Харвис Лейк в Поконос. На Харвис Лейк бензина у меня ушло, должно быть, галлонов двадцать, и в тот день на воде я провел часов шесть подряд.

— Ну что, Джо? — спрашивала Джин. — Уже хватит?

— Давай еще… хочу попробовать слалом!

Когда я, наконец, выбрался из озера, мои ноги были как ватные, но на следующих выходных в Сканителесе я уже мог попробовать слалом. К концу лета я даже освоил прыжки.

В основном приезжал я, но в один из выходных Нейлия сама приехала в Уилмингтон, чтобы познакомиться с Вэл, Джимми, Фрэнки и моими родителями. Мои родители устроили большую вечеринку с барбекю, и я пригласил всех познакомиться с Нейлией. У нас в доме было тесновато, поэтому Нейлию разместили в комнате Вэл, и они сразу поладили. Нейлия понравилась не только Вэл, вся семья хорошо приняла ее. Даже в новой обстановке, в незнакомом окружении, Нейлия была спокойной. Она держалась абсолютно непринужденно. «Это замечательная печь для барбекю, мистер Байден, — сказала она моему отцу. — Она великолепна».

Мои родители могли бы сказать, что мы влюблены — это было несложно заметить, — и они боялись за меня… за нас. Хантеры тоже могли это видеть, но они не были так уж уверены. Можно было сказать, что я нравлюсь ее отцу, но он находился под влиянием своей сестры, которая занимала видное положение в пресвитерианской церкви в Оберне. Как-то поздно вечером в пятницу, после долгой поездки из Уилмингтона, Нейлия, как обычно, встретила меня у двери, но в дом мы не вошли.

— Подожди, Джоуи, — сказала она. — Папа не хочет, чтобы я с тобой виделась.

Я подумал, что умру на этих ступеньках. Неужели все кончено?

— Это из-за того, что ты католик. Но я сказала ему: «Не заставляй меня выбирать, папа. Не заставляй».

В итоге мистер Хантер отступил. Он никогда мне ничего не говорил и больше не поднимал с ней эту тему. И если раньше могли быть какие-то сомнения, то теперь я был абсолютно уверен. Я знал, что мы поженимся. Я устроился на заправку на ближайшей пристани, чтобы провести последний месяц летних каникул в Сканителесе. Затем мне нужно было решать что-то насчет занятий футболом.

Ожидалось, что мы вернемся к тренировкам за две недели до начала осеннего семестра, и это значило, что мне придется оставить Сканителес на две недели раньше. Я понял, что если я буду играть в футбол, то буду занят по выходным. Я почти не смогу видеться с Нейлией в сентябре, октябре, ноябре… до самого декабря, если мы будем играть в турнирах плей-офф.

Я позвонил тренеру за несколько недель до начала сезона.

— Тренер, я не приду.

— Кто это?

— Это Джо Байден. Я не буду играть в этом сезоне.

— Байден?! Ты хоть понимаешь, что у тебя есть шанс играть в этом году?

— Я знаю, тренер, но я не приду. Я не буду играть… Слушайте, я тут встретил девушку, и она в Сиракузском…

И тут я услышал гудки. Он повесил трубку.

Весь осенний семестр мне удавалось выстраивать свое расписание таким образом, чтобы в пятницу не было занятий и я мог выезжать пораньше. Когда не мог арендовать машину, то ехал автостопом. Я даже нашел способ профинансировать свои поездки к Нейлии. Собрав компанию парней, я начал перегонять машины для своего отца и других дилеров. Нам платили по десять долларов за машину, которую нужно было переправить на пароме. Каждую пятницу я одалживал «универсал» и вез шесть или семь парней на автомобильный аукцион в Манхейм неподалеку от Ланкастера в Пенсильвании. Я платил им по пять долларов за каждую машину, которую они перегоняли на парковки к дилерам в Уилмингтоне. В школу они возвращались автостопом, а я каждые выходные зарабатывал почти тридцать долларов. Когда мне везло, я зарабатывал сто долларов чистыми.

В Сканителес и обратно я обычно ездил один. Однажды я даже побил свой собственный рекорд скорости — 320 миль за пять часов. Я очень торопился — в дороге у меня было много времени, чтобы продумать наше с Нейлией будущее, и я размышлял. Через год будет выпуск. Дальше — школа права. Потом — свадьба, дети. Нейлия хотела пятерых, и я не возражал. Она сказала, что не хочет откладывать их рождение, поэтому мы будем еще сравнительно молоды, когда они вырастут. Мы говорили о большом доме в тюдоровском стиле, окруженном деревьями, которые риелторы называют «зрелые насаждения». Я стану адвокатом, буду работать в суде и открою собственную фирму, а потом буду баллотироваться на государственный пост. Когда рядом со мной появилась Нейлия, это уже было скорее планом, чем фантазиями. Никто вне моей семьи не верил в меня так, как верила Нейлия. И когда я смотрел на себя ее глазами, то мне казалось, что возможно все. Теперь я видел полную картину — юридическую фирму, объявление избирательной кампании, выступления, путешествия, ночь победы. Я работаю и приношу пользу. Видеть — это означало видеть все до конца. И я предвкушал перемены. Я знал, как мы с Нейлией будем выглядеть, что я буду говорить, чем я хочу заниматься на службе. Когда мы беседовали с Нейлией, я не просто рассказывал ей о самой должности, я объяснял, как смогу использовать свое положение для того, чтобы сделать жизнь людей лучше. И Нейлия соглашалась. Мы почти всегда соглашались друг с другом. Наша совместная жизнь стала бы по-настоящему захватывающей. «Мы сможем это сделать, — вот как она обычно говорила. — Я тебе обещаю».

Следующим шагом было поступление в школу права, и поскольку Нейлия уже преподавала в Сиракузах, я подал документы в юридический колледж при Сиракузском университете. Теперь, когда Нейлия стала частью моего будущего, я стал еще более целеустремленным. Никогда еще я не относился к своим занятиям так серьезно. Свою дипломную работу я написал о конгрессмене, который был родом из той же северной части штата Нью-Йорк, где жили Хантеры. Я счел разумным ознакомиться с политической обстановкой в северной части штата на случай, если Нейлия вдруг захочет остаться дома.

В последующие два семестра мои оценки стали лучше, и я успешно сдал вступительный тест. В январе, когда я отправил свое заявление, у меня были приличные оценки по экзаменам и рекомендательные письма от профессоров. «Талант мистера Байдена раскрылся не сразу, но в последний год учебы он показал выдающиеся результаты… В последнее время мистер Байден проявлял в своей работе незаурядные способности… Я уверен, что теперь его дела идут намного лучше… У меня сформировалось высокое мнение о его базовых навыках и быстро растущем профессионализме, и это не предел… Я ожидаю с его стороны стабильного прогресса в сфере юриспруденции… Складывается впечатление, что он обладает врожденными способностями к юридической деятельности, даром аргументации, является компетентным, отличается готовностью занять четкую позицию и аргументированно ее защищать». Должно быть, мое желание было трудно не заметить. Преподаватель школы, несколькими неделями позже проводивший со мной собеседование в Сиракузском университете, счел мои способности приемлемыми, но отметил не столько мои академические успехи, сколько стремление к ним. «Мотивация, — написал он, — кажется убедительной».

В марте 1965 года в дом моих родителей в Уилмингтоне пришло письмо: «Уважаемый мистер Байден! Рады сообщить, что вы приняты в наш юридический колледж. Начало занятий с сентября 1965 года. Будем рады видеть вас…» — и вот первый шаг был сделан. Но когда я сел и прикинул стоимость первого года обучения, то насчитал 3600 долларов. И хотя от денег за летнюю работу у меня осталось шестьсот долларов, но финансовое положение моего отца было крайне стесненным. Джимми посещал государственную среднюю школу, Вэл училась в университете, а Фрэнк — в частной школе. Помимо трат на образование отец имел расходы по счетам от врачей и дантистов. Я подал заявку на оказание финансовой поддержки, и моему отцу пришлось объяснить нашу ситуацию. «Выделить более пятисот или шестисот долларов на его обучение в магистратуре для меня практически невозможно. Единственное мое сожаление состоит в том, что я осознаю необходимость этого прошения». Фонд выпускников оплатил половину стоимости моего первого года обучения, а штат Делавэр оплатил вторую. При этом у меня все еще оставалось много других расходов. Это означало, что мне также придется работать.

Декан юридического колледжа устроил меня на должность помощника при общежитии для студентов-бакалавров, и это обеспечило мне жилье и питание. В общежитии я стал наставником первокурсника, который сильно заикался. Его звали Брюс Бальмут, он был родом из Балстон Спа. Я потратил немало времени на то, чтобы укрепить уверенность Брюса. Я брал его с собой в поездки к Нейлии и познакомил со своими друзьями. Я также показал ему, каким образом я сам борюсь с заиканием, делая упражнения перед зеркалом. К концу первого семестра Брюс мог цитировать Эмерсона так же, как и я.

Я все еще сожалел, что в прошлом году бросил футбол, поэтому вместе с другими студентами мы собрали команду и вошли в университетскую лигу. Мои товарищи говорили, что я с таким рвением занимался этим, как будто футбол был олимпийским видом спорта. Должно быть, они подумали, что мне снесло крышу, когда я попросил друга из Уилмингтона купить мне шиповки Rydell. В Сиракузах я нигде не мог их найти.

Недостатка в общении у меня не было. Большинство из моих однокурсников были женаты или, как я, готовились к свадьбе. И вечером в пятницу мы обычно парами собирались у кого-нибудь дома. Это были отличные, умные ребята. Я встречал людей со всего северо-востока. Одним из моих лучших друзей в Сиракузах был Джек Оуэнс, его родители, католики, жили на Лонг-Айленде. Джек следил за модой, и на каждый сезон у него была специально подобранная одежда. Мы называли его Хэмптон Джек. Если мы собирались играть в футбол в субботу, то он надевал спортивную куртку из кашемира и верблюжьей шерсти, и ее подкладка сочеталась по цвету со штанами!

Джек особо ни с кем не встречался, поэтому мы с Нейлией поговорили и решили, что он станет отличной парой для моей сестры Вэл, которая собиралась приехать на встречу бывших выпускников в ближайшие выходные.

Разве не здорово, если Джек и Вэл поладят? И я насел на Джека. Моя сестра лучше всех. Она такая сообразительная. Она очень забавная. Она потрясающе привлекательна. Она была королевой бала в Делавэрском университете. Джек согласился на свидание. Вэл не была так уверена. Тогда я не знал, что моя сестра тайно вздыхала по одному парню из Делавэрского университета. Пришлось попросить Нейлию поговорить с ней по телефону.

— Вэл, он действительно понравится тебе.

— Вообще-то он мне не интересен, но я так и быть, проведу с ним вечер, когда приеду. Но только один!

— Вэлери, я тебя уверяю, — сказала Нейлия. — Если бы было можно, то из всех парней в мире я бы выбрала для тебя именно Джека Оуэнса.

— Один вечер.

Мы собирались ехать большой компанией из пяти или шести пар — все из юридического колледжа: сначала соревнования бывших выпускников, затем обед, а потом возвращение в дом родителей Нейлии. Как только Джек и Вэл встретились — между ними сразу заискрило. Как точно выразилась Вэл, Джек был «заносчивый сукин сын». Позже Джек признался, что ему показалось, будто на голове Вэл все еще можно различить след от короны, врученной ей на том балу. Около восьми вечера он откланялся, сославшись на необходимость позаниматься в библиотеке. «Приятно было познакомиться, — сказал он Вэл. Джек всегда был вежлив. — Надеюсь, что увижу тебя снова».

«Вряд ли», — сказала Вэл.

Джо Байден нечасто посещал библиотеку субботними вечерами. Для меня обучение в школе права означало то же, что для многих обучение в колледже: все, что мне было нужно, — это закончить учебу, и тогда я смог бы по-настоящему заниматься своей жизнью. Работа не казалась особо сложной, скорее скучной, и мое высокомерие и небрежность представляли собой опасную комбинацию. Я даже не был уверен, что в первом семестре купил все необходимые учебники. И на занятиях я появлялся крайне редко. Раз в неделю я ездил домой вместе с Клайтоном Хейлом, и он давал мне переписывать свои лекции.

Примерно на шестой неделе первого семестра я настолько скверно подготовил работу по составлению документации, что один из однокурсников обвинил меня в том, что я «украл» отрывки из статьи журнала Fordham Law Review. На самом деле я процитировал эту статью, но сделал это некорректно. По правде говоря, из-за пропусков занятий я не знал, как правильно приводить цитаты в правовом обосновании. Рассмотрение моего случая включили в повестку дня одного из регулярных совещаний, и мне пришлось давать объяснения. Деканы и профессора были удовлетворены тем, что это не было умышленным обманом, но они сказали, что мне придется повторить курс на следующий год. В меня стремились вселить страх перед Господом. Главным было то, что для завершения первого года учебы мне следовало быть более дисциплинированным. Однако декан юридического колледжа написал записку декану, контролировавшему мою работу в качестве наставника: «Несмотря на случившееся, я уверен, что это весьма здравомыслящий молодой человек».

Мне следовало бы больше беспокоиться об учебе, но моя работа была в основном скучной, а когда стали известны оценки за первый семестр — у меня было все в порядке. Это были всего лишь предварительные оценки. Действительно важным считался лишь итоговый тест в конце года. Мне все давалось довольно легко, потому что я знал, что зубрить мне ничего не придется. У меня была работа. У меня был футбол. У меня была Нейлия. Я думал, что буду проводить достаточно времени с Нейлией, работать советником, помогать Брюсу, часами тренироваться в тачболе, а перед самыми экзаменами буду лихорадочно наверстывать пройденный материал и готовиться. Мне всегда легко давалась учеба, и мне нравились романтика и чувство азарта от того, что я могу справляться с несколькими делами одновременно… но тут я запаниковал. До итоговых экзаменов оставалось десять дней — это был венец учебного года, — и я понял, что сам загнал себя в угол. За десять дней мне нужно было вызубрить материал учебного года. Именно тогда я начал пить кофе, чего прежде никогда не делал.

Чтобы помочь мне, Нейлия разработала стратегию. Нужно было проработать четыре основных курса: «Контракты», «Собственность», «Правонарушения» и «Уголовное право». Мы решили, что я сделаю конспекты и шпаргалки по «Контрактам» и «Собственности», а Нейлия возьмет конспекты у меня и у Клейтона и сделает шпаргалки по «Правонарушениям» и «Уголовному праву». Нейлия сделала настолько подробные шпаргалки и придумала такие толковые приемы для запоминания, что я прекрасно сдал экзамены по «Правонарушениям» и «Уголовному праву». На «Контрактах» я провалился. Возможно, то же самое случилось бы и на «Собственности», но профессор отошел в мир иной, и всему классу просто поставили зачет. Джек, учившийся в школе права на отлично, позже сказал мне, что он бы тоже не сдал.

И вот так мы с Нейлией пережили вместе первый год, а затем через несколько недель сыграли пышную свадьбу в Сканителесе. Хантеры организовали все с размахом. Приехала вся моя семья — папа, мама, братья и сестра, дядя Бу-Бу, дядя Фрэнк, кузены, а также мои ближайшие друзья из школы права, университета и Арчмера. Двое моих друзей, с которыми мы вместе занимались бегом, Ларри Орр и Чарли Рот, были шаферами. После церемонии мистер Хантер устроил званый обед для близких друзей в своем большом доме на озере. В тот день в загородном клубе был организован большой прием для более широкого круга друзей семьи Хантеров. Но наиболее щедрый подарок мистер Хантер сделал мне тогда в самой церкви. Нейлия понимала, насколько для меня важно, чтобы церемонию бракосочетания вел священник именно Римско-католической церкви, и она согласилась на это. Мистер Хантер молча принял этот факт, но думаю, ему было непросто принять такое решение. Никогда прежде я не видел, чтобы человек так нервничал при входе в церковь, как тогда мистер Хантер. На видеозаписи с нашей свадьбы видно, как он во фраке стоит перед католической церковью, держа руки за спиной. От ужаса они у него постоянно дрожали. Его дочь выходит замуж за католика, который практически не зарабатывает и к тому же демократ. Вместе с тем разными способами мистер Хантер показывал мне, что если Нейлия верит в меня безгранично, то и его вера будет такой же. Если она была готова пойти на риск ради меня, то и он тоже.

Мне все еще сложно было сосредоточиться на самых скучных предметах, но по тем, которые были мне интересны — федеральной юрисдикции, законодательству, международному праву, — мои оценки были высокими. Чем ближе был выпуск, тем больше я был уверен, что в будущем буду работать в суде. Я выиграл не очень престижный конкурс по учебному судебному делу в Кингстоне, Онтарио, и я храню теплые воспоминания об аплодисментах, которыми товарищи одобрили мой ответ по «Правонарушениям». То, что в начальной и средней школе приводило меня в ужас, становилось теперь моим преимуществом. Я понял, что мне нравятся публичные выступления. После долгих цитирований Эмерсона наизусть, я мог запоминать длинные отрывки. Мне никогда не приходилось подглядывать и читать текст, поэтому во время выступления я мог наблюдать за реакцией публики. Если я чувствовал, что ее внимание слабеет, то мог сымпровизировать, пошутить, сконцентрировать внимание на одном человеке, который отвлекается, окликнув его. Меня увлекала мысль о том, что я смогу заставить присяжных сомневаться, и приводил в возбуждение тот факт, что это произойдет на моих глазах.

Мой последний год обучения заканчивался, а мы с Нейлией так и не решили, где будем. Именно поэтому вопрос с моей работой был пока открыт. Когда на пасхальные каникулы мы приехали навестить моих родителей в Уилмингтоне, мой отец выглядел обеспокоенным и думал, как мне помочь. Сын его друга по автомобильному бизнесу занимал должность окружного судьи. И судья Квиллен, как с гордостью сообщил мне отец, изъявил готовность дать мне несколько советов. Итак, тем субботним утром, надев костюм и захватив пару копий резюме из школы права, я поехал на прием к судье в его офис в центре города. Билл Квиллен окончил Гарвардскую школу права в 1959 году. Он занимал должность специального помощника при губернаторе Делавэра, Чарльзе Леймане Терри, который назначил его на судейскую должность в возрасте 31 года. В 1968 году судье Квиллену все еще не было сорока лет. Когда я сидел в его кабинете тем утром, он спросил меня, чем бы я хотел заниматься, и я ответил, что хотел бы попробовать себя в рассмотрении дел. Я хотел быть адвокатом в суде. «Лучшая юридическая фирма в Делавэре — это Prickett, Ward, Burt & Sanders, — сказал он, поднимая телефонную трубку. — Когда я учился в колледже, моим соседом по комнате был Род Уорд. Он — один из партнеров в этой фирме». Через несколько часов я сидел в ресторане Winkler’s, от Рода Уорда меня отделяла только белая скатерть. Когда я показал ему свое резюме, он расплылся в улыбке. И это было неудивительно. Он также был молод, выглядел так, как будто никогда не знал поражений и не собирался этого знать. Истинный делавэрец, он жил в большом доме недалеко от охотничьих угодий.

Уорд подробно изучил мое резюме, в котором не было блестящих академических достижений, и отметил мою фотографию в правом верхнем углу. «Очевидно, вы надеетесь получить должность благодаря вашей приятной внешности», — сказал он. Похоже, этот самодовольный тип любил съязвить. «Итак, Джо, — сказал он, продолжая улыбаться, — почему же нам стоит нанять вас?»

Я улыбнулся в ответ, но промолчать не смог. «Ваша фирма — самое престижное место работы, — сказал я ему. — Возможно, вы захотите меня нанять». Что за чертовщина? Я был уверен, что они не собирались нанимать Джо Байдена.

Несколько недель спустя я получил письмо от Уильяма Прикетта, эсквайра[9], старшего партнера Prickett, Ward, Burt & Sanders. Мистер Прикетт был известен тем, что при письме нумеровал каждый абзац. Письмо выглядело примерно так: «(1) Мистер Байден, ваши документы выглядят не слишком впечатляюще, но мы готовы дать вам шанс. (2) Мы предлагаем вам должность с окладом 5200 долларов в год. Если вы успешно сдадите экзамен, то мы готовы платить вам 8000 долларов в год. (3) Просим сообщить о вашем решении».

На протяжении последующих лет я задавался вопросом, почему мистер Прикетт согласился дать мне шанс. Он нанимал на работу выпускников из Джорджтауна, Гарварда и Йеля. С какой стати он вообще задумался о том, чтобы принять парня, заканчивающего Сиракузский университет с посредственными результатами[10]. Может быть, в тот день в Winkler’s я действительно произвел впечатление на Рода Уорда? Был ли я просто впечатляюще умным и энергичным человеком? Может, и нет. Но на протяжении всей моей жизни меня окружали люди, ожидавшие от меня чего-то значительного, и я считаю, что в основном мне удалось соответствовать этим ожиданиям.

Спустя несколько лет после того, как я получил это невероятное предложение о работе, я случайно просматривал свои документы из школы права и наткнулся на рекомендательные письма от профессоров. «Мистер Байден показал, что у него есть уверенность и способности, которые позволят ему стать выдающимся адвокатом», — написал декан Роберт Миллер. «Будучи уверен в своих убеждениях, он рассуждает быстро и логично, ясно выражает свои мысли. Он также способен к глубокому анализу и четкому письменному изложению своей позиции».

«Отвечая устно [мистер Байден], демонстрирует свой острый и проницательный ум, а также знание конкретного объекта исследования», — написал профессор Джеймс Уикс, который читал нам «Контракты», курс, сдачу которого я провалил в первом семестре, что едва не погубило меня. «Он знает, что делает, и, по-видимому, обладает высокоразвитым чувством ответственности. Он относится к тому типу людей, которым можно дать более одного шанса, потому что он вряд ли обманет ожидания».

Глава 3 То, что прослужит нам всю жизнь

Когда я сказал друзьям, что собираюсь принять предложение о работе в Уилмингтоне, один из них пошутил: «Вам здорово повезет, если вы сумеете заставить мистера Байдена работать на вас». Юмор я оценил, но времени дурачиться больше не было. Это была уже реальная жизнь, и я был готов работать. Я напряженно готовился к экзамену на получение лицензии адвоката штата Делавэр, стараясь пройти материал трех лет школы права за три месяца. К тому моменту мы с Нейлией уже знали о ее беременности, она должна была родить в феврале 1969 года. Мы собирались создать семью, и я задумался о подходящем жилье. Вообще-то, о домах я размышлял уже какое-то время. По субботам мы с Нейлией обычно развлекались следующим образом: прыгали в «Корвет» и ездили по Уилмингтону, присматривая дома, выставленные на продажу, и участки, где мы могли бы построить дом.

Красивая недвижимость привлекала мое внимание еще в школьные годы. Когда школьный автобус до Арчмера сворачивал с главной дороги Марш-Роуд, чтобы забрать детей из престижного района, я с восхищением рассматривал дома. Для меня не было места более притягательного, чем Вествуд Мэнор. Мой район Мейфилд возник на несколько лет раньше на месте ровного поля, где не было ни единого дерева. Тени там не было вообще. Ровные, узкие улицы, словно специально созданные для скоростной езды, отлично подходили для того, чтобы гонять на велосипедах, и для игры в «уиффлбол»[11]. В Мейфилде все было как будто расчерчено на квадраты в почтительном поклоне перед новым богом предместий — богом Прямых углов. Здесь царило однообразие. Скаты всех крыш имели одинаковый уклон. Между тем в Вествуд Мэнор солнечные блики с утра до вечера плясали на широких улицах. Вязы и дубы высотой в шестьдесят и семьдесят футов величественно возвышались в своей спокойной роскоши. Пологие склоны были покрыты идеальными зелеными газонами. Шиферные крыши, эркерные окна, круглые башенки, широкие арки из тесаного камня…

Отец всегда говорил о нашем доме на Уилсон-Роуд в Мейфилде как о временном жилье. Дома в Вествуд Мэнор имели вид построенных на века. Сейчас, когда я иногда проезжаю мимо, все это выглядит как приятный, но ничем не примечательный квартал среднего класса. Однако в 1955 году Вествуд Мэнор воспринимался как место, особенным образом связанное с историей и традицией, место со своим прошлым, идеальное место для жизни. В холодные, сырые зимы я рисовал в своем воображении домашний очаг в одном из таких домов в тюдоровском стиле, так полюбившихся мне. Я словно видел свою семью сидящей перед большим камином в тепле и комфорте.

Когда мы с Нейлией вернулись в Уилмингтон летом 1968 года, я понимал, что мы не можем себе позволить Вествуд Мэнор, и до сдачи экзамена я не собирался рисковать с покупкой дома. Поэтому мы арендовали небольшой фермерский дом на Марш-Роуд и сразу же стали присматривать дома в Уилмингтоне. Дом, похожий на тот, о котором я страстно мечтал еще со школьных времен, казалось, был совсем рядом.

С самого первого дня в офисе Prickett, Ward, Burt & Sanders я понял, что это была фирма, которая могла себе позволить рискнуть и нанять парня из Сиракузского университета с паршивыми оценками. Prickett, Ward… представляла интересы крупных страховых, железнодорожных, строительных, а также нефтяных компаний. Средства их клиентов были неисчерпаемы. Они могли оплачивать работу многочисленных следователей в любом крупном деле. Я приступил к работе в боевом настроении. Мне хотелось, чтобы они не прогадали, поставив на меня, и думаю, что мистер Прикетт что-то во мне разглядел. Он попросил меня заняться рождественской вечеринкой, которую фирма ежегодно устраивала для партии «Молодые республиканцы» Делавэра. Кое-кто из коллег стал предлагать мне вступить в эту партию. Я не стал говорить им, что никогда не смог бы вступить в партию, возглавляемую Ричардом Никсоном, или что я стеснялся представлять основных клиентов фирмы — крупные корпорации. Я недолго проработал в этой компании.

Переломный момент настал однажды утром в федеральном суде на Родни Сквер, в деловом квартале Уилмингтона, когда мистер Прикетт пригласил меня посмотреть его выступление по гражданскому делу. Наша фирма представляла компанию, против которой подал иск один из ее рабочих. Истцом выступал сварщик, получивший серьезный ожог на работе. Но в своих показаниях накануне сварщик, по-видимому, признал, что решил не надевать защитный костюм — так ему было легче подобраться к неудобному месту сварки.

Выступление мистера Прикетта в то утро, когда я пошел с ним, было прямолинейным: сварщик проявил небрежность. И по закону его небрежность, являвшаяся встречной виной, означала, что судья мог вынести решение в пользу нашего клиента без непосредственного участия Prickett, Ward… в защите перед судом присяжных. Когда в то утро мистер Прикетт выступал за вердикт, выносимый судьей напрямую, без присяжных, он хорошо представил интересы нашего клиента, применив соответствующий закон. Но когда он говорил, обращаясь к суду, я не мог оторвать взгляд от семьи истца. Сварщик и его жена были примерно того же возраста, что и мы с Нейлией. И я запомнил, как его жена отвернулась от судьи и стала смотреть себе под ноги, пока выступал мистер Прикетт. Судья не поддержал позицию мистера Прикетта сразу же, но попросил его кратко изложить ее в записке и объявил перерыв.

В одиночестве я спустился по ступенькам здания федерального суда и пересек Родни Сквер с тяжелым сердцем. Я не считал, что мистер Прикетт совершил что-то аморальное или неэтичное. В принципе он просто делал свою работу. Но эта молодая семья все время стояла у меня перед глазами. Истец стал инвалидом, искалеченным навсегда, и могло выйти так, что он ничего не получит. Я не мог смотреть на это иначе только потому, что так требовал закон. Закон может ошибаться. Я чувствовал, что должен был представлять истца, что мое место — рядом с людьми, не защищенными системой. Дойдя до центра Родни Сквер, я принял решение уйти из Prickett, Ward… От этой мысли мне стало легче. Я был уверен, что Нейлия поддержит меня. Я не считал, что ухожу от чего-то, я ощущал, что направляюсь к цели.

В конце 1968 года деловой квартал Уилмингтона был странным местом. Почти полгода назад в городе ввели военное положение. Через несколько дней после убийства доктора Мартина Лютера Кинга в апреле бросание камней и бутылок переросло в стрельбу из укрытий, грабежи и поджоги, и тогда губернатор от демократов Чарльз Терри призвал Национальную гвардию. Каждый день я шел на работу в Prickett, Ward… мимо солдат — рослых белых парней в униформе и с винтовками. Вероятно, они нужны были, чтобы защищать меня.

Даже через семь месяцев после окончания беспорядков губернатор Терри не стал отзывать гвардию. Мэр Уилмингтона попросил его, но Терри отказался. В ту осень в новостях время от времени показывали репортажи о единственном городе в Америке, где еще оставались патрули Национальной гвардии, в основном в черных кварталах. В интервью телерепортерам почти все белые граждане говорили, что рады присутствию гвардии. Они боялись, что беспорядки вспыхнут в гетто, а потом продолжатся и за его пределами. Они боялись, что у полиции Уилмингтона не хватит сил справиться с ними. Словом, они просто боялись. Поэтому согласились с губернатором Терри, объявившим, что для обеспечения правопорядка нужна Национальная гвардия и что гражданам, возможно, придется отказаться от некоторых свобод для обеспечения общественного спокойствия.

Однако в черных кварталах Восточного Уилмингтона жители все же находились в страхе. Каждый вечер гвардейцы расхаживали по их улицам с заряженным оружием. Был объявлен комендантский час от заката до рассвета. Матери боялись, что их дети совершат одну фатальную ошибку и будут убиты. Местные жители называли ночные разведывательные рейды Национальной гвардии «крысиными патрулями». «Они патрулируют наши улицы, словно мы звери, — говорили чернокожие граждане. — Они лишают нас чувства собственного достоинства».

Ночные выпуски новостей представляли эти истории словно разговор двух рас, проживающих в Уилмингтоне, но я знал, что белые и черные не общались между собой. Большинство белых, из районов Мейфилд, Вествуд Мэнор или Арденкрофт, едва ли разговаривали с чернокожими в 1968 году. И я уверен, только незначительный процент из сорока тысяч чернокожих граждан Уилмингтона вообще имели какое-либо общение с белыми. Я знал это по личному опыту, работая спасателем в бассейне, который находился в одном из бедных кварталов города.

Я работал там в начале шестидесятых, когда внимание людей стали привлекать нарушения правил сегрегации в общественном транспорте, сидячие демонстрации и то, что «Бык» Коннор разгонял демонстрантов, используя брандспойты и натравливая собак. Как и всем американцам в те годы, драматичные уроки по сегрегации и гражданским правам мне давали газеты и телевидение. Но я бы сказал, что самые ценные знания о том, что разделяет людей и что их объединяет, я получил летом 1962 года. Мне было девятнадцать лет, я учился и в свободное время подрабатывал в бассейне.

Летом в Prices Run всегда было многолюдно. В те дни по соседству было не так уж много квартир с кондиционерами, поэтому бассейн был именно тем местом, где можно было охладиться, отдохнув от жары. Из дюжины спасателей, работавших в то лето в бассейне, я был единственным белым парнем. Среди сотен людей, ежедневно плававших в Prices Run, белых было мало — за одним примечательным исключением. Почти каждый день в определенное время появлялся старый морской волк по имени Билл Райт, обслуживавший оборудование бассейна. Я привлекал взгляды многих посетителей. Большинство людей, с которыми я там познакомился, действительно никогда не разговаривали с белыми.

Маленькие дети любили брызгать водой мне на ноги, а потом сидеть и смотреть, как курчавятся волосы, высыхая на солнце. (Некоторые из этих детей приходили потом навестить меня, когда я стал директором парка в ирландском квартале, и получили взбучку за то, что пили воду из фонтана.) Другие спасатели пригласили меня в свою баскетбольную команду. Мы обычно ехали на машине через мост, чтобы сыграть со спасателями из Riverside Pool, и я был единственным белым парнем на площадке. Иногда мои друзья говорили мне, что их, черных, вынуждали сидеть наверху в кинотеатрах делового квартала.

Каждый день во время обеденного перерыва мы сидели в аппаратной и разговаривали. Парни расспрашивали меня о белых девушках или просили одолжить мои лоферы Bass Weejuns на свидание вечером. Но больше всего мне запомнились их истории о том, с каким отношением белых они сталкивались каждый день. И мне показалось, что черным постоянно, прозрачно и не очень, намекали на то, что в Америке им совсем не место. И за день таких колкостей могло быть до дюжины. Я вспомнил об этом в следующем году, когда было опубликовано письмо доктора Кинга из Бирмингемской тюрьмы в ответ сочувствовавшим ему священникам, черным и белым, призывавшим его поумерить агрессию и проявить немного терпения.

Если вы когда-нибудь внезапно чувствовали, что ваш язык заплетается, а речь путается, когда вы пытаетесь объяснить своей шестилетней дочери, почему она не может пойти в парк развлечений, о котором только что объявили по телевизору, и видите, как слезы наворачиваются ей на глаза, когда ей говорят, что Город забав закрыт для цветных детей, и видите, как печальные облака осознания своего уничижения начинают покрывать небо ее маленькой души, а ее маленькая личность начинает искажаться из-за бессознательной горечи по отношению к белым людям; если вы должны изобретать ответ своему пятилетнему сыну, спрашивающему с отчаянным пафосом: «Папа, почему белые люди так плохо обращаются с цветными?»; если вы едете по стране и видите, что вам приходится ночь за ночью, скорчившись, спать в углу своего автомобиля, потому что ни один мотель вас не принимает; если вас унижают день за днем постыдными надписями: «для белых» и «для цветных»; если вашим первым именем становится «ниггер», затем — «малый» (сколько бы вам ни было лет), а вместо фамилии вас называют «Джон»; если ваших жену и мать никогда не величают уважительно «миссис»; если вы изводитесь днем и мучимы ночью от мысли, что вы — черный и потому вынуждены постоянно быть начеку, никогда не зная, чего ожидать в следующий момент, отравленный внутренними страхами и внешним негодованием; если вы всегда сражаетесь с убивающим ощущением, что вы — «никто»; тогда вы поймете, почему нам так трудно ждать.

Я лучше понял, что доктор Кинг имел в виду, когда общался со своими друзьями из Prices Run.

Единственная реальная проблема, с которой я столкнулся в то лето, возникла в начале сезона. Пара банд околачивалась у бассейна, и одна из них, по слухам, называла себя «Римляне». Как и всем с напомаженными волосами, этим парням требовалось надевать при входе в воду шапочки для плавания. Это были обычные подростки, проводившие много времени у вышки для прыжков в глубокой части бассейна. Как-то раз «римлянин» по кличке Корн Поп стал упорно раскачиваться на трамплине. Это был один из основных запретов при пользовании вышками для прыжков, и мне захотелось дать всем понять, что я не такой уж простак. Поэтому я свистнул ему и попросил перестать раскачиваться. Он не перестал. Я свистнул еще раз. «Эй, Эстер! Эстер Уильямс! — крикнул я так громко, чтобы все расслышали мою шутку. Эстер была королевой популярных в пятидесятые фильмов-феерий на воде. — Сойди с трамплина, приятель. Убирайся». И я выгнал его из бассейна.

Другие спасатели сказали мне, что Корн Поп будет ждать меня снаружи, у забора из сетки-рабицы, и, вероятно, у него есть опасная бритва, которую он может пустить в ход, когда я пойду к своей машине. Была известна история, как несколько лет назад одного белого, бывшего капитана спасателей, порезали так сильно, что на спину ему пришлось наложить сорок швов. Поэтому я решил позвонить в полицию, патрулирующую парк, чтобы кто-то из них проводил меня до машины. Но в тот день работал Билл Райт, и он сказал, что если я позвоню, то уже никогда не смогу вернуться в бассейн. Он вытащил цепь из подсобки, отрезал от нее шесть футов, намотал ее мне на руку и обернул полотенцем. Он точно объяснил, что сказать, когда Корн Поп подойдет ко мне: «Может, ты и порежешь меня, Корн Поп, но сперва я намотаю эту цепь тебе на голову».

И я в точности сказал ему все это, когда он смотрел мне в глаза у моей машины. Но тогда я сказал не только это. Мне совсем не хотелось, чтобы меня порезали. И я подумал, что кое-чему научился там, в аппаратной: похоже, я понял, что именно Корн Поп заслуживал услышать. «Кстати, я должен перед тобой извиниться. Зря я назвал тебя Эстер Уильямс. Это неправильно. И я искренне извиняюсь в присутствии всех твоих друзей. Но если ты опять будешь раскачиваться на трамплине, я опять вышвырну тебя вон».

Мы оба отвели в сторону наше оружие и, в конце концов, стали друзьями. Корн Поп и «Римляне» присматривали за мной до конца лета.

Поэтому, когда в 1968 году я услышал, что люди из бедных кварталов жалуются на то, как с ними обращаются губернатор Терри и Национальная гвардия, я знал, о чем они говорят. Была ли у них такая же обеспеченная Конституцией защита, как у людей в Вестовер Хиллз или Мейфилде? Была ли у них такая же свобода передвижения, как у людей в белых районах по соседству? Было ли у них такое же право на чувство защищенности в их районах, как у белой Америки? Я думал, что люди из тех районов, по крайней мере, заслуживали этого. В 1968 году я не считал, что мне под силу изменить мир или происходящее вокруг, но знал, что могу принести пользу. Поэтому я пересек Родни Сквер, вошел в подвал трехэтажного здания и подал заявление на работу в офис общественного защитника. Решение Верховного суда по делу «Гидеон против Уэйнрайта» пятью годами ранее гласило, что никто не должен принуждаться идти в суд без адвоката. Если у подсудимого не было средств на адвоката, то расходы брал на себя штат. Работа общественного защитника показалась мне делом богоугодным. Она всегда была непростой, но тогда я впервые почувствовал себя актером, защищавшим Конституцию. Большинство моих клиентов были бедными афроамериканцами из Восточного Уилмингтона, и, несмотря на их вину или отсутствие таковой, я делал все, чтобы быть уверенным: их интересы представлены в суде должным образом.

Однако в первый же день я получил настоящий урок по системе уголовного права. Когда я только вникал в принципы работы суда, судья назначил меня участвовать в слушаниях на следующий день. Я возразил, что даже не был в составе участников, что ничего не знал о деле и что времени на подготовку уже не оставалось. Судья посмотрел на обвиняемого в грабеже, который сидел в наручниках и кандалах, и спросил, подхожу ли я ему. «Что этот, что тот», — ответил он.

Дело было еще в том, что в 1969 году богоугодное занятие не подразумевало работу на полную ставку. Новый офис общественного защитника финансировался еще недостаточно, поэтому меня могли нанять только на полставки. Мне предложили работу в фирме Arensen & Balick. Сид Бэлик был один из самых уважаемых в городе адвокатов по уголовным делам, но его считали добродушным человеком. Он много работал на общественных началах, брал трудные дела. Поскольку я выполнял обязанности общественного защитника, я не мог вести уголовные дела для Arensen & Balick. Но Бэлик был просто завален гражданскими делами, и большая их часть оплачивалась по факту. Это означало, что если мы выигрывали, то нам платили, если проигрывали — денег не было.

Наблюдая за Сидом Бэликом, я узнал, как стать хорошим адвокатом. К тому времени, когда клиенты попадали к Сиду, они, вероятно, находились в полном отчаянии и дела их шли плохо. Мы представляли людей, у которых не было запаса денег. Что-то пошло не так, и теперь они оказались в тупике. Если они лишились автомобиля в результате аварии и страховая компания не собиралась выплачивать страховку, они не могли ездить на работу. Любая травма или болезнь, отразившаяся на их работоспособности, в корне меняла жизнь всей семьи. Большинство из них не имели страховки, оказываясь безработными, или не могли рассчитывать на компенсацию в случае производственной травмы. У них не было возможности оплачивать счета. Сид научил меня, как помогать людям в труднейшие моменты их жизни. Кроме хорошей юридической помощи, они так же нуждались в моральной поддержке, чтобы прекратить панику. Сид показал мне, как важно приобнять клиента и дать понять, что он не один. Тем лучше, если тот, кто поддерживает, — парень в традиционном черном костюме с галстуком.

Еще я узнал от Сида, как сконцентрировать на чем-то внимание присяжных или публики. В уголовных делах Сид часто защищал тех, кто действительно выглядел пугающе для некоторых из привлеченных нами присяжных. Однако Сид умел заставить присяжных руководствоваться исключительно фактами. «Теперь, ребята, — обычно говорил он присяжным в начале разбирательства по уголовному делу, — вы должны держать ухо востро. Обвинитель собирается рассказать вам много плохого о моем клиенте, но к рассматриваемому делу это особенного отношения не имеет. И если вы просто посмотрите на моего клиента, вы можете решить, что парень он не особо привлекательный. Может, он и не совсем тот, кого вы бы пригласили домой на обед. Может, он и не тот, с кем следовало бы встречаться вашей дочери. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, совершил ли он это ограбление? Я хочу, чтобы вы держали ухо востро. Обвинитель будет напирать на то, почему этот парень должен вам не понравиться. Но не эту ответственность вы получили под присягой. Под присягой вы обязались определить, насколько достаточны доказательства — вне всяких сомнений, — что мой клиент совершил это конкретное преступление».

Сид Бэлик также ввел меня в организацию под названием «Демократический форум», которая пыталась реформировать Демократическую партию в штате Делавэр. Военное положение, введенное губернатором Чарли Терри, было симптомом более крупной проблемы. Партия штата отставала от основной массы демократов страны, все более прогрессировавших в гонке. Многие демократы в Делавэре еще боролись с интеграцией в школах и с запретом расовой дискриминации при продаже домов и сдаче квартир черным. Поэтому каждую среду вечером я выходил из своего офиса на Маркет-стрит и проходил полквартала до Pianni Grill, чтобы встретиться с группой людей, уверенных, что они могут преобразовать Демократическую партию Делавэра. Я работал на закон, в который верил, и начинал осваиваться в политической жизни. Я был там, где мне хотелось быть.

Джозеф Робинетт Байден III — мы прозвали его Бо — родился в феврале 1969 года, и три месяца спустя Нейлия снова была беременна, поэтому, казалось, время поискать подходящий дом настало. Вместе с тем я обнаружил, что чем больше я занимался проблемами недвижимости, тем сложнее становилась моя жизнь. Сначала я занял денег у отца Нейлии и купил небольшой дом в Ньюарке, Делавэр. Это было сделано лишь для сдачи в аренду, чтобы подзаработать денег и перепродать дороже. Однако, не успев сделать это, мы с Нейлией нашли дом на Вудс Роуд в Уилмингтоне. Он не был в тюдоровском стиле, как нам хотелось, и, возможно, был немного дороговат, но мы подумали, что будет жаль упустить его. Поэтому я поговорил с отцом, и мы решили, что он купит дом на Вудс Роуд и они с мамой переедут туда. Я в свою очередь куплю его дом на Уилсон Роуд в Мейфилде, что давало возможность сэкономить побольше денег. Итак, мои родители переехали на Вудс Роуд, но до нашего переезда в Мейфилд я узнал о предложении небольшого коттеджа на участке в 17 акров. Мы могли жить в нем, не платя за аренду! Надо было лишь управлять частным клубом плавания на его территории. Поэтому я сдал в аренду дом в Мейфилде семье одного врача и взял на себя управление Country Club Swimming Pool.

В коттедже было немного тесновато, особенно после рождения Роберта Хантера Байдена в феврале 1970 года. Но я убедил администрацию клуба разрешить мне за свой счет расширить жилую площадь, и, используя доход от аренды в Ньюарке и Мейфилде, я смог сделать небольшую пристройку к коттеджу. К сожалению, Бо все еще приходилось спать в кладовке, поэтому мы продолжили поиски идеального дома. И чем дольше мы его искали, тем сильнее мы с Нейлией убеждались в том, что нам бы хотелось иметь еще и участок земли. Поэтому, когда мы нашли ферму в двадцати пяти минутах езды от Элктона, Мэриленд, радости нашей не было предела. Ферма должна была стать нашим поместьем: заманчивые восемьдесят пять акров земли[12] с прудом на пол-акра[13] и длинной грунтовой дорогой, ведущей к небольшому старинному каменному дому. Над домом предстояло слегка поработать — вернее, как следует поработать… но территория поместья была достаточно обширна, чтобы обустроить на ней имение семьи Байденов. По сторонам подъездной дороги я собирался посадить деревья, чтобы их кроны образовали свисающий лиственный полог, как в Арчмере. Вэл могла построить там себе дом. Джимми и Фрэнки тоже. Это былое отличное место, где мама и папа смогли бы отдыхать на пенсии. Эта ферма обошлась нам в пятьдесят пять тысяч долларов, что было выгодной покупкой, но примерно тридцать акров я продал старому школьному приятелю под ферму по выращиванию рождественских елок. Потом я отправил туда Джимми, чтобы кое-что подкрасить и как следует прибраться, пока я откладывал деньги на более основательный ремонт. Между тем Джимми нашел мне группу студентов из колледжа, подыскивавших съемное жилье. Чуть дальше по дороге располагался Делавэрский университет.

Теперь у нас с Нейлией было три источника дохода от аренды, обеспечивающих будущий ремонт фермы в Элктоне. Нейлия преподавала в местной католической начальной школе. И мы еще жили в коттедже, за который не надо было платить аренду, и управляли бассейном. Вероятно, я был единственным адвокатом в Делавэре, который по субботам подрабатывал спасателем в бассейне.

По вечерам я обычно торопился домой к Нейлии и мальчикам, но вместе с тем старался не пропускать собрания «Демократического форума» по средам в Pianni Grill и, полагаю, что достаточно околачивался там, чтобы казаться полезным. Однажды в мой офис пришел один из старших членов этой организации и спросил, не согласился бы я участвовать в выборах в Совет округа Ньюкасл. По его словам, район, где я жил, процентов на шестьдесят состоял из республиканцев — включая Вестовер Хиллз, — но рабочие районы были оплотом демократов. Участники форума сочли меня подходящим кандидатом.

Мне не очень хотелось быть членом Совета округа. Я даже не очень представлял себе суть этой работы. И я уже обсудил с Нейлией открытие собственной юридической фирмы. «Я не могу, — сказал я посланнику форума. — У меня просто нет времени на поездки в Довер». Я предполагал, что Совет собирается в столице штата.

Он посмотрел на меня так, будто я шучу. Потом подошел к окну, отодвинул штору и указал на офисное здание. «Заседания Совета округа Ньюкасл проводятся по вечерам во вторник и четверг с другой стороны этого здания».

Итак, вечером я отправился домой и сказал Нейлии, что, пожалуй, буду участвовать в выборах в окружной Совет. Я объяснил, что поскольку это был округ республиканцев, я, вероятно, не выиграю, но окажу услугу партии и узнаю много полезного для последующего участия в более масштабных выборах. Она, как всегда, задала мне один-единственный вопрос:

— Джоуи, ты считаешь, что сможешь сделать это?

— Да.

— Я тоже думаю, что мы сможем. Давай попробуем.

Я спросил свою сестру Вэл, не смогла бы она вести избирательную кампанию, и она спросила: «А что, в нашем округе есть Совет?»

Вэлери Байден принимала участие в любой избирательной кампании не для того, чтобы проигрывать, будь то округ республиканцев или какой-либо другой. Она была методичным организатором. У нее сохранились записи об избирателях нескольких выборных кампаний, у нее были собранные в картотеку данные на каждый квартал в каждом районе, и она начала привлекать к работе старших по кварталам. Большую часть своего времени я проводил в таких избирательных округах, как Элсмер, Ньюпорт и Стэнтон, где голосующие за демократов имели явный перевес. Но я также проводил много времени, обходя каждый дом в районах, где жил средний класс, похожих на тот, где я вырос. В 1970 году они состояли в основном из республиканцев, но я уже умел с ними разговаривать. Я понимал, что они ценили добросовестное управление, жесткую экономию бюджетных средств, и больше всего — защиту окружающей среды. Я обещал им попытаться проверить проектные организации и бороться против сплошной застройки. Именно эти избиратели среднего класса стали для меня ключевыми. Ноябрьские выборы 1970 года окончились полным поражением Демократической партии в Делавэре, но я победил на выборах в Совет округа, набрав две тысячи голосов.

Мы с Нейлией чувствовали, что наша жизнь набирала скорость. Все происходило быстрее, чем я ожидал, но я не хотел останавливаться. Работа в Совете округа отнимала у меня два полных вечера в неделю, а на подготовку уходило все больше времени, так как я начал заниматься интересными проблемами, которые действительно мог решить. Уже не одно десятилетие округ Ньюкасл стремительно развивался. Некоторое время назад в телешоу «Скрытая камера» слегка пошутили по поводу штата. «Жители Делавэра явно что-то предпринимают для поднятия демографических показателей», — объяснил ведущий программы, когда камера снимала двоих людей, похожих на чиновников, на перекрестке рядом с северной границей Делавэра. Они держали большой плакат с надписью «Делавэр сегодня закрыт», останавливали водителей у заграждения и разворачивали машины. «Попробуйте в Нью-Джерси. Он открыт». Многие уезжали. Один несчастный очень просил разрешить ему подождать, пока кто-нибудь не уедет, чтобы можно было занять освободившееся место.

К 1971 году все было уже не так забавно. В округе Ньюкасл застройка и развитие инфраструктуры почти не контролировались. В наиболее неблагополучных районах перегруженные канализационные системы засорялись, стоки наполняли подвалы, выталкивали крышки уличных канализационных люков. Затопляемым берегам реки Кристина угрожало загрязнение сточными водами. В этой ситуации компания Shell Oil, не привлекая всеобщего внимания, купила пять тысяч четыреста акров[14] земли для строительства надводных нефтехранилищ около Делавэр-сити, а на берегу в спешке строился второй нефтеперерабатывающий завод. Управление федеральных автомобильных дорог спонсировало проекты по превращению магистральных дорог в федеральные автомагистрали высшего класса. В то время как на модернизацию общественного транспорта, которая позволила бы уменьшить загрязнение воздуха, откладывалось очень мало денег, штат был весьма заинтересован в прокладке десятиполосных автомагистралей, и власти были готовы положить асфальт поверх любых тротуаров, цветников и даже продуктовых лавок. Ведь это позволило бы сократить время грузовых перевозок из Пенсильвании в Нью-Джерси через Ньюкасл и далее в Мэриленд и прочие пункты назначения.

В первый год моей работы в Совете округа я стал известен как парень, занимающийся строительными фирмами и крупными корпорациями. Мне всегда по душе были предприятия, создававшие рабочие места и обеспечивавшие рост благосостояния, но я считал, что компании, получающие прибыль, обязаны честно отчитываться о реальных затратах. «Пусть компания Shell убедит нас, что она не уничтожит нашу природу, — говорил я. — Если они не смогут это доказать, мы переведем их земельные участки в иную категорию и попрощаемся с ними». Годы спустя эта позиция сделала бы из меня «пропагандиста теории разумного роста». Но в 1971 году многие называли меня никчемным сукиным сыном, тормозившим прогресс.

На работу в Совете округа уходило вечернее время, но днем я занимался созданием юридической фирмы. Я занял деньги в банке, финансировавшем покупку всех автомобилей в фирме моего отца, привлек еще двух юристов, арендовал помещения под офис на Маркет-стрит в деловом квартале Уилмингтона и стал владельцем малого предприятия.

Нейлия, Бо, Хантер и я все еще жили в коттедже, и я все еще управлял бассейном. Даже зимой здесь было чем заняться. Мы с Нейлией должны были подготовить все для обустройства новых фонтанчиков питьевой воды, проложить телефонный кабель к будке охранника, найти подрядчика на замену водостоков и сливных труб, найти и устранить течь в бассейне, а также починить перила в мужской раздевалке.

В каждом из домов, которыми мы владели, были свои проблемы. Арендаторы фермы в Элктоне жаловались, что колодец не работает, и мне пришлось привести его в порядок, хотя у меня и не было лишних шестисот долларов. Помимо долга отцу Нейлии, выделившему нам деньги на начальные траты по первому дому, у нас было еще три ипотечных кредита. Я все время боялся опоздать с выплатой, особенно когда ребята из колледжа, снимавшие дом в Ньюарке, не платили за аренду. Каждый месяц я тратил время на письма арендаторам вместо того, чтобы заниматься делами. «Задерживая оплату, вы, парни, ставите под угрозу мое финансовое положение, — таким был типичный крик души. — Короче, деньги мне нужны быстро. Пожалуйста, свяжитесь со мной в эти выходные, чтобы мы могли договориться и я смог преодолеть затруднения».

Семья Джо Байдена бралась за много дел одновременно, но мы с Нейлией считали, что это было только временно. Это было нашей собственной рискованной затеей. Мы создавали нечто значительное, нечто долговечное. И я с ног сбивался, чтобы все привести в порядок. Как только выдавалась свободная суббота, мы с Нейлией устраивали Бо и Хантера в переносных корзинах на заднем сиденье «Корвета» и отправлялись на поиски идеального дома. В одну из таких поездок на извилистой проселочной дороге у самой границы штата Пенсильвания мы увидели его — дом нашей мечты. И как только мы увидели его, мы оба поняли, что он будет нашим. Примерно в двадцати минутах езды от Уилмингтона, в деревне Норт Стар в Делавэре, нашелся пологий, покрытый перелеском участок № 228 по Норт Стар Роуд, площадью четыре акра. Здесь был и дом, и старый амбар, и бассейн с сауной. Дом был в традиционном колониальном стиле с центральным холлом, колониальный в буквальном смысле: 1723 года постройки, с оштукатуренными каменными стенами, с высокими потолками, полностью готовый для заселения. Мы с Нейлией не сомневались. В последнюю неделю февраля 1971 года мы сделали запрос на покупку и в начале марта получили документы на заем.

При покупке в Норт Стар имелись две основные сложности. Во-первых, мне предстояло очень быстро продать все дома в Элктоне, Мейфилде и Ньюарке, чтобы получить деньги для внесения предоплаты. И, во-вторых, Норт Стар Роуд находилась вне территории округа моего Совета, поэтому наш фактический переезд не мог состояться до окончания моего срока.

Мы не сожалели о своем решении ни секунды. Той весной, когда на наше предложение о покупке еще не ответили, мы решили объехать вокруг дома и осмотреться. Весь дальний край подъездной дороги был словно залит солнечным светом — настолько густо разрослись цветущие желтые форзиции. Нейлия снова была беременна, и в коттедже, где мы жили, сложно было бы разместиться с тремя детьми. Сейчас было самое время. Ничто не могло заставить нас отказаться от покупки.

Честно говоря, мое ближайшее политическое будущее не казалось таким уж блестящим. В 1971 году Демократическая партия Делавэра имела жалкий вид. Именно об этом свидетельствовало избрание Джо Байдена, члена Совета округа Ньюкасл, 28-летнего новичка в политике, демократа высочайшего ранга, победившего на последних выборах в остроконкурентной борьбе. Мы потеряли почти все. Отчаявшись, партийные лидеры создали комиссию по возрождению демократии, состоящую из двадцати пяти человек. В нее вошли бывший губернатор, бывшие конгрессмены, бывший член Верховного суда — наиболее видные демократы штата… и я. Я был символом молодости, моложе остальных лет на пятнадцать. Я был тем парнем, который вел записи и выключал свет. Но я относился к этому серьезно, потому что другие члены комиссии тоже относились к этому серьезно. Мы понимали, что должны модернизировать нашу организацию, наши способы ведения кампании и ее содержание. Зимой и весной 1971 года мы проводили слушания по всему штату и встретились с каждым членом комиссии. Нейлия увидела преимущества моего членства в ней даже раньше меня. Ее политическое чутье было развито лучше моего, поэтому у нее появилась идея устраивать великолепные обеды в доме моих родителей на Вудс Роуд. Мои мама и сестра Вэл помогали Нейлии готовить и убирали лишние вещи из гостиной, чтобы членам комиссии было просторнее.

Мой друг Боб Каннингэм и несколько других ребят попросили моей помощи в поиске сильного кандидата на место в Конгрессе США в 1972 году. Этот кандидат должен был взять на себя новые обязанности. Мы обратились к Берту Карвелу, бывшему губернатору. Мы обратились к судье Джо Таннеллу — стипендиату программы Родса[15] и председателю Верховного суда штата Делавэр. Мы обращались к нескольким демократам, руководителям корпораций, и среди них был идеальный кандидат, руководитель компании. Но все, к кому мы обращались, отказывались. Прежде всего потому, что перспектива избирательной гонки выглядела безнадежной. Занимавший должность в Конгрессе республиканец Джеймс Боггс не проиграл ни одних выборов с 1944 года.

Весной 1971 года мне приходилось хлопотать и по личным делам. Я нашел покупателя на дом в Мейфилде и успел договориться с ним за день до того, как было достигнуто соглашение по Норт Стар. На дом в Ньюарке и на ферму в Элктоне покупатели тоже нашлись, но переговоры с ними тянулись уже не один месяц. В ноябре должен был родиться наш третий ребенок. К тому же оставалась еще одна проблема: я чувствовал, что будет неправильно, если я перееду из округа, где находится мой Совет. Даже учитывая тот факт, что мы стали владельцами Норт Стар, я считал, что пока не нужно переезжать. После обсуждения мы с Нейлией решили, что есть только один выход. В следующие выходные мы поехали на обед к моим родителям — в дом на Вудс Роуд, расположенный прямо посреди округа. Как обычно, мы сели за стол, мальчиков усадили в детские стульчики, и я сразу перешел к делу. Я посмотрел на Нейлию, но прежде, чем я открыл рот, мама спросила: «В чем дело, Джоуи?»

Моя мама подмечала все.

— О, этот дом, что мы купили, — я повернулся к отцу, — вам он наверняка понравится, пап. Там есть земля. Есть бассейн. Вам он правда понравится.

— Да, звучит отлично. Ты молодец.

Я заметил, как мама искоса взглянула на меня.

— Понимаешь, пап, этот дом находится за пределами моего округа.

— Ну, да. — Он не понимал, почему это должно волновать его.

— Ну, пап, я хотел бы попросить тебя об одном одолжении.

И папа сказал: «Да, конечно».

— А теперь, Джо, — сказала мама папе, — держись!

— Ну, пап, вы не против переехать в дом в Норт Стар, чтобы мы могли пожить здесь?

— Господи Иисусе! Джоуи! — Мой папа редко повышал голос. — Ты же только что переселил нас сюда.

— Тебе наверняка понравится это место, пап. Тебе оно точно понравится. Это всего лишь на год или вроде того. Республиканцы все равно уже перекроили мой округ. Сейчас две трети округа — республиканцы. У меня снова нет шансов.

— Хорошо, — сказал он, — но, черт подери, Джо… Да… Ладно.

— Ты должен дать нам на это какое-то время, Джоуи, — сказала мама. Она хорошо меня знала.

Я отвез папу посмотреть дом и понял, что он ему понравился, поэтому через три дня, когда он был на работе, в Вудс Роуд появился Джимми на грузовике. (При переезде семья Байденов никогда не пользовалась услугами фирм-перевозчиков, мы справлялись со всем сами.) Первым делом Джимми начал грузить кровать.

— Только не кровать, Джимми, — взмолилась мама. — Пусть она еще будет здесь, когда отец придет домой.

— Не беспокойся, мама, в Норт Стар мы сначала поставим кровать. Вечером вы уже заселитесь.

Поэтому мама позвонила папе в автосалон.

— О, господи, Джо, — сказала она ему. — Не приезжай сегодня вечером в Вудс Роуд.

— Что?

— Не приезжай сегодня в Вудс Роуд. Они перевозят наши вещи сегодня.

— Черт бы побрал этих деток. Да что с ними такое?

И после работы он поехал в Норт Стар, где к тому времени уже стояла его кровать.

Мы с Нейлией решили заниматься проблемами, связанными с бассейном, в течение лета, а когда закрыли бассейн осенью, то переехали в дом моих родителей в Вудс Роуд. Нам с Нейлией было по 28 лет, и наша жизнь все еще была на стадии устройства. Наконец-то мы жили в красивом и удобном доме, как мне всегда хотелось. И я был уверен, что мы переедем в Норт Стар прежде, чем мне исполнится тридцать. Нейлия была надежным тылом. Она ко всему относилась легко, неуверенность в себе и незащищенность были ей несвойственны. Я мог быть нетерпелив, резок, недружелюбен, но Нейлия умела сглаживать острые углы моего характера. Она заботилась о троих детях, присматривала за домами, была в курсе политических событий. Ей как-то удавалось устраивать нашу жизнь так, что семья, работа и политика были одним безупречным целым. У нее не было потребности раскладывать нашу жизнь по полочкам, отделяя одну ее часть от другой. Она прилаживала эти части одну к другой без видимых усилий.

В основном благодаря Нейлии в моей новой адвокатской фирме дела шли успешно. Когда мы выиграли наше первое серьезное дело, я получил чек на пять тысяч долларов на имя Джозефа Робинетта Байдена-младшего. Это был первый чек на крупную сумму в моей жизни. Этот чек не избавил нас от финансовых проблем, но мы с Нейлией чувствовали, будто можем купить весь мир. Поэтому мы отправились в лучший мебельный магазин в штате и купили кровать с балдахином, гарнитур в столовую и большой письменный стол в мой офис. Счет на оплату получился солидным — может быть, больше среднего чека из магазина, — но мебель того стоила. Кровать и гарнитур для столовой соответствовали уровню такого места, как Норт Стар, и Нейлия сказала, что я заслужил письменный стол, соответствующий статусу главы крупной фирмы. Более практичные молодые люди, возможно, держались бы осторожнее. Но это была наша авантюра, а Нейлия была уверена в нашем будущем: «Мы должны покупать качественные вещи, — сказала она мне в тот день в магазине. — Мы должны покупать то, что прослужит нам всю жизнь».

Глава 4 Двери распахиваются

Находясь в таком месте, как Hub Motel, вы не ждете от него ничего особенного. Hub был типичным мотелем без изысков в Довере, штат Делавэр. В номере была пара кроватей с синтетическими простынями, встроенный в стену дешевый стол из ДСП и маленькая ванная. Таким было мое жилье на несколько дней внеочередного съезда летом 1971 года, поскольку Hub предоставил проживание большинству членов Демократической партии штата Делавэр. Я готовился к встрече в местной средней школе — брился, стоя полуголый у раковины, — когда услышал стук в дверь. Стоило мне ее открыть, как мимо меня проскользнули и уселись на кровать оба старейшины Демократической партии Делавэра — Генри Топел и Берт Карвел. Я даже подумал, не натворил ли чего случайно, и попросил их подождать минуту, пока я надену брюки.

Пока я стоял, все еще полуодетый, Топел и Карвел обратились ко мне с неожиданным предложением. «Джо, ты просил нас баллотироваться в Сенат. Но мы считаем, что баллотироваться должен ты». Нужно сказать, что никто в моей семье никогда не был знаком ни с одним сенатором Соединенных Штатов. Я даже не вполне уверен, знал ли кто-нибудь в моей семье кого-то, кто был знаком с сенатором Соединенных Штатов. Первая моя мысль была: не слишком ли я молод. Пришлось прикинуть. Выборы состоятся в ноябре 1972 года. В конце этого же месяца мне исполнится тридцать, значит, я смогу принять присягу до начала новой сессии в январе 1973 года. До принятия присяги будет пять недель.

Топел и Карвел знали, что я не собирался больше баллотироваться в Совет округа. Об этом позаботились радикалы Республиканской партии. Они могли увидеть во мне восходящую звезду, поэтому после переписи 1970 года они позаботились о том, чтобы заново обозначить границы моего округа. Срок действия моего мандата в новом округе заканчивался в 1972 году, а процент республиканцев там вырос с 55 % до более чем 60 %. Я слышал, как они тогда об этом шутили. Они считали это очень забавным. Деваться мне было некуда: или наверх, или за дверь.

Однако имелось много причин для того, чтобы не баллотироваться в Сенат. Я занимался своей юридической фирмой. У нас с Нейлией было трое детей. Требовалось свободное время, чтобы привести в порядок Норт Стар: покрасить амбар, сделать посадки вокруг бассейна, кое-что подремонтировать. Нейлии я сказал, что почти все смогу сделать сам с помощью братьев и пары друзей. Да и сама по себе избирательная кампания была делом нелегким. Если занимавший тогда эту должность республиканец Джеймс Боггс выставил бы свою кандидатуру, моя победа была бы маловерояной. В досрочном голосовании Боггс уверенно победил демократа Берта Карвела, дважды избиравшегося на пост губернатора штата Делавэр. Два возможных преемника Боггса — конгрессмен Соединенных Штатов Пьер «Пит» Дюпон IV и мэр Уилмингтона Хэл Хэскел — обогнали самых популярных демократов. Я стал встречаться с партийными лидерами в округах Сассекс и Кент, но за плечами у меня было только избрание в Совет Ньюкасла — небольшого округа в предместьях Уилмингтона. Поэтому я сказал делегации, сидящей в мотеле Hub на двух составленных односпальных кроватях, что мне нужно подумать.

И вот с того момента я уже не мог не думать об этом. Скольким двадцативосьмилетним выпадает шанс хотя бы задуматься о таком повышении? Я знал, что пост сенатора позволит повлиять на такие важные для меня проблемы, как война и мир, окружающая среда, преступность, гражданские права, права женщин. Я также был уверен, что пост сенатора даст шанс сделать Делавэр и всю страну лучше. Я действительно смог бы помогать людям так, как хотел. Поэтому я начал обсуждать с людьми выдвижение своей кандидатуры. Однажды вечером, после заседания комиссии я поехал домой с моим другом Бобом Каннингемом, реформатором в нашей партии. Он был старше меня лет на десять и знал все ходы и выходы в политической жизни Делавэра. Я хотел знать, что думает Боб, так как уважал его мнение. Мы сидели в его машине перед Hotel du Pont. «Слушай, Боб, мне тут советуют баллотироваться в Сенат Соединенных Штатов, — сказал я ему. — Как ты считаешь, стоит ли отнестись к этому серьезно?» Он посмотрел мне в глаза и произнес: «Думаю, стоит. И очень серьезно».

Нейлия тоже считала, что мы способны на это. Обсуждения начались с самого возвращения из Hub Motel, но разговоры быстро утомляли ее. В глубине души ей хотелось, чтобы я остался юристом и открыл практику. Она мечтала, чтобы я стал судьей Верховного суда. Вместе с тем она понимала, что я совсем не хотел этого. И знала, что нам пора было уже выбрать что-то одно. Прошло время, когда можно было держать несколько вариантов про запас. «Джоуи, тебе следует как-то определиться. Ты тратишь по сорок с лишним часов в неделю на создание юридической фирмы. Ты тратишь по сорок с лишним часов в неделю на Совет округа. Делая и то и другое одновременно, ты убьешь себя. Если политика — это то, чего ты хочешь, давай делать это, — но только это».

В предвыборной гонке в Сенат моим большим преимуществом было то же, что и в целом по жизни: семья Байденов, особенно сестра и братья.

Вэл руководила каждой кампанией, в которой я участвовал, — в школе, колледже, вплоть до Совета округа. И с новой кампанией она также справилась бы. Можно было даже не спрашивать. Фрэнки еще учился в школе, поэтому он мог привлечь волонтеров-подростков. Джимми, в тот год заканчивавший Делавэрский университет, взял на себя самую тяжелую работу: он должен был заниматься сбором денежных средств.

Летом 1971 года на семейном совете мама была единственной, кто сомневался. «Джоуи, — сказала она, — судья Квиллен говорит, что ты очень способный молодой адвокат. Ты ведь не будешь избираться в Сенат и портить себе репутацию, не так ли?» Но как мне это представлялось и как я ей это объяснил, никакого риска в моих выборах в Сенат не было. Только немногие люди вне нашей семьи считали, что у меня есть реальный шанс выиграть, поэтому я полагал, что даже если я проиграю, люди будут говорить: «Вот славный парень. Это серьезный парень». В кампании я не видел ничего, что могло бы мне навредить. Я был уверен, что стану сильным кандидатом. И вообще-то я верил в свою победу.

Как только маму уверили в том, что мое будущее в безопасности, проиграю я или выиграю, она стала энергично помогать. В первые же месяцы она внесла свою лепту в организацию «кофейных встреч» вроде тех, что устраивались во время предвыборных кампаний семьей Кеннеди-старшего. Мы даже пригласили Мэтта Риза — помощника Кеннеди-старшего, помогавшего их организовывать. Мы провели сотни таких встреч по всему штату: по десять в день, дважды в неделю, за полгода до того, как я объявил о своем участии в выборах. Знающие люди спрашивали: «Почему ты не расскажешь прессе о том, что ты делаешь? Выпускай пресс-релизы». Но я хотел лично встретиться с максимальным числом избирателей, чтобы они увидели и услышали меня до того, как я заявлю свою кандидатуру. Весь 1971 год и начало 1972 года «кофейные встречи» проводились без широкой огласки. Мы начинали в восемь утра — мама, Нейлия, Вэл и я. Вэл следила, чтобы на каждую встречу собиралось не менее тридцати женщин, что было проще в то время, потому что лишь немногие женщины работали. Она находила в районе какую-нибудь хозяйку, согласную принять гостей, и просила ее дать нам имена и телефоны, по крайней мере, сорока соседок. Потом, после того как Вэл выясняла, придут они на кофе или нет, эта новость разносилась по кварталу, и женщины начинали приглашать друг друга. Мы приносили кофе и пончики и рассаживали пришедших в гостиной хозяйки. Я приходил с мамой на первую встречу в восемь. Моя сестра готовилась ко второй, начинавшейся в девять, а Нейлия занималась подготовкой встречи, стартовавшей в десять утра. В четверть девятого я оставлял маму и шел к Вэл. Мама оставалась еще на полчаса, затем появлялась на одиннадцатичасовой встрече. Мама, Вэл, Нейлия и я крутились так целый день, иногда успевая посетить до десяти «кофейных встреч». Иногда с нами были наши дети. Мы просто переносили их от дома к дому, в плетеных корзинах. Если мы возвращались из южной части штата, полночь могла наступить прежде, чем наш «универсал» подъезжал к дому. Нейлия, Бо, Хантер и недавно появившаяся на свет дочь Наоми — все они были со мной и мирно спали в машине. К концу тех долгих дней я встретился и познакомился с более чем тремя сотнями людей. Я действительно разговаривал с ними и слышал их в течение тех сорока пяти минут, которые проводил в каждом доме.

Я выделил время в рабочем графике для поездок в места встреч демократов, например в Польскую библиотеку в Вашингтоне. Моей целью было показать тамошним боссам свою осведомленность в проблемах их округов и убежденность в том, что Хэджвилл и Браунтаун не отличаются от Грин Ридж в Скрантоне. Нетрудно было продемонстрировать, что я чувствовал себя непринужденно на мессах в церкви Святой Ядвиги или церкви Святой Елизаветы, и что моя семья понимала, как зарабатывают на жизнь. Когда один из лидеров тех польских округов представлял меня как члена семьи, с акцентом произнося «мне нравится этот парень» — я понимал, что все идет нормально.

Постепенно до освещавших политические события Делавэра журналистов стало доходить, сколько усилий я тратил на привлечение избирателей, и никто из них не рискнул назвать мою кампанию смешной. Я был «одним из блестящих молодых людей из Демократической партии… одной из немногих восходящих звезд на довольно унылом небосводе демократов… жизнерадостным организатором кампании, которому помогает вся семья». Думаю, им нравилось писать о «притоке свежей крови». В то же время умники, пишущие про политические события Делавэра, не проявили ко мне никакой снисходительности. Они отмечали, что у меня нет реального резервного фонда, нет многолетней популярности сенатора Боггса, его четвертьвекового стажа на службе Делавэру и ловких побед над многочисленными конкурентами-демократами. Я пробовал по возможности соглашаться с лидерами мнений. «Будь я букмекером, то прямо сейчас бы дал расклад 5:1, что Боггса переизберут», — говорил я. Но мне хотелось убедить их, что и собираюсь побеждать. «Если я смогу встречаться с людьми, то смогу победить Боггса». Я также объяснял, что для моего первого шага потребуется собрать только пятую часть тех денег, которые конгрессмен Пит Дюпон потратил на свою последнюю кампанию внутри штата. Мне нужны были 150 000 долларов и отряд волонтеров, чтобы прорекламировать себя и свои идеи.

Хотя 150 000 долларов не бог весть какая сумма, сбор средств давался моему брату Джимми с трудом. Нашим председателем по финансам был Рой Венц, юрист компании DuPont, изменивший им и примкнувший к демократам. Рой был великим юристом, но у него, как у ответственного за сбор средств, был один недостаток: он был неспособен просить у людей деньги. Поэтому просить приходилось Джимми. Реакция людей с деньгами была самым точным показателем отношения политического истеблишмента к кампании «Байдена — в Сенат». До сих пор Джимми считает, что они не разделяли наших чаяний и твердили ему по сто раз в неделю: Боггс непобедим, он республиканец, поддерживаемый рабочими! Он был конгрессменом, губернатором и сенатором. Двадцать шесть лет он выставлял свою кандидатуру в Делавэре и никогда не проигрывал. Люди повторяли Джимми, что Джо Байдену было всего четыре года, когда Боггса избрали в первый раз.

Когда мы только начали, демократы штата были рады уже тому, что я вошел в список, и профинансировали участие в губернаторских выборах, где у нас был реальный шанс сместить занимавшего эту должность республиканца. Они посчитали, что мое участие в сенатских выборах будет выгодно всем. Партия избавится от недостижимой цели, а я смогу продолжать кампанию, не ставя никого в неловкое положение. С самого начала я понял, что партия штата не собиралась вкладывать деньги в мою кампанию. Работа Джимми заключалась в поиске денег за пределами штата, а также в привлечении демократов по всей стране. Ходить со шляпой в руке и просить делать пожертвования на кампанию было его делом, делом двадцатитрехлетнего длинноволосого парня в галстуке шириной с реку Потомак. От начала и до конца кампании нам все время не хватало денег. Время от времени я терял связь с Джимми, но потом вдруг из отделения Western Union в Техасе, Калифорнии или с Аляски приходил перевод в 1000 долларов для кампании «Байдена — в Сенат».

Наши первые существенные финансовые победы были одержаны в Вашингтоне в комитете Демократической партии по сенатским выборам. В 1972 году в комитете состоял Норди Хоффман, один из известнейших в стране нападающих команды Кнута Рокни, Университета Нотр-Дам. Норди был высокий грубоватый и упрямый здоровяк. Он ничего не боялся. Он считал, что шансов у меня почти нет. Годы спустя Норди говорил, что комитет выбрал меня в Делавэре путем тщательного отбора. Они провели опрос в штате, и там постоянно всплывало мое имя. На самом же деле, когда мы с Джимом пришли к нему в первый раз, он не дал бы за меня и десяти центов. Я был ненадежным вложением. Ему не хотелось делать ставку с такой низкой вероятностью выигрыша. Норди сразу насел на меня: «Послушай, Джо, ты нормальный парень, но я общался со своим дантистом из Уилмингтона, и он не уверен в твоей победе. Тебе двадцать девять, и шансов у тебя нет. Никто в Делавэре не верит, что ты можешь выиграть. И я не верю, что ты можешь выиграть. И мой дантист абсолютно уверен, что ты не сможешь выиграть». И все в том же духе про его дантиста. Полагаю, Джимми увидел, как сжались мои челюсти и выступил вперед подбородок. Я поднялся и пошел к двери. «Слушай, вся эта болтовня ни к чему, — сказал я Норди. — Не нужны мне ни вы, ни этот комитет. И вот что — я намерен победить».

Джимми шел за мной, стараясь успокоить меня, уговорить вернуться и сделать еще одну попытку. Норди тоже последовал за нами. Он остановил нас в коридоре и сказал, что, возможно, комитет сможет помочь нам и что он все еще считает, что я не смогу победить. Похоже, ему просто понравилось, как я держался.

Он также предложил нам поискать первоклассного консультанта. Единственным знакомым нам политтехнологом с опытом проведения выборов в масштабах штата был Джек Оуэнс, мой старый приятель по школе права. После окончания школы Джек начал свою профессиональную деятельность в Питтсбурге и стал работать для Пита Флэгерти, баллотировавшегося на должность мэра и победившего несмотря на непопулярность. После этих выборов Джек вел предвыборную кампанию Милтона Шеппа в большей части Западной Пенсильвании. Милтон Шепп стал тогда первым губернатором еврейского происхождения в своем штате. Я пригласил Джека помочь нам с нашей кампанией. Когда Джек присоединился к нашим «кухонным собраниям» на Вудс Роуд, они с Вэл взялись за старое ровно с того места, на котором закончилось их злополучное свидание вслепую. Если Джек говорил «черное», Вэл говорила «белое». Джек — «это», Вэл — «то».

«Он вошел в комнату, и мы смерили друг друга взглядом, что означало „ой-ой-ой“, — вспоминает Вэл. Как-то он приходит, и я говорю ему: „Джек, запиши-ка кое-что“. Он смотрит на меня, как будто хочет сказать: „Если ты еще когда-нибудь…“ Милой я не была. И мы продолжали сталкиваться лбами».

Джек работал уже два месяца, когда Вэл подошла ко мне и сказала: «Джо, послушай, ты должен выбрать. Я с ним работать не буду. Кажется, мы просто не можем поладить».

«Не беспокойся, Вэл. Все нормально, — ответил я, — вчера вечером Джек сказал мне, что уходит. Он понимает, что своя рубашка ближе к телу».

Я все же последовал совету Норди и нанял молодого консультанта Джона Марттила из предместья Бостона, который в тот год работал еще и на Джона Кэрри в рамках кампании по выборам в Конгресс.

Однажды, незадолго до официального заявления моей кандидатуры, я возвращался с работы, и на Маркет-стрит ко мне пристал один знакомый пожилой адвокат. «Джо, — сказал он, — послушайте, я — демократ, но я вам говорю: вам ни за что не победить Кейла Боггса». И в этот самый момент, как по сигналу, мимо проехала машина с номерами сенатора Боггса. Когда она скрылась из вида, он продолжал: «Джо, дайте я расскажу вам о Кейле Боггсе…» И он рассказал мне историю о партии в покер, которую недавно устраивал для друзей. Возник спор о том, кто выиграл. Никто не уступал. «Вы знаете, что мы сделали, Джо? Чтобы уладить этот спор, мы позвонили Кейлу Боггсу».

Мало кто верил в мою победу, но в нее верила семья Байденов, и для начала этого было достаточно. К марту 1972 года, когда мы были готовы объявить о выдвижении моей кандидатуры, я заявлял каждому, кто хотел слушать: «Я твердо намерен победить на предстоящих выборах».

По плану стартовать с моим объявлением предстояло в Hotel du Pont в деловом квартале Уилмингтона, далее — переместиться на юг в округ Сассекс, провести там второе мероприятие, и затем следовать в округ Кент. Раньше так никто не делал. У нас все еще было не так много денег, но мы уже создали организацию, и у нее была идея. Этот старт я считаю одним из важнейших моментов в своей жизни. Всю кампанию Нейлия, Вэл, Джимми и я спланировали в нашей гостиной. По вечерам в воскресенье мы приглашали экспертов по нужным вопросам и часами беседовали с ними. Особое внимание уделялось таким важным для меня темам, как гражданские права, права женщин, проблемы окружающей среды, преступность и война во Вьетнаме, — я чувствовал, как мир вращается вокруг своей оси, и хотел слегка подтолкнуть его. Я знал, что должен быть полностью осведомлен в вопросах, о которых рассуждал. Когда вам только двадцать девять лет, кто, черт возьми, сочтет вас надежным? Идей было недостаточно, следовало быть в курсе дела. С самой первой минуты предвыборной гонки я должен был показать превосходную осведомленность. Я знал, что должен сдать этот экзамен. Поэтому Нейлия готовила спагетти, и мы приглашали профессоров из университетов Пенсильвании и Делавэра пообедать с нами в воскресенье. Мы заранее отправляли им вопросы и потом детально обсуждали Налоговый кодекс, войну во Вьетнаме, незаконный оборот наркотиков, проблемы окружающей среды, преступность и реабилитацию бывших заключенных. В те вечера в нашем доме собирались блестящие и преданные своему делу специалисты. Боб Каннингем был стипендиатом программы Фуллбрайта. Арлен Меклер был юристом с ученой степенью по химической технологии; Джек Джекобс теперь занимал пост судьи в Верховном суде Делавэра, в обсуждениях принимала участие также его более чем сведущая жена Марион. Все они хотели помочь мне углубить стратегию решения проблем.

К тому моменту, когда я выступил с речью о выдвижении своей кандидатуры, я чувствовал себя великолепно. Я знал, каковы мои намерения, и заявил о них. Я был абсолютно уверен. Перечитав недавно эту речь, я ощутил все те же эмоции, что и в 1972 году. В тот день я рассказал, во что я верил и что это было частью моей жизни. Мне было только двадцать девять, и я уже многое видел. Я не раз бывал в зале суда и в служебных помещениях за его пределами, работал в бассейне уилмингтонского гетто, в беднейших кварталах белого рабочего класса. Я вырос в домах для среднего класса. Мне было ясно, что за пропасть разделяет людей в Делавэре, но я также знал и о том, что может их объединить. «Домохозяйка в Брендивайн Хандред и мать в Уилмингтон Ист Сайд хотят одного — чтобы их дома были защищены, улицы районов безопасны, а дети могли получить образование, — сказал я в своей речи в Hotel du Pont. — Родители в округе Сассекс так же, как и рабочие конвейера в Ньюарке, обеспокоены проблемой наркотиков, продажа которых угрожает здоровью детей. Ткань нашего общества имеет настолько сложную структуру, что нельзя затронуть часть, не повредив всего остального».

После мероприятия в Уилмингтоне я взял курс на округ Сассекс, заняв кресло второго пилота в самолете Piper Apache. Вместе с нами следовали еще два воздушных судна. Здесь, на высоте 2500 футов, была вся моя семья: мама, папа, Вэл, Джим и Фрэнк. Родители Нейлии, проделавшие путь от Сканителеса, тоже были здесь, чтобы поддержать меня, хотя формально оставались республиканцами.

В Джорджтауне перед аудиторией в четыреста человек я говорил о том же, что и в Уилмингтоне. Моими темами были права избирателей, гражданские права, преступность, вопросы защиты окружающей среды, гарантии пенсионных накоплений, здравоохранение и война во Вьетнаме. В тот день в 1972 году я призвал к созданию полномасштабной национальной программы здравоохранения, чтобы уберечь семьи от разорения при лечении смертельных болезней: «Мы не можем больше допускать ситуации, в которой граждане богатейшего в мире народа находятся на правах граждан второго сорта, когда речь идет об оказании медицинских услуг действительно нуждающимся в них людям». Но главное, что я тогда сказал — это то, что я все еще верю в систему, хочу заставить ее работать, и мне можно дать шанс.

Это было сутью моей кампании с первого дня: вернуть доверие. Я строго придерживался первого принципа дедушки Финнегана: «Скажи им то, что ты действительно думаешь, Джоуи. А там как карта ляжет». «Можете не соглашаться со мной, но по крайней мере теперь вам известна моя позиция», — говорил я в день объявления кандидатуры и на всех последующих мероприятиях. Я был убежден, что избиратели в Делавэре думали так же, как я, и что они действительно нуждались в ком-то, кто относился к происходящему честно. Мы также сделали экспромтом один рекламный ролик, взбесивший профессионалов от политики. Джон Марттила прибыл из Бостона с выносным микрофоном на штанге и магнитофоном, и мы с ним направились в торговый центр Prices Corner. «Просто записывай это, Джон», — сказал я ему. Я подходил к людям и говорил: «Меня зовут Джо Байден. Я кандидат от Демократической партии в Сенат Соединенных Штатов. Вы доверяете мне?» Они катили свои тележки, глядя на меня, как на инопланетянина. «Черт возьми, нет!.. Как вы сказали?.. С какой стати мы должны вам доверять?» Таким образом мы опросили человек десять-пятнадцать и сделали ролик, сопровождавшийся словами: «Вот что неправильно в Америке прямо сейчас. Обещаю, если вы изберете меня, вы точно узнаете мою позицию. И вы сможете доверять мне».

«Нельзя выпускать в эфир сюжет, где люди говорят, что не доверяют тебе!» — твердил Марттила. Но я знал, что это сработает. Догадаться было нетрудно. Люди чувствовали себя так, будто теряют контроль. Ведь не на пустом же месте возник лозунг «закона и порядка» Никсона. Во всех районах Делавэра люди по-настоящему боялись преступности. Нам говорили, что война во Вьетнаме постепенно заканчивается, но убитых и раненых все еще доставляли. Каждую неделю морг при базе ВВС в Довере получал тела молодых американцев в мешках для трупов. Сколько матерей не спали по ночам, думая, вернутся ли их сыновья и ради чего они рискуют жизнями?

Я продолжал напоминать людям, что Калеб Боггс — хороший парень, но он не готов принимать сложные решения по большинству вопросов. И, возможно, нам был нужен кто-то, чтобы дать отпор Никсону, приказавшему минировать заливы Северного Вьетнама и расширявшему масштаб американских военных операций, несмотря на обещания вывести войска. Я соглашался, что война во Вьетнаме аморальна. Она была лишь глупой и ужасающей потерей времени, денег, жизней, войной, начавшейся из ложной предпосылки. Каждые две недели мы тратили один миллиард долларов, рискуя всей нашей внешней политикой и затрачивая так много усилий в Юго-Восточной Азии, что упускали из виду действительно важное. Президент повторял, что на карту поставлена честь Америки, и это возмущало меня. Если это все, за что мы сражались во Вьетнаме, говорил я, то как ради этого вообще можно было жертвовать чьей-то жизнью.

И все же без практического подтверждения идея ничего не стоила. Политики — это не просто энергичные ребята, подающие великие идеи со способами их продаж. Настоящая предвыборная кампания — это прежде всего организационная работа, требующая усилий изо дня в день. Для ее выполнения нужен именно такой тип постоянства, которому учил меня отец. Нужно работать каждый день — в хорошие дни и особенно — в плохие. Мы уже знали кое-что о практической стороне такой деятельности. В 1970 году Вэл уже проводила весьма современную предвыборную кампанию по моему избранию в Совет. Мы получили доступ к регистрационным базам и систематизировали данные по каждому кварталу. У нас были картотеки на каждый микрорайон, улицу и дом. Мы привлекли старших по кварталам и дали им работу. И в сенатской кампании мы учли этот опыт. Делавэр был небольшим штатом — только один округ по выборам в Конгресс. Мы задействовали волонтеров и создали картотеку с данными по всему штату. На помощь нам пришли преданные сторонники Демократической партии, с которыми я познакомился в Комиссии по возрождению, а на оставшиеся должности мы взяли подростков. Это был первый год, когда восемнадцатилетним разрешили голосовать, и Вэл собрала небольшую армию в несколько тысяч человек. Я поставил себе целью обойти школы и пообщаться с учениками. Многие наблюдатели считали, что, видимо, я делаю это потому, что в 1972 году восемнадцатилетним впервые разрешили участвовать в выборах. По их мнению, я тратил время зря. Но я не хуже их мог оценить ситуацию. Зная, что лишь немногим старшеклассникам исполнилось восемнадцать, я выработал теорию, которую никто не принимал всерьез: согласно этой теории пятнадцати-, шестнадцати- и семнадцатилетние оказывают на своих родителей большее влияние, чем родители на них. Я полагал, что, если какой-нибудь старшеклассник, придя домой и сев за обеденный стол, скажет своим родителям: «Знаешь, папа, сегодня я встретил одного классного парня. Его зовут Джо Байден, и он мне действительно понравился», то эти папа и мама могут оказаться преданными республиканцами, но, возможно, они захотят проявить уважение к мнению своих детей. Они могут присмотреться к Джо Байдену повнимательнее. Поэтому первым делом я отправился в школы в районах, где проживало больше республиканцев.

К тому моменту, когда избиратели начали обращать внимание на предвыборную гонку, у кампании «Байдена — в Сенат» уже была сформирована основная идея. Мы выработали четкую позицию по каждому вопросу и уже представляли собой организацию. У нас даже появилось немного денег от неожиданных спонсоров — а точнее, от тех, кого я разозлил, борясь с нерациональной застройкой во время работы в Совете округа. Они знали, что внесенное мной постановление помешало Shell Oil быстро выстроить нефтеперерабатывающий завод в Делавэр-Сити, законодатели выиграли время на принятие акта об управлении прибрежными зонами, положившего конец строительству. Они также знали, что я предложил рассмотреть закон, существенно урезавший финансирование строительства федеральных трасс, чтобы изменить план прокладки шоссе 141 и расширить шоссе Конкорд Пайк. Профсоюзы строителей были недовольны мной. По их словам, это сокращало количество рабочих мест. Ассоциация генподрядчиков не стеснялась в выражениях в мой адрес. Поэтому Вэл сильно удивилась, когда несколько строительных организаций выписали чеки для кампании «Байдена — в Сенат». «Мы готовы на все, — сказали они ей, — чтобы убрать твоего брата из округа Ньюкасл».

Через два месяца опросы показали, что Боггс опережал меня в соотношении 47 к 19. Таким образом, на наших первых совместных дебатах в организации «Хадасса»[16] по случаю Дня труда, я отставал практически на тридцать пунктов. Я был уверен, что буду держаться не хуже его. Кейл Боггс выглядел добродушным малым. Порядочный, благодушный и почтенный человек, он честно трудился на благо своей страны, однако мне все время казалось, что его мало интересовало будущее народа. На первых дебатах я стоял рядом с ним и не испытывал страха. Я считал, что смог бы стать лучшим сенатором. На самом деле я задавался вопросом, действительно ли он хотел участвовать в этой гонке. Когда я входил в курс дела, вокруг поговаривали, что Боггс собирается уйти на покой и лидеры Великой старой партии обеспокоены тем, что праймериз Пита Дюпона и Хэла Хэскела могут быть жестокими, затратными и болезненными.

Позднее я узнал, что Боггс действительно хотел покинуть пост, а его жена устала от общественной деятельности. Однако президент Ричард Никсон прибыл в Делавэр и попросил Боггса принять участие в выборах ради блага Республиканской партии. Думаю, что Боггс согласился баллотироваться отчасти из-за того, что конкуренция не представлялась ему сильной. По слухам, после победы Боггс собирался передать свой пост Дюпону. В то время я не знал, насколько правдивы эти слухи, но я все же считал, что, когда люди увидят меня рядом с Боггсом, я уже не буду отставать на тридцать пунктов. Впервые я открывал дебаты. Сенатор опаздывал, поэтому в основном я полемизировал с одним из его помощников. Боггс появился в конце мероприятия.

Во время сессии вопросов и ответов в конце дебатов в организации «Хадасса» Боггсу задали вопрос о его мнении по поводу конвенции о предупреждении геноцида[17]. Эта конвенция стала ответом на события холокоста, но в течение нескольких лет радикал правого крыла Джон Берчерс блокировал ее ратификацию. Берчерс заявил, что ратификация ставит под угрозу наш национальный суверенитет. Эта конвенция активно обсуждалась в еврейском сообществе, и вопрос был достаточно легким. Но Боггс растерялся. «Извините, — сказал он. — Я не очень знаком с деталями, уточню и отвечу вам». Тогда этот же вопрос задали мне — это противоречило правилам дебатов, но ведущий согласился. Я был знаком с конвенцией и точно знал, что ответить. Это был шанс нанести Боггсу чувствительный удар. Но, по правде, меня удивило, что дважды избиравшийся сенатор Соединенных Штатов не был знаком с этой конвенцией. Мне даже не пришлось задуматься над ответом. Наверное, тогда мое политическое чутье было острее, чем сейчас. Как и любой человек с тридцатилетним стажем в политике, я утратил чутье. Сейчас я скорее выиграю очко, но проиграю матч, потому что буду с пеной у рта отстаивать факты. Но в 1972 году я хорошо понимал, что никто из аудитории не хочет увидеть Боггса растерянным — это было бы все равно что стукнуть палкой доброго дядюшку на глазах у любящей семьи. И я сказал: «Не уверен. Обещаю также вернуться к этому вопросу позже».

Как бы усердно я ни работал, вопрос о моем возрасте постоянно преследовал меня. На предвыборных мероприятиях люди подходили ко мне и говорили: «Эй, я собираюсь проголосовать за твоего отца!» «Я тоже!» — в шутку отвечал я. Одному из делавэрских журналистов нравилось повторять, что даже ботинки сенатора Боггса и то, вероятно, старше меня. Да, проблема существовала. В день выборов я фактически еще не буду иметь конституционного права приносить присягу. И это было серьезным препятствием. Мы знали, что поддержка сенаторов-демократов из Вашингтона добавит веса нашей кампании. Вэл хотела, чтобы фотография кого-то из них появилась в одной из наших предвыборных брошюр под заголовком: «Джо Байден — еще не в Сенате, но уже на слуху». Лидер большинства в Сенате Майк Мэнсфилд воспринял эту идею без энтузиазма. По традиции сенатор не участвовал в кампании против своего коллеги, даже если тот представлял другую партию. В конце концов, Мэнсфилд согласился сказать пару добрых слов обо мне, но ничего плохого о Боггсе. Итак, Мэнсфилд, как и Фрэнк Черч, Эдлай Стивенсон, Фритц Холлингс, Тэд Кеннеди и Генри «Скуп» Джексон согласились сфотографироваться со мной и поддержать парой слов.

И вот как-то мы с Вэл и фотографом поехали в Вашингтон и встретились с Мэнсфилдом в великолепной приемной возле зала заседаний Сената. Он был дружелюбен, но из-за плотного графика крайне спешил. Пока фотограф щелкал затвором аппарата, Вэл вдруг воскликнула: «Боже мой! Вот оно!» Мэнсфилд опешил. «О чем ты, Вэл?» — спросил я. Она указала на одну из картин за нами на стене приемной. Там были портреты мудрых законотворцев Сената прошлых лет. «Генри Клей! — воскликнула она. — Генри Клею не было и тридцати. Теперь на каждого, кто спросит, не слишком ли ты молод для сенатора, ты можешь посмотреть и сказать: „Да нет, ведь Генри Клей в моем возрасте тоже стал сенатором“». Позже мы выяснили, что был и кое-кто еще, но отсылка к «великому мастеру компромисса» помогла.

Средств у кампании «Байдена — в Сенат» все еще было немного, и по части фандрайзинга мы сильно отставали. «Большой» Джон Роллинз, крупнейший спонсор кампании Никсона из Делавэра, также оказывал серьезную финансовую поддержку Боггсу и Великой старой партии штата. В этой связи нам пришлось использовать все свои сильные стороны. Мы были молоды, энергичны и знали, как выкрутиться в отсутствие необходимых денег. Однократная почтовая рассылка по штату стоила 36 000 долларов, и мы не могли себе ее позволить. Вместе с тем отпечатанная для нашей первой кампании брошюра пылилась на полке. И Вэл решила открыть почтовый офис Байденов. Раз в неделю ее команда волонтеров вручную доставляла газету, выпускаемую в рамках нашей кампании, примерно в 85 % домовладений всего штата. К середине октября жители уже привыкли и ждали, что в субботу утром к их крыльцу придет волонтер. Если шел дождь и мы опаздывали, то люди звонили в штаб кампании пожаловаться. Некоторые признаки указывали на то, что мы на пути к успеху. Как-то одной из работниц нашего штаба позвонила женщина и спросила, может ли она проголосовать за одного кандидата от демократов или она обязана голосовать за весь список кандидатов от республиканцев из-за своей принадлежности к их партии.

Понемногу накапливались добровольные взносы, которых хватало для выпуска рекламы на радио. Но все же пожертвований было недостаточно, а превысив бюджет, мы проиграли бы кампанию. Поэтому оставаться в стороне от дел Джимми было нельзя. В начале кампании я все время был у него на подхвате. Он работал круглые сутки, но этого все еще было недостаточно. «Послушай, Джим, — говорил я ему, — если тебе это не под силу, то я найму пару профи». В конце концов, Нейлия не выдержала. «Джоуи, — сказала она мне в присутствии Джима, — отстань от него. Хочешь, чтобы он это делал, — пусть делает. Если нет, найми кого-нибудь еще. Но оставь его в покое. Делай свою работу, а он пусть делает свою».

Через пару недель после Дня труда Джимми принес хорошие новости из Международного союза механиков. В течение девяти месяцев он прилежно появлялся в их штаб-квартире в Вашингтоне. Президент союза заставлял его ждать по нескольку часов, иногда заходить по три-четыре раза, прежде чем, наконец, как-то вечером пригласил его в свой кабинет, чтобы похихикать над показателями наших внутренних рейтингов. Однако когда в последние недели перед выборами наши показатели стали подниматься, он сказал так:

— Вот что, Джим. Я дам тебе 5000 долларов. Но я хочу встретиться с твоим братом.

— Билл, — ответил Джимми, — я не уверен, что вы действительно хотите с ним встретиться. Он хороший кандидат. Я показывал вам его программу.

— Да, Джимми, я знаю. Но за 5000 долларов я хочу с ним встретиться. Я хочу вручить ему чек лично.

Джимми понимал, чем это грозит. Знал, что я могу все испортить. Он всегда говорил, что при поиске спонсоров для меня самое правильное — это держаться подальше от спонсоров. Но этот парень настаивал на том, чтобы вручить чек лично мне в руки, и Джим отвез меня в Вашингтон на встречу с президентом союза механиков. Джим так вспоминает тот день:

Мы заходим к нему в офис и садимся за стол. Он курит сигару, и вид у него весьма внушительный. Чек на пять тысяч лежит перед ним на столе. Он говорит: «Слушай, Джо. У вас неравная борьба. Боггс выглядит непобедимым. Я и правда не понимаю, зачем все это. Но ты мне нравишься. Поэтому я хочу задать тебе вопрос. Пусть он будет гипотетический. Допустим, на следующей сессии вопрос о господдержке корпорации Lockheed снова встанет на повестке дня, а ты уже будешь сидеть в сенаторском кресле. Понимаешь, мои ребята теряют работу. Как бы ты проголосовал, а, Джо?»

Джо смотрит на меня так, как будто сейчас зарежет, поворачивается к парню из союза и говорит буквально следующее: «Если вы меня спрашиваете, как бы я проголосовал в этом конкретном случае, то можете взять этот чек и засунуть его куда подальше». Затем поднимается и выходит. Для нашей кампании очень нужны были средства. Как я мог оставить на столе чек на 5000 долларов? И вот я как Фредо из «Крестного отца» в той сцене в гостиничном номере. Я пытаюсь остановить Джо и не дать ему войти в лифт, а потом бегу назад к парню из союза, чтобы сказать: «Джо неплохой парень. Он не это имел в виду. И я знаю, что и вы имели в виду не то, что сказали. И он тоже имел в виду не то, что ответил». И я бегу назад к лифту и умоляю Джо вернуться. Потом бегу обратно в офис президента союза. «Прошу вас, извинитесь перед ним. Мой брат и правда оскорбился». В конце концов, они примиряются… и он протягивает Джо чек, а Джо по-прежнему отказывается брать его из рук этого парня. Пришлось взять мне.

Имевшиеся у нас средства шли на оплату рекламных объявлений на радио, и пока шли трансляции, я чувствовал, что разрыв между нами и Боггсом сокращается. Думаю, что все это чувствовали. Обычно я приходил в офис нашего штаба на Маркет-стрит в Уилмингтоне поздно вечером, покончив со всеми дневными выступлениями и мероприятиями. Волонтеры всегда были там и занимались почтовыми рассылками или работали на телефоне. Когда на следующее утро я приехал в офис перед тем, как отправиться по делам, там было полно народу. Утро четверга мне всегда нравилось. Первое, что я жаждал увидеть в четверг утром при входе в офис, были наши свежие рейтинги, прямиком из Кембриджского научно-исследовательского центра в Бостоне, и подготавливал их действительно выдающийся двадцатидвухлетний статистик и политтехнолог Патрик Кэдделл. Той осенью результаты его работы поступали к нам в конце каждой недели. Я чувствовал это по количеству людей и новых волонтеров, появлявшихся на Маркет-стрит с вопросом, за что им следует приниматься. На первой неделе октября Боб Каннигэм вложил бюллетень мне в руку, когда я шел в штаб. Я смотрел на цифры и чувствовал, что сердце бьется у меня в горле. Я был в отчаянии.

— Черт возьми!

— Джо, — сказал Боб, — о чем ты? Мы поднялись на два пункта.

— Это не может быть правдой! Нам придется заново провести весь чертов опрос. Это не может быть правдой.

Однако на следующий день каждый из ведущих кандидатов-республиканцев от Клеймонта до Делмара вступил в гонку против Байдена. На руках у них были те же данные. Мы шли на равных. Республиканская партия Дэлавэра была настолько зациклена на удержании губернаторского кресла, что не заметила, как я подобрался. И советники Боггса все время твердили ему, что результат гонки гарантирован и ему даже не нужно покидать Вашингтон. Теперь же они отчаянно призывали его в Делавэр для финального рывка. Некоторые радикалы из молодых республиканцев, исключившие меня из Совета округа посредством изменения границ районов, стали говорить репортерам, что я рассматривал Сенат только в качестве трамплина на пути в Белый дом. Знаю, что они забеспокоились, когда сторонники Боггса сделали массовую почтовую рассылку новых агитационных брошюр. Как и у нас, это был таблоид, но с фотографией кухонной раковины на обложке. «Это единственное, — говорилось там, — чего не пообещал вам Джо Байден».

Мы отсутствовали десять дней, но были все еще в первых строчках рейтингов, когда Джимми принес в офис плохие новости. «Радиостанции сообщили, что собираются урезать нашу рекламу, Джо. Нам нужно оплатить рекламу на следующей неделе». Рекламные ролики стоили нам 20 000 долларов в неделю. И денег у нас не было. Если мы не сможем крутить ролики, то шанса у нас не будет.

У Вэл появилась идея. Ее друг Тэд Келлнер работал в делавэрской фирме, занимавшейся управлением финансами очень богатых клиентов. Тэд подумал, что некоторые из их клиентов и советников по инвестициям могли бы встретиться со мной и, может быть, сделать вклад в предвыборную кампанию «Байдена — в Сенат». Тэд назначил встречу, а Джимми отвез меня в Сентервилл, чудесный маленький городок. И вот мы вошли в банк, где располагалась эта прекрасная компания. Едва мы с Джимми уселись в кресла, как нам предложили напитки. Люди, с которыми мы встречались, не были похожи на наших типичных спонсоров: эти люди стоили миллионы. Они были республиканцами из Гринвилла, поддерживавшими сенатора Боггса. Вместе с тем все они были крайне любезны, и нам казалось, что они были не против помочь нам. Мы с Джимми знали, что они могли бы спасти ситуацию с рекламой. Джимми прикинул, что у них была возможность собрать для меня двадцать штук за одну ночь. Альфред I Дюпон Дент сказал, что может собрать деньги самостоятельно, если нужно. Но в какой-то момент беседы они спросили меня, что я думаю по вопросу прироста капитала. Возможно, они лишь пытались поддержать светскую беседу, но этот вопрос не казался мне малозначительным. У меня было то же чувство, что и во время беседы с президентом союза механиков.

Никсон призывал к сокращению налога на прирост капитала. В 1972 году это был серьезный вопрос, и я выступал против. Мне было интересно, хотят ли эти люди услышать от меня в личной беседе нечто, что я постесняюсь сказать на публике. Я знал, какой ответ они хотели бы услышать, и знал, что правильный ответ мог бы дорого обойтись моему штабу. Все, что мне требовалось сказать, — это то, что я рассмотрю этот вопрос… и я не смог этого сказать. Я не задумывался о макроэкономике и не стремился показать морального превосходства. Я просто не смог обмануть их. «Я не поддерживаю изменения относительно прироста капитала, — сказал я им. — Я бы ничего не менял».

Мы с Джимом допили лимонад и молча пошли к машине. Он был раздосадован. Эти деньги были бы большим подспорьем для Джима, и он считал, что я просто проморгал их. В полном молчании Джим отвез нас назад в Уилмингтон. Когда мы приблизились к дому, он, наконец, сказал мне: «Джо, черт тебя побери, надеюсь, что ты уверен насчет этого прироста капитала на все сто процентов, потому что ты только что проиграл выборы».

Однако вышло так, что большинство из находившихся в той комнате все же стали моими спонсорами. Они выделили мне деньги, несмотря на мою твердолобость. Но чтобы до конца быть уверенным в том, что мы сможем и дальше транслировать ролики по радио, я решил подстраховаться. Помимо моей семьи, у меня была единственная ценность — дом в Норт Стар. И я заложил его. Наш председатель по финансовым вопросам Рой Венц согласился выдать поручение, и я получил заем на 20 000 долларов, который мы потратили на покупупку эфирного времени на радио. К тому же удача сопутствовала нам. За неделю перед выборами началась забастовка газетчиков, и новые агитационные материалы Боггса так и не были распространены. Это были листовки с изображением луны под заголовком «Единственное, что Джо Байден не пообещал вам».

Когда во время выступления, которое за два дня до выборов проходило в Боуэрс Бич, мне на голову шлепнулся помет чайки, я посчитал это добрым знаком.

Родители Нейлии приехали в город, чтобы помочь мне, в последние дни предвыборной кампании. Хотя, нужно сказать, что мистер Хантер помогал постоянно. Могу сказать честно, что труднее всего во время проведения кампании было успевать и баллотироваться, и кормить семью. Юридическая фирма приносила какую-то прибыль, но все же с деньгами было туго. Отец Нейлии, добропорядочный республиканец, стал тайным кормильцем семьи Джо Байдена-младшего. Когда деньги заканчивались, Нейлия опускала руку в карман и находила там сотню долларов. «Где ты достала эти сто долларов, Нейлия?!» На самом деле я всегда знал. Мне действительно льстило то, что отец Нейлии верил в меня. Шесть лет спустя после того, как мистер Хантер, дрожа, стоял возле католической церкви в Сканителесе, он по-прежнему был готов дать мне шанс.

В день выборов все было как во сне. Погода улучшилась, и мы получили необходимый нам высокий процент явки. Когда я добрался до своего номера в Hotel du Pont на вечеринку в честь дня выборов, я был практически уверен, что у нас есть шанс выиграть у Боггса и республиканцев сенаторское кресло. Первые результаты подсчета голосов выглядели многообещающими. В южной части округа Сассекс все получилось гораздо лучше, чем я ожидал. Местное консервативное население при выборе в большей степени руководствуется личным впечатлением от кандидата, нежели его краткой политической программой. Я также был приятно удивлен результатами в крайне положительно настроенном к республиканцам округе Брэндивайн. Гонка была почти завершена, и нам нужно было ожидать результатов из рабочего квартала польских эмигрантов и части округа, находящегося под управлением моего Совета. За три года в этом округе я обошел каждый дом. Каждый его житель знал меня, и все они знали Нейлию. Они относились к ней, как к любимой дочери. И, что навсегда останется в моей памяти, — они помогли мне выиграть. Я выиграл с огромным преимуществом в Браунтауне и Хеджвилле. Я выиграл с отрывом в 3000 голосов из 230 000 почти по всему штату. Я все еще был наверху в номере, со своей семьей и родителями Нейлии, когда сенатор Боггс позвонил, чтобы признать свое поражение. «Отличная гонка, Джо», — сказал он.

Когда он это произнес, я понял, что выиграл, но мои ощущения оказались совершенно неожиданными. Я должен был чувствовать себя великолепно. Я должен был ликовать. Но когда сенатор Боггс заговорил, на меня нахлынули чувства, и я чуть не зарыдал. В горле стоял ком. Как если бы ко мне снова вернулось заикание. Не думаю, что я был способен разговаривать. И Боггс снова заговорил: «Ты отлично провел гонку, Джо».

«Мне жаль, сенатор, — все, что я смог сказать. — Мне жаль».

В моем воображении возникла картина, как мы оба встречаемся на День празднования результатов выборов[18] пару дней спустя. День празднования проходит по старому обычаю, который еще сохранился у нас в Делавэре. Участники с обеих сторон собираются на городской площади в Джорджтауне, и городской глашатай объявляет результаты выборов с балкона здания администрации. Глашатай примиряет стороны. Затем победитель и проигравший торжественно проезжают в запряженном лошадьми экипаже по городской площади. Именно поэтому я извинился. Сказал Боггсу, что у меня бронхит и что я не смогу приехать. Однако двадцать шесть лет без поражений не лишили Боггса умения видеть людей насквозь. «Джо, я уже много раз проезжал по площади в роли победителя, — сказал он мне, — и для меня будет честью прокатиться вместе с тобой».

Когда я повесил трубку, никто в комнате не произнес ни слова. Похоже, что все мы были ошеломлены. Все происходящее казалось нереальным. Наконец, отец Нейлии произнес: «Ну что, Джо, если уж моей дочери пришлось выйти замуж за демократа, то почему бы ему не стать сенатором США?»

Поздравлявшие были вежливы и искренни. «Большой» Джон Роллинз позвонил поздравить и похвалить меня: «Черт побери, малыш, ты победил, — растягивая слова, проговорил он. — Если бы я знал, что у тебя есть шанс, я бы потратил гораздо больше, чтобы обойти тебя».

Джимми был в восторге. В тот вечер он принимал звонки со всего штата. Внезапно оказалось, что у меня гораздо больше сторонников. «Джимми! Ты получил от меня чек?.. Нет? Даже не знаю, что могло случиться… Я отправил его почтой неделю назад… Наверное, придет через пару дней». В тот вечер я почувствовал свою силу. Тогда я сказал Джимми, что не хочу принимать деньги от людей, которые собираются впрыгнуть в последний вагон и примкнуть к нам только после победы. «Джо, — взмолился Джимми, — мы на мели. Ты уже второй раз заложил дом. Нам нужны деньги». — «К черту. Скажи им, что мы вернем, все вернем».

В тот вечер Джимми выслушал меня. И, слава богу, ни один чек не отправил обратно.

Я помню, что недолго пробыл на вечеринке в тот вечер. На следующее утро у нас с Нейлией было запланировано выступление с благодарностями у ворот завода в Делавэр-Сити, поэтому мы отправились наверх, в свою комнату, когда веселье было еще в разгаре. Уснуть было невозможно, поэтому той ночью мы просто лежали в постели и представляли себе картины нашего будущего. В Вашингтоне нас ожидала совершенно другая жизнь. У нас будет новый дом. И у нас будут развлечения, верно? И наши мальчики пойдут в новые школы. И мы будем жить вдалеке от нашей семьи, которая останется в Уилмингтоне. Потребуются ли няньки для нашей дочери? Охотнее всего мы рассуждали о том, каково быть сенатором Соединенных Штатов. Наконец, я смог бы исполнить то, о чем мы говорили все эти месяцы. Мы говорили, что мне нужно быть не просто избранным, а стать голосом своих избирателей. Хотя я и не высказал этого вслух тем вечером, но внутри себя я задавал вопрос: «Чем я заслужил все это?»

Оглядываясь назад, я думаю, что мысль о членстве в Сенате Соединенных Штатов в положении, которое позволяет вести дебаты с самим Уильямом Фулбрайтом или иной знаменитостью, должна была меня пугать. Но этого не произошло. Я чувствовал похожее на лихорадку возбуждение, как это случалось на поле перед последним розыгрышем, когда я оценивал полузащитника, которого мне предстояло заблокировать, и понимал, что справлюсь.

Сенатор Черч познакомил меня с Уэсом Бартелмесом — главой администрации. Уэс работал пресс-секретарем у Бобби Кеннеди и занимал пост местного редактора[19] в Washington Post. Когда Кэтрин Грэм потребовался посредник для разрешения разногласий между руководством и работниками, она обратилась к Уэсу. Он знал абсолютно все про Вашингтон и про Сенат. Кроме того, он служил в 82-й воздушно-десантной дивизии, высадившейся в 1944 году в Нормандии, и чувство меры у него было превосходное. Первым делом нам нужно было набрать штат. Нам предстояло закрыть около 35 вакантных мест, оценив примерно 2500 претендентов, в основном выпускников Гарвардской школы права, Чикагского или Стэнфордского университетов. Я не был способен решить даже небольшую конторскую задачу самостоятельно. Стоило ли нанять стипендиата программы Родса к себе в приемную?

Мне выделили офисы, расположенные в самом углу шестого этажа здания Сената Дирксена[20]. (Далеко не все знают, что в этом здании есть шестой этаж. И даже те, кто что-то о нем слышал, вряд ли его видели.) Было и много неожиданного. Я был последним по старшинству, определяемому статусностью должности, на которую назначали нового сенатора, и, если этого было недостаточно, размером вашего штата. Будучи членом Совета округа, я был ниже по статусу, чем бывшие члены Конгресса, губернаторы, члены законодательного собрания и мэры. Я мог бы руководить городской службой по отлову бродячих собак, но не более. Хуже того, я не смог бы занять свой новый офис в здании Дирксена еще несколько месяцев после начала новой сессии Конгресса. Но сенатор Роберт Берд от Западной Вирджинии предложил мне расположиться в одном из кабинетов в Капитолии, чтобы у меня было место для проведения собеседований с претендентами.

Когда у меня не было собеседований, я наносил визиты вежливости сенаторам, которые оставались в городе между сессиями. Такова была традиция, и я хотел показать им, какой честью для меня было работать рядом с ними. Отчасти из-за моего воспитания, отчасти из-за возраста, я не позволял себе фамильярного обращения ни с одним из моих новых коллег. Я не мог представить, чтобы я назвал сенатора Черча «Фрэнк», сенатора Магнуссона «Уоррен» (или «Мэгги»), а сенатора Джексона — «Скуп». Для меня они были «господин председатель» или «сенатор». Как-то раз я зашел в кабинет Джона Стенниса, сенатора от Миссисипи, чтобы засвидетельствовать свое уважение. Стеннис выглядел внушительно и был склонен к формализму. Он более двадцати пяти лет проработал в Сенате и занимал пост председателя комитета по делам Вооруженных сил. Когда я еще учился в школе, Стеннис уже работал в Сенате и рьяно сражался с сенатором Джо Маккарти, лишившим граждан их конституционных свобод. Стеннис также был идейным сторонником сегрегации. Когда я вошел, он сидел в конце большого стола из красного дерева, за которым обычно собирались участники конференций. Стеннис похлопал по кожаному креслу рядом с собой: «Присаживайся. Присаживайся сюда… Расскажи, что сподвигло тебя баллотироваться в Сенат?»

«Гражданские права, сэр», — произнес я, прежде чем, вздрогнув, вспомнил о прошлом сенатора — сторонника сегрегации.

В тот момент я подумал, что перешел допустимые границы, но он только улыбнулся. «Гражданские права? Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Рад видеть тебя здесь». Вот и все.

С тех пор я ни разу не помышлял об отъезде и никак не мог дождаться своего тридцатилетия — возраста, обозначенного Конституцией в качестве необходимого для начала работы в Сенате. Спустя две с половиной недели после выборов, в мой день рождения, 20 ноября, мы закатили большую вечеринку в Pianni Grill.

Тридцатилетие стало для меня очень важным событием. Оно как будто официально подтверждало факт моего избрания. У нас был торт, и мы с Нейлией стояли рядом и резали его вместе, как когда-то разрезали наш свадебный торт. Только теперь рядом были Бо и Хант — и еще телерепортеры и фотографы из газет. На следующий день в местной газете напечатают новость о том, что теперь я точно взял курс на Белый дом. А я еще даже не принял присягу в Сенате Соединенных Штатов! Помню, тогда мне показалось, что это не очень здорово. Возможно, у меня уже нервы пошаливали, но казалось, что будущее приближается со страшной скоростью, а я не уверен, что готов к нему. Я всегда буду помнить то странное чувство, когда я вместе с Нейлией резал торт.

Мое избрание в Сенат означало, что я больше не состою в Совете округа и что можно переезжать в наш дом в Норт Стар. Мы с Джимми арендовали грузовики и организовали переезд сами. Потребовалось некоторое время, чтобы перевезти вещи мамы и папы назад в Вудс Роуд, но мы с Нейлией переехали в Норт Стар без проблем. Единственное, что у нас было из мебели, — это кровать с балдахином, столовый гарнитур и большое кресло, которое мы поставили в гостиной у камина. Это смотрелось немного смешно. Гостиная была большой комнатой, восемнадцать футов на тридцать, с высокими потолками и сверкающим паркетом (у нас пока не было ковров). Времени исправлять что-либо у нас не было. У нас даже не было времени сделать покупки к Рождеству или поставить елку. Я часто ездил в Вашингтон и обратно, и в течение трех недель после моего дня рождения Нейлия сопровождала меня везде, где только могла. Если я освобождался после собеседований с соискателями, то мы ехали смотреть дома. Мы собирались жить в Вашингтоне. Планов отказываться от дома в Норт Стар пока не было, хотя содержать два отдельных дома на оклад сенатора в 42 500 долларов было бы сложновато. Вместе с тем в Вашингтоне нам нужен был дом, мальчики должны были пойти в школу. Отец Нейлии вызвался внести за нас предоплату за второй дом и был очень рад помочь, когда мы разыскали небольшой дом в колониальном стиле возле Чеви Чейз Серкл. Он располагался на той же улице, что и пресвитерианская церковь с детским садом, куда можно было отдать мальчиков. В пятницу 15 декабря наше предложение о покупке было принято, и мы назначили сделку на середину следующей недели. Те выходные мы с Нейлией провели в Норт Стар, и было такое чувство, что будущее, о котором мы так долго мечтали, наконец, наступило. Дом в Вашингтоне был замечательным, но в Норт Стар мы уже чувствовали себя как дома — в День благодарения, на Рождество, на Пасху, в дни рождения мы всегда будем собираться в Норт Стар, здесь мы будем праздновать свои годовщины. Когда Бо, Хант и Наоми говорили о доме, они всегда имели в виду Норт Стар. И тем воскресным вечером, когда дети на втором этаже уже спали, мы с Нейлией уселись в наше единственное кресло погреться у камина и почувствовали, что наступила долгожданная передышка. Наступивший момент был радостнее всего, что я представлял себе в своих юношеских мечтах. В возрасте тридцати лет я стал сенатором США. Наша семья живет под крышей превосходного дома. Двери в дальнейшую жизнь только начали распахиваться. Вместе с Нейлией мы добились этих замечательных успехов, и было еще столько всего, что мы собирались сделать. Ни один из нас не был особенно уверен в том, что именно ждет нас впереди, но мы предвкушали это будущее.

Глава 6 Начало

С первого дня работы в Сенате я ощущал себя скорее сторонним наблюдателем и не чувствовал никакой связи с этим местом. Пока все, кто тоже был избран впервые, принимали присягу на заседании Сената США под председательством вице-президента, я был с сыновьями, я не хотел оставлять Бо и Хантера. Честно говоря, я не хотел ехать в Вашингтон, так что сенатор Мэнсфилд отправил секретаря Сената прямо в центральную больницу Уилмингтона, чтобы я тоже мог присягнуть, пусть и отдельно от всех. Девяносто третий конгресс шел уже неделю, когда я, наконец, приехал в Вашингтон и начал свой первый рабочий день в должности сенатора Соединенных Штатов.

Разумеется, на новом месте мне пришлось столкнуться с рядом проблем. Одна из них была непреодолима — мой возраст. Я не был похож на сенатора. Я вбегал в специальные лифты Капитолия, которые предназначались исключительно для членов Конгресса, и ловил на себе недоверчивый взгляд лифтера, с которым еще не успел познакомиться. «Этот только для сенаторов, приятель». Подобные замечания мне пришлось выслушивать еще не один год. Никогда не забуду, как я впервые встретился с Генри Киссинджером. В семидесятые годы в Сенате было куда больше формальностей, поэтому однажды я получил тисненое приглашение на брифинг комитета по международным отношениям, куда допускались только члены комитета — никаких служащих — и где госсекретарь «излагал свои взгляды». Мне хотелось быть там хорошо подготовленным и задать несколько вопросов Государственному секретарю. Я пришел в зал заседаний комитета по международным отношениям в здании Дирксена за пять минут до начала брифинга. Однако спустя десять минут я все еще был совершенно один и, заподозрив неладное, позвонил своим сотрудникам. Оказалось, встреча проходила в здании Капитолия, зал S-116. Я не знал, где находится этот зал. Ринувшись в Капитолий, я побежал по коридорам, разглядывая номерные знаки над дверьми. Это было еще до того, как в Капитолии появилась звукоизоляция, поэтому иногда во время заседаний комитета госсекретаря в коридорах включали музыку, заглушающую обсуждения. Я не помню, слышал ли я музыку в коридорах. К тому моменту, когда я отыскал S-116, я уже очень опаздывал и совершенно вспотел. Я открыл наружную дверь, но вдруг вооруженный полицейский схватил меня за плечо, развернул и прижал к стене: «Дружок, куда это ты собрался?»

Мне удалось достать свое удостоверение сенатора, после чего он рассыпался в извинениях. К тому моменту я уже был весь мокрый. Я дернул ручку двери в святая святых, но моя рука соскользнула, и дверь с грохотом врезалась в шкаф с бумагами. Несколько моих коллег постарше буквально подскочили со своих мест, и пока они садились в полном недоумении, я направился в сторону доктора Киссинджера. «Извините за опоздание», — попытался сказать я.

Это было фееричное появление. Я шел к единственному свободному месту, будто оно уже давно было моим по праву, но, когда уселся, Киссинджер уже почти закончил. Председателем в тот день был Майк Мэнсфилд, и когда он предоставил слово тем, кто хочет задать вопросы, я сказал: «Да, господин руководитель. У меня есть вопрос… господин Государственный секретарь», — начал я «сенаторским» голосом, как я его себе представлял.

Киссинджер повернулся к Мэнсфилду и перебил меня: «Господин председатель, я думал, сотрудников сюда не пускают».

Я увидел, как один из заместителей Киссинджера впопыхах нацарапал на листке бумаги: «Байден, Ш-Дел»[21].

— А, — сказал Киссинджер, глядя на записку. — Прошу прощения, сенатор Бид-ден. — Он исковеркал мою фамилию до невозможности.

— Ничего страшного, — сказал я, — Секретарь Даллес[22].

Аверелл Гарриман — в то время гуру международной дипломатии среди демократов в Вашингтоне — стал моим хорошим другом, но на собраниях он почти всегда находил повод, чтобы вставить: «Расскажи нам, что думает молодежь, Джо». Я пытался донести до них мысль, что мой возраст не дает мне права говорить от имени всей молодежи.

Была еще одна проблема: все знали мою историю, которую газеты любили называть моей «личной трагедией». Я замечал, как некоторые из моих новых коллег не знали, что мне сказать, а другие изо всех сил старались вовлечь меня в жизнь Сената и сделать так, чтобы я почувствовал себя частью их сообщества. Сенатор Мэнсфилд попросил меня заглядывать к нему хотя бы раз в неделю и рассказывать, как я справляюсь со своими должностными обязанностями. Он старался, чтобы все выглядело так, будто через это проходят все сенаторы-новички. Но я знал, что происходило на самом деле. Он измерял мой пульс.

Как-то раз сенатор Хьюберт Хамфри поймал меня в зале заседаний и начал красноречиво убеждать, что меня ждет отличная карьера. Более того, он без предупреждения заходил в мой кабинет, что в Сенате редкое явление, и садился на диван, чтобы обсудить, как у меня дела, как дела у мальчиков и у моей семьи. Порой он буквально не мог сдержать слез из-за жалости ко мне, и мне приходилось его утешать. Он подсуетился, чтобы включить меня в делегацию Сената в поместье Дитчли в Оксфорде, а затем устроил для меня сюрприз — организовал приезд моего брата Джимми. Хамфри попросил Джима забрать меня на пять дней в отпуск.

Тедди Кеннеди тоже часто заглядывал ко мне в укромный уголок здания Дирксена. Как-то, пробравшись через крохотную прихожую, он засунул голову в мой кабинет, чтобы пригласить меня в спортзал Сената. Я сказал, что не настроен на спорт, но Тедди деликатно объяснил, что это не совсем обычный спортзал, а спортзал для стариков — место, где можно сделать массаж или попариться. От этого предложение вряд ли стало для меня заманчивей: мне никогда не делали массаж, и я не был уверен, что хочу чего-то в этом духе.

Тедди сказал, что спортзал идеально подходит для знакомства с коллегами, большинство из которых я даже еще не видел. «Да ладно тебе! Все, я забираю тебя в зал». И мне пришлось пойти. Едва мы переступили порог зала, как столкнулись с тремя легендарными сенаторами. Я их знал. Я видел их фотографии. Я много лет читал о них. И, прежде чем я успел что-то произнести, Тедди сказал: «Джо, хочу тебя кое с кем познакомить». Один из них был Джейкоб Джавитс — республиканец из штата Нью-Йорк и известный эксперт по внешней политике, другого звали Стюарт Саймингтон, он был демократом из штата Миссури. О Саймингтоне много лет поговаривали как о возможном кандидате в президенты. Представление третьего я уже не слышал. Каждый сенатор стоял в полуметре от меня с протянутой для рукопожатия рукой. И все были в чем мать родила. Я как мог старался поддерживать зрительный контакт, но не знал, что же, черт возьми, мне сказать. Они чувствовали себя совершенно непринужденно, но для меня это было больше похоже на один из тех кошмарных снов, когда ты стоишь перед всем классом и понимаешь, что на тебе нет штанов.

Несмотря на доброе отношение и помощь коллег, я все еще не был уверен, что мне нравится в Сенате. Порой мне хотелось просто оказаться подальше от этого места. Я подыскивал дом в Вермонте, чтобы избавиться от мыслей об аварии и начать новую жизнь там, где нас с мальчиками никто не знает. Отношения с прессой, сотрудниками или коллегами в Вашингтоне меня совсем не интересовали. Каждый день я думал лишь о том, когда я смогу покинуть Капитолий и вернуться домой. Пока мои коллеги шли на обед в одну из нескольких столовых, я обедал за своим рабочим столом, чтобы позвонить домой и поговорить с мальчиками, Вэл или мамой.

Мой начальник секретариата Уэс Бартелмес считал, что и в прессе, и в Сенате я заработал репутацию неприветливого человека. А в Вашингтоне, объяснял мне Уэс, репутацию легко заработать, но когда отношение сформируется, уже трудно что-то изменить. Он сказал, что на обед мне стоит выбираться из своего кабинета хотя бы для того, чтобы просто показаться в одной из столовых. Столовых было три: эксклюзивная столовая только для сенаторов в Капитолии — там сенаторы могли свободно разговаривать между собой и там, как сказал мне Уэс, я мог получить много инсайдерской информации. Менее официальное место — столовая напротив по коридору — предназначалась также для сотрудников. Третья столовая — для сенаторов и сотрудников — была на первом этаже здания Дирксена. Ходили слухи, что председатель комитета по ассигнованиям Джон Макклеллан приказал отремонтировать столовую в Дирксене, чтобы ему не приходилось тащиться до Капитолия.

Я знал, что Уэс был прав, но лишь через несколько недель уговоров ему удалось вытащить меня из кабинета. Согласившись, я сказал ему, что пока не готов идти в столовую только для сенаторов. И мы начали с той, что в Дирксене.

Мы спустились поздно, и столы уже почти опустели, но прежде, чем я успел сесть, Уэс потянул меня за руку и направился к парню в сером костюме: «Это сенатор Макклеллан, нужно с ним поздороваться». Я еще не встречался с Макклелланом, но до аварии он был в моем списке сенаторов, которых нужно знать. Когда я обсуждал с Уильямом Фулбрайтом работу в сфере международных отношений, он дал мне один совет: если я действительно хочу повлиять на внешнюю политику, я должен пойти к сенатору Макклеллану, его соотечественнику из Арканзаса, который руководил комитетом по ассигнованиям. Соблюдение интересов страны и ее влияние в мире, объяснял мне Фулбрайт, зависят от того, как мы распределяем наши деньги.

«Здравствуйте, господин председатель, — сказал я. — Джо Байден». Он не поднялся со своего места. Не уверен, что он даже взглянул на меня. Он лишь сказал: «О, ты парень из Делавэра. Потерял жену и ребенка, да?» Ни намека на сочувствие, что случалось редко и звучало непривычно. Вместе с тем комментарий показался мне даже чересчур резким.

Мне тут же захотелось ударить его по его круглой розовой щеке, но он продолжил: «Тут остается только одно: погрузиться с головой в работу».

Я не мог ничего из себя выдавить, но он и сам догадался, что я не оценил его совет. «Ты злишься на меня, правда, сынок? Но я знаю, через что проходит человек в таком положении». И он рассказал мне свою историю. Он потерял жену, которая умерла от спинального менингита во время его первого срока в Палате представителей, а восемь лет спустя от этой же болезни умер его сын. Позже он потерял еще двоих сыновей. «Работа, — сказал он мне. — Работа, работа, работа».

Не буду врать: я не засучил рукава и не отправился работать изо всех сил. В те дни сенаторы-новички не обладали особой властью, и они редко получали предпочтительные назначения в комитетах. Очередь из ожидающих членства в комитете по международным отношениям была уже слишком длинной, и сейчас место досталось Хьюберту Хамфри, вернувшемуся в Сенат с поста вице-президента. Ни у кого из новеньких не было шанса. Так что я попал в комитеты, которые влияли на крупные отрасли в Делавэре: банковского дела и общественных работ. Вначале я обнаружил, что почти невозможно высидеть долгие слушания о запутанных планах насчет процентов по возобновляемым кредитным линиям. Как и мой отец, я подходил к работе ответственно: приходил на заседания каждый день, участвовал в действительно важных голосованиях и искал информацию, необходимую для принятия верного решения. Я был готов работать — работать как профессионал. И я делал все, что было для этого нужно, но не более. Я был как парень за конвейером: выполнял свою работу и делал все правильно. Но если бы я заметил, что линия сборки в четырех рядах от меня выходит из строя, я бы не отправился ее чинить.

Будь я более достойным человеком, я бы лучше справился с этой ситуацией. Будь я более достойным человеком, я бы смог отделить свою личную жизнь от работы. Но пустота, которую оставила после себя Нейлия, не покидала меня ни на секунду. На минуты, часы, а то и на день я мог об этом забыть. Порой я даже почти чувствовал… что все нормально. И тут же мне становилось стыдно за это желание — желание чувствовать, что все нормально. Иногда отчаяние и черная дыра в груди ощущались так же сильно, как в день аварии. Часто это происходило по очевидным причинам: каникулы, годовщина, ее день рождения, но порой чувства накатывали без видимых причин.

Мои самые близкие ко мне сотрудники научились распознавать сигналы, о которых я сам не догадывался. Даже через четыре, пять, шесть месяцев после избрания я порой приходил на работу с кольцом Нейлии на мизинце — это кольцо она не снимала со школы, — и они понимали, что в этот день говорить со мной бесполезно. Я проводил весь день в своем кабинете, разговаривая по телефону с мальчиками или Вэл. Если предстояло голосование, я тащился отдать свой голос и мчался обратно, чтобы позвонить Джимми или маме. Я не особо старался это скрывать. Позже я узнал, что сотрудники других офисов делали ставки: как долго Байден продержится на этой работе?

Потеря Нейлии и Наоми лишила меня возможности получать удовольствие от работы в должности сенатора США и от самой жизни. Даже в самые лучшие дни у меня не хватало духу представить будущее — в Сенате или без него. Горизонта не было. Я опустил голову и шел мелкими шажками. Я буквально дрессировал себя, как в Арчмере, где на тренировках по футболу приходилось делать специальные упражнения. Когда мне предстояло сделать двадцать, я никогда не думал о всех двадцати. Я думал: нужно сделать одно. Потом еще одно. Потом еще одно. Каждый день в Сенате был «еще один», и этого было достаточно. Я делал свою работу, а потом садился в машину и ехал домой в Норт Стар. Мной управляло желание позаботиться о Бо и Хантере, хотя я знал, что это было связано не только с их исцелением, но и моим собственным.

Когда мальчиков наконец выписали из больницы, Вэл и ее муж Брюс переехали ко мне в Норт Стар. Мы никогда особо не говорили об этом, но сработало семейное правило Байденов: если вам приходится просить о помощи, значит, уже слишком поздно. Без просьб с моей стороны Вэл, как могла, исполняла роль матери для Бо и Хантера. Хантеру было всего три года, Бо — четыре. Бо все еще был в гипсе, и между его колен была установлена перекладина, чтобы его было легче переносить. C моими сыновьями произошло нечто ужасное, у них отняли что-то очень большое и важное. Когда по утрам я уезжал из Норт Стар в Вашингтон, я почти чувствовал их страх: «Папа, ты уезжаешь? Ты уезжаешь?» Они хотели быть уверены, что я вернусь. И я хотел доказать им, что всегда буду рядом, поэтому взял за правило каждый вечер возвращаться домой во что бы то ни стало.

Вэл обычно позволяла им не ложиться спать, пока я не вернусь домой. Я ужинал, а они сидели рядом и ели десерт. Затем я отводил их в их комнату и лежал с ними в постели. Мы разговаривали. Молились вместе, троекратно повторяя «Аве Мария», как всегда делал дедушка Финнеган. И когда утром они просыпались, я всегда был дома.

Я разрешил им звонить мне в любую минуту. Каждый раз, когда они хотели связаться со мной, они имели на это полное право, и я обязан был ответить. Даже если я был на брифинге с Генри Киссинджером, мои сотрудники перенаправляли туда звонок мальчиков. Я стал одним из первых обладателей мобильного телефона в машине, чтобы мальчики могли связаться со мной, даже когда я ехал в Вашингтон или обратно. Было еще одно, не менее важное правило: «У вас обоих есть козырная карта, — сказал я им. — Каждый раз, когда кто-то из вас, мальчики, захочет отправиться с папой на работу, вы не обязаны что-то объяснять. Хотите поехать со мной — хорошо. Все, что вам нужно сделать, это войти утром в мою комнату и сказать: „Козырная карта“».

Когда Бо и Хантер освоились в новой жизни, мне стало легче быть вдали от них и комфортнее в Сенате. Мои коллеги не оставляли попыток позаботиться обо мне. Среди них давно сформировалась компания сенаторов и их жен, которые раз в месяц ужинали вместе у кого-то дома. (В те дни демократы и республиканцы еще умели искренне наслаждаться обществом друг друга.) Когда они начали приглашать и меня, я решил, что это делается только из вежливости, и не хотел, чтобы за столом оказалось нечетное количество человек. Но Фриц Холлингс из Южной Каролины и Том Иглтон из Миссури продолжали настаивать. Фриц ловил меня в гардеробе или в зале заседаний со словами: «В среду вечером, Джо… никаких оправданий… Питси ждет тебя». Затем Питси Холлингс звонила мне лично, чтобы убедиться, что я знаю время и место. В первый год я по десять раз в неделю отклонял приглашения на различные ужины и вечеринки в Вашингтоне, но эти ужины с коллегами стали единственными встречами, на которые я ходил после работы. Я никогда не забуду дружескую поддержку Тома и Барбары Иглтон, Фрица и Питси Холлингс, Теда и Энн Стивенс, Билла и Долли Саксби, Фрэнка и Бетьюн Черч и Стюарта Саймингтона, который сам тогда потерял жену. Оглядываясь назад, я понимаю, как мне повезло работать в месте, где столько людей старались позаботиться обо мне.

Также я начал знакомиться с некоторыми из южных демократов старой гвардии, и одна пара из Миссисипи была мне особенно интересна. Даже в 1973 году Джона Стенниса и Джеймса Истленда разделяла пропасть в пятьдесят лет в том, что касалось вопросов, которые обсуждались в Сенате. Стеннис придерживался жесткой сегрегационной линии в пятидесятые и шестидесятые годы, но теперь, похоже, рвения у него поубавилось. Джеймс Истленд же оставался упорным сторонником сегрегации. Позиция Истленда в области гражданских прав позволила ему занять более сильную политическую позицию среди своих избирателей в Миссисипи, но дома он всегда защищал Стенниса. «Так все и получается, Джо. Там, в Миссисипи, Джон — моя совесть, — сказал он мне однажды, — а я — его политический защитник».

Наши отношения со Стеннисом начались по-настоящему, когда я стал изредка посещать столовую только для сенаторов в Капитолии. Сегодня почти все обеды в Сенате проходят за партийными делами. Демократы обедают с другими демократами, разбираясь с теми злободневными вопросами, в которых они сейчас противостоят республиканцам. Обсуждают, как вытащить коллегу из сложного положения, получают указания к действиям и узнают, какую сумму предстоит собрать каждому к следующему избирательному циклу. Республиканцы делают то же самое. По мере того, как обе партии устанавливали свои флаги все дальше и дальше друг от друга, общение между ними сводилось на нет. Но в 1973 году сенаторы чаще всего просто отдыхали в своей столовой.

У трапезы был ритуал. Два больших стола — один для демократов и один для республиканцев — начинали заполняться около 12:30, когда сенаторы потихоньку занимали свои места. Формально садиться можно было куда угодно, но негласно у каждого было свое постоянное место. Южные демократы — юг все еще оставался сугубо демократическим в 1973 году — должны были чувствовать себя в столовой (и в Сенате в целом) как дома. Когда южные демократы уже не имели такого влияния на нацию[23], они обострили борьбу в Сенате. В 1973 году Демократическая партия имела в Сенате комфортное большинство 56 к 42 (плюс один независимый и один консерватор) и контролировала все рычаги государственного аппарата. В Сенате господствовал принцип старшинства, и если уж человек заполучил место в Сенате на юге, то едва ли он мог его потерять. Самым опытным и самым крупным из «старых быков»[24] был Истленд — председатель судебного комитета и недавно избранный временный президент Сената. По традиции этот титул доставался сенатору, который дольше всех занимал свой пост, а Истленд был избран в Сенат за пару недель до моего рождения. В 1973 году южные демократы возглавляли большинство постоянных комитетов и все самые важные из них. Более того, через комитет по правилам внутреннего распорядка они контролировали меню столовой Сената. Поэтому там часто подавали знаменитый фасолевый суп, иногда — листовую капусту и много-много сладкого чая. Столовая была пропитана атмосферой Юга.

Войдя впервые в эту столовую, я занял единственное свободное место за столом демократов — во главе стола. Только я принялся за еду, как вдруг увидел сенатора Стенниса, который искал свободное место. «Господин председатель, я закончил, — сказал я ему, вставая. — Пожалуйста, садитесь сюда». И я ушел, не успев закончить обед. Стеннис, должно быть, это заметил. Днем мне принесли запечатанный конверт из его офиса. В конверте была карточка с тиснением: «Ваша доброта не осталась незамеченной, — написал он собственноручно, — и не будет забыта».

Когда я произносил свою первую речь в зале для заседаний и дискуссий (к слову, ничем не примечательную), Стеннис пришел меня послушать. Я почти не помню саму речь, но помню чувство, которое нахлынуло на меня, когда я готовился ее произносить, — чувство ошеломления. В тот момент я понял, что я сенатор, и почувствовал себя недостойным этой должности. Как я, Джо Байден из Скрантона, Клеймонта и Мейфилда, мог занять место рядом с Кэлхоуном, Клеем, Вебстером, Гарри Трумэном, Джоном Кеннеди, Линдоном Джонсоном? У меня мурашки побежали по коже. Я чувствовал, что произношу речь, но не до конца понимал, о чем говорю. Казалось, что я вышел из своего тела и наблюдаю за происходящим со стороны. Я не помню, как закончил речь и как уходил с трибуны. Зато я помню, что позже в тот же день получил еще одну записку от Джона Стенниса, теперь напечатанную на машинке: «Я наблюдал за вами сегодня во время речи. Вы держались достойно и твердо — как Джексон Каменная Стена[25]».

С Джимом Истлендом у нас все началось не так успешно. Наши пути разошлись почти сразу — с реформы финансирования избирательной кампании. Одним из немногих вопросов, над которыми я действительно упорно работал в первый год своего сенаторства, стало финансирование выборов. В обществе чувствовалось недовольство тем, что государственные должности покупаются за большие деньги. И это недовольство было вполне оправданно. Еще в 1973 году либералы в Сенате призывали к реформе, предусматривающей строгие ограничения индивидуального и корпоративного финансирования избирательных кампаний. Но вместе с другим начинающим сенатором — Диком Кларком из Айовы — я выступал за полное государственное финансирование выборов, и Мэнсфилд попросил подготовить сообщение о нашем предложении для кокуса[26] демократов. Новоизбранные сенаторы редко выступали на кокусах, но я решился поделиться своим предложением. Все началось неплохо, и я продолжал. Я напомнил своим коллегам-демократам, что общественное доверие к избирательному процессу подрывается с каждым циклом и скандалы, связанные с финансированием кампании переизбрания Никсона, опустили нас еще ниже. Государственное финансирование может помочь нам вернуть доверие. Нам больше никогда не придется беспокоиться о том, кто дает нам деньги и какие тяжкие преступления и проступки приписывают этим людям. Так мы станем свободны. Мы не будем обязаны ни одному человеку или влиятельной группе. Мы будем отвечать только перед нашими настоящими избирателями — американским народом. Наше предложение было простым: государство будет финансировать все выборы в Конгресс. Государственные служащие, которые уже занимают желаемую должность (вроде тех, что сейчас сидят в зале), получат определенную сумму финансирования, а новые кандидаты, у которых, очевидно, меньше преимуществ, чем у первых, получат ту же сумму плюс дополнительные 10 процентов. Я объяснил, что минимальная сумма — всего несколько долларов — от каждого налогового поступления может запросто оказаться достаточной для финансирования федеральных выборов. Я уже все подсчитал. Когда я закончил говорить и сел, наступила тишина.

«Комментарии?» — спросил Мэнсфилд. Снова мертвая тишина. Никто не сказал ни слова. Старшие руководители — Боб Берд, Дэниел Иноуэ и Истленд — сидели неподвижно за первым столом. Истленд усердно жевал сигару. Позже в тот же день в гардеробе Уоррен Магнуссон практически кричал на меня: «Байден, черт возьми, иди сюда… Перестань нести эту чушь! Я провел тридцать лет в Сенате США не для того, чтобы отдать свое место какому-то хныкающему болвану, который получит денег на 10 процентов больше меня». Но на самом кокусе после затянувшегося молчания заговорил только Истленд. «Мне сказали, что вы самый молодой человек в истории Америки, которого избрали в Сенат США», — сказал Истленд, продолжая жевать сигару. На самом деле я был вторым из когда-либо избранных по молодости, но сейчас было бы неуместно его поправлять. «Если вы продолжите произносить подобные речи, — сказал Истленд, — вы станете самым молодым сенатором в истории Америки, который продержался всего один срок».

На этом Мэнсфилд ударил молотком: «Отложено!»

Помню, что в тот день я почувствовал, будто снова играю в футбол в школе и только что получил свой первый в сезоне тяжелый удар. Теперь мне нужно было доказать, что я не собираюсь сидеть и не высовываться. Игра началась. Поехали. Я уважал своих коллег, но не боялся их. Я понимал, что проталкивание государственного финансирования кампаний граничило с легким безумием: когда неистово консервативный южанин вроде Истленда и либерал с запада вроде Магнуссона были настолько солидарны друг с другом, едва ли стоило ждать поддержки предложения. Но я не отступил и был полон решимости продвигать свою идею. Несколько недель спустя я выступал перед членами подкомитета по привилегиям и выборам комитета по правилам внутреннего распорядка. И говорил все как есть. Я заявил о своем опыте общения с союзом механиков и богатыми инвесторами из Делавэра и о своих ощущениях, будто их вклад в мою предвыборную кампанию в Сенат накладывал на меня определенные обязательства. Я сказал членам подкомитета, что, на мой взгляд, система отталкивает людей, которые действительно хотят внести свой вклад: «Человек, который захочет сделать небольшой взнос, может подумать: какой, черт возьми, толк от моих грошей, если демократов снабжают профсоюзы, а республиканцев — крупный бизнес». И я сказал, что на нас, государственных служащих, эта система тоже наживается: «Нас вынуждают как минимум в одной определенной сфере торговать нашими убеждениями, нашей честью».

Тогда я считал, что реформа финансирования избирательных кампаний — это самый быстрый способ хоть как-то восстановить доверие общества к системе. Ничто так не связывает политика с простым гражданином, как гарантия честных выборов. Тридцать пять лет спустя я все еще в это верю.

Я даже не заметил того дня, когда прошли мои первые полгода в Сенате. Тогда я все еще не был уверен, что продержусь до конца первого срока, но был рад, что хотя бы иногда мне удается сосредоточиться на работе. Порой я сам удивлялся, что может отвлечь мое внимание. Помню, как в июле 1973 года я шел через зал заседаний и дискуссий в кабинет Мэнсфилда и вдруг услышал, что кто-то произносит речь. Я остановился. Я не знал, какой вопрос там обсуждали, но слышал, как Джесси Хелмс — консервативный республиканец из Северной Каролины — пытался предотвратить повышение зарплат в Сенате. Хелмс появился здесь недавно, как и я, но он уже приобрел репутацию человека, который мешал работе Сената. Хелмс выводил Мэнсфилда из себя, отчасти из-за того, что Джесси, казалось, получал особое удовольствие от своей подрывной деятельности.

Сейчас я не могу не согласиться с Хелмсом в том, что нам не стоило голосовать за повышение заработной платы в 1973 году, когда большинству американских рабочих было трудно сводить концы с концами. Однако Хелмс говорил так, что преуменьшал значение Сената и сомневался в его легитимности. Он утверждал, что мои коллеги не заслуживают достойной компенсации за свою службу, и меня это возмущало. Помню, я подумал, что сам Джесси Хелмс, может, и не заслуживает хорошей зарплаты, но остальные точно заслуживают. Поэтому я остановился и попросил дать мне слово. «Господин президент… мне кажется, мы должны изо всех сил стараться доказать американскому народу, что мы не зря едим наш хлеб. Американский народ поймет, потому что он намного умнее, чем нам порой кажется… Думаю, не многие наши посетители, сидящие здесь на местах для слушателей, или люди за пределами Капитолия захотят иметь сенаторов, недостойных высокой зарплаты».

В 1973 году практически не существовало ограничений на размер внешнего дохода сенатора. Некоторые получали огромные деньги в качестве партнеров в юридических фирмах, другие владели предприятиями. Практически у всех, кроме меня, были акции. (Во время предвыборной кампании в 1972 году я дал обещание, что никогда не буду владеть акциями или облигациями, чтобы избежать конфликта интересов при голосовании.) У меня не было проблем с деньгами, но я знал, что некоторым из моих коллег было трудно содержать дома и в Вашингтоне, и в своем штате. Я подумал, что мы должны обеспечить себе зарплату, которая не будет вынуждать нас искать внешнего дохода. «Если мы на самом деле хотим поговорить о зарплате сенаторов, почему мы не говорим о ней в ее полном объеме — с точки зрения сокращения всех внешних доходов? Вот что я хотел бы обсудить». Неудивительно, что на следующий день обо мне написали в газетах. Уильям Лоеб, рыцарь правого крыла, напечатал передовицу в своем журнале Manchester Union Leader: «Жители Делавэра, избравшие этого глупого и тщеславного болвана в Сенат, должны хорошенько пнуть его, чтобы вбить в него хоть немного здравого смысла, а затем пнуть себя за то, что проголосовали за такого идиота». Я вырезал эту статью, засунул в рамку и повесил в своем кабинете. Нейлии бы это понравилось.

Тридцатилетний сенатор Соединенных Штатов — это своего рода диковинка, поэтому я не был обделен вниманием. Меня часто приглашали выступить. Как-то я разделил сцену с легендарным судьей Верховного суда Уильямом Дугласом и Джонасом Солком — ученым-героем, который открыл лекарство от полиомиелита. Одно из моих первых выступлений прошло на мероприятии демократов в округе Кук, штат Иллинойс, где я был с четырьмя другими сенаторами. Хьюберт Хамфри должен был стать там звездным гостем, только мне об этом никто не сказал. Сотрудники губернатора Дэна Уокера убедили меня, что я должен выступить с программной речью. Но Уокер враждовал с мэром Ричардом Дейли, и Дейли пригласил Хамфри стать главным выступающим. Дейли был не просто самым влиятельным мэром Америки, он был центром Демократической партии. Когда мэр представил почетных гостей, он выделил «сенатора Хьюберта Хамфри… и остальных сенаторов, приехавших с ним из Вашингтона». Именно тогда я понял, что Дейли не очень интересовала большая программная речь тридцатилетнего младшего сенатора от Делавэра.

Когда меня пригласили выступить, я решил растопить лед между нами и первым делом повернулся к Дейли. «На самом деле, господин мэр, — сказал я, — это Хьюберт Хамфри приехал сюда со мной, а не я — с Хьюбертом Хамфри». Дейли не улыбнулся. Затем я повернулся к толпе — никто также не был впечатлен. Можно сказать, никто даже не знал, кто я, черт возьми, такой. Поэтому я решил добавить, как им повезло, что у них есть такой важный докладчик, как я. По-прежнему тишина, и я решил рискнуть. Оглянувшись на Дейли, я сказал ему, что, если он хочет такого же блестящего политического будущего, как у меня, ему лучше взяться за дело.

Мэр Дейли посмотрел на меня, затем повернулся к публике и воскликнул: «Ха!» Толпа хором повторила: «Ха!» Затем он добавил: «Ха-ха-ха!» и публика вторила: «Ха-ха-ха-ха!» Затем он расхохотался, и толпа, словно стадо, в унисон начала сотрясаться от смеха. Это был лучший наглядный пример уровня власти мэра большого города — фигуры, уходящей в прошлое, — который я когда-либо видел.

Оказалось, что я неплохо справляюсь с выездными политическими мероприятиями. Меня не пугала неуправляемая толпа. Я произносил достойные речи и действительно помогал кандидатам собрать деньги. Так что меня продолжали приглашать. Мальчики все больше и больше убеждались, что я всегда буду возвращаться к ним в Норт Стар, поэтому я мог уехать на ночь или две и был за них спокоен, ведь с ними всегда была Вэл. Когда в 1974 году директор комитета Демократической партии по выборам в Конгресс попросил меня отправиться в поездку для поиска кандидатов, я ответил: «Конечно».

За восемь месяцев до выборов я побывал в Мобиле, штат Алабама; Бостоне; Джонстауне, штат Пенсильвания; Колледж-Парке, штат Мэриленд; Филадельфии (в рамках кампании кандидата в Конгресс по имени Джон Мурта); Гонолулу; Сан-Антонио; Бирмингеме; Мартинсберге, штат Западная Вирджиния; Сиракузах, Нью-Йорке; Нью-Хейвене, штат Коннектикут (с кандидатом в Сенат по имени Джо Либерман); Чикаго; Спокане; Солт-Лейк-Сити; Скрантоне; Альбукерке; Бейкерсфилде; Атланте; Сент-Луисе; Эвансвилле, штат Индиана; Карбондейле, штат Иллинойс (с Полом Саймоном); Гаррисберге, штат Пенсильвания; Колумбусе; Детройте; Майами; Берлингтоне, штат Вермонт (с Патриком Лихи). Тогда уже находились люди, которые перешептывались о том, что я создаю национальную базу для моей будущей президентской кампании. Но никто не догадывался, что на самом деле я гонюсь не за избирателями, а за сном.

Уснуть дома мне было труднее всего. Каждый раз, когда я укладывал мальчиков и спускался вниз, мой брат Джимми или один из моих старых друзей ждали меня на кухне. Моя семья и друзья договорились никогда не оставлять меня одного. Вместе мы могли сходить в кино на вечерний сеанс или просто не ложились спать, пока я не выматывался и больше не мог откладывать поход в спальню, которую мы с Нейлией делили несколько недель после переезда в Норт Стар. Последний физический след, который от нее оставался, — ее запах — покинул нашу спальню. Сон был похож на тень, которую я никак не мог поймать, и это меня выматывало.

Как бы странно это ни звучало, я чувствовал покой лишь в пути. Когда самолет взлетал, я ощущал, как тяжесть сходила с моих плеч. И пока он набирал высоту, я, наконец, засыпал. Но стоило ему приземлиться дома, тяжесть возвращалась. Ощущение, которое я испытал, лучше всего описывается строкой из сонета Джона Мильтона: «…но заря вернула мрак, куда я сослан был»[27].

Однако где-то посреди всей этой суматохи я, наконец, начал примиряться с Богом и с самим собой. Откровенно говоря, я просто устал упиваться горем. Я начал думать о своем гневе на Бога как о неприличной форме эгоизма. Что можно назвать высшим проявлением самолюбия, если не идею, что Бог целенаправленно вмешался в мою жизнь? У меня на столе есть небольшой комикс. На первой картинке парня только что ударило молнией, и он, обугленный, грозит Богу кулаком: «Почему я?!» А на второй картинке Бог, пожимая плечами, отвечает: «А почему не ты?»

Почему не я? Именно. А почему не я?

В жизни всякое случается. С миллионом людей происходило что-то еще более ужасное. Вставай и двигайся вперед, твердил я себе, живи.

И я продолжал жить… работал… возвращался домой, чтобы уложить моих мальчиков спать… попробовал сходить на свидание… и участвовал в кампаниях людей, которые были готовы порваться за возможность служить обществу. В последние дни перед всеобщими выборами я был в Калифорнии, Нью-Джерси и дюжине мест между ними. Но в сам день выборов 1974 года я вернулся домой в Норт Стар, ведь у Вэл был день рождения.

Вэлери Байден стала опорой для нашей семьи, и благодаря ей мы смогли вернуться к нормальной жизни. Когда Нейлия умерла, именно сестре я смог полностью доверить своих сыновей. Когда Хантера выписали из больницы, он остался с Вэл и ее мужем Брюсом, так что я мог побыть с Бо. Несколько недель спустя, когда выписали и Бо, Вэл с Брюсом переехали к нам в Норт Стар. Она уволилась из Школы друзей[28], где работала учительницей, и обеспечила Бо и Хантеру повседневный уход, которого они так резко лишились. Когда Бо пошел в школу, я отвозил его по утрам, а Вэл — забирала. Она готовила, ходила по магазинам, стирала и была за рулем. Пока я был в Вашингтоне или в разъездах, Вэл всегда оставались дома. Она знала и любила мальчиков, как своих собственных. Хантер был замкнутым и всегда слишком гордым, чтобы просить о помощи. Пока Бо был в школе в тот первый год, Хант мог часами сидеть один, тихо играя со своими игрушечными солдатиками. Бо, напротив, был совершенно другим: он жаждал человеческого общения. «Мы можем почитать, тетя Вэл? Ты мне почитаешь? Давай соберем пазл?»

Вэл взяла на себя обязательство всегда знать, что им нужно, вместе и по отдельности — и она наблюдала за ними днями и ночами. Мы с Вэл проводили много времени дома, но все наши разговоры сводились к Бо и Ханту… и ко мне. Мы говорили о школе для моих сыновей, об их друзьях, о том, как они ели и спали и как говорить с ними о маме. А потом Вэл хотела узнать, как у меня дела и что она может для меня сделать. Она ни разу не говорила о собственных проблемах, хотя их тоже было достаточно. Еще до того, как Вэл и Брюс переехали ко мне, их брак почти распался. Они поженились в молодости: она только что выпустилась из Делавэрского университета, а он вернулся со службы во Вьетнаме. Несколько лет спустя они оба поняли, что совершили ошибку. Не то чтобы в их отношениях не было тепла, но им не хватало общих интересов. Даже то недолгое время, что Брюс жил с нами в Норт Старе, они с Вэл жили по отдельности.

Вместе с тем мысль о разводе была для Вэл слишком болезненной. В то время церковь очень серьезно относилась к разводам. Больше года это мучило ее, но она не сказала мне ни слова. «Мне казалось, что жизнь Вэлери Байден была окончена, — рассказала мне позже Вэл, когда я спросил, почему она никогда не делилась этим со мной. — Я правда облажалась. Я посрамила себя, семью, церковь, разочаровалась в своих мечтах. Я совершила большую ошибку. Но твоя жизнь была разрушена. У тебя будто из каждой поры сочилась кровь, и я пыталась поддержать тебя, чтобы вы с мальчиками были счастливы».

Я начал думать о Норт Старе как о ее доме не меньше, чем как о своем. Как-то раз, возвращаясь из очередной поездки, я позвонил Вэл из аэропорта, чтобы спросить ее разрешения пригласить домой гостя на ужин. Я знал, что ей понадобится время, чтобы переварить эту новость. «Слушай, я знаю, что он тебе не нравится, Вэл, и это твой дом, но мне очень неловко. Он был так добр ко мне. Могу я пригласить… Джека Оуэнса… на ужин?»

Она молчала. Через несколько месяцев после того, как меня избрали в Сенат, Джек выкупил мою долю в моей юридической фирме и переехал в Уилмингтон. Джек, как и Джимми, стал для меня тем человеком, который ждет вечером на кухне, чтобы отвести меня на поздний киносеанс. Но Вэл и Джек сторонились друг друга. Они не могли забыть об их ужасном свидании вслепую в Сиракузах, равно как и об эпической борьбе во время предвыборной кампании. Так что я подумал, что она скажет: «Нет, забудь». Вэл, наконец, ответила: «Конечно, Джо. Ты можешь приводить, кого захочешь. Это наш дом».

К тому времени, как мы с Джеком и Джимми приехали, Вэл уже приготовила куриные грудки. Был теплый летний вечер, и я с нетерпением ждал момента, когда смогу расслабиться, но, едва мы сели, мне позвонили из Сената, и я ушел в библиотеку говорить по телефону. У Джимми было свидание, поэтому он разом заглотил курицу и убежал. Хант и Бо отправились ловить светлячков. Внезапно Джек и Вэл оказались за столом совсем одни.

— Очень вкусная курица, — сказал ей Джек.

— Брось, Джек. Курица резиновая. Я не повар.

— Знаешь, Вэл, с тобой правда что-то не так. Я просто стараюсь быть милым. Так уж вышло — не знаю, может, я просто проголодался, — но чертова курица вкусная. Ясно?

— Хорошо, — наконец, уступила Вэл. — Я рада, что тебе понравилась эта чертова курица.

Затем Вэл прыснула со смеху, Джек тоже. Когда через двадцать минут я вернулся в столовую, они все еще смеялись. Джек и Вэл теперь были друзьями. За следующий год или около того их отношения постепенно переросли в нечто большее, чем просто дружба. Они полюбили друг друга. Частично Вэл привлекло в Джеке то, каким хорошим другом он стал для меня после смерти Нейлии. Бабушка всегда говорила: если хорошо искать, то и в плохом можно найти что-то хорошее. Странным образом смерть Нейлии свела Джека и Вэл. Вэл всегда вспоминала слова Нейлии, когда та пыталась уговорить ее пойти на свидание вслепую: «Клянусь, Вэлери, если бы было можно, то из всех парней в мире я бы выбрала для тебя Джека Оуэнса».

После смерти Нейлии мне было нелегко жить в Норт Старе. Дело было не в том, что воспоминаний было слишком много, а в том, что их было слишком мало: они отражали все наши потерянные мечты. Дом, по-прежнему не до конца обставленный, напоминал о том, чего никогда не будет. Поэтому я позвонил Берту Диклементе — старому школьному другу, который занимался недвижимостью, — и попросил его подыскать для меня новый дом. Я хотел что-то достаточно большое для двух семей, где у каждой был бы собственный уголок, потому что у Джека с Вэл дело явно шло к свадьбе. Берт лично показал мне много домов, но из-за моего плотного графика он иногда давал мне адреса, чтобы я сам мог заскочить и посмотреть дом по дороге в Уилмингтон или обратно.

Однажды субботним январским вечером 1975 года я заехал в одно местечко на Мончанин-роуд в Гринвилле. Я ехал на официальное мероприятие в Филадельфию и уже немного опаздывал, но Берт сказал, что дом выглядит многообещающе. Из-за пятиметровых куч земли трудно было увидеть что-то издалека — застройщик копал дороги для нового района. Итак, я проехал по грязной дороге и… снаружи дом выглядел огромным — по крайней мере, трехэтажным, — но в темноте было трудно разглядеть его полностью. Выключив фары, я выпрыгнул из машины и сумел залезть в окно первого этажа. Пробежавшись по первому этажу, я поднялся по винтовой лестнице и с лестничного пролета увидел два огромных пристроенных крыла в задней части дома. Я изучил и их. Все подходило идеально: крыло для Вэл и крыло для меня. К концу осмотра адреналин уже зашкаливал. Место было великолепным.

Я опаздывал в Филадельфию, но мне пришлось сделать еще одну остановку. Я знал, что в субботу вечером Берт будет ужинать со своими родителями, поэтому поехал к ним домой. Еще долгие годы его родители вспоминали тот вечер, когда я, весь потный, постучался к ним в дверь… в смокинге… в самом разгаре семейного ужина.

— Здрасьте, мистер и миссис Диклементе, — сказал я, — извините за вторжение, но, Берт, я его покупаю!

— Ты шутишь, — сказал он, но я видел, что он принимает меня всерьез. — Ты туда вломился, что ли?

— Я готов сделать предложение.

Дом был бывшим поместьем Дюпон, и в другое время он был бы мне не по карману, но из-за рецессии и энергетического кризиса такой дом сейчас никого не интересовал. Девелопер купил поместье площадью 50 акров с планом снести дом и построить новый жилой комплекс, но пока он лишь распродал всю собственность и оставил дом стоять на участке земли чуть больше акра. Я вполне мог продать дом в Норт Старе и купить этот вместе с правом покупки пяти соседних акров. Я был готов двигаться дальше.

Впервые я увидел Джилл Джейкобс пятничным вечером в марте 1975 года. Точнее говоря, я впервые увидел фотографию Джилл Джейкобс в марте 1975 года в аэропорту Уилмингтона. Я все еще ездил туда и обратно в Вашингтон, обычно на машине, порой на поезде, а иногда совершал сорокаминутный перелет из Вашингтонского национального аэропорта в аэропорт Уилмингтона. В эту пятницу, 7 марта, я увидел в терминале аэропорта новую рекламу системы парков округа Ньюкасл: прекрасные снимки парков округа и с одной той же девушкой на нескольких фотографиях. Ослепительная блондинка. Я не мог понять, как можно смотреть на деревья, когда на фотографиях была она. Помню, как подумал про себя: вот с такой женщиной я бы познакомился.

Когда я вернулся домой в Норт Стар, семья ждала меня в библиотеке. Все они собирались на свидания и хотели, чтобы я тоже пошел. У Фрэнка был номер женщины, которую, по его мнению, я мог пригласить. «Она тебе понравится, Джо, — сказал он. — Ей не нравится политика». Но я вроде как зарекся ходить на свидания, и отказался.

Однако на следующий день, не знаю почему, я решил позвонить по номеру, который дал мне Фрэнки. «Эм, это Джо Байден?» Сперва она хотела узнать, где я достал ее номер. Я рассказал о Фрэнке, но не стал тратить время на светские беседы.

— Мы могли бы сходить куда-нибудь сегодня вечером?

— Нет. У меня свидание.

Я понял, что будет нелегко.

— Я в городе всего на один день, понимаете, — что в некотором роде было правдой. — Может, вы сможете его отменить?

— Ну, перезвоните мне через час, и посмотрим, — сказала она, ничего не обещая.

Я перезвонил через час, и она оказалась свободна. Я подошел к ее двери, и мне открыла женщина, которую я видел на фотографиях в аэропорту… только настоящая. Мы поужинали и отправились в кино в Филадельфию. Джилл приняла мое приглашение развлечения ради: сенатор Соединенных Штатов Америки звонит не каждый день. Но она не ожидала, что у нее окажется так много общего с мужчиной моего преклонного возраста. Мне было тридцать два года, а ей — двадцать четыре. Я почувствовал легкий ступор: не так часто я бывал в местах, где люди задавались вопросом, не староват ли я. Джилл действительно не интересовалась политикой. За ужином она ничего не спрашивала о моей карьере, о Вашингтоне, о знаменитостях, которых я встречал. В любом случае я не хотел об этом говорить. Вместо этого мы поговорили о семье и общих друзьях в Делавэре, о книгах и жизни.

В тот вечер впервые после смерти Нейлии я почувствовал что-то вроде настоящего влечения — и что-то вроде радости. При этом мы просто разговаривали.

Я высадил Джилл у двери ее дома в час ночи. Пожимая ей руку при прощании, я сказал ей, что хочу встретиться снова… например, завтра. Она сказала: «Хорошо». И я ответил, что позвоню. Она закрыла дверь и, по ее словам, позвонила матери и сказала: «Мама, кажется, я наконец встретила настоящего джентльмена».

В воскресенье вечером мы сходили еще на одно свидание и повторили сцену у двери.

— Я хотел бы увидеться снова, — сказал я.

— Хорошо, — сказала она.

К этому времени я был уже влюблен, но знал, что нужно играть по правилам. Не хотелось казаться слишком напористым. Я вытащил из кармана записную книжку и начал быстро говорить: «Так, в следующую субботу, ну-ка, посмотрим… нет, я слишком занят в этот вечер. В следующую субботу не смогу. И в пятницу тоже. Встречи. А что через две недели? Нет, меня не будет в городе все выходные». Я поднял глаза, чтобы посмотреть, нет ли в ее взгляде разочарования. Было трудно понять.

— Ну, ммм, — сказал я, — а как насчет завтрашнего вечера?

В тот момент, как позже рассказывала мне Джилл, она подумала: «Вот ты себя и выдал, дружок». Но согласилась, и следующим вечером мы встретились снова. Она много раз повторяла, что не ищет ничего серьезного. Она вышла замуж очень рано, они уже жили раздельно и собирались развестись. Джилл нравилось жить одной, она с нетерпением ждала, когда осенью начнет работать учительницей. Она не хотела связываться с кем-то из политики, не говоря уже о сенаторе Соединенных Штатов. Все это было просто развлечения ради. На следующий день я проснулся таким счастливым, каким не был ни разу за последние два года. Мне было по-настоящему радостно. Когда во вторник утром я отправился в Вашингтон, я не мог перестать думать о ней.

Однажды, когда я был в спортзале в здании Дирксена, я набрался смелости ей позвонить. В спортзале были телефоны. «Джилл? Это Джо Байден. Знаешь, за мной часто наблюдают: что я делаю, с кем встречаюсь. И я должен попросить тебя об одолжении… Ты мне очень нравишься. И я бы хотел, чтобы больше ты ни с кем не встречалась».

На секунду воцарилась тишина. «Хорошо, — сказала она. — Я не против попробовать. Но у меня будет свидание на цветочном шоу в Филадельфии в следующие выходные, и я не могу его отменить».

Она действительно на него пошла. Джилл утверждает, что я никогда не забывал об этом свидании, потому что ей потребовались годы, чтобы убедить меня пригласить ее на цветочное шоу. Может, она права. Может, я немного ревновал. Я точно знал, что ухаживать за ней будет непросто. Но она согласилась, и теперь все только начиналось.

Глава 7 Джилл

Я никогда не верил, что быть сенатором предназначено мне судьбой, но и не скажу, что не мечтал об этом. Я отчетливо помню, как впервые вошел в зал заседаний Сената. В то тихое утро там почти никого не было. Я припарковал машину прямо у ступеней Капитолия и беспрепятственно вошел в здание. Не было ни знаков «Не входить», ни шлагбаумов, ни запертых дверей. Я прошел под аркой Капитолия в приемную, а затем — в вестибюль через вращающиеся стеклянные двери и оказался совсем один в длинном широком коридоре позади зала заседаний. Здесь можно было увидеть телетайпы и услышать отрывистые звуки новостей, приходящих по телеграфу от AP и UPI[29]. Справа от меня, как я узнаю позже, находился кабинет вице-президента, выполнявшего одновременно функции председателя Сената. Я прошел мимо этой двери и просунул голову в Мраморную комнату[30], где пахло кожей и табачным дымом. Здесь сенаторы могли сидеть в больших мягких креслах, читая прессу, — каждый выбирал по одной ежедневной газете своего штата, которую доставляли прямо в эту комнату. Здесь почти всегда было тихо, разве что редкое похрапывание нарушало тишину.

Я отправился дальше по коридору и приоткрыл дверь слева: никто меня не останавливал, так что я спокойно вошел и оказался в месте, где заседает Сенат. Заседание, должно быть, только что закончилось, потому что свет все еще был включен. Я понял, что оказался в зале совершенно один. Завороженный, я направился к трибуне, где сел в кресло председателя и уже витал в облаках, внимательно осматривая комнату. Однако мечтания мои были прерваны: моей спины коснулась чья-то рука. Видимо, полицейский Капитолия уже давно за мной наблюдал, и теперь у меня были проблемы. Шел 1963 год, и я был студентом, которому едва исполнился двадцать один год.

Я попытался все объяснить. Я из Делавэрского университета. Гостил у друга в Джорджтауне. Все спали, поэтому я решил съездить в Капитолий. Никто меня не остановил. Никто не сказал мне, что сюда нельзя.

Полицейский отвел меня в подвал Капитолия, чтобы немного припугнуть, но довольно быстро отпустил. Думаю, он прекрасно понимал, что я всего лишь фанат этого места. Офицер записал мое имя и адрес, но не думаю, что он завел какое-то дело.

Не прошло и десяти лет, как я впервые вошел в этот зал в качестве полноправного члена Сената Соединенных Штатов. И когда я шел на заседание, меня остановил полицейский Капитолия.

— Сенатор Байден, — сказал он, — вы меня помните?

— Нет, сэр, — сказал я, посмотрев на него. — Простите, не помню.

— Я тот самый парень, который задержал вас здесь десять лет назад, — он расплылся в широкой улыбке. — Завтра я ухожу на пенсию. Просто хотел сказать вам: добро пожаловать. Рад, что вы вернулись.

Время шло, день аварии терялся в прошлом, и я начал понимать, что мне все больше нравится в Сенате. Я полностью вовлекся в процесс. На мой первый срок пришлось немало испытаний: отставка вице-президента, импичмент Никсона, война во Вьетнаме, высокий уровень преступности, басинг[31].

Между людьми начала разрастаться культурная пропасть. Как раз тогда Верховный суд принял решение отменить законы штатов, криминализирующие аборты, и предоставить женщинам и их врачам право прерывать беременность — с некоторыми ограничениями. Я отчетливо помню мое первое голосование по вопросу абортов. Я вышел из метро, соединяющего Сенат с Капитолием, и отправился к эскалатору, как вдруг меня перехватил Эйб Рибикофф. Он уже давно зарекомендовал себя как либерал из Коннектикута — еще до того, как правые республиканцы превратили термин «либерал» в уничижительный.

— Как ты собираешься голосовать, Джо?

— Это непростой выбор.

— Знаю. Но все же? Какой позиции придерживаешься?

— Что ж, я лично против абортов, но не думаю, что имею право навязывать свое мнение по поводу того, что мне представляется скорее вопросом веры, остальному обществу. Я много думал об этом, и моя позиция, наверное, никому не понравится: мне кажется, что правительству следует полностью отказаться от вмешательств.

— Что это значит? — спросил он, пока мы шли по коридорам Капитолия.

— Ну, я не буду голосовать за отмену решения суда. Я не буду голосовать за ограничение права женщины на аборт. Но я также не буду голосовать за использование федеральных средств для финансирования абортов.

— Непростая позиция, дружище.

— Да, все будут мной недовольны, — сказал я ему, — кроме меня самого. Но мне это представляется правильным и с точки зрения морали, и с точки зрения здравого смысла.

Не успел я договорить, как он широко улыбнулся и сказал: «Можно дать совет? Выбери чью-то сторону. Как политик ты окажешься в более выгодном положении. Просто выбери сторону».

Конечно, Рибикофф был прав. Это был хороший совет, актуальный и для 1973 года, и для сегодняшнего дня. Вспоминается старая плохая шутка: почему на дороге нет политиков? Потому что там сбили животное и его еще можно спасти. Уже более тридцати лет я остаюсь на перепутье по вопросу абортов. Я по-прежнему голосую против абортов на поздних сроках беременности и федерального финансирования абортов. Я хотел бы найти способ отговорить напуганных молодых матерей от этого поступка, но я также буду голосовать против поправки к Конституции, которая лишит женщину права делать свой выбор. Эта позиция вызвала недоверие ко мне со стороны некоторых женских групп и откровенную враждебность «Права на жизнь»[32].

Я усложнил себе жизнь, поставив идейную последовательность и личные принципы выше удобства. Я прекрасно умею идти политически удобным путем по вопросам, которые не кажутся мне фундаментальными, особенно когда коллеге, которому я доверяю, нужна помощь. Но в целом я полагаюсь на свое чутье, и мне не стыдно, что меня трудно приписать к определенному лагерю. Пресса Вашингтона сделала из меня что-то вроде бедного двойника Кеннеди: я тоже был ирландцем, католиком, молодым и симпатичным… они были уверены, что я либерал. Сенаторы вроде Хьюберта Хамфри и Эда Маски думали, что я буду поддерживать их во всех либеральных начинаниях. Но избиратели, которые внимательно изучили меня в Делавэре в 1972 году, знали, что я не собираюсь быть доктринером. Я был согласен с кандидатом в президенты от Демократической партии Джорджем Макговерном по вопросам справедливого налогообложения, защиты окружающей среды и прекращения кровопролития во Вьетнаме. Я рассматривал войну не с точки зрения морали, а с точки зрения глупой траты жизней и денег ради ошибочной цели. И я ясно дал понять, что чту цели «Нового курса» Рузвельта, «Справедливого курса» Трумэна и «Великого общества» Джонсона, но я также показал, что не собираюсь слепо следовать программам, которые больше не работают.

Многое в программе Макговерна мне не нравилось. Я скептически относился к басингу как к эффективному решению проблемы сегрегации в школах, и время от времени я получал нарекания со стороны молодых демократов, которым не нравилось мое противодействие легализации марихуаны и амнистии для уклоняющихся от призыва на воинскую службу. Но сколько людей в действительности страдали от этого?

Я хотел заниматься вопросами, которые касаются всех, например национальной и личной безопасностью, особенно там, где они соприкасались. Если мы, например, собирались дать денег Турции, мне казалось, мы должны были потребовать, чтобы турецкое правительство прекратило гигантский экспорт опиума в Соединенные Штаты. Я утверждал, что главная обязанность правительства — обеспечить безопасность для каждого гражданина. Разговоры об устранении первопричин преступности заглушали нечто более важное, а именно — общественную безопасность. Я был за то, чтобы бороться с бедностью, безработицей и пробелами в образовании, и я не спорил, что система правосудия обязана защищать права подозреваемых в совершении уголовных преступлений и работать над реабилитацией преступников, но не менее важным мне казалось заключать людей в тюрьму, когда они совершают преступления с применением насилия.

За пару дней до выборов 1972 года меня пригласили на заседание комитета Демократической партии, где должно было появиться много богатых либералов. Там было около семидесяти пяти человек, и сотрудница комитета, которая очень меня поддерживала, пригласила толпу представителей прессы. Она оставила меня перед публикой, репортерами и камерами и попросила отречься от некоторых из моих наиболее жестких высказываний против Макговерна. Возможно, она решила, что это поможет мне подстраховаться до подсчета голосов, но я скорее чувствовал себя в западне. Я уверял их, что не собираюсь отказываться от своих слов. «Проблема с либералами в том, что они похожи на леммингов, — сказал я собравшимся. — Каждые два года они прыгают со скалы, нужно им это или нет[33]. Я хочу решать проблемы, с которыми большинство наших сограждан сталкивается каждый день, по поводу которых Никсон разводит пустую болтовню и которые игнорируют либералы».

Ближе всех в Сенате мне были старые либералы, и я восхищался сенаторами вроде Хамфри, Фила Харта, Мэнсфилда и Маски, которые так долго боролись за социальную и экономическую справедливость и расовое равенство. Но я не мог слепо следовать за ними. Хамфри был одним из немногих сенаторов, которые действительно мне доверяли, и я никогда не забывал о поездке по Европе, которую он организовал для меня и моего брата Джима. Но думаю, порой я доводил Хьюберта Хамфри до белого каления.

Однажды, во время моего первого срока, Хамфри подошел к моему столу в заднем ряду зала заседаний и решил дать мне несколько напутствий. Он знал, что ему уже не избираться вновь, поэтому торопился поделиться со мной уроками, извлеченными из многолетнего опыта. Он сказал мне, что, если я собираюсь стать политической фигурой национального масштаба (а он думал, что я собираюсь), у него есть для меня несколько советов. «Ты должен выбрать проблему, которая за тобой закрепится. Именно так ты сможешь повести за собой коллег, Джо. Именно так ты докажешь, что чего-то стоишь. Не будь назойливой мухой, которая всегда не к месту… Стань мистером Жильем. Жилье — это будущее… Ты мог бы стать лидером нового поколения, которое обеспечит американцев среднего класса достойным жильем». Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь идеи на этот счет, и я сказал, что есть. Я подумал, что мы должны реализовать закон о городских гомстедах, который дал бы рабочим и бедным возможность обрести собственный полноценный дом. На мой взгляд, нам следовало иначе распределять федеральные средства, чтобы разместить общественное жилье на рассредоточенных участках и перестать упаковывать всех бедных в многоэтажки вроде Cabrini Green в Чикаго, которые неизбежно превращаются в трущобы. Там начинается хаос, это никому не помогает. Я видел подобные проекты в Филадельфии и разговаривал с людьми, которым приходилось там жить; я навещал людей в общественном жилье в Уилмингтоне. И все они говорили одно: это не работает. Первое, что мы должны сделать, сказал я Боссу (я всегда называл так сенатора Хамфри), — снести многоэтажное общественное жилье.

— Эй, эй, нет, нет, нет, Джо, — сказал он. — Ты не можешь просто начать все с чистого листа.

— Но, Босс, это не работает. Мы должны это исправить, иначе останемся ни с чем — нас бросит средний класс, который политически поддерживает бедных.

Хамфри взял меня за руку. Он очень хотел до меня достучаться:

— Джо, ты знаешь, как тяжело было подняться на эту гору? — он почти умолял. — Знаешь?

— Но, Босс, — теперь я и сам умолял, — мы должны признать, что это не работает. Общество все еще хочет помочь, но оно видит, что эти методы не работают.

— Знаешь, если ты признаешь, что программа общественного жилья не работает, Джо, они съедят нас заживо, — сказал Хамфри. — Разорвут в клочья.

Я видел, как он разочарован, и наверняка ему было больно видеть, как меня цитируют в журналах: «Мы, новые либеральные демократы, отвергаем теорию наших старших коллег, которая заключалась в том, что, если вы потратите достаточно денег, вы сможете решить любую проблему». На мой взгляд, наша долгая послевоенная череда излишеств подходила к концу. Великобритания, Германия, Франция и Япония вставали на ноги и снова становились странами-производителями. Соединенные Штаты же переживали первый за поколение экономический спад: люди в Делавэре дали мне понять, что их зарплаты не поспевают за инфляцией. Я подумал, что пора внимательней присмотреться к расходам правительства. Благие намерения должны сопровождаться грамотным финансированием. Я попросил своих сотрудников рассчитывать, во сколько нам обойдется очередная программа и как мы будем за нее платить, прежде чем советовать мне за нее голосовать. И я поддерживал инициативу, которая исходила от обеих партий, заставить Конгресс повторно одобрять федеральные программы каждые четыре года, чтобы нам всегда приходилось оценивать их реальные результаты в реальной жизни реальных людей. «Как только федеральная программа запущена, ее очень сложно остановить или даже сбавить ее темп, независимо от ее эффективности, — заявлял я. — Пришло время требовать, чтобы и исполнители этих программ, и мы, законодатели, их принимающие, внимательно и регулярно проверяли результаты своей работы».

Я находил родственные души среди новых сенаторов. Фриц Холлингс из Южной Каролины и Лоутон Чайлс из Флориды стали для меня своими. Но Босс, я уверен, не мог смотреть на это спокойно: развяжите консерваторам руки, полагал Хамфри, и они все уничтожат — от сияющего купола «Войны с бедностью» Джонсона до фундамента, заложенного Рузвельтом и его «Новым курсом». Сенаторы вроде Барри Голдуотера, которые боролись против большого правительства[34], когда он был кандидатом в президенты от Республиканской партии в 1964 году, были бы счастливы взять в руки кувалду.

Я был так занят доказательством своей правоты, что не всегда утруждался взглянуть на это с точки зрения Хамфри. Он боролся за справедливое распределение жилья, социальное обеспечение и расовое равенство с начала сороковых годов, когда до этих вопросов мало кому было дело. Он не отступал, когда его называли предателем своей расы или обвиняли в слишком мягком отношении к коммунизму. В этой борьбе он сформировался как политик. Как и большинство его коллег — борцов за изменение страны к лучшему, Хамфри хотел быть уверен, что они не потеряют ни пяди отвоеванной земли, за которую так долго сражались и которая досталась им так тяжело. В моих декламациях не было толка, ведь Хьюберт Хамфри, как и многие его коллеги, вкладывал в эти программы самого себя.

Чем больше я знакомился с Сенатом и чем больше узнавал о его традициях, правилах и парламентских тайнах, тем больше я осознавал: даже самые незначительные движения этого огромного механизма осуществляются в первую очередь за счет межличностных взаимодействий. Я был поражен камерностью «колодца» зала заседаний и тем, как он сохраняет свою историю, ведь некоторые столы с нашей стороны стояли в нем с 1819 года. В 1975 году, когда мы получили четыре дополнительных места на выборах 1974 года, сторона демократов стала еще камерней. Четыре старых стола пришлось отвинтить от пола с республиканской стороны зала и привинтить на нашей стороне. Мои сыновья могли бы кататься на роликах между столами республиканцев, в то время как наши столы стояли совсем рядом.

Во время первого срока до появления собственного стола я сидел между двумя коллегами-демократами: одним из южного штата и одним — из северного. Столы обычно переходили от сенатора к сенатору конкретного штата, поэтому я подумал — хотя и не был уверен, — что сидел между столами Джона Кэлхула и Дэниела Уэбстера, Джон Кэлхул был известен тем, что с бешеным рвением защищал права штатов и сецессии[35], а Даниел Уэбстер был защитником федерализма и добивался неразрывного союза штатов. Сто сорок лет назад Уэбстер и Кэлхун в старом зале заседаний эпично спорили о природе Конституции, нации и объединении штатов: они пытались разобраться, действительно ли наше федеральное правительство было создано как «власть народа, волей народа и для народа»[36] или стало всего лишь соглашением между несколькими штатами. Спор Уэбстера и Кэлхуна бушевал годами, эти два Солона не могли найти общий язык практически ни по одному вопросу. Но вот что меня поражало: когда ставки стали слишком высоки, кучка их коллег-сенаторов умудрилась построить мост через океан, разделявший Кэлхуна и Вебстера. Они удерживали страну в ее целостности еще почти тридцать лет, а когда усилия, направленные на сохранение мира, провалились, в войне погибло шестьсот тысяч человек и миллионы были ранены.

Стоя рядом со своим столом, я заметил, что если перенесу вес на правую ногу, то смогу положить правую руку на предполагаемый стол Уэбстера, а оперевшись на левую ногу, я смогу дотронуться до стола, который я считал столом Кэлхуна. Для меня это было метафорой того, что значит быть сенатором Соединенных Штатов: порой одного хорошего мужчины или женщины могло быть достаточно, чтобы соединить то, что, казалось бы, соединить невозможно.

Не сказал бы, что вначале я был сильным кандидатом на роль такого человека. Если я был жестким со своими друзьями слева, с которыми был склонен соглашаться, то с людьми справа я был по-настоящему суров. И мне очень не нравились сенаторы, которые превращали обсуждения в демагогию.

Джесси Хелмс, республиканец из Северной Каролины, сначала сводил меня с ума. Нас с Джесси избрали в один год, только он выступал против коммунистов, меньшинств, гомосексуалов, Мартина Лютера Кинга и всех остальных, кто посягал на то, что он считал данными свыше прерогативами белых мужчин. Я испугался, когда впервые услышал его выступление в зале Сената. Заметив Майка Мэнсфилда, я дал волю чувствам: «Поражаюсь парням вроде Хелмса. У него нет сердца, — сказал я, — он…»

Мэнсфилд перебил меня. «Послушай, Джо, — сказал он мне. — В каждом здесь есть что-то свое. Его избиратели увидели в нем что-то хорошее». Затем он рассказал мне историю о том, как Хелмс усыновил девятилетнего ребенка с церебральным параличом. Со слов Мэнсфилда, мальчик написал письмо в местную газету, где поделился мечтой найти маму и папу на Рождество, и Джесси Хелмс с женой усыновили его.

«Твоя задача в этом месте — находить в своих коллегах что-то хорошее, то, что в них увидели жители штата, а не сосредотачиваться на плохом».

Я сказал, что понял.

«И, Джо, никогда не осуждай мотивы другого человека, потому что на самом деле ты не знаешь его мотивов».

Следовать совету Мэнсфилда было совсем не сложно. В семье Байденов всегда работал принцип добрых намерений. Байдены — это сильные личности, собравшиеся в одном доме. Более шестидесяти лет мы присутствуем в жизни друг друга изо дня в день, так что тут не обходится без задетых чувств. Но есть принцип, который помогает нам оставаться вместе: ни разу ни один член семьи Байденов не причинял боль другому намеренно. Мы всегда исходим из предположения о добрых намерениях по отношению друг к другу. То же самое должно относиться и к семье сенаторов, напомнил мне Мэнсфилд. Это, наверное, самый важный совет, который я получил за всю свою карьеру.

По сей день, когда мне нужна помощь в действительно важном вопросе, не всегда достаточно поддержки политических союзников: иногда мне необходима поддержка людей, которые принципиально не согласны со мной по 80 процентам решаемых вопросов. Я никогда не рассчитываю, что они поддержат меня только потому, что для меня это так важно. Но если я проявляю к ним уважение, сдерживаюсь и предоставляю возможность высказаться, при этом не подвергая сомнению их мотивы, я могу хотя бы ожидать, что меня выслушают в ответ.

Я многому научился, наблюдая за своим коллегой-демократом, сенатором от штата Гавайи Дэниелом Иноуе. Это необыкновенно порядочный человек. Я никогда не видел, чтобы он требовал политической поддержки или дружбы только на основании принадлежности к партии, и никогда не замечал, чтобы он отступал от своих слов. Мы голосуем вместе по большинству вопросов, и если какой-то вопрос для него особенно важен, он может рассчитывать на мою поддержку. В тех редких случаях, когда я не могу быть на его стороне, я говорю ему прямо: «Извини, Дэнни, это для меня принципиальный вопрос». Он никогда не давит и никогда не злится. Самые близкие отношения в Сенате у него сложились с Тедом Стивенсом — республиканцем с Аляски. Их почти сорокалетняя дружба выходит за рамки политики и даже столько лет спустя подтверждает силу совета Мэнсфилда.

Метод Мэнсфилда также позволил мне завязать, казалось бы, невероятные отношения. Например, Джеймс Истленд был, вероятно, так же далек от меня по вопросам гражданских прав, как и любой другой член Сената, но вместе с тем он был председателем судебного комитета, который занимался всем уголовным законодательством и в который я ужасно хотел попасть. Мне нужно было благословение Истленда, чтобы занять это место, поэтому я начал знакомиться с ним поближе. Я начал с того, что задавал ему вопросы. Он гордился своим статусом сенатора с самым долгим сроком службы и репутацией хранителя институциональных традиций. Думаю, он был польщен моим почтительным отношением, а его ответы на мои вопросы часто меня удивляли.

Однажды я спросил его, кто был самым влиятельным человеком из всех, кого он видел в Сенате. Мне было любопытно, выберет ли он недавно вышедшего на пенсию Ричарда Рассела, который проработал сорок лет и фактически руководил делами Сената с сороковых по шестидесятые годы, или протеже Рассела — Линдона Джонсона. После того, как Джонсон обвел Истленда и других южан вокруг пальца, протащив закон о гражданских правах, они больше никогда не наделяли лидера большинства такой властью. В начале семидесятых южные председатели — Истленд, Стеннис, Макклеллан, Герман Талмадж, Фулбрайт и другие — сохраняли большую часть власти в своих руках. Лидер большинства уже не имел особой силы, и ни один человек не обладал той властью, которой мог похвастаться Рассел: по словам Истленда, когда Ричард Рассел голосовал в Сенате, за ним тянулось тридцать шесть голосов. Весь мой первый срок южные председатели тоже правили сообща. Если Рассел Лонг говорил другим председателям, что они нужны ему на голосовании, они без вопросов поддерживали его. Мне всегда было любопытно, как распределяется власть в Сенате. И когда я спросил Истленда, кто был здесь самым влиятельным, он в тот же миг ответил: «Керр».

Роберт Керр был сенатором-нефтяником от Оклахомы, и его имя было связано лишь с множеством налоговых льгот для производителей нефти. За пределами нефтяного сектора о Керре никто особо не задумывался.

«Керр — единственный из известных мне людей, — сказал Истленд, — который способен перенести Мексиканский залив в Оклахому».

Как я предполагал, Керр добивался выгодных для него законов, контролируя шельфовое бурение нефтяных скважин с пользой для его друзей из Оклахомы, не имеющих выхода к морю. Другие сенаторы, которые работали с Керром, любили рассказывать, как политик-нефтяник обзаводился чеками. Керр запрыгивал в метро, подсаживался к какому-нибудь сенатору, хлопал его по колену и говорил: «Последние полгода я подумываю дать тебе вот это». И он вытаскивал из нагрудного кармана конверт с акционерными сертификатами и засовывал его в нагрудный карман коллеги. «Я знаю, эта сделка тебя точно заинтересует. Это чертовски выгодная сделка. Тебе понравится. Я уже вложил за тебя 3000 долларов. Просто позвони моему секретарю и договорись о том, чтобы передать чек». Как правило, стоимость акционерных сертификатов в конверте в десять раз превышала закупочную цену в 3000 долларов.

В другой день я спросил Истленда, какое самое значительное изменение произошло при нем в Вашингтоне.

— Прохлада, — сказал он.

— ?!

— Прохлада, Джо, — сказал он. — Мы, бывало, сидели на заседании, и в апреле солнце жутко нагревало комнату, аж до 140 градусов[37]. Приходилось просто уходить домой. А потом поставили кондиционеры. Так что теперь мы можем сидеть в Вашингтоне хоть круглый год… и вытворять с этой страной все что угодно.

Под конец моего первого срока Истленд отдал мне место в судебном комитете. Более того, он предложил приехать в Делавэр и поддержать меня в следующей кампании. «Я буду вести кампанию за тебя или против тебя, Джо. Сам решай, что из этого тебе больше поможет».

Я и правда задумался о выдвижении на второй срок, и это стало возможно благодаря Джилл Джейкобс. Она вернула мне мою жизнь и заставила меня поверить, что у меня снова может быть полноценная семья. С ней я впервые почувствовал, что мне нравится в Сенате. Когда я влюбился в Джилл, я снова ощутил себя нормальным, как человек, который может баллотироваться на второй срок. Ирония заключалась в том, что Джилл не хотела иметь ничего общего с политикой и уж точно не хотела выходить замуж за сенатора Соединенных Штатов.

Джилл вела себя осторожно. Я был почти на десять лет ее старше и воспитывал двух сыновей, а она только начинала свою карьеру. Думаю, ей было легче в начале наших отношений, когда я не думал о браке. Нам обоим нравилось, что можно снова с кем-то весело провести время, и она хотела, чтобы все продолжалось в том же духе. Я не сразу познакомил Джилл с мальчиками, но, когда это случилось, они сразу нашли общий язык. Она была рада, когда иногда я брал их на наши свидания. Но когда я попытался пригласить ее на двойное свидание с Вэл и Джеком, она ответила уклончиво.

Однажды вечером по пути в Норт Стар мы с Джилл заехали в Гринвилл, чтобы посмотреть дом, который я собирался купить. Нам пришлось идти по грязи, и даже в темноте можно было понять, что дом нуждается в ремонте. Едва мы зашли внутрь, как я подумал, что совершил ошибку, решив показать Джилл дом моей мечты. Внезапно это место стало похоже на пещеру… такое пустое… и немного нелепое. Позже она скажет: «Я не могла понять, зачем тебе такой большой дом». Джилл — очень практичная женщина. Там, где я видел большой дом, по которому бегают дети и внуки, она видела протекающую крышу и восемьдесят семь неутепленных окон. Она, вероятно, поняла быстрее меня, что на отопление здесь придется тратить больше, чем на выплаты по ипотеке.

Что мне больше всего нравилось в Джилл — помимо того факта, что при каждой нашей встрече мое сердце билось чаще, — это ее практичность. Она была красивой, смелой, скромной, уверенной и обладала невероятной силой. Джилл никогда не позволяла увидеть себя подавленной и никогда не опускалась до оправданий. Я верил, что она вынесет любые испытания, не растеряв грации, и не позволит себя сломить… никому.

Когда я пришел знакомиться с ее большой семьей, она немного испугалась и попросила меня вместе с Бо и Хантером взять пиццу и подойти позже. Но, оказавшись среди родственников Джилл, я почувствовал себя как дома. Ее дедушка сидел на заднем дворе среди помидоров, которые сам выращивал, а вокруг бегали дети. Когда мы с мальчиками вошли, меня тут же перехватила бабушка Джилл. «Дорогой, а ты знаешь, что я работала на Франклина Рузвельта, — сказала она, — в ВПА[38]». Я видел, что Джилл это не нравится: она не хотела, чтобы я переманивал на свою сторону тех, кто потом мог на нее надавить. Но мне было комфортно в мире Джилл: большая семья, которая собирается по воскресеньям и ест спагетти в канун Рождества, прямо как Байдены.

Ее отец начинал кассиром в банке, а теперь занимал крупную должность в сфере сбережений и займов. Целыми днями он упорно трудился, но всегда ужинал дома, а по воскресеньям вместе с дочерьми навещал бабушек и дедушек. В доме итальянских бабушек и дедушек Джилл угощали домашней лапшой с фрикадельками, паста э фаджоли и свадебным супом, пока в других домах в это время подавали ростбиф, картофельное пюре и капустный салат. Каждые выходные они старались побывать в обоих домах. Ее отец был верным человеком и ценил верность в других. Я ему понравился, потому что я хотел заботиться о его дочери, даже когда она уверяла, что не нуждается в заботе. Джилл сказала отцу, как и всей семье, чтобы они ни на что не надеялись. Не факт, что эта история с сенатором долго продлится.

Но к праздничному сезону[39] Джилл уже полностью влилась в нашу жизнь. Даже когда я застревал в Вашингтоне, она заходила в наш новый дом на Монтчан-роуд — мы называли его Станцией — поужинать с Вэл, Джеком и мальчиками. В День благодарения 1975 года Джилл предложила нам куда-нибудь съездить. Уэс Бартелмес посоветовал Нантакет, и мы вчетвером сели в машину и отправились на север на долгие выходные. По пути Джилл помогала мальчикам составлять списки рождественских подарков. Позже Джилл позаботилась, чтобы к Рождеству Станция была праздничной и все в ней были счастливы.

У Джилл были странные, но очаровательные маленькие причуды. Если она что-то делала на кухне, она почти всегда оставляла дверцу шкафа открытой и редко правильно закрывала крышку. В этом она была в точности похожа на Нейлию. Порой мне хотелось заглушить голос разума и представить, что это Нейлия каким-то образом послала ко мне Джилл — что это были знаки.

В следующем году как-то утром Бо и Хантер вошли в мою ванную, пока я брился, и я догадался, что они хотели поговорить о чем-то важном. Бо только что исполнилось семь, Хантеру было шесть. Им трудно было начать.

— Скажи ему, Хант, — сказал Бо своему брату.

— Нет, ты скажи.

Наконец Хантер заговорил:

— Бо считает, что мы должны жениться.

— Что вы имеете в виду, ребята? Бо?

— Ну, — сказал Бо, — мы думаем, что нам следует жениться на Джилл. Что ты думаешь, папа?

— Думаю, это неплохая идея, — сказал я им. Никогда не забуду, как хорошо я себя чувствовал в тот момент.

— Но, папа, — серьезно сказал Бо, — думаешь, она согласится?

Мои сыновья были наблюдательны.

На самом деле я был уверен в ее согласии, но когда я впервые сделал ей предложение, она ответила, что еще не готова. Причины были все те же. Она не была уверена, что готова стать полноценной матерью. С мальчиками ставки были слишком высоки. Что же касается политики, Джилл не хотела быть публичным человеком. Я не переставал спрашивать, но чем больше я давил, тем больше она сопротивлялась. Если же я отступал назад, она делала шаг вперед. Поэтому мы договорились пока оставить этот вопрос без ответа. Но даже тогда мы все время проводили вместе. Среди моих сотрудников ходила шутка, что я был сенатором с удивительной способностью испаряться.

— Где он, черт возьми?

— Откуда я знаю, черт возьми.

— Смотрели в Мраморной комнате?

— Там его нет.

— Гардероб?

— Пусто.

— Значит, он где-то с Джилл.

По словам Джилл, я звал ее замуж еще раз пять, и она все время отвечала, что ей нужно больше времени. Я очень старался быть терпеливым. Но в 1977 году, когда я готовился к десятидневной поездке в Южную Африку, я, наконец, сломался: «Послушай, — сказал я ей, — я ждал достаточно долго, и больше не могу. Либо мы женимся, либо все. Закончим это. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы просто дружить». Я попросил ее все обдумать за время моего отъезда.

Десять дней в Африке показались вечностью. С каждым днем было все хуже, и я чувствовал, как больно мне будет, если она скажет «нет». Я даже решил предложить ей сделку: если она согласится выйти за меня замуж, я не буду баллотироваться в Сенат.

Когда я вернулся из Африки, Джилл сказала, что не может меня бросить. Если выбор стоял между браком и концом отношений, она была готова к замужеству. Я заверил ее, что уйду из Сената, если она захочет. Впереди были выборы 1978 года, и было пора принимать решение. Однажды мы сидели в библиотеке Станции, и она спросила, не решил ли я и вправду отказаться от Сената. «Ты же не серьезно?»

Я поклялся, что серьезен как никогда. Я уже предупредил несколько человек из штата, что они могут готовиться к выборам в Сенат в случае моего ухода. Но сейчас надо было показать Джилл всю серьезность моих намерений. Я поднял телефонную трубку и начал набирать номер. «Хорошо, — сказал я ей. — Я позвоню Биллу Фрэнку и скажу, что не буду баллотироваться». Фрэнк был главным политическим обозревателем Wilmington News Journal. Стоило мне сообщить ему эту новость, и 1978 год стал бы моим последним в Сенате. Я слышал гудки — телефон Фрэнка звонил. Затем я услышал сплошной гудок. Джилл положила палец на рычаг телефона. Она прервала звонок. «Не делай этого».

Позже она раскрыла мне причину своего поступка: «Если бы я отказала тебе в твоей мечте, — сказала она, — я бы вышла замуж не за того человека, которого полюбила».

Глава 8 Трансформации

В июне 1977 года в нью-йоркской часовне ООН нас с Джилл обвенчал католический священник. Мы никому об этом не рассказывали, кроме родных и самых близких друзей, — не хотели внимания прессы. На самой церемонии были только члены семьи, но и их набралось почти сорок человек. Бо с Хантером стояли с нами у алтаря: они считали, что мы женились вчетвером. Джилл была очень благодарна, что мы не стали раздувать церемонию до громкого публичного события, но все же я замечал, как она нервничала с приближением назначенного дня. В заветное утро она проснулась в пять утра и немного паниковала. Но как только мы обменялись клятвами, я почувствовал, что ее сомнения улетучились. У нас был большой предсвадебный обед в ресторане Sign of the Dove, и во время тостов я поглядывал на наших с Джилл родителей, радуясь, как они за нас счастливы.

Когда все закончилось и родные разошлись по домам, для нас четверых начался медовый месяц. Сперва мы с Джилл задумывались о большой поездке вдвоем, когда появится больше свободного времени, но в итоге решили: раз уж мы женились вчетвером, то и медовый месяц должны провести с мальчиками. Мы сняли два прекрасных номера в отеле и дали мальчикам выбрать, какой им понравится больше всего. В тот вечер мы поехали посмотреть бродвейский мюзикл «Энни», и Джилл в толпе заметила Джекки Кеннеди. После мы хотели где-нибудь поужинать, но мальчики так устали, что мы просто захватили гамбургеры в Blimpie’s и отправились в отель.

В тот вечер я почувствовал, что моя жизнь окончательно восстановилась. Я был без ума от Джилл и знал, что она станет мальчикам чудесной матерью. Вместе с тем, казалось, что стать матерью было не самой трудной задачей. Незадолго до нашей свадьбы я спросил, не сложно ли ей выходить за меня, понимая, насколько я когда-то обожал Нейлию. Она уверенно ответила: «Поэтому я и выхожу за тебя. Если кто-то однажды смог так сильно полюбить, то сможет и еще раз». В тот миг я осознал, что со мной сделала любовь Джилл: она разрешила мне снова стать собой. Как бы глубока ни была боль от потери Нейлии, я не стал выстраивать броню вокруг моего сердца. Всю свою жизнь мной управляли мои страстные влечения, хорошо это или плохо, будто мне всегда было необходимо идти на риск, чтобы почувствовать себя живым. Джилл дала мне понять, что страсти по-прежнему кипят во мне.

Ее перевоплощение в маму для мальчиков прошло практически безболезненно, но не обошлось и без трудностей. Последние три года моя мама помогала Вэл с Бо и Хантером, и ей было сложно разом все бросить. Поначалу она звонила Джилл почти каждый день, напоминая о разных мелочах — вежливо и не очень. «Если Бо жалуется на больное горло, нужно срочно звонить врачу. Знаешь, мальчикам нужно купить новые кроссовки, скоро им на баскетбол». Больше всего Джилл расстраивало скрытое в ее голосе недоверие и беспокойство за мальчиков. Я знал, что с этим делать, и, по иронии судьбы, именно мама когда-то преподала мне этот урок. Джилл стала моей женой, и я был обязан поддерживать ее на все 100 %. Я сказал маме, что теперь пришла очередь Джилл заботиться о мальчиках, и я ни на секунду в ней не сомневался.

Меня восхищало, как она выстраивала отношения с мальчиками. Ее терпению можно было только позавидовать. Конечно, все происходило постепенно. Но я никогда не забуду, как я впервые увидел ее, бегущую к Бо и Хантеру с распростертыми объятьями. Я хотел возвращаться домой как обычно, поэтому попросил лидера большинства составить расписание голосований так, чтобы я успевал на пятичасовой поезд. И я был рад, что мой стол находится в заднем ряду зала заседаний — так было проще выйти первым. Тем не менее именно Джилл стала тем родителем, который приходит к мальчикам в школу, чтобы угостить хот-догами или помочь в библиотеке. Она отвозила их на спортивные занятия или к бойскаутам. Она собирала им обеды. Было много вечеров, когда им приходилось ужинать втроем. А когда я приходил, Джилл весело рассказывала, как искренне мальчики старались помочь ей по хозяйству. Во время первой недели нашей совместной жизни Бо сказал ей:

— Джилл, а ты не собираешься заняться стиркой?

— О чем ты, Бо? — сказала она. — Обычно я занимаюсь ей раз в неделю.

Она еще не понимала, сколько грязного белья скапливается у двух мальчишек.

— Скорее всего, тебе придется ставить стирку каждый день, — вежливо объяснил Бо.

У них даже были свои шпионские приключения. Несколько лет спустя, когда Джилл показалось, что она беременна, она закинула Бо с Хантом в машину и отправилась в аптеку за тестом. Она не хотела, чтобы ее узнали в аптеке и потом все это попало в газеты, поэтому обмотала платком свои узнаваемые светлые волосы и надела темные очки, попросив мальчиков оставаться в машине, пока она покупает кое-что секретное. Так что мальчики еще до меня узнали, что у нас будет ребенок. Джилл часто вспоминает, как они тогда обрадовались. Она сказала, что они сами могут выбрать имя сестре, и Бо с Хантером решили назвать ее Эшли.

Однажды, когда они были на заправке, работник станции спросил ее:

— Сколько литров, сладкая?

— Мам, — сказал Бо, когда тот отошел, — если он еще раз назовет тебя сладкой, мне придется выйти и серьезно поговорить с ним.

Вот что еще меня поразило. Мы с Джилл никогда не говорили об этом ни друг с другом, ни с мальчиками, но однажды я заметил, что они больше не называют ее Джилл. Они называют ее мамой. Нейлия навсегда осталась для них мамочкой, а Джилл стала мамой. Я вроде как привык быть главным, но на самом деле именно Джилл и мальчики формировали контуры нашей новой семьи. Сначала я даже не знал, что делать с фотографиями Нейлии в доме, но Джилл упростила мне эту задачу: когда она приняла нас с мальчиками, она приняла и все остальное. Мальчики ездили в гости к родителям Нейлии в Сканителес почти каждый год во время пасхальных каникул и летом. Если я застревал в Сенате или был занят предвыборной кампанией, Джилл сама отвозила мальчиков на север. Она звонила Хантерам, чтобы похвастаться, что один из мальчиков получил пятерку на экзамене или хорошо показал себя в игре. Джилл уважала нашу память о Нейлии и всегда говорила, что, если с ней что-нибудь случится, она надеется, что я точно так же сохраню память о ней для мальчиков.

«Как ты можешь убрать отсюда Нейлию? — однажды сказала она. — Нейлия здесь, и мне приятно чувствовать, что она — часть всего этого. Она оставила мне двоих прекрасных детей. Знаю, это прозвучит странно, но иногда мне кажется, что она наблюдает за нами».

Несколько лет спустя мне позвонили в Сенат: выходила статья о моей семье, и специалист по проверке фактов никак не могла разобраться в одном вопросе. Она читала о Нейлии с Наоми и об аварии, но когда Бо и Ханта спросили об их «мачехе» Джилл, они ответили: «У нас нет мачехи».

Бо с Хантером давно все решили: Джилл — мама.

«Она тебе понравится, Джо, — говорил тогда Фрэнк. — Ей не нравится политика». Что ж, Джилл приняла боевое крещение во время избирательной кампании в Сенат 1978 года, и началось все с большого мероприятия-открытия летом 1977 года, сразу после того, как мы поженились. Мы устроили пикник в местной школе для всех волонтеров первой кампании. Там были тысячи сторонников Байдена, и все они хотели встретиться с Джилл. Они напоминали о событиях 1972 года, будто сам факт нашей встречи раздувал тлеющие угли ощущений от той невероятной победы пятью годами ранее. Я с сочувствием наблюдал за своей новой женой, когда каждый волонтер подходил к ней поздороваться. «Я знал Нейлию, — говорили они. — Она была таким замечательным человеком». И Джилл проглатывала все это с невероятным изяществом. «Дорогая, прости меня, — сказал я ей, когда пикник закончился. — Я знаю, эти люди не очень хорошо подумали, прежде чем начали говорить». Она сказала, что все понимает.

К концу моего первого срока я, наконец, начал чувствовать себя в Сенате на своем месте. Я был счастлив там работать и гордился тем, чего уже достиг. В 1975 году я получил место в комитете по международным отношениям, что было редкостью для новичка. Я познакомился с лидерами и узнал о проблемах, с которыми мы сталкивались по всему миру, особенно в Европе. Я, очевидно, произвел настолько сильное впечатление на руководство Демократической партии, что получил место в недавно созданном постоянном комитете по надзору за спецслужбами США. Постоянный комитет вырос из комиссии Черча, которая расследовала внепрограммные и зачастую незаконные тайные операции Центрального разведывательного управления. В ЦРУ придумывали неуместные сценарии дестабилизации иностранных правительств и странные планы убийств, например убить Фиделя Кастро взрывающейся сигарой. Комиссия Черча рекомендовала организовать жесткий надзор со стороны Конгресса. Она предложила создать двухпартийный постоянный комитет с сопредседателем и равным числом сенаторов от каждой партии. На следующий день после того, как весь Сенат проголосовал за создание такого комитета, я вошел в свой офис, и мой друг и надежный помощник Тед Кауфман понял, что я в беде. «Они хотят отправить меня в комитет по спецслужбам», — объяснил я.

Служить в таком комитете — это все равно что постоянно быть под подпиской о неразглашении информации. Мой нынешний коллега Крис Додд назвал его комитетом Пакмена: члены комитета должны съедать все, что им говорят в S-407 — особо охраняемом зале, где они собираются. Спецслужбы делятся с членами чем-то, о чем все знают. Те, в свою очередь, клянутся хранить тайну даже после того, как эта информация просочится в газеты и уже все будут об этом говорить. Около 80 % обсуждаемого за закрытыми дверями вообще не следует засекречивать.

«Послушай, — сказал Тед, — если ты не хочешь в этом участвовать, просто скажи Мэнсфилду».

Позже в тот же день я стоял в гардеробе демократов, как вдруг сенатор Сэм Нанн подошел, чтобы поздравить меня с назначением в комитет по спецслужбам. Я помчался напрямую через зал заседания в кабинет лидера большинства и сказал Майку Мэнсфилду, что он оказал мне уже достаточно услуг. Когда я сказал ему, что не хочу быть в этом комитете, он обнял меня и сообщил, что я буду в этом комитете. Это была не услуга. Он на меня рассчитывал. Он перестал меня баловать. Он сказал, что мне придется сделать несколько неприятных звонков в разведку, кое в чем хорошенько покопаться и начать серьезнее относиться к тому, что значит быть сенатором Соединенных Штатов.

Конечно, он был прав. Одной из наших первых серьезных проблем стало скрытое наблюдение. Когда результаты работы комиссии Черча появились в новостях, общественность была возмущена масштабами незаконного прослушивания телефонных разговоров со стороны ФБР и АНБ[40]. И это было правильно. Бюро часто шпионило за гражданами в Соединенных Штатах, используя секретные ордеры или вовсе обходясь без них. Надвигалась волна общественных требований, чтобы мы покончили со всеми видами скрытого наблюдения, и она обрушилась на комитет по спецслужбам. Однако «холодная война» была в разгаре, и в S-407 мы понимали, что с помощью прослушки разговоров между людьми из Соединенных Штатов — нашими согражданами и не только — и иностранными агентами в местах вроде Москвы и Тегерана мы получали много ценных разведданных. На долю Конгресса выпало найти способ покончить с незаконной прослушкой внутри страны, но сохранить законный механизм сбора разведданных с использованием прослушки международных звонков. Этот механизм не должен был противоречить нашей Конституции и нашим основным ценностям, одновременно защищая государство от реальных угроз. Мы должны были найти способ разрешить разведке при необходимости действовать быстро и получать судебный ордер постфактум. У нас не было простого и очевидного решения, и акт 1978 года о негласном наблюдении в целях внешней разведки — или FISA — родился в борьбе за баланс между гражданскими правами и общественной безопасностью. Неудивительно, что тридцать лет спустя, с появлением новых обстоятельств и технологий, меня и моих коллег по-прежнему призывают откалибровать этот хрупкий баланс.

В 1977 году с благословения председателя Истленда я попал в судебный комитет. Законодательным путем я хотел сделать наши улицы безопаснее, а систему уголовного правосудия — справедливее. Как обеспечить людям безопасность, при этом защитив права подозреваемых в уголовных преступлениях? Это вопрос, который отражен в Конституции очень противоречиво, и решать его — задача правительства. Обстоятельства на местах постоянно менялись, и мне казалось, что главной обязанностью судебного комитета было неустанно следить за соблюдением справедливого баланса.

Я работал общественным защитником совсем недолго, но успел сделать несколько интересных выводов. Я настаивал на принятии закона «Об ускоренном судебном разбирательстве»[41], потому что обвинения в уголовных преступлениях слишком долго висели на обвиняемых. Вместе с тем я понимал, что в существующей системе такая модель вынесения приговора может привести к нежелательным последствиям. В основе системы правосудия тогда лежало представление об исправлении преступника, основой которого, как и многих других заблуждений, были благие намерения. Это началось еще в эру прогрессивизма[42]. К тому времени, как я впервые вошел в зал суда в качестве адвоката, главный вопрос, определяющий срок заключения, был такой: сколько времени потребуется, чтобы преступник исправился? Ожидалось, что судьи способны оценить потенциал обвиняемого к исправлению, и им предоставлялась свобода в выборе наказаний. Преступник, у которого были крепкие семейные узы, который участвовал в жизни общества и был образован, мог получить испытательный срок, в то время как человек со слабыми семейными связями, не участвующий в жизни общества и малообразованный мог получить десять лет тюрьмы за то же преступление. И, как правило, темнокожие получали гораздо более суровые приговоры. Так что система работала криво еще и потому, что была дискриминационной.

Подозреваемые в уголовных преступлениях также знали, что они могут испытать судьбу не только на улицах, но и в зале суда. Будучи адвокатом, я заметил, что мои клиенты нередко отказывались от признания вины в обмен на смягчение наказания. Например, я говорил:

— Хорошо, дружище, тебя поймали с поличным. Ты попался на двух кражах со взломом. У прокурора есть два точных опознания. И ты оставил свой ботинок в одном из домов.

— И что они предлагают?

— Год тюрьмы.

— Ну, а сколько мне дадут, если я пойду в суд и проиграю? — все они задавали этот вопрос.

— До пяти лет, — говорил я. — От нуля до пяти.

— То есть я могу ничего не получить? Думаю, я рискну.

Система явно не работала, и нам нужна была новая. Я подумал, что может сработать такая система, которая будет способствовать личной ответственности, последовательности и определенности. Конгресс мог сделать так, чтобы люди, совершившие одно и то же преступление при одинаковых обстоятельствах, получали одинаковый тюремный срок. Мы могли ограничить судей в вариантах приговоров, и преступникам пришлось бы платить одинаковую цену. Таким образом, мы бы осуждали само преступление, а не человека.

Но это была не единственная проблема. В семидесятые годы преступления, сопровождаемые насилием, все чаще были связаны с наркотиками, поэтому возникла необходимость принять более жесткие меры по запрету наркотиков, а также попытаться убрать с улиц оружие и поставить там больше полицейских. Конгресс выделял достаточно денег управлению содействия правоприменению, но я знал, что нам нужно найти способ проследить за тем, чтобы местные власти действительно тратили федеральные фонды для найма большего количества полицейских. Я был достаточно знаком с органами окружного самоуправления, чтобы знать, что федеральные деньги не всегда используются по назначению. Но когда я оказался в судебном комитете, все это поблекло на фоне одной очень важной и непростой проблемы, которая отняла у меня много времени и энергии не только в Сенате, но и во время предвыборной кампании. Невозможно было зайти в продуктовый магазин или ресторан в северной части Делавэра, чтобы меня не настигли с этим вопросом.

Я никогда не забуду ежегодный Chicken Festival 1978 года, который собрал огромные толпы людей на юге Делавэра. Я шел по парковке, периодически останавливаясь, чтобы пожать руку избирателям, как вдруг услышал женский крик: «Сенатор Байден! Сенатор Байден!» Женщина, которая кричала, была в тридцати метрах от меня и устремилась в мою сторону. Привлекательная блондинка примерно моего возраста шла с двумя маленькими мальчиками. На ее лице была ухмылка, и, подойдя ко мне, она повернулась к своим сыновьям и сказала: «Мальчики, я хочу, чтобы вы познакомились с сенатором Байденом. Посмотрите на него как следует. Это человек, который разрушил вашу жизнь».

Рассерженная, она продолжала говорить с сыновьями, показывая на меня:

— Посмотрите на него хорошенько. Это из-за него вы попадаете под басинг.

— Мэээм… — начал я. Я мог много чего сказать о басинге, предписанном судом. Но она перебила меня.

— Даже не говорите мне ничего, — сказала она, развернулась и ушла прочь.

Дело в том, что мне следовало бы зарекомендовать себя как парня, который изо всех сил пытается предотвратить басинг, чтобы ее детям не приходилось ехать на автобусе в другой округ. Но к тому времени, когда моя кампания 1978 года была в полном разгаре, я уже навлек на себя гнев людей из-за проблемы, которая так волновала избирателей в Делавэре.

Во время своей первой кампании я уделял басингу не так много внимания. Я был достаточно ярым его противником: конечно, я глубоко верил в необходимость борьбы с сегрегацией в государственных школах, но басинг не казался мне продуктивным методом. Идея использования басинга для интеграции черных и белых детей в государственных школах появилась еще в конце 1960-х годов. Однако реальный эффект басинга оказался диаметрально противоположным его целям. Белые забирали своих детей из государственных школ. Бегство белых в пригороды увеличилось и в южных, и в северных городах. В Атланте и Детройте, Луисвилле и Индианаполисе, Ричмонде и Уилмингтоне процент черных учеников в центральных городских школах резко увеличился — когда-то школы Атланты были белыми на 80 процентов, а теперь всего на 30, — в то время как пригород становился на 80, 90 и даже 95 процентов белым. В начале семидесятых федеральные суды начали издавать указы о басинге между разными районами, чтобы восстановить расовый баланс.

В 1974 году сенатор от Флориды Эд Герни внес законопроект, обязывающий детей посещать ближайшую к ним государственную школу, что фактически лишало федеральные суды возможности использовать басинг для исправления ситуации в сегрегированных школах. Когда стало ясно, что поправка Герни будет принята, Мэнсфилд и Хью Скотт, лидер республиканцев в Сенате, начали с этим бороться. Они еще помнили о дебатах двадцатилетней давности — героической битве Брауна против Совета по образованию, в которой Верховный суд единогласно постановил, что раздельные школы по своей сути неравны. Так что эти двое предложили собственную поправку, признающую, что необходимо приложить все усилия для того, чтобы школьники могли посещать ближайшую к их дому школу, но оставив вопрос о басинге судам.

Во время схватки в зале заседания Сената меня поймали сотрудники Мэнсфилда. «Мы знаем, что вы против басинга, Джо, но вы не из тех людей, которые хотят, чтобы суд лишили власти. Вы уважаете суд. И уважаете Конституцию. Если вы не хотите, чтобы здесь происходило что-то неконституционное, почему вы об этом не скажете?»

Мэнсфилд был прав. Суды должны иметь возможность прекратить навязанную правительством сегрегацию.

Я голосовал за, и поправку Мэнсфилда-Скотта приняли с перевесом в один голос. Это было важное голосование. Его результаты оказались особенно значимыми, когда федеральные суды постановили разработать план десегрегации школ с акцентом на интенсивный межрайонный басинг в округе Нью-Касл, штат Делавэр.

Басинг — это кошмар либералов, и он расколол людей на лагеря. Качество школьного образования в Уилмингтоне и его окрестностях уже оставляло желать лучшего, и теперь положительных изменений ждать было не с чего. Учителей собирались без согласования переводить в новые школьные округа. В некоторых случаях им были вынуждены снизить зарплату. В округе Ньюкасл проживало около двух третей населения штата школьного возраста, и теперь каждого из учащихся с целью соблюдения расового баланса переводили в новую школу, которая могла быть в десятках километров от дома. Большинство учеников переводили в начале нового учебного года в сентябре 1978 года. Белые родители были в ужасе от того, что их детей отправят в самые неблагополучные районы Уилмингтона, а черные родители боялись, что над их детьми будут издеваться в пригородных школах. Это также означало, что поездка на родительское собрание будет стоить им половины рабочего дня. А если что-то случится? У многих людей, которые жили в центре Уилмингтона, не было машин. Надежного общественного транспорта в то время тоже не было. Все были недовольны. Я пытался повлиять на это законодательно: сделать так, чтобы к басингу прибегали только в крайних случаях и в тех школьных округах, которые активно внедряли сегрегацию детей по признаку расы — сегрегацию де-юре. Я сказал одному репортеру:

На мой взгляд, причина столь бурной реакции на басинг как в черных, так и в белых сообществах заключается в том, что мы забыли о здравом смысле. Здравый смысл говорит обычному американцу: «Очень глупо, что в школе меня считают не человеком, а процентом от расы». Басинг вреден и тем, что на транспортировку уходит много денег, которые лучше было бы потратить на новые учебники и повышение качества образования. Людям кажется бессмысленным, что им запрещается отправлять ребенка в школу, которая находится в двух кварталах от их дома. А это приводит к обострению межрасовой напряженности. Белые говорят: «Я знаю, почему это происходит. Это все проклятые борцы за гражданские права. Проклятые либералы». А позже, когда наступит хаос, когда ученики начнут пропускать занятия, а учителя откажутся выходить на работу, это превратится в «это все из-за черных».

Моим друзьям и сторонникам в черном сообществе могло показаться, что я выступаю против басинга. И я сказал тому же репортеру:

Думаю, что мои черные избиратели боятся, что, если страна восстанет и откажется от басинга, это выльется в нечто гораздо худшее, чем сам басинг. Черные видят, что происходит в этой стране последние восемь лет. В том, что касается возможностей получения жилья, возможностей трудоустройства и доступа к высшему образованию, черные снова оказались не в лучшем положении. Они это прекрасно понимают. Отказ от басинга, как они считают, станет сигналом того, что политические институты отказываются от расового прогресса.

Пока предписанный судами басинг в Ньюкасле оспаривался в федеральных апелляционных судах, я предложил принять закон, этот басинг ограничивающий. Уильям Рот, сенатор-республиканец от Делавэра, его поддержал. Мы неделями проводили слушания и приглашали экспертов в области образования для дачи показаний в судебном комитете. Пока я пытался апеллировать к здравому смыслу, некоторые мои коллеги отводили меня в сторону и спрашивали, как и когда «расисты успели меня заполучить». На одном из слушаний меня обвинили в попытке «вернуть нас к сегрегационной политике пятидесятых годов». Меня ужасно разочаровал Кларенс Митчелл — блестящий адвокат, который был одним из самых значимых помощников доктора Кинга. Я восхищался этим человеком, но однажды он сказал мне, что меня обманывают очень умные люди, которые не разделяют моего волнения по поводу реального прогресса черного сообщества. И это были мои друзья-либералы. По правде говоря, я был потрясен. Я не смог набрать пятьдесят один голос за законопроект Байдена-Рота, и у меня появилось ощущение, что басинг может стоить мне места на предстоящих выборах.

Недовольство лилось на меня со всех сторон, и, поскольку басинг должен был начаться за два месяца до выборов, было трудно говорить о чем-то другом. Однажды, в самый разгар кампании, мы с Тедом Кауфманом ехали поездом в Вашингтон и по пути прикидывали, как кандидат от республиканцев мог заполучить мое место в Сенате. Как соперник, задумались мы, сможет занять место Джо Байдена? Очень просто. Укажите на твердую приверженность Джо Байдена гражданским правам и гражданским свободам. Укажите на его заявления о том, что он пошел в политику в первую очередь ради гражданских прав. Джо Байден — убежденный либерал, сказал бы мой соперник людям, и его кампания по ограничению предписанного судом басинга — всего лишь троянский конь. Как только Джо Байден будет благополучно избран еще на шесть лет, он тут же перестанет выступать против басинга. Выйдя из поезда, мы с Тедом поняли, как легко меня будет обыграть.

Тогда Истленд и сенатор от Джорджии Герман Талмадж предложили мне пойти домой и «придумать что-то в ответ, чтобы развести демагогию похлеще». Но меня не интересовало разжигание страстей. Люди и без того уже были достаточно рассержены. В начале учебного года выполнение распоряжений о басинге в Ньюкасле было отложено из-за судебного разбирательства, но школы все равно не открылись. Учителя объявили забастовку в знак протеста против плана басинга. В начале октября они все еще бастовали. Люди в Делавэре были в смятении. С приближением дня выборов в гневе избирателей проявлялось что-то почти первобытное, и рациональное обсуждение было здесь уже бессмысленно. Избиратели могли лишь поверить или не поверить в чистоту моих намерений.

Думаю, инстинктивно я понял, что в этой ситуации моя главная обязанность — стать мишенью. Люди отчаянно хотели выплеснуть гнев, и если они могли накричать на сенатора Соединенных Штатов, тем лучше. В 1978 году я осознал, что одна из обязанностей государственного служащего — впитывать гнев людей, которые не знают, к кому обратиться. Если я не мог решить их проблему, я должен был хотя бы стать отдушиной.

Никогда не забуду мероприятие в школьном спортзале одного рабочего городка неподалеку от Уилмингтона. Посадочных мест в зале организовали столько, что ряды стульев поднимались до самых стропил: это сделали, чтобы вдвое увеличить вместимость. Люди стояли в проходах. В спертом воздухе повисло напряжение. Войдя в зал, я заметил много полиции. Я приближался к трибуне и слышал, как люди бормочут себе под нос: «Вот он… Проклятый Байден… Убить бы этого сукина сына». И это были мои избиратели — демократы из рабочего класса.

Когда я поднялся к трибуне, все в зале захотели узнать, что я на самом деле думаю по поводу басинга. Я попытался объяснить мои действия в Сенате и разницу между сегрегацией де-факто (то есть не предусмотренной законом) и де-юре (законом предусмотренной). Но публика продолжала давить на меня. Им нужно было мое полное раскаяние и резкое заявление о том, что я презираю басинг. Мне стало жарко. Я хотел, чтобы они меня поняли. Я сказал им: послушайте, я был против борьбы с сегрегацией де-факто с помощью басинга из-за особенностей расположения жилья и неудобства для сообществ, но если речь о сегрегации де-юре, я лично готов заплатить, чтобы детей перевозили на вертолетах. Толпа взвыла.

Я искренне придерживался этой позиции, но, похоже, нашел самый неподходящий момент, чтобы ей поделиться. Зал уже кипел, и я никак не исправил положение. Я ощутил, как другие чиновники позади меня отступают на несколько шагов. В тот момент я почувствовал настоящую физическую угрозу, поэтому предложил аудитории задать вопросы, а самым громким — высказать предложения. Я остался на трибуне и позволил людям кричать на меня, пока их гнев не иссякнет.

Через несколько недель в школах округа Ньюкасл возобновились занятия, а ближе к концу октября Верховный суд одобрил реализацию плана басинга. Несмотря на все мои усилия, басинг ввели всего за несколько недель до дня выборов 1978 года.

В последние недели я шел первым в рейтингах, но все равно не чувствовал себя уверенно. Думаю, эти выборы были основаны на доверии. Жители Делавэра решили, что я стараюсь поступить правильно, а не слепо подчиняюсь какой-то одной стороне. Судя по цифрам, я выиграл довольно уверенно — 58 % против 42 %, — но по ощущениям разница была гораздо меньше. Я чувствовал не столько победу, сколько избавление.

Многим из моих коллег-демократов повезло меньше. Консервативное движение делало свои первые большие успехи. Флойд Хаскелл проиграл в Колорадо, Дик Кларк в Айове, Уильям Хэтэуэй в Мэне, Том Макинтайр в Нью-Гэмпшире и Уенделл Андерсон в Миннесоте. Но больше всего меня поразила потеря другого места от Миннесоты — места, которое занимал Хьюберт Хамфри, скончавшийся от рака в январе 1978 года.

Я любил Хьюберта Хамфри: Босс был выдающимся политиком. Он мог бы занять президентский пост в 1968 году, если бы не впрягся за разрушительную войну Линдона Джонсона во Вьетнаме. Он не поддерживал политику эскалации Джонсона, но как вице-президент Хамфри защищал своего президента из чувства долга. Он был невероятно щедрым человеком, который часто плохо справлялся с политическими расчетами. Когда он устроил неожиданные европейские каникулы для меня и моего брата Джимми, чтобы поддержать меня в тяжелые первые месяцы в Сенате, я спросил его: «Босс, а что насчет голосований? На следующей неделе у нас заседание». Хамфри сказал, чтобы я не волновался. Он проверил расписание Сената: я ничего не пропускал. В неделю, когда меня не было, случился филибастер[43]. Я пропустил более семидесяти голосований, что было на руку республиканцам в Делавэре, которые хотели лишить меня места в Сенате.

Когда Майк Мэнсфилд ушел в отставку, Хамфри попросил меня поддержать его кандидатуру на место лидера большинства. Я не мог ему отказать. Когда он попросил именно меня выдвинуть его кандидатуру на кокусе демократов, я счел это за честь. Тем временем его главный оппонент Боб Берд тоже попросил моей поддержки. Когда я сказал председателю Берду, что уже выступаю за Хамфри, он спросил меня, поддержу ли я его в перебаллотировке, если ни у кого не будет достаточно голосов. Я сказал ему, что все еще буду с Хамфри. Затем он спросил, что будет, если Хамфри вылетит. Я сказал ему, что следующим я уже пообещал Фрицу Холлингсу. Берд был непреклонен.

И все же Берд наверняка удивился, когда на кокусе я поднялся, чтобы выдвинуть кандидатуру Хамфри. Имя Берда уже было произнесено, когда я попросил предоставить мне слово, — все было очень формально. «Сенатор от Делавэра, — объявил Иноуэ, который председательствовал. — Сенатор Байден».

«Я выдвигаю кандидатуру Хьюберта Хамфри на должность лидера Сената Соединенных Штатов», — сказал я. Но не успел я начать свою речь об особых заслугах Хьюберта Хамфри и о том, почему он достоин стать лидером, как сам Хамфри попросил дать ему слово. «Джо! Я люблю тебя. Я люблю тебя. У меня нет слов, чтобы тебя отблагодарить… Это так прекрасно!» Затем Хамфри объяснил, что незадолго до кокуса он говорил с Бердом, и, к моему изумлению, добавил: «И я предлагаю, чтобы мы единогласно выбрали Боба Берда нашим новым лидером».

Итак, Берд стал нашим новым лидером даже без голосования, а я стоял с открытым ртом. Из-за Хамфри я сам себя подставил. Он не потрудился сказать мне, что заключил сделку с Бердом. Почти все в зале смеялись над этим. Таков был Босс — геройствующий, щедрый и эгоцентричный. Он не подумал, как все это может повлиять на меня. В нем не было ни капли жестокости, но Босс просто не мог устоять перед тем, чтобы посмотреть, как кто-то, кто им восхищается, выдвигает его кандидатуру. Увы, у Боба Берда тоже был особый нрав. Я явно усложнил себе будущие отношения с нашим новым лидером. Джон Калвер поймал меня по пути с собрания. Он все еще смеялся. «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, Джо», — сказал он.

Однако во время другой серьезной кампании Хамфри позволил мне выбирать самостоятельно. В 1974 году я приехал в Атланту, чтобы выступить с речью, и губернатор Джорджии пригласил меня остановиться у него дома. Его едва ли можно было назвать фигурой национального масштаба, но неожиданно он признался мне, что подумывает баллотироваться в президенты. Он видел много влиятельных демократов, которые делились планами поучаствовать в выборах 1976 года, и эти кандидаты его не впечатляли. Он спросил у меня совета по поводу кампании, у которой было не так много шансов на успех. Я сказал, что ему придется преодолеть множество препятствий. Он был южанином. У него не было опыта во внешней политике. Он мало знал о национальных проблемах. «Но если бы вам удалось заставить мою сестру вести кампанию, — пошутил я, — можно было бы и победить».

Вернувшись в Вашингтон, я спросил Хамфри, не собирался ли он баллотироваться в президенты в 1976 году, и он не собирался. Так 1976 году я стал первым из крупных политиков за пределами Джорджии, поддержавшим кандидатуру Джимми Картера на пост президента. В то время я считал Картера необходимой фигурой в Демократической партии, с учетом того, что партия теряла поддержку работающих американцев среднего класса. Я думал, что Картер сможет поправить политику партии. Он был южанином с прогрессивными взглядами на расовый вопрос. Он говорил о сбалансированных бюджетах. Он был предан идеалам «Войны с бедностью», при этом без перегибов по поводу идеи государства всеобщего благосостояния. Он был готов вести переговоры об ограничении вооружений с Советским Союзом и сделать права человека основой нашей внешней политики.

Однако после избрания Джимми Картер не смог воплотить все это в жизнь. Он не смог преодолеть ортодоксию Демократической партии и не мог преодолеть себя. Я заметил проблемы уже в первые месяцы после его избрания. Картер редко бывал в Вашингтоне во время кампании 1976 года, отчасти потому, что он никогда не чувствовал себя там желанным гостем. У бывшего губернатора было очень мало связей с демократами в Сенате, и многие из них восприняли его кандидатуру как шутку. Пренебрежение, реальное и мнимое, подпитывало выдвижение Картера от Демократической партии — он шел против демократического истеблишмента. Однако незадолго до инаугурации Картера демократы Сената попытались наладить с ним контакт. Мы пригласили его выступить на кокусе, и меня попросили его представить. Когда мы с избранным президентом ожидали нашего выхода, меня поразило, насколько он нервничал. Он неловко наклонился вперед, и казалось, его руки дрожали. Он напомнил мне отца Нейлии в день нашей свадьбы. Его поведение в тот день можно было понять, но наблюдать за этим было грустно.

Картеру было нелегко прощать и забывать обиды, что было заметно по поведению его сотрудников в Белом доме. В Вашингтоне они мало кому доверяли. У меня и моих сотрудников отношения с Белым домом Картера складывались не лучше, чем у остальных на Капитолийском холме, и мы не знали, что сделать, чтобы отношения наладились. Вскоре после инаугурации представители пенсильванского совета АФТ-КПП[44] позвонили мне, чтобы назначить встречу в Белом доме. При Джонсоне совету устроили экскурсию по Белому дому и личную аудиенцию у президента. В этот раз они попросили моего начальника секретариата Теда Кауфмана организовать аналогичную встречу. Они сказали, что не хотят отнимать время у президента Картера, но было бы неплохо встретиться с вице-президентом Мондейлом.

Мои сотрудники позвонили в Белый дом, и ответ был такой: пенсильванская АФТ-КПП ничего не получит. Сотрудники Картера напомнили нам, что АФТ-КПП не поддержали Картера на праймериз. Более того, в последний момент они поддержали Хамфри, чтобы блокировать выдвижение Картера. Белый дом под руководством Картера такого не прощал.

Картер даже мне продемонстрировал свое недоверие, хотя я сделал все возможное, чтобы поддержать его на праймериз. Более того, в 1976 году я участвовал в кампаниях в поддержку Джимми Картера почти в тридцати штатах. Однако, когда я приехал в Белый дом на встречу с ним, мне посчастливилось заполучить лишь десять минут его времени. И на протяжении всей аудиенции я наблюдал, как он поворачивал руку (он носил часы с циферблатом на внутренней стороне запястья), чтобы проверить, который час.

Он не слушал чужих советов и не умел налаживать отношения с незнакомыми людьми. Это обернулось неприятностями, особенно в отношениях с нашими союзниками в Европе. Картер изо всех сил старался перекроить отношения с Советским Союзом, но вместе с тем он отталкивал наших союзников, например канцлера Германии Гельмута Шмидта. Шмидт был непростым человеком. Начало наших с ним отношений нельзя было назвать гладким. После долгой дороги в Бонн я проспал и опоздал на нашу встречу. Шмидт тут же принялся назидать: «Неудивительно, что мир находится в таком ужасном состоянии. Вы, молодежь, ничего не знаете».

Я не отступал. «Что ж, господин канцлер, — сказал я ему, — мы все равно не можем испортить этот мир больше, чем сделало ваше поколение».

Шмидту, похоже, понравился такой ответ, и после этого мы стали отлично ладить. В тот день он многое мне рассказал. Его волновали противоречивые сообщения Картера, и он боялся, что президент может предать своих союзников в Западной Европе. Картер хотел заключить с Советским Союзом соглашение об ограничении вооружений, но, похоже, защищая Америку от бомб с большим радиусом действия, он оставлял Европу под прицелом ракет средней дальности. Он попросил Шмидта публично одобрить разработку нейтронной бомбы. Шмидт оказался в затруднительном положении, а Картер начал колебаться.

Шесть месяцев спустя я запланировал вторую поездку в Европу с надеждой увидеться с канцлером Шмидтом, но когда сенатор Гэри Харт попросил меня выступить на ужине в честь дня Джефферсона-Джексона[45] в Колорадо, я отправил Шмидту сообщение, что нашу встречу придется отложить.

На следующий день мне позвонили из посольства Германии и сказали, что канцлеру Шмидту очень нужно со мной встретиться. Полтора часа спустя явился посыльный Госдепартамента с конвертом, подписанным госсекретарем Картера Эдом Маски. В конверте было сообщение: «Срочно позвоните!»

Когда я позвонил Маски, он объяснил, что у нас возникла большая проблема. Шмидт, который не любил Картера, собирался встретиться с советским премьером[46] Леонидом Брежневым, не обсудив это с Соединенными Штатами или любыми другими союзниками. Маски не знал, что именно Шмидт втайне собирался обсуждать с Брежневым, а Шмидт не хотел говорить с нашим послом, как не хотел говорить с самим Маски или с Картером. Но, по словам Маски, он был готов поговорить со мной.

Так что я сел в самолет с Тедом Кауфманом и сотрудником сенатского комитета по международным отношениям, и мы полетели в Западную Германию. Всю встречу Шмидт курил, излагая свой план разговора с Брежневым. Он пообещал, что не собирается предавать Запад. Он хотел, чтобы я передал это обещание Белому дому. Но также он хотел показать, что зол на Картера за то, как тот остановил проект по разработке нейтронной бомбы.

Картер сделал это, даже не посоветовавшись со Шмидтом, хотя прежде он попросил поддержать проект. Шмидт хотел, чтобы Картер был более конкретен и решителен в своей европейской политике. В какой-то момент Шмидт ударил по столу. «Джо, вы просто не понимаете, — сказал он сквозь дымку. — Каждый раз, когда Америка чихает, Европа простужается. Я думаю, президенты должны понимать, что их слова что-то значат. Многое значат».

Джимми Картер был порядочным и принципиальным человеком, но этого было недостаточно. Я впервые осознал, насколько может быть опасна ситуация, когда президент учится выполнять свои обязанности непосредственно на посту.

За время президентства Картера в политике произошли большие перемены, но они не коснулись Демократической партии. Зато изменения произошли в Республиканской партии, что неизбежно должно было повлиять и на Конгресс, и на нацию в целом. Моральное большинство[47] и Национальный консервативный агитационно-пропагандистский комитет[48] уже наращивали силы Великой старой партии, преследуя и атакуя либеральных демократов. Но это был лишь побочный эффект. Настоящие изменения были более фундаментальными. И впервые я действительно понял потенциальную глубину перемен где-то в середине правления Картера. Я возвращался с мероприятия в Рочестере, штат Нью-Йорк, с республиканцем — коллегой по Сенату и конгрессменом-республиканцем, и мы начали говорить о государственных расходах и бюджетном дефиците. Это были типичные республиканцы, состоятельные выходцы из Лиги плюща. Мне казалось, что мы с ними на одной волне и думали, что нам нужно контролировать бюджеты и разумно расходовать средства. Но эти ребята думали совсем о другом. Они хотели повернуть время вспять и вернуться в прошлое, в те времена, когда все было совсем иначе. Мой коллега из Сената объяснил, когда, по его мнению, их партия повернула не туда.

Настоящими переломными моментами стали периоды Тафта и Эйзенхауэра. Тафт был парнем, который продолжал оспаривать принципы Нового курса. Но затем появился Эйзенхауэр и сказал, что «новокурсники» победили. Он подготовил основную позицию Республиканской партии: «Я думаю почти так же. Так же, но не настолько». В конце сороковых — начале пятидесятых годов Республиканская партия перестала спорить о роли государства. Мы приняли социальное обеспечение после того, как много лет выступали против него. Мы приняли Медикэр[49], хотя ее отвергали. Мы стали партией финансовой ответственности — «я думаю почти так же, но не настолько», — потому что решили, что мы никогда не сможем политически отменить ни одну из этих программ. С 1952 года по сегодняшний день, Джо, мы только и делали, что тратили нашу энергию на попытки замедлить выполнение этих программ.

Однако теперь, Джо, я пришел к выводу, что дефицит может стать вашей проблемой. Давайте все переиграем. Я буду партией дефицита, а вы — партией финансовой ответственности. Потому что, представьте, единственный способ преуспеть в устранении этих обременительных для людей программ — понять, что на них не осталось денег. Теперь это будет ваш дефицит. Теперь вам нужно будет спорить о повышении налогов, чтобы заделать выбоины, которые оставило ваше социальное обеспечение.

То же самое, но в более резких выражениях, я услышал во время моей предвыборной гонки в Делавэре в 1978 году. Мой оппонент решил использовать пример Морриса — привередливого кота, который не ел кошачий корм. Он сказал: «Я знаю, как заставить кота Морриса есть кошачий корм. Морите его голодом. Отберите у него еду, и он будет есть все, что вы ему дадите. Именно это мы должны делать с правительством». Сократить бюджетные поступления и налоги, чтобы заморить голодом государственные программы, — вот такой у них был план. А потом они начали самым бесчестным образом атаковать социальное обеспечение. Они не говорили непосредственно о программах социального обеспечения или об упразднении пособий. Они просто продолжали талдычить о мошенничестве в сфере социального обеспечения и о том, как федеральные власти растрачивают деньги честных налогоплательщиков.

Отдам республиканцам должное: их корыстное послание нашло отклик. Они пошли по легкому пути. Чтобы выступать против правительства, требовалось гораздо меньше энергии, интеллекта и компетентности, чем для того, чтобы заставить его работать. Но и Конгресс тоже по-своему на это откликнулся: уважение к институту пошло на убыль и культура общения среди его членов снизилась.

Я отмечаю последние дни Хьюберта Хамфри как высшую точку межпартийной любезности в моей карьере. Хьюберт Хамфри умер сенатором, и последние месяцы его пребывания в Капитолии рак съедал его заживо. Мы все наблюдали за этим. Он лишился волос, и сам был истощен. Будучи уже слишком слабым, чтобы принимать участие в реальных дебатах, он продолжал приходить на голосования. Он любил Сенат. «Сенат — это место, наполненное доброй волей и благими намерениями, — сказал однажды Хамфри, — и если ими вымощена дорога в ад, то это довольно хороший обходной путь». В свои последние дни он как будто не хотел покидать зал заседаний. Он оставался там до поздней ночи и со своим другом сенатором Барри Голдуотером обсуждал, чего они добились в Сенате за все это время — вместе и по отдельности. Политически эти двое были максимально далеки друг от друга. Хамфри был кандидатом в вице-президенты в 1964 году, а Голдуотер в то же время баллотировался в президенты от республиканцев. И выступление Босса на съезде в том году было предупредительным выстрелом по «голдуотеризму». Он перечислил множество программ, за которые голосовали умеренные республиканцы в Сенате, но после каждой добавлял «но не сенатор Барри Голдуотер». Несколько недель спустя они неожиданно столкнулись друг с другом в аэропорту во время предвыборной кампании и дружески поприветствовали друг друга. Когда они расходились, кто-то услышал, как Голдуотер сказал: «Ну, продолжай бить, Хьюберт».

К концу 1977 года становилось все более очевидно, что Босса скоро не станет. И однажды в зале заседаний Сената Барри Голдуотер пересек проход и обнял Хьюберта Хамфри. Голдуотер был таким большим, а Хамфри таким маленьким и хрупким, что почти исчез в его объятиях. Они стояли так долго, и из их глаз лились слезы. Но они не пытались этого скрыть.

В начале президентской кампании 1980 года я понимал, что у нас, демократов, возникли проблемы. Казалось, все в руках Картера превращалось в пыль. В стране был энергетический кризис, продолжались рецессия и инфляция. Произошел захват американских заложников в Иране. Достижения Картера в ближневосточном мирном урегулировании обесценивались. И даже когда он изложил свой всеобъемлющий план по преодолению энергетического кризиса в 1979 году, он предварил его пространными рассуждениями о кризисе доверия в Америке. «Подрыв нашей уверенности в будущем угрожает разорвать социальную и политическую ткань Америки, — сказал Картер. — …Наш народ теряет веру не только в само правительство, но и в способность граждан выступать в качестве верховных правителей, которые формируют нашу демократию». Эта речь стала известна как «Речь о недуге» и запечатлела его в умах граждан как сварливого скептика. Этот образ легко закрепился, потому что в его манере говорить всегда было что-то от проповеди священника.

Я усиленно агитировал за Картера во время обеих предвыборных кампаний, но мне казалось, что у него есть опасная склонность к морализаторству. «Если вы не отцепитесь от этой Библии, — сказал я ему однажды, — то потеряете и меня».

Я был не единственным демократом, которому было не по себе от Джимми Картера: из нас выстроилась уже длинная очередь. В преддверии президентских выборов 1980 года небольшая группа политических консультантов из демократов приехала ко мне на Станцию и предложила выдвинуть свою кандидатуру. Боб Сквайер приехал вместе с Джоном Марттилой, который помогал Вэл проводить мою кампанию по выборам в Сенат. Они считали, что у Картера были проблемы. Тед Кеннеди тоже решил выдвигаться, и консультанты пришли к единому мнению, что Кеннеди и Картер вгрызутся друг в друга, и ни один из них не сможет победить. Они сказали, что я могу стать компромиссным кандидатом.

Когда они начали, я подумал: какое я имею право баллотироваться в президенты? Мне было тридцать семь лет. Порой жизнь все еще заставала меня врасплох. Я остановился на лестничном пролете Станции и посмотрел в окно на два огромных крыла, пристроенных позади дома. Размер этого места меня напугал. Боже мой, подумал я, речь правда обо мне? Это не ошибка? Не лечу ли я в опасной близости к солнцу? Не испытываю ли судьбу? Мы правда обсуждаем то, как я буду баллотироваться в Белый дом?

Однако в кабинете меня ждали совсем не глупые люди, я уважал их и был польщен. Мы сидели у камина и взвешивали, какими могут быть праймериз в Айове и Нью-Гэмпшире. В том, чтобы добиться выдвижения моей кандидатуры, не было ничего невозможного. А потом Джон Марттила все испортил: «Знаете, сенатор, — сказал он, — вам не следует баллотироваться в президенты только потому, что вы можете победить. Вам нужно спросить себя, почему вы баллотируетесь и что будете делать, если выиграете. Не нужно выдвигаться, пока не найдете ответы на эти вопросы».

Глава 9 Это нам не повредит

В тот день, когда я официально выдвинул свою кандидатуру на пост президента Соединенных Штатов от Демократической партии (9 июня 1987 года), газета Scranton Tribune посвятила свою передовицу, и даже больше, истории сенатора Джозефа Байдена-младшего. В статье рассказывалось, какой молодчина этот парень из Скрантона. Разумеется, они осветили мою речь в Уилмингтоне и долгую поездку в Вашингтон в поезде, набитом моими родными, друзьями, доброжелателями и представителями национальных средств массовой информации. Но в отличие от других газет по всей стране Scranton Tribune не стала тратить много места ни на описание моих перспектив в штатах досрочного голосования (Айове и Нью-Гэмпшире), ни на приведение результатов национального опроса, которые мало радовали местных жителей, относившихся ко мне как к любимому сыну. В тот день я был великой надеждой Скрантона. Подробно были процитированы речи моих закадычных приятелей — Чарли Рота, Ларри Орра, Томми Белла и Джимми Кеннеди. Накануне вечером они без предупреждения ввалились к нам в дом — «трое понтовых ребят»[50], дары приносящих. Даром был соус для спагетти из ресторана Preno, лучшего в городе. Они заверили читателей Tribune, что я все тот же старина Джо.

Но центральным элементом статьи обо мне была нечеткая фотография, которую выкопал из архивов старинный друг дедушки Финнигана — Томми Филлипс, много лет работавший политическим обозревателем Tribune. На ней был запечатлен парад в честь Дня святого Патрика, проходивший много лет назад в центре Скрантона. Все внимание было сосредоточено на маршале того парада, недавно ушедшем в отставку президенте Гарри Трумэне, который восседал в большом кабриолете с опущенным верхом. В нижней части снимка, среди толпы, выстроившейся по ходу движения парада, виднелась расплывчатая фигура школьника по имени Джо Байден. Редакторы нарисовали жирный круг вокруг моей головы. Это был… тот самый момент. Мои старые приятели из Скрантона подтвердили это. «Позже Байден рассказал друзьям, что мимолетный взгляд на бывшего президента пробудил его собственные президентские амбиции».

Думал ли я так в то время и говорил ли такое — я, конечно, не помню. Но для Скрантона это была красивая история: мальчишка с Грин-Ридж-стрит, где живет средний класс, нацелился (и как раз так, как им нравится, — издалека нацелился) на выдвижение в президенты от Демократической партии. Момент обретал силу мифа, а людям это нужно.

У авторов газетных и журнальных статей, сопровождавших мое выдвижение, была возможность выбирать из множества других историй о моих давних амбициях. «В средней школе он постоянно твердил, что будет президентом», — заявил репортерам мой друг Дэйв Уолш. А шурин поведал журналу Life о том дне, когда мы впервые встретились в раздевалке в первый день учебы в юридическом колледже: «Он мне сказал: „Я собираюсь жениться на своей подружке Нейлии, вернуться в Делавэр, стать адвокатом по уголовным делам, а потом — сенатором США от Делавэра“». Иногда, когда Джек пересказывал эту историю, он добавлял: «Не помню, произнес ли он „президентом“, но вполне возможно».

В ходу была и еще одна история, причем я знал, что она правдива, потому что это случилось всего несколько лет назад, во время моего первого срока в Сенате. На встрече с детьми из начальной школы один мальчик спросил меня, хочу ли я быть президентом. Я принялся рассказывать классу, что меня совершенно устраивает должность сенатора и я не планирую баллотироваться в Белый дом, и тут сидевшая в глубине комнаты монахиня встала. «Ты же знаешь, что это неправда, Джоуи Байден». И она вытащила из складок своего одеяния сочинение, которое я написал в средней школе. По ее словам, я заявил там, что хочу стать президентом, когда вырасту. Вот так меня поймали с поличным, и виной тому были детские мечты. Но все дело в том, что я и не думал, что такое сочинение сильно отличает меня от других детей. Разве не многие в двенадцать лет пишут то же самое?

Лично мне, даже после более чем десяти лет работы сенатором Соединенных Штатов, идея стать президентом казалась маловероятной. Я сделал очень мало из того, что для этого требуется. Выступал в сотнях университетских городков, но никогда не оставался в них настолько долго, чтобы успеть записать имена и номера телефонов людей, которые могли бы захотеть поучаствовать в президентской кампании Байдена. Не тратил лишнего времени на интервью местным газетам или знакомство с нужными людьми в редакционных советах больших городов. Не задерживался ни в одном городе достаточно долго, чтобы встретиться с людьми, которые могли бы собрать деньги, которые требуются для проведения национальной кампании. Короче говоря, я не вставал каждый день с утра с мыслью о том, как бы стать президентом Соединенных Штатов. Я не тратил свое время на погоню за Овальным кабинетом. Может быть, моя первая попытка выдвижения была бы лучше, если бы я все это сделал.

Те же самые люди, которые предлагали мне выдвигаться в 1980-м, снова пришли ко мне в 1984-м. Но были и другие. Мой старый друг Пэт Кадделл, талантливый молодой политтехнолог и писатель, который играл важную роль в моей гонке 1972 года, возглавил атаку. Никто лучше Пэта не мог разгадать скрытый в опросах смысл. И у него были новые цифры, которые позволяли предсказать сценарий 1984 года. Вероятным кандидатом от Демократической партии был бывший вице-президент Уолтер Мондейл, но он никогда бы не победил президента Рональда Рейгана. Избиратели жаждали нового молодого лица, человека с новыми идеями — кого-то вроде меня, как предполагал Пэт, кто не ассоциировался бы с надоевшей старой политикой великосветского либерального крыла Демократической партии. Мы с Пэтом сошлись на том, что серьезной силой, способной оживить партию, является поколение беби-бума. Если яркому новому кандидату удастся использовать эту мощь бумеров, он сможет выиграть президентские выборы и изменить страну. Как именно должна измениться страна, представлялось не столь ясным, но что для Пэта было очевидно, так это то, что я мог бы стать таким кандидатом. У гуру кампании были соображения по стратегии, тактике и, прежде всего, идее — идее, которая захватит беби-бумеров, поколение в ожидании перемен.

Летом 1983 года я пытался выработать концепцию оживления Демократической партии — не для того, чтобы самому баллотироваться в президенты, а чтобы отойти от бездарной текущей политики администрации. Мы позволили президенту Рейгану и правым контролировать язык дебатов по гражданским правам, соцобеспечению, образованию и налоговой политике. Они эффективно использовали язык бюрократии, «расовых квот» и «афер с соцвыплатами», чтобы вбить клинья между различными избирательными округами Демократической партии. Рейгановцы успешно стравливали белых с черными, руководство с рабочими, средний класс с неимущими. Где-то на этом пути демократы оказались загнаны в неудобную позицию защиты тактики, основанной на групповых интересах, и потеряли свою жизненную силу, которая состояла в готовности к сотрудничеству ради того, чтобы обеспечить нашим детям качественное образование и медицинское обслуживание, рабочим — их справедливую долю в американском экономическом изобилии, а всем гражданам — равные возможности, независимо от расы, вероисповедания или пола. Я полагал, что пришло время напомнить демократам об их способности слегка пожертвовать личным комфортом ради общего блага и начать возрождать национальные дебаты по социальной политике с помощью языка, который объединяет людей. Мы с Пэтом и Марком Гитенштейном взяли речь, которую я написал тем летом на бегу, буквально на обратной стороне конверта, для национального конгресса Operation PUSH[51]. На ее основе мы составили новую речь, с которой я должен был выступить на съезде Демократической партии штата Нью-Джерси в Атлантик-Сити в сентябре 1983 года, всего за несколько месяцев до первых праймериз. Большинство заявленных кандидатов также приехали в Атлантик-Сити, но мое присутствие оказалось сюрпризом для всех собравшихся. «Ораторское искусство представителя молодого поколения вызвало живое обсуждение, которое продолжалось и после того, как были объявлены результаты вторничного опроса общественного мнения, — написала Washington Post. — Сенатор Джозеф Байден (округ Делавэр)… поднял на ноги 1500 делегатов, когда поклялся, что он и другие молодые демократы готовы вновь посвятить себя ценностям, которые обеспечивали Демократической партии лидерство в течение последних 50 лет».

Стоя на трибуне в тот день и произнося свою речь, я знал, что это начало серьезных изменений. Я вновь выразил свое давнее убеждение, что Демократическая партия забыла о том, что позволило нам подняться так высоко и как мы сюда попали — нравственное негодование, привычка к добропорядочности, чувство общей жертвы и взаимной ответственности и набор национальных приоритетов, которые подчеркивали то, что у нас было общего…

Партия, которая была двигателем национальных интересов, — формировала из нашего плюралистического интереса новый убедительный общественный договор, который хорошо служил нации в течение 50 лет, — стала восприниматься как более чем выразитель узких специальных интересов. Вместо того чтобы считать себя американцами в первую очередь, демократами — во вторую и членами групп, выражающих какие-либо интересы, — в третью, мы начали мыслить в терминах особых интересов в первую очередь и великих интересов — во вторую… Мы позволили нашим оппонентам устанавливать повестку дня и определять, что поставлено на карту.

Я указал на то, что пришло время преобразовать наши узкие повестки дня ради великого общественного блага. Мы были большой и разнообразной по составу политической партией, в которой состояли члены профсоюзов, борцы за гражданские права, борцы за права женщин, дети и внуки иммигрантов, которые пробились в средний класс, а также молодые и состоятельные дети шестидесятых, которых привлекли в партию борьба за расовое равенство и сопротивление войне во Вьетнаме. Мне хотелось поговорить со всеми, спросить что-нибудь у каждого из них. Пэт и Марк помогли мне оформить речь так, чтобы акцентировать внимание на павших героях предыдущего поколения — Джоне Кеннеди, Мартине Лютере Кинге, Бобби Кеннеди — и нашей общей задаче продолжить их традицию.

Мое поколение сейчас стоит перед выбором. В ближайшем будущем мы будем проходить проверку на то, хватит ли у нас мужества, реализма, идеализма, упорства и способности пожертвовать частью нынешнего комфорта, чтобы инвестировать в будущее… Я верю, что наше поколение справится с этим… Эксперты считают, что, как и сама Демократическая партия, избиратели младше сорока лет готовы продать душу хотя бы за каплю защищенности, реальной или иллюзорной. Они недооценивают нас. То, что наши политические герои были убиты, не означает, что погибла и сама мечта, скрытая глубоко в наших сокрушенных сердцах.

Помню, какое настроение царило в аудитории, когда я произнес эту фразу; ее воздействие на собравшихся вернулось ко мне физическим ощущением. Я видел, как люди в зале плачут. Сенатор Билл Брэдли, который был на трибуне в тот день, признался, что еле сдерживал слезы. Я закончил речь, опираясь на цитату из Роберта Кеннеди, чтобы напомнить демократам о нашем наследии и нашей цели.

Его слова до сих пор звучат эхом, напоминая нам, что только с нашим идеализмом, целеустремленностью и энергией мы можем надеяться на выполнение того предназначения, которое уготовила нам история. Не как черные или белые, не как рабочие или специалисты, не как богатые или бедные, не как мужчины или женщины, и даже не как демократы или республиканцы. Но как избранный Богом народ, который служит американской мечте.

Аудитория в Атлантик-Сити не была собранием «белых воротничков» с высшим образованием, которые обычно ассоциируются с термином «беби-бум». Это была толпа столь же разнообразная, сколь и само поколение, присутствовали также и представители других поколений. На съезде было много постоянных членов партии: рабочих, профсоюзных лидеров, специалистов по гражданским правам и правам женщин. Многие из них были родителями бумеров. Но я чувствовал, что они солидарны с каждым моим словом. Я ощущал это нутром. Люди от 16 до 60 лет глубоко восприняли эту идею. Она была для всех. Не могу точно оценить, насколько каждый человек в аудитории наполнял мои слова своим собственным смыслом, слышал что-то отличное от того, что я вкладывал в них. Ведь у каждого человека в сердце есть что-то свое. Но в тот день в Атлантик-Сити я ясно видел, что люди взволнованы, что они готовы встать и поддержать меня.

Гуру были в восторге и постоянно приезжали в Уилмингтон, чтобы уговорить меня баллотироваться. Кадделл доставал из портфеля распечатки с данными последних опросов, а затем с пеной у рта объяснял, почему в 1984-м я могу выиграть, почему сейчас самое время. Пэт был неутомим. Сидя в ту зиму в библиотеке Станции, как раз перед окончанием срока подачи документов, я повторял: «Черт возьми, Пэт, я не хочу этого делать». Но он не отставал. Просто на всякий случай, говорил он, подпиши документы, чтобы поучаствовать в праймериз в Нью-Гэмпшире. В общем, я их подписал, практически шутки ради, но сказал всем присутствующим, что бумаги должны остаться у Вэл. Никто, кроме нее, не должен прикасаться к ним. Если я решу участвовать, Вэл полетит на север, чтобы подать документы. Потом мы с Джилл сели в самолет и отправились в короткий отпуск.

Я не собирался баллотироваться в 1984 году, и самые близкие люди знали это. Однако во время перелета на острова у нас с Джилл состоялся серьезный разговор. Я не особо беспокоился о том, что проиграю. Никто и не ожидал моей победы. Шансы на нее были ничтожны. Но что, если, как это ни маловероятно, я все-таки выиграю? Я все еще не ответил сам себе на важные вопросы: зачем выдвигаться? чтобы сделать что? Я просто не мог представить себя управляющим бюрократией федерального правительства. Мне казалось, что я недостаточно знаю о том, как функционирует правительство, и я не был уверен, что знаю людей, которых можно привлечь. Даже после 11 лет в Сенате я не знал достаточно нужных людей, заслуживавших доверия. А нужные люди не знали меня и не доверяли мне. Кого бы я выбрал для управления бюджетом? Кого бы позвал на пост госсекретаря, министра финансов, министра обороны? У меня не было личных отношений с генералами, как у Сэма Нанна или других сенаторов. По моим собственным меркам, я не был готов стать президентом.

К тому времени как наш самолет приземлился на островах, я уже знал, что делать. Позвонил Вэл. «Не подавай эту бумажку, — сказал я ей. — Я не буду выдвигать свою кандидатуру».

После того как президент Рейган в 1984 году остался на второй срок, вопрос о моем выдвижении снова встал на повестке дня. В 1988-м дорога будет открыта — не будет ни действующего президента, ни очевидного наследника на Демократической стороне. Я был вполне уверен, что самый грозный демократ, губернатор Нью-Йорка Марио Куомо, не собирается баллотироваться. Глядя на вероятных кандидатов — Гэри Харта, Ричарда Гефардта, Джесси Джексона, я чувствовал, что не уступаю им. Мне было всего 42 года, но после 10 лет работы в сенатском комитете по международным отношениям и почти такого же срока в сенатском комитете по разведке я уже знал мир так, как знают немногие политики. Образование в области иностранных дел я получил не только на слушаниях комитета, но и в путешествиях по миру и встречах с лидерами. Читать доклады и прислушиваться к специалистам важно, но гораздо важнее уметь читать людей у власти. Я внимательно слушал лидеров и в результате приобрел глубокое понимание личной, интимной стороны дипломатии. Помню давнюю встречу с премьер-министром Голдой Меир, на которой она заметила мое отчаяние по поводу перспектив мирного урегулирования и безопасности для Израиля. Удивительно, но она стала подбадривать меня, а еще преподала мне незабываемый урок о силе и слабости израильской позиции. «У нас, евреев, есть секретное оружие в борьбе с арабами, — сказала Меир. — Нам больше некуда идти». Во время моей первой поездки в Китай после нормализации отношений я воочию убедился в возможности использовать вполне реальный страх Дэн Сяопина перед Советами для получения особой разведывательной помощи от Китайской Народной Республики.

Я также убедился на собственном опыте, что при разговоре с руководителями государств, которые поддерживают Соединенные Штаты, скромность не так важна, как откровенность. Эти мировые лидеры тотчас же чувствовали слабость и неискренность. Откровенность в разговоре и демонстрация силы помогали завоевать доверие таких лидеров, как Гельмут Шмидт. Я даже почувствовал, что заслужил некоторое уважение бывшего советского премьера[52] Алексея Косыгина незадолго до его смерти, когда возглавлял делегацию сенаторов в Москве на переговорах по контролю над вооружениями. Летом 1979 года договор об ограничении стратегических вооружений, подписанный президентом США Джимми Картером и президентом СССР[53] Леонидом Брежневым (ОСВ-2), готовили для вынесения на рассмотрение Сенатом. Договор подвергся нападкам со стороны «сенаторов „холодной войны“», таких как Генри Джексон, Барри Голдуотер и Джесси Хелмс, а его самый горячий защитник, председатель комитета по международным отношениям Фрэнк Черч, боролся за свою политическую карьеру на жестких выборах в своем родном штате Айдахо. Когда общественность была потрясена снимками со спутника, подтверждающими присутствие группы советских войск на Кубе, председателю Черчу пришлось занять твердую позицию: нет вывода советских войск с Кубы — нет ОСВ-2. Президент Картер понимал, что его договор висит на волоске, и опасался, что новые демократы в Сенате могут уступить давлению правых. Поэтому президент предложил мне возглавить делегацию молодых сенаторов, отправлявшихся с визитом в Кремль. Мы должны были получить заверения в том, что Советы будут соблюдать новые условия, принятые Сенатом. Итак, я полетел с пятью своими коллегами за железный занавес, в Москву, на переговоры с советским руководством.

Встреча состоялась в богато украшенном зале заседаний в Кремле. После того как мы с моими коллегами-сенаторами заняли свои места по одну сторону длинного стола для совещаний, президент Брежнев и премьер Косыгин вошли в комнату и сели напротив нас. Казалось, они осмелели при виде нашей делегации, в которую входил новый сенатор от Нью-Джерси Билл Брэдли (ему тогда было 35 лет). Я был всего на полгода старше Брэдли и вел дискуссию с нашей стороны. Брежнев выглядел плохо; мы этого не знали, но он уже был болен и умирал. После представления Брежнев извинился и передал слово Косыгину, старому приверженцу жесткой линии. Косыгин уже публично бил себя в грудь по поводу задержки Сенатом ратификации ОСВ-2, и помню, каким острым был его взгляд, когда он начал говорить. Мы беседовали через переводчиков. Президент Картер направил на встречу лучшего и опытнейшего переводчика Госдепартамента, того самого, который работал на его встречах с Брежневым. Но Косыгин сидел прямо напротив меня и не сводил с меня глаз, устанавливая основные правила. Помню, он начал так: «Давайте проясним две вещи, сенатор. Во-первых, я говорю от имени СССР, а вы — от имени США. Я говорю. Вы говорите. Больше никто». Мне не пришлось объяснять ему, что нетрудно найти сенатора, который согласился бы на такую сделку. «А во-вторых, сенатор, — продолжал Косыгин, — вы молодой человек. Но в вашем возрасте моя работа была не менее важна, чем ваша». И он стал рассказывать, как в моем возрасте получил задание организовать снабжение Ленинграда во время адской блокады города нацистами. Он явно хотел подчеркнуть, что я, как и сами Соединенные Штаты, молод и не испытан. Кроме того, он напоминал всей нашей делегации о той огромной цене, которую наши советские союзники заплатили во Второй мировой войне. Погибли 11 миллионов солдат из России и ее советских сателлитов, были убиты 16 миллионов гражданских лиц. Только во время блокады Ленинграда погибло около миллиона человек. Косыгин и его соотечественники доказали, что могут выжить в такой гуманитарной катастрофе.

Затем он сказал: «И еще одно, сенатор. Давайте договоримся, что мы не доверяем друг другу, и у нас есть веские причины не доверять друг другу. Вы, американцы, верите, что никогда не примените ядерное оружие. Вы верите, что никогда не используете его против нас. Но, надеюсь, вы понимаете, почему мы думаем, что вы могли бы это сделать».

Я хотел было вмешаться, но он еще не закончил. «Вы единственная нация в истории человечества, которая применяла ядерное оружие. Я ничего не придумываю, вы его применяли. Поэтому вы должны понять, что мы можем подумать, что вы используете его снова. И помните, в 1917 году вы ввели свои войска, которые сражались на стороне белой армии, в нашу страну. Мы никогда не ступали на вашу территорию, и мы никогда не сбрасывали бомбу».

Косыгин четко определил условия переговоров. Его аргументы были правомерными и прозвучали с целью припугнуть и сбить с толку. Но точку зрения Косыгина стоило запомнить. Какими бы благими намерениями ни руководствовалась наша страна, не стоит ожидать, что другие народы будут доверять нам так же, как мы доверяем самим себе. Допущение о добрых намерениях редко распространяется на международную дипломатию.

Встреча продолжалась три часа и по большей части это был затянувшийся монолог Косыгина. В какой-то момент Косыгин попытался вовлечь меня в разговор о численности американских и советских войск в Европе. Обсуждалось также взаимное сбалансированное сокращение сил. Я изучал баланс обычных и ядерных сил, поэтому, когда он назвал количество советских танков, которое было смехотворно низким, я не пропустил это мимо ушей. «Мистер Косыгин, — сказал я, — в тех местах, откуда я родом, есть такое выражение: „Не бреши брехуну“[54]». Кажется, ему это понравилось. Другой сенатор из делегации позже рассказал мне, что спросил переводчика из Госдепартамента, как он это перевел Косыгину. Тот, конечно, был излишне дипломатичен. «Не шути с шутником»[55] — таков был его перевод.

Хотя большую часть разговора вел Косыгин, мне удалось получить от него неофициальное заверение, что Советы, скорее всего, согласятся с изменениями в договоре, которые рассматривал Сенат. Они тоже хотели, чтобы договор был принят.

Через год Косыгин умер, а еще через два — Брежнев. Поколение лидеров, сформировавшееся в горькие времена революции и мировых войн, разделенное жесткой идеологией, уходило со сцены. В ходе второго срока Рейгана стало выясняться, что новый советский руководитель Михаил Горбачев ищет партнера, чтобы положить конец «холодной войне». А среди тех, кто выстраивался в очередь на выдвижение, не было никого, кто казался бы мне лучшим партнером, чем я сам.

Но в 1986-м я не тосковал по Белому дому. Я не считал, что должен изменить мир и что теперь пришло мое время. Однако, приняв решение, что когда-нибудь буду баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов Америки, я понимал, что не смогу вечно кормить обещаниями политтехнологов. Люди, которые работали со мной, были лучшими в своем деле, и им не терпелось начать. Я осознавал, что если не предприму каких-то шагов в ближайшее время, они найдут других кандидатов, которые будут полностью готовы к 1988 году. Так что теперь настало время показать им, что я настроен серьезно, начать закладывать фундамент. Надо было встретиться с председателями округов в Айове, с мэрами и членами городского совета в Нью-Гэмпшире. Надо было познакомиться с президентом AFL–CIO[56], руководителями крупнейших мировых компаний из списка Fortune 500, крупными капиталистами по всей стране. Люди, сведущие в политике, считали, что только для того, чтобы пройти через праймериз, потребуется более 10 миллионов долларов. Никогда раньше ни на одну кампанию я не собирал и миллиона.

Это не было похоже на первые дни моей первой сенатской гонки. Тогда, даже несмотря на то, что я выпивал по восемь чашек кофе в день, я ясно видел всю эту гонку вплоть до победной ночи, до момента, когда я стал сенатором, и ясно понимал, что буду делать как сенатор. Президентскую гонку, и себя самого президентом, я не видел. Но я рассудил, что у меня будет собственный график. Я начал президентскую разведку как сбор деталей, необходимых для того, чтобы собрать колесо, которое довезет меня до самого конца, до самого Белого дома. И в моей собственной голове на эту дорогу уходили долгие годы.

Если бы кто-нибудь в 1986-м подключил меня к детектору лжи и спросил, буду ли я полноценным кандидатом на выборах 1988 года, я бы ответил: «Нет». Если бы меня спросили, готовлюсь ли я к тому, чтобы баллотироваться в президенты в 1992 или 1996 году, я бы ответил: «Безусловно». Когда мы с моим другом и давним начальником штаба Тедом Кауфманом начали выстраивать план, я все время говорил ему: «Мы просто пробуем». И я говорил это себе в той же мере, как и всем окружающим.

Джилл была настроена более скептически, чем я, и больше беспокоилась о личной цене, которую мы можем заплатить за это выдвижение. Вскоре после кампании 1984 года она столкнулась на коктейльной вечеринке с Ли Харт, женой Гэри Харта, который удивил всех, едва не опередив Уолтера Мондейла в борьбе за место кандидата от Демократической партии. Харт был наиболее вероятной кандидатурой в 1988 году, но Ли совсем не спешила выбирать шторы для Белого дома. На вечеринке Ли Харт предстала перед Джилл вся в белом, словно ангел-хранитель. «Значит, Джо хочет баллотироваться в президенты? — доверительно обратилась она к Джилл. — Это сложнее, чем вы можете себе представить».

Эти слова произвели на Джилл впечатление. Но я сказал ей, что в конце концов мне вовсе не обязательно участвовать в выборах 1988-го. Я могу участвовать в мероприятиях, встречаться с людьми, которых надо знать, демонстрировать некоторую привлекательность в качестве кандидата, заставлять говорить о себе. Могу заводить таких друзей, которые мне понадобятся в будущем, знакомиться с людьми, которые могли бы помочь собрать деньги. «Слушай, давай просто начнем, — предложил я Джилл. — Это нам не повредит».

Серьезные вопросы, которые задавал Марттила (Зачем ты выдвигаешься? Что ты будешь делать, если станешь президентом?), все еще крутились в моей голове, но я решил оставить их пока без ответа. Мне надо было ответить на целый ряд более практических личных вопросов. Смогу ли я остаться таким мужем и отцом, каким хочу быть, если буду баллотироваться в президенты? И смогу ли я оставаться таким сенатором, каким хочу быть, во время предвыборной гонки? Мы, демократы, вернули себе Сенат на промежуточных выборах в 1986 году, и это сразу вызвало проблемы. Мне было известно, что лидер нашего большинства Боб Берд недоволен, когда его коллеги-демократы баллотируются в президенты, потому что это сильно усложняло его работу. Если хотя бы несколько кандидатов участвовали в предвыборной кампании в Айове и Нью-Гэмпшире, Берду становилось труднее подсчитывать голоса и составлять расписание. Когда я сообщил ему, что всерьез собираюсь добиваться выдвижения, он не стал падать в обморок только потому, что я пообещал, что не брошу ни его, ни свою работу в Сенате. «Мистер Берд, — сказал я ему, — в течение следующих двух лет, если я понадоблюсь вам для любого голосования, которое вы сочтете важным, я вернусь. Я отменю все свои дела и вернусь».

Еще острее стоял вопрос с судебным комитетом. Когда в январе 1987 года собрался новый Конгресс, сенатор Тед Кеннеди имел приоритетное право на место председателя этого комитета. Однажды он позвонил мне прямо посреди совещания по политическому планированию в Станции. «Джо, я хотел бы сделать тебя председателем судебного комитета, — заявил он. — Но мне понадобится больше людей». Это был старый гамбит в Сенате. У Кеннеди было старшинство в комитете по труду, так что у него был свой выбор кресел. Он собирался взять комитет по труду, но использовать свое старшинство в судебном, чтобы выторговать побольше сотрудников.

— Оставь себе, — сказал я. — Мне не нужно место председателя.

— Джо, я серьезно.

— Я тоже, — сказал я.

Тем не менее сенатор Кеннеди занял кресло в комитете по труду и передал мне судебный комитет. Даже в относительно спокойное время руководить этим комитетом очень непросто. Штат и бюджет — одни из самых больших в Сенате, к тому же через комитет проходят тома спорных законодательных актов. Как председатель я также должен был руководить всеми слушаниями по утверждению каждой кандидатуры в федеральные суды. Я предвидел и еще одну большую проблему, потому что в январе 1987 года в Верховном суде было много пожилых судей: Тергуд Маршалл, Уильям Бреннан, Льюис Пауэлл — и если кто-то из них решит уйти в отставку, в Сенате может начаться настоящая драка за ставленника президента Рейгана.

Рейган не скрывал, что намерен посадить судей, которые вернутся к политике суда Уоррена[57], когда на права личности смотрели достаточно широко. Правые сторонники президента считали, что он поступил слишком робко, когда выдвинул кандидатуру Сандры Дэй О'Коннор, которая проявила себя как центрист в отношении абортов и антидискриминационной политики. Назначение в 1986 году на место помощника судьи стойкого консерватора Антонина Скалии было четким сигналом того, что президент не собирается еще раз совершать подобную ошибку. В Белом доме ясно дали понять, что если они получат шанс выдвинуть другого судью, то выберут того, кто склонит чашу весов вправо. Это означало, что в Сенате развернутся нешуточные баталии. Я был вполне уверен, что смогу совместить решение проблемы со спорной кандидатурой в Верховный суд и участие в президентской гонке. Однако я не был уверен, что смогу справиться с обеими задачами одинаково хорошо.

Вместе с тем, когда я начал кампанию, все пошло гораздо лучше, чем я ожидал. Куда бы я ни приехал, люди, казалось, жаждали видеть кандидата с такими убеждениями, как у меня. Люди так устали от старых рейгановских постулатов, что правительство для них стало врагом. Когда я говорил собравшимся в зале, что вместе у нас есть возможность сформировать политическое большинство, приверженное идее, что правительство обязано играть конструктивную роль в улучшении жизни всех американцев, я видел, как люди подаются вперед. И поколение бумеров казалось самым голодным из всех — в этом мы с Пэтом Кадделлом были правы. У меня есть политическое чутье: покидая зал, я всегда знаю, удалось ли мне установить связь с аудиторией, и в начале кампании промахов было не так уж много. У меня крепло убеждение, что пока я показываю, кто я и что мне дороже всего, все будет в порядке. Проще всего было говорить то, во что я верил. «Мои родители и ваши родители даровали нашему поколению величайшее материальное изобилие, широчайшие интеллектуальные возможности и самую неограниченную личную свободу, когда-либо известную в жизни этой планеты, — говорил я и видел, как люди придвигаются ближе. — Только через личную жертву, только с нашим идеализмом, нашей решимостью и нашей энергией мы можем надеяться, что выполним предназначение, которое история возложила на нас как на нацию. Мы будем делать это не как черные или белые, не как южане или северяне. Мы будем делать это не как богатые или бедные, не как мужчины или женщины. Мы будем делать это даже не как демократы или республиканцы, но как избранный Богом народ, который служит американской мечте». Я завершал речь, и люди обступали меня со всех сторон. Где можно записаться? Как я могу помочь?

По правде говоря, это очень ободряло. Я придавал большое значение речам — как написанию, так и произнесению. Будучи сенатором, я тысячи раз участвовал в голосованиях и всегда мог объяснить, за что конкретно голосую, но написание речи было способом сесть и подумать обо всех голосах вместе взятых, о том, что заставляет меня служить обществу. В начале 1987 года я еще чувствовал, что мое послание не вызывает нужного отклика, как будто между мной и аудиторией было какое-то препятствие. Я еще не отточил свою речь, сведя ее к словам, которые казались бы мне абсолютно подлинными. Но я начинал находить ритм и интонацию, и когда почувствовал, что зацепился и шагаю уверенно, я стал смотреть на гонку под искаженным углом зрения. Я огляделся, оценил себя в сравнении с другими потенциальными кандидатами, и к началу 1987 года решил, что могу победить их.

У меня были запланированы серьезные выступления в AFL–CIO и на крупных мероприятиях демократов во Флориде и Калифорнии. В последний день января 1987 года я полетел через всю страну в Сакраменто, чтобы произнести речь на съезде Демократической партии Калифорнии. В конце этой речи три тысячи влиятельных калифорнийских демократов встали со своих мест и устроили овацию. В тот день мне казалось, что препятствий на пути к победе практически нет. Мы собрали первоклассную политическую команду. Активисты подписывались в штатах раннего голосования, а я собирал деньги, которые, как я думал, мне понадобятся. Возвращаясь из поездки в Нью-Гэмпшир или Айову, я говорил Теду Кауфману: «Там все идет как по маслу. Мы взяли хороший темп».

Через две недели после Калифорнии я выступил на национальном съезде AFL–CIO, самой мощной профсоюзной организации в стране. Делегаты съезда в Бал-Харборе, штат Флорида, искали кандидата, которого можно было бы поддержать. Харт был лидером, но его послужной список по вопросам труда не вдохновлял профсоюзных деятелей. Конгрессмен Ричард Гефардт проводил жесткую профсоюзную политику, которая должна была защитить американских рабочих, но мне показалось, что боссы лейбористов скептически относились к его способности управлять страной. Губернатор Нью-Йорка Марио Куомо заламывал руки, не в силах решить, участвовать ему в выборах или нет. Губернатор Массачусетса Майкл Дукакис даже не приехал на самое важное мероприятие профсоюзов.

Я не вел с парнями из профсоюза никаких приятных разговоров о том, что с ними все будет в порядке. Экономическая политика президента Рейгана («экономика просачивания вниз») обеспечила прикрытие бизнес-интересам страны. Против членов профсоюза велась война. «Торговые палаты понимают, что поставлено на карту, — напомнил я им. — Они заботятся о том, чтобы ваше мнение и ваша доля в экономическом богатстве и процветании Америки коренным образом изменились. Если вы этого не понимаете, вы не в том бизнесе». Говоря, что им придется очнуться от сна и сразиться вместе со мной, я уже чувствовал, что они готовы. Когда я закончил, аплодисменты были такими громкими и продолжительными, что я уходил со сцены, чувствуя мощный прилив адреналина. Сделать серьезное заявление о выдвижении, чтобы помочь сбору средств, я планировал и раньше, но именно в тот день в Бал-Харборе я ощутил, что победа была действительно возможна. Поэтому, когда репортеры вцепились в меня после выступления, я прямо сказал им, что собираюсь баллотироваться, но все же позаботился о том, чтобы не отрезать себе путь к отступлению: «Только если до момента официального объявления мне на голову не упадет кирпич, мое мнение не изменится».

Через неделю после выступления в Сакраменто ведущий политический обозреватель Los Angeles Times Роберт Шоган опубликовал на первой полосе воскресной газеты большую статью обо мне. Я потратил много времени на беседу с Шоганом, невысоким крепким парнем, который не собирался поддаваться на уговоры и не позволял увести себя в сторону. Вместе с тем он очень серьезно отнесся к моей кандидатуре. Он присутствовал на съезде Демократической партии в Сакраменто и явно что-то во мне разглядел. «С такой парящей риторикой, предлагаемой партийным аудиториям по всей стране в течение последних четырех лет, — писал Шоган, — Байден не только помог возродить демократический дух в разгар эпохи Рейгана, но и сообщил ускорение своим собственным президентским устремлениям». Он был щедр в своей оценке моей семьи, моего дома, моих ценностей и моих усилий сбалансировать роли хорошего отца, мужа, сенатора и потенциального кандидата в президенты.

Однако в середине статьи возникли неизбежные оговорки: я слишком много говорю; мною руководят скорее эмоции, нежели разум; я не сильно утруждаюсь, выполняя свою работу в Сенате. В одном из заключительных абзацев он подвел итог: «Хотя никто не ставит под сомнение способность Байдена увлекать аудиторию, именно этот дар помогает заметить наиболее значительные недостатки его работы в качестве сенатора. Сути в нем меньше, чем кажется на первый взгляд (и на слух). Он продает шипение масла, но жалеет стейка, он скорее напоминает красивого скакуна, приобретенного для выставки, чем рабочую лошадку».

Прочитав этот абзац, я понял, что именно эти мысли будут всячески муссироваться в прессе, пока я участвую в гонке. И именно об этом будут рассуждать люди, которые практически ничего обо мне не знают.

В январе 1987 года я не мог оглянуться назад и вспомнить, чтобы у меня состоялась хоть одна неформальная встреча с каким-нибудь солидным репортером. Я не встречался ни с кем из журналистов ни за чашкой кофе, ни за обедом или ужином. У меня не было личных отношений ни с кем, кто освещал бы национальную политику. Не было ни одного известного журналиста или члена редколлегии крупной газеты, которому я мог бы позвонить, просто чтобы поболтать или серьезно поговорить без протокола. Я просто не делал этого. Я не пытался избегать репортеров, но и не тратил времени на их воспитание. В конце дня у меня оставалось только одно желание: добраться до метро Union Station, чтобы успеть на поезд в Уилмингтон. Я не знал газетчиков, а они не знали меня. Честно говоря, я не был уверен, что могу им доверять.

Мое знакомство с серьезной прессой прошло не очень хорошо. Я вошел в политику, не испытывая к журналистам ничего, кроме уважения, — насколько я мог судить, они служили нации. Но после несчастного случая в 1972 году я стал объектом слишком пристального омерзительного внимания. Внезапно я перестал быть человеком — я стал любопытной историей. Журналисты просто не оставляли меня в покое. Когда я выходил из больницы, фотографы щелкали передо мной камерами, а репортеры выкрикивали вопросы: «Сенатор, сколько швов наложили Ханту? Сколько переломов у Бо? Как на самом деле вы себя чувствуете, сенатор? Как ощущения?»

Что ж, я чувствовал себя, как в аду. Я понимаю, что у них такая работа, но они, казалось, не хотели отпускать меня, чтобы я мог по-человечески оплакать свою потерю. Восемнадцать месяцев спустя, в день, когда я был в очень плохом состоянии, ко мне подошел репортер и спросил: «Сенатор, когда вы собираетесь покончить с этим?»

В начале моей карьеры в Сенате мои отношения с журналистами были настолько плохи, что я просто никогда не чувствовал себя комфортно с прессой. В Вашингтоне продолжалась давняя игра между репортерами и выборными чиновниками, и основные правила были четко установлены. Я понял, почти интуитивно, что могу говорить с журналистами, не будучи цитируемым, давать им информацию, не привязывая к ней своего имени. Я мог говорить на заднем плане, далеко на заднем плане, без записи. Но я не хотел иметь ничего общего с игрой; мне не нравилось торговать услугами. На самом деле мне почему-то казалось почти аморальным говорить без протокола. Если бы мне было что сказать, я бы сказал это прямо и открыто. Помню, как однажды вышел с закрытого слушания и тут у самой ограничительной линии меня перехватил репортер с Капитолийского холма:

— Сенатор, что там обсуждалось?

— Не могу вам сказать, — ответил я.

— Послушайте, сенатор, вы поможете мне, а я буду помогать вам.

Я прямо послал его ко всем чертям.

В первый год в Сенате я каждую неделю получал с полдюжины запросов на интервью. Я понимал, почему так привлекателен для журналистов: самый молодой сенатор в Вашингтоне, отец-одиночка, жертва трагического случая. Я отказывался говорить на эти темы и с горечью наблюдал за тем, с какой скоростью пресса превратила меня из несчастного вдовца в завидного холостяка. Я вообще не желал затрагивать вопросы личной жизни, и мое молчание только распаляло их интерес. Наконец мой первый начальник штаба, Уэс Бартельмс, отвел меня в сторону и заявил, что мне следует дать хотя бы одно интервью о Нейлии и дочери. Уэс сам был когда-то репортером и знал правила игры. Он заверил меня, что я могу рассказать свою историю один раз и никогда больше не возвращаться к этому. Он сам выбрал журналистку. Она была молода и неопытна, но Уэсу она нравилась — он считал, что она все сделает честно.

Итак, весной 1974 года журнал Washingtonian прислал журналистку по имени Китти Келли взять у меня интервью о моей работе в Сенате, о жизни молодого отца и вдовца. Она была молода, с ней было легко разговаривать, и когда мы сидели в моем кабинете и я рассказывал ей о своей жизни с Нейлией и событиях, связанных с ее смертью, то заметил слезы у нее на глазах. Мне не хотелось, чтобы мое единственное интервью о Нейлии превратилось в слезливую историю. Сам себе я не казался трагической фигурой; моя жизнь в то время была не такой уж трудной. Поэтому я попытался сосредоточиться на том, какие чудесные отношения были у нас с Нейлией и как я пережил потерю. Когда беседа завершилась, я вздохнул с облегчением оттого, что все позади.

Статья Китти Келли в Washingtonian называлась «Смерть и типичный американец», и я в ней выглядел человеком слегка неуравновешенным. Келли назвала мой сенатский кабинет храмом в память о покойной жене и исказила факты, указав, что в нем висит фотография надгробия Нейлии. На самом деле на фото было кладбище XVII века в старом Ньюкасле, штат Делавэр — это была всего лишь одна из серии фотографий исторических мест моего родного штата. Китти Келли превратила кое-какие мои слова в антисемитскую шутку и сократила интервью таким образом, чтобы гарантированно выставить меня неопытным и дерзким. Это было ужасно. До тех пор я очень настороженно относился к прессе. Теперь я начал ее активно ненавидеть.

Уэс сожалел, что поручился за мисс Келли, но так и не прекратил попыток свести меня с журналистами. Той же весной он уговорил меня пойти на ужин «Контр-Гридирон». На мероприятие, организацией которого занимался клуб вашингтонских репортеров «Гридирон» и частым гостем которого становился сам президент, в далеком 1974 году не допускали женщин. Поэтому организаторы «Контр-Гридирон» устроили собственный ужин в шатре на территории колледжа Мэримаунт. Никогда еще мне не доводилось бывать на мероприятии, где толпятся писатели и журналисты, но в ту же секунду, когда я вошел, я понял, что не надо было соглашаться. Я был рассержен. За ужином Уэс подошел и представил меня человеку, который ему очень нравился и которым он восхищался: «Сенатор, я хочу познакомить вас с моим другом Марти Ноланом». Я читал работы Нолана, и они были хороши. Талантливый молодой репортер газеты Boston Globe, судя по всему, собирался остаться в Вашингтоне на долгие годы. Уэс надеялся, что мы поладим, но я больше не был заинтересован даже в том, чтобы притворяться приятелем представителей прессы. И вот передо мной стоит Нолан, совершенно уверенный в себе, в своем потрепанном пиджаке.

«Так, значит, вы и есть великий Марти Нолан!» — воскликнул я, нарочно несколько перестаравшись. Уэс посмотрел на меня с упреком, а затем снова перевел взгляд на Нолана, почти виновато. Нолан повернулся к Уэсу так, словно меня там не было, и спросил: «Кто выпустил его из клетки?»

Уэс был мне как старший брат. Он понимал, почему я так веду себя с журналистами. Но мой гнев сильно мешал ему убедить их в том, что я порядочный парень. Почти все остальные избранные чиновники в Вашингтоне работали с прессой. Но не я. Для журналистов я был тем высоким молодым парнем, который задает вопросы на слушаниях, бегает от них в коридорах Сената или произносит речи. Максимум, что они знали обо мне, — это то, что я тороплюсь сесть на поезд и уехать домой в Уилмингтон. Однажды после моего выступления на мероприятии в одном городе Уэс попытался объяснить мне, в чем состоит основная проблема: я был для них загадкой. По его словам, Дэвид Бродер, ведущий политический обозреватель в Washington Post, бывший коллега и давний друг Уэса, сказал кое-что, о чем мне следует знать. После моей речи Уэс спросил мнение Бродера, и тот признался, что не видел, чтобы кто-то так увлекал толпу со времен Роберта Кеннеди. У Бродера остался только один вопрос, и заключался он в том, кто я — Роберт Кеннеди или Элмер Гантри[58].

Это было обидно, но в то время я не считал, что должен доказывать свою искренность журналисту, каким бы выдающимся он ни был.

К 1987 году Дэвид Бродер уже был вожаком стаи, а у нас с ним так и не случилось ни одной предметной дискуссии. Моя злость прошла, но я все еще был настороже и не завел друзей в национальной прессе. Репортеры, которые подробно комментировали работу Сената и знали о моем вкладе в подписание договора ОСВ-2 или о том, как я провел через Сенат всеобъемлющий закон «О контроле над преступностью» 1984 года[59], не освещали политические кампании. А «монстры»[60], как тогда называли главных политических обозревателей, просто не знали Сената. Они спрашивали меня: «Что вы сделали в области внешней политики? Что вы сделали в области уголовного права?» Интуитивно я понимал, что никогда не избавлюсь от репутации, которую приобрел во время первого срока. Любой репортер, который не потрудится побеседовать с близкими мне сенаторами, будет знать только то, что знают или думают, что знают, все остальные: Байден — это парень, который не был уверен, что хочет стать сенатором. Байден — это парень, который не хотел сохранять свое место на слушаниях бюджетного комитета. Байден — это парень, который не был готов засучить рукава и делать тяжелую работу. Я-то полагал, что все это давно осталось в прошлом, между мной и моими коллегами в Сенате, но политические обозреватели продолжали тиражировать это обвинение. Кто я — выставочный скакун или рабочая лошадка?

Однажды ясным холодным днем в начале 1987 года я сидел в самолете в Сент-Луисе, ожидая взлета, с единственным журналистом, который тогда путешествовал с Байденом, рождающимся для президентской кампании, — Полом Тейлором, «монстром»-стажером в Washington Post. Я расположился в кресле у окна и смотрел, как солнечный свет отражается от серебристого крыла. В самолете было тихо и почти пусто. Тейлор сидел у прохода и разговаривал со мной, перегнувшись через сиденье. «Кампания будет жаркой, и страсти накалятся. Сможете ли вы с этим справиться?» — спрашивал он. В его словах не было ничего угрожающего, но помню, как услышал слово «накалятся», наблюдая, как яркий свет отражается от крыла. Было ясно, что это была лишь попытка дружеской поддержки, но я понимал, что он имеет в виду. Мои политические советники предупреждали меня, что пресса заглянет под каждый камень моего прошлого. Вопрос о характере был в моде в тот год, и это меня вполне устраивало. Работали репортеры, достигшие вершин в своем деле. Они были умны и, как мне казалось, добросовестны. Поэтому я верил, что когда они глубоко и пристально изучат мою жизнь, то придут к выводу, что я честный, благородный, надежный парень. В Делавэре были хорошие журналисты, которые освещали мою жизнь в течение 15 лет, и они считали меня сильным. Да, сказал я Тейлору, я справлюсь. Я не был уверен, что мой послужной список в Сенате настолько хорош, чтобы убедить избирателей, что я могу стать президентом. Я не был уверен, что избиратели согласятся с тем, что 44-летний мужчина может обладать достаточной квалификацией, чтобы управлять страной. Но если они хотят судить обо мне во всей моей цельности, подумал я тогда, то я приветствую такое пристальное внимание. Если они хотят судить меня по моему характеру, я выиграю.

Думаю, будет справедливо сказать, что я был наивен.

Еще до того, как Ли Харт произнесла свое мрачное предупреждение, Джилл уже воспринимала требования президентской кампании близко к сердцу. Теперь, когда все стало более реальным, ее ощущения должны были насторожить меня. Она напоминала мне о том, как прекрасна наша жизнь сейчас. Бо вот-вот должен был окончить Арчмер, а Хант учился всего на год младше. Эшли только начала посещать начальную школу. Все они были счастливы и довольны, мы с ними часто виделись. Я не пропускал игры, спектакли, дни рождения и важные события. И они уже давно поняли, как быть детьми общественного деятеля. Но даже когда Джилл предположила, что жизнь наших детей наверняка изменится, если я вступлю в президентскую гонку, я убедил себя, что все равно смогу остаться таким отцом, каким должен быть.

Никогда не стоит недооценивать способность человеческого разума к рационализации. Я действительно решил, что поскольку дети еще маленькие, будет легче баллотироваться в 1988 году, чем через четыре года или восемь лет. Через восемь лет будет труднее оградить Эшли от гадостей, которые люди говорили об ее отце. Через восемь лет Бо и Хант начнут собственную карьеру, и люди смогут сказать, что, мол, этот парень получил место благодаря своему отцу. Мне удалось уговорить себя, что 1988 год — самое подходящие время для семьи Байденов.

Бывали дни, когда мне казалось, что моя голова зажата в тиски, а иногда меня мучили стреляющие боли. У меня никогда в жизни не было серьезных проблем со здоровьем, кроме детской астмы и вывиха плеча. Но в феврале и марте 1987 года, когда я объезжал Калифорнию, Флориду, Алабаму, Айову и Нью-Гэмпшир, мой помощник всегда носил с собой огромную банку тайленола. Я глотал по шесть, восемь, десять таблеток в день. Каждые четыре часа я просил дать мне две-три таблетки, и иногда признавался окружающим, что эти головные боли кажутся мне странными. Раньше у меня никогда не было ничего подобного. Родные, друзья и персонал — почти все — постоянно говорили мне, что это объяснимо. Я пытаюсь быть мужем, отцом, сенатором и кандидатом в президенты. Я в сильном напряжении. Головные боли, вероятно, вызваны стрессом. Чем больше людей указывали мне на это, тем больше я злился. Это вроде как разрушало мою уверенность в себе. Я был человеком, который всегда справлялся с трудностями. Стресс никогда не беспокоил меня. Бывали времена и похуже. Наверняка они все ошибаются. А потом случилось нечто такое, что заставило меня задуматься: а может быть, они правы?

Двадцать третьего марта 1987 года в Нью-Гэмпшире мой рабочий день был расписан по минутам: речь о внешней политике на ланче Ротари-клуба в Нашуа, встреча с бывшим мэром, пресс-конференция с объявлением о моем руководящем комитете в штате и речь по конституционным вопросам на юридическом факультете. Теперь, когда я был почти официально объявленным кандидатом, наша деятельность даже немного освещалась в прессе. Присутствовали местные журналисты, бостонская телестанция прислала свою команду. Тейлор приехал со мной. И в новом шоу CBS West 57th Street готовился длинный репортаж про меня, поэтому к лацкану моего пиджака был приколот петличный микрофон.

Якорем дня стала внешнеполитическая речь в Ротари-клубе. Я собирался объяснить, что стратегическая оборонная инициатива президента Рейгана («Звездные войны» — мечта о создании купола, который защитит нас в случае применения ядерного оружия), скорее всего, дестабилизирует наши отношения с Советами. Президенту Рейгану советовали в одностороннем порядке пересмотреть Договор об ограничении систем противоракетной обороны, подписанный Никсоном и Брежневым в 1972 году. Если бы Рейган сделал это, это поставило бы под сомнение нашу готовность соблюдать договоренности. Я хотел озвучить эту мысль и был рад, что моя кампания собрала прессу.

Однако, когда я добрался до загородного клуба, чтобы выступить с речью дня, график начал распадаться. Стало известно, что Берд, возможно, в этот же день объявит голосование по Контра-эйд[61], а я обещал ему, что буду присутствовать на голосованиях, если он попросит. Пока меня представляли, мои сотрудники уже пытались организовать мой вылет обратно в Вашингтон. И голова у меня раскалывалась. Как только я встал, чтобы подняться на трибуну, шею пронзила боль. Я попытался отпустить пару шуток, но по выражению лиц людей понял, что выгляжу паршиво. Тут у меня закружилась голова. «Привет, народ, — сказал я с улыбкой. — У меня проблема. Я сейчас вернусь… Не волнуйтесь. Еда тут ни при чем». И под взглядами озадаченных зрителей я сошел с трибуны и спустился в раздевалку.

Я ощупью добрался до деревянной скамейки и сел, но это не очень помогло. Попробовал лечь, но положение на спине только усилило головокружение. Мне казалось, что голова вот-вот взорвется. К этому времени боль настолько усилилась, что меня затошнило. Я встал, и меня вывернуло. Бог знает, что подумал звукооператор CBS, — я забыл снять его микрофон. Следующее, что я помню, — это Берт Диклементе, который стоит надо мной и спрашивает, в чем дело.

— Дай мне минуту, Берт.

— Может, выйдешь на свежий воздух, Джо? — предложил Берт. Вид у него был встревоженный.

Берт открыл дверь раздевалки, помог мне выйти наружу, и я прилег, опершись на низкую каменную стенку. От холодного воздуха мне стало лучше. Я подобрал немного снега и начал растирать им лицо. «Послушай, — сказал Берт, — давай-ка я вытащу тебя отсюда». Однако я был уверен, что смогу по крайней мере закончить речь. Она должна была вызвать большой интерес. И что скажет пресса, если я не оправдаю ожиданий?

Минут через десять один из членов клуба вышел на улицу и спросил, как я себя чувствую. Я заверил его, что сейчас приду. Все еще ощущая слабость, я встал, поднялся наверх и произнес свою речь. Ощущения были такие, как будто я снова оказался в восьмом классе и пытался справиться с заиканием. Где-то посреди выступления были моменты, когда мне казалось, что я могу упасть в обморок. Я чувствовал себя так, словно вышел из собственного тела. Прилагая огромные усилия, чтобы разобрать слова на бумаге и выговорить их вслух, я думал: неужели все эти люди, которые так хорошо меня знают, были правы? Или со мной всерьез что-то не так?

В любом случае на врачей времени не было. Я с трудом закончил речь, слез с трибуны, выпил еще немного тайленола, дал пресс-конференцию, чтобы объявить о своем руководящем комитете в Нью-Гэмпшире, и полетел в Вашингтон на голосование. Затем я снова вылетел в Нью-Гэмпшир, чтобы выступить на юридическом факультете. Таблетки притупляли боль, но в тот день она так и не прошла.

Через неделю стали известны результаты национального опроса, который показал, что Гэри Харт является ведущим претендентом на выдвижение от Демократической партии. У него было 42 процента, у меня — 1 процент. Washington Post опубликовала статью о том, что я уклоняюсь от своих обязанностей председателя судебного комитета. Еще одна короткая заметка обо мне была озаглавлена: «Джо Байден: только слова или что-то большее?» Затем я проиграл на небольшом предвыборном мероприятии в Клермонте, штат Нью-Гэмпшир. Мне вообще не следовало там быть. Я чувствовал себя чертовски плохо. Голова болела еще сильнее, чем обычно, вдобавок я подхватил грипп. В последовавшей за моей речью серии вопросов и ответов мне показалось, что один из моих сторонников сомневается в моем интеллекте. Насколько я понял, этот парень фактически говорил, что я не слишком умен. Я опять почувствовал жар в области затылка, и снова вспомнил, как был новичком в старшей школе, а ребята смеялись над моим заиканием. Среагировал я инстинктивно, и мои сотрудники, вероятно, съежились, заметив, как выпячивается мой подбородок. «Подозреваю, что у меня гораздо более высокий IQ, чем у вас», — ответил я ему. И начал рассказывать о своих дипломах и наградах, о месте в юридическом колледже. После этого мне вовсе не стало лучше. Это была спонтанная и глупая речь, и я пожалел, что высказался. Сам того не осознавая, я преувеличил свои академические заслуги. Слава богу, подумал я, уходя с мероприятия, что в зале было не так уж много народу и не многие были свидетелями этой гневной отповеди.

Наверное, Том Донилон понял, что рано или поздно мне понадобится информационная поддержка. Он был одним из самых умных парней в моей команде и считал, что мне пора познакомиться с некоторыми из будущих «монстров» в национальной прессе. Том устроил неофициальный ужин, пригласив на него нескольких хороших молодых репортеров из еженедельников и крупных газет. Я пришел на ужин в маленький ресторанчик в Джорджтауне и устроил там настоящий скандал. Возможно, я был жестковат. Это была неделя, когда Гэри Харт боролся за свою политическую карьеру на фоне обвинений во внебрачной связи. Пол Тейлор только что публично задал вопрос сенатору Харту о том, совершал ли тот когда-нибудь прелюбодеяние. И первое, о чем эти журналисты захотели узнать от меня, была история, которую рассказал им Тейлор.

Во время одной из наших предыдущих поездок я попытался растолковать Тейлору, почему в школе права открыто не протестовал против войны во Вьетнаме и как далек я был от этого.

Я учился в школе права. Я был женат, — объяснял я. — Помню, как вышел из школы на обед и спустился по Дженесси-стрит до пиццерии. Со мной были пара школьных приятелей. Проходя мимо административного здания, мы подняли головы — из окон кабинета ректора высовывались люди с флагами SDS[62]. Они захватили здание. И мы сказали: «Посмотрите на этих придурков». Вот как далек я был от антивоенного движения.

Очевидно, Тейлор пересказывал эту историю в прессе, и народ за ужином в тот вечер пытался с этим разобраться. Так участвовал я в протестах шестидесятников или нет? Я старался объяснить, что никогда не видел в войне большой нравственной проблемы. Для меня участие в ней не было вопросом морали. Я смотрел на нее с точки зрения гражданских прав. Для меня война была просто трагической ошибкой, основанной на неверной предпосылке. Я старался объяснить, что рассматриваю наше присутствие во Вьетнаме с точки зрения целесообразности и глупости, а не морали.

Мы еле ушли от темы войны во Вьетнаме. Я рассказал им, как противостоял Никсону и Форду, будучи сенатором во время войны. Однако они не желали совмещать мой нынешний призыв к оружию с отсутствием возмущения по поводу военных действий. Я буквально слышал, как вращаются колесики у них в головах. Все эти репортеры были лет на пять-десять моложе меня, то есть пренадлежали к поколению, которое призыв заставил выступить против войны. Они были достаточно взрослыми, чтобы помнить антивоенную кампанию Бобби Кеннеди 1968 года, но не более. Размышляя об этом позже, я понял, что когда эти журналисты слышали, как я упоминал Бобби Кеннеди, им, вероятно, первым делом вспоминались страстные пассажи его антивоенной риторики. Я не знал, как донести то, что когда я говорю о поколении людей, которые могли бы оживить миссию Демократической партии, я думаю о сорокалетнем профсоюзном лидере, потерявшем глаз во время службы во Вьетнаме, не меньше, чем о протестующих в кампусе или добровольцах Корпуса мира. Я пытался сказать одно, они слышали что-то другое. В тот вечер, когда ужин закончился, я уже понимал, что не сделал ничего, чтобы убедить этих умных молодых репортеров в серьезности своих взглядов.

Вместе с тем это были всего лишь несколько неудачных моментов в кампании, которая на самом деле шла довольно успешно. Меня не особенно волновали опросы общественного мнения. Для меня имело значение то, что происходило у меня на глазах в Айове и Нью-Гэмпшире. И еще до того, как Гэри Харт выбыл из гонки в мае 1987 года, я уже знал, что у нас есть шанс победить в обоих штатах. Я чувствовал это по настроению толпы. Я переступил черту, которая отделяла меня от избирателей Айовы и Нью-Гэмпшира. Людей, которые верили, что я не только честен и порядочен, но также умен, было достаточно. Они знали, что у меня есть ответы на важные вопросы и я могу справиться с президентскими обязанностями.

И все же я понимал, что должен убедить «монстров» в том, что во мне есть глубина. Поэтому я предложил всем участникам кампании отказаться от жесткой продажи Джо Байдена как кандидата страсти и кандидата, который может победить. Мне хотелось поработать над серией речей, чтобы продемонстрировать общий каркас идей, на котором можно было бы выстроить президентство Байдена. Я подготовил отдельные выступления по экономике, по вопросам борьбы с детской бедностью, по внешней политике. Некоторые гуру большой политики были настроены скептически, но я хотел сделать это не только для национальной прессы, но и для самого себя. События развивались стремительно, и это создавало у меня ложное ощущение комфорта. Если я действительно готовился к выборам 1988 года, а не просто участвовал в промежуточной гонке, мне нужно было кое-что наверстать. В качестве сенатора Соединенных Штатов я в течение почти 15 лет занимался вопросами войны и мира, международных отношений, преступлений и наказаний, гражданских прав, гражданских свобод, женского равноправия и налоговой справедливости. Но я никогда не останавливался достаточно надолго, чтобы перевести дух и подумать о самом важном вопросе, который задал Марттила. Что я хочу сделать как президент? Университетская серия должна была стать началом изложения ответа на этот вопрос.

Я выступал с речами университетской серии в конце мая — начале июня, в течение нескольких недель, предшествовавших официальному объявлению о моем выдвижении. Они были, по большей части, довольно хорошо приняты аудиторией и прилично освещены национальными средствами массовой информации. Но внешнеполитическая речь, которую я произнес перед полным и восторженным залом Гарвардской школы Кеннеди, была подвергнута резкой критике в Washington Post. Неофициальная страница[63] газеты содержала два замечания не в мою пользу. Дэвид Бродер признал в своей колонке, что не присутствовал на моем выступлении в Гарварде, но это не помешало ему сделать мне строгий выговор. «Гарвардская речь свидетельствует о том, как далек Байден от переработки своего опыта в четкий набор стандартов — или даже просто в позицию, достаточно последовательную, чтобы поддерживать ее в течение одной речи, — писал вожак стаи. — Поставим ему оценку „плохо“ за его усилия. Но попросим его продолжать работать над заданием… Речь Байдена продемонстрировала его склонность скорее усложнить проблему, чем предоставить конкретное решение».

Статья Бродера не расстроила меня по существу: я выполнил домашнее задание в комитетах по международным отношениям и разведке, о чем он никогда не узнает. Но меня всерьез обеспокоило то, что никто во внешнеполитическом истеблишменте не встал на мою защиту. О том, что касалось моей базы знаний по вопросам внешней политики, моего многолетнего опыта в международных делах, моей интуиции и интеллекта, сказано не было. Эверилл Гарриман и Джейк Джавитс, которые знали о моих талантах, умерли. Генри Киссинджер был республиканцем. Я не был достаточно близок с кем-либо в правящих кругах, чтобы позвонить и попросить законной защиты. До моего официального выдвижения оставалось меньше недели, а я понимал, что, видимо, не смогу сказать ничего, чтобы убедить «монстров».

Чем ближе было выдвижение, тем больше я нервничал. Мне пришлось отбиваться от профессионалов, занимавшихся организацией кампании, которые не понимали, почему они должны планировать объявление о выдвижении вокруг выпускного вечера Бо и празднования дней рождения Джилл и Эшли. Кампания вторгалась в жизнь моей семьи. Станция стала неофициальным офисом борьбы Байдена за пост президента. Там всегда кто-то был — иногда люди, с которыми мы только что познакомились. Однажды утром, как раз перед объявлением, мы с Джилл поднялись наверх после очередного собрания. Мы переодевались для первого публичного мероприятия дня, и Джилл сидела за туалетным столиком. Солнечный свет косо падал через окно в нашу спальню. Это было почти идеальное утро. Я думал о том, как хороша наша жизнь в этот момент, а я собираюсь совершить нечто, что все изменит. До сих пор у нас были возможности к отступлению, но я понимал, что как только сделаю официальное заявление, пути назад не будет.

«Не хочу этого делать», — сказал я Джилл.

Она повернулась ко мне и ответила без малейших колебаний: «Ты должен это сделать. Слишком многие ждут от тебя этого». Джилл, всегда такая осторожная, начала ценить жертвы, которые другие люди принесли ради нас. Один из сотрудников, политтехнолог из Массачусетса, испортил отношения с собственным губернатором, Майклом Дукакисом, который также участвовал в гонке. Еще одна сотрудница покинула кабинет сенатора Джона Керри, и Джон был от этого не в восторге. Люди из моего предвыборного штаба отвергли других кандидатов, оставили работу или семью в Бостоне или Вашингтоне, чтобы переехать в Уилмингтон. Джилл не нужно было пояснять свою мысль. Я понял, что она имеет в виду. Было слишком поздно менять свое решение.

«Слишком многие», — повторила она.

Глава 10 Интеллектуальная схватка

В тот день, когда я объявил о выдвижении своей кандидатуры в президенты от Демократической партии, меня узнавала примерно пятая часть избирателей. Мне не нужны были социологи, чтобы понять это, — хотя они всегда были рады предложить свои услуги. Я ощущал это непосредственно на себе. Год назад на многолюдном мероприятии по сбору средств в Кливленде репортер местного телевидения заметил меня в зале и устремился ко мне со своим оператором: «Комиссар! — Он явно принял меня за Питера Уэберрота, вездесущего главу Олимпиады в Лос-Анджелесе, а затем комиссара высшей бейсбольной лиги. — Что привело вас в Кливленд?»

«Проверяем на допинг, — ответил я. — Журналистов».

Телевизионщики не стали дожидаться продолжения.

Я с болью сознавал, что подавляющее большинство людей за пределами Делавэра не знают меня как сенатора и ничего не слышали о моей карьере политика. С момента официального объявления меня кандидатом на выдвижение я полагал, что у меня есть еще около полугода, чтобы зарекомендовать себя перед американцами и заявить о себе. Если они узнают меня, считал я, у меня есть шанс победить.

Первая реальная возможность представилась мне в центре Уортхема[64] в первый день июля. Общественное телевидение назначило общенациональные теледебаты, организованные Уильямом Бакли, и все кандидаты от Демократической партии должны были присутствовать на них. PBS[65] обещала 10 миллионов зрителей — «разборчивых покупателей», которые смогут получить первое впечатление от всех претендентов. Поскольку Гэри Харт выбыл из гонки, расклад был таков: губернатор Массачусетса Майкл Дукакис, губернатор Аризоны Брюс Бэббит, конгрессмен от штата Миссури Ричард Гефардт, лидер движения за гражданские права преподобный Джесси Джексон и три сенатора — Пол Саймон из Иллинойса, Эл Гор из Теннесси и я. Число кандидатов было неудачное: пресса стала называть нас «семью гномами».

Хьюстонское мероприятие предоставило возможность широкой аудитории оценить нас всех, и я понимал, насколько это важно. Никогда не забуду телевизионные дебаты между сенатором Джоном Кеннеди и вице-президентом Ричардом Никсоном в кампании 1960 года. По существу дебаты закончились ничьей. Но Кеннеди был загорелым и здоровым, а Никсон — бледным и изможденным. Вице-президент пришел в студию после долгой череды выступлений. По сравнению с Кеннеди, который ненадолго сошел с дистанции, чтобы подготовиться и отдохнуть перед дебатами, Никсон выглядел как дохлая мышь, которую приволокла кошка.

Поэтому я попросил своих помощников запланировать два полных дня на подготовку к дебатам в отеле в Чикаго. Я решил съехать на обочину и сделать «домашнее задание» в Чикаго, а утром в день дебатов прилететь в Хьюстон, сделать зарядку и немного отдохнуть, чтобы вечером выглядеть свежим. Ведь это будет момент, когда нация впервые увидит Джо Байдена, и я должен быть в идеальной форме.

Я мог бы попросить больше времени, но в Калифорнии уже был запланирован раунд сбора средств, и его нельзя было перенести. Кампания всегда требовала большого количества денег. Итак, в пятницу, 26 июня, мы с Джилл сели в самолет вместе с нашими помощниками Томми Валлели и Рут Берри и отправились в Лос-Анджелес, чтобы потрясти денежное дерево. Пока мы были в воздухе, Белый дом сделал объявление, которое изменило мою жизнь так, как я не мог и предполагать. Как только мы приземлились, один из наших местных сотрудников подскочил к Валлели. «Сенатор должен срочно позвонить в офис, — сообщил он Томми, но я тоже услышал новость. — Судья Пауэлл подал в отставку!»

Это было плохо для страны и плохо для меня. Я уже сомневался в том, что смогу одновременно баллотироваться в президенты и возглавлять судебный комитет. Я не представлял себе, как можно совместить предвыборную кампанию с планированием и руководством слушаниями по утверждению кандидатуры в Верховный суд. То, что в отставку ушел именно Льюис Пауэлл, ухудшало положение еще сильнее. Пауэлл был назначенцем Ричарда Никсона. Утверждая его кандидатуру, от него ожидали, что он будет дружелюбен к бизнесу и проявит жесткость в отношении закона и порядка. Но в последние годы Пауэлл сыграл решающую роль в голосовании по ряду спорных вопросов об абортах, антидискриминационных мерах и отделении церкви от государства (его голос оказался пятым против четырех). Судья Пауэлл по сути удерживал Верховный суд от ратификации консервативной социальной программы президента Рональда Рейгана.

Большая часть повестки Рейгана не пользовалась народной и законодательной поддержкой, поэтому суд был его шансом осуществить «революцию Рейгана». «Назначение двух судей в Верховный суд могло бы сделать больше для продвижения социальной повестки (вопрос о школьной молитве, борьба с порнографией и насилием, вопрос о праве на жизнь, отмена квот в сфере занятости), чем все, что Конгресс может сделать за 20 лет», — написал в 1986 году директор по коммуникациям Белого дома Патрик Бьюкенен. Рейгановский Белый дом уже посадил в суд Антонина Скалию, поэтому, если страна поверит ему на слово, отставка Пауэлла позволит президенту сохранять доминирование еще на целое поколение или даже больше.

«Найди Марка», — сказал я Валлели.

К тому времени как я связался с Марком Гитенштейном, моим главным юрисконсультом в судебном комитете, он уже успел поговорить с Джоном Болтоном из министерства юстиции Рейгана. У Болтона, который впоследствии, при Джордже Буше, стал спорным и неофициальным послом в ООН, было сильное ощущение, что новым кандидатом станет любимец консервативного движения, судья федерального апелляционного суда Роберт Борк. Марк сообщил мне, что Белый дом уже размахивает интервью, которое я годом ранее дал газете Philadelphia Inquirer. Он прочитал мне выдержки оттуда: «Допустим, администрация пришлет Борка, и после завершения нашего расследования станет ясно, что он очень похож на Скалию… Мне придется голосовать за него». Я помнил это интервью. Я просто пытался сказать, что не позволю либеральным группам указывать мне, как голосовать. Я бы принял решение на основе собственного расследования. «Я сказал „после завершения нашего расследования“, — напомнил я ему. — И потом, это совсем другое».

В свое время Скалия заменил другого консерватора. Но в отличие от его восхождения по ступеням Верховного суда, судья Борк изменил бы идеологический баланс. Президент был волен попытаться изменить политический состав суда, но я полагал, что Сенат при желании имеет право заблокировать эту попытку.

Гитенштейн устроил для меня селекторное совещание с учеными-конституционалистами и юристами, как либеральными, так и консервативными, которые были знакомы с послужным списком судьи Борка. Все сходились на том, что он не Льюис Пауэлл. По их сведениям, он был очень консервативен и с презрением относился ко многим знаковым решениям суда Уоррена, связанным с правами на неприкосновенность частной жизни и правами подозреваемых в уголовном преступлении, а также к более поздним решениям суда Бургера по абортам и антидискриминационным мерам. Борк, как они сказали, неоднократно заявлял на форумах, что не постесняется отменить ранее принятые решения.

Когда я в тот день закончил переговоры с экспертами, у меня уже были серьезные сомнения относительно судьи Борка. Одно я знал наверняка: идеологически мотивированный кандидат, избранный за его готовность отменить устоявшийся прецедент, вызовет раскол и спровоцирует ненужную борьбу. Я опубликовал заявление, которое, как надеялся, предотвратит эту кровавую бойню:

В последние 15 лет судья Пауэлл имел решающий голос в тех вопросах, которые касались гражданских прав и свобод. Весы правосудия не должны склоняться под давлением идеологических предубеждений. Я буду сопротивляться любым попыткам администрации сделать косвенно то, что ей не удалось непосредственно в Конгрессе, а именно навязать идеологическую повестку дня нашей юриспруденции. В свете особой роли, которую так превосходно сыграл Льюис Пауэлл, воспользовавшись своим правом решающего голоса по многим делам огромной важности, я с особой тщательностью буду изучать любого кандидата, склонного к отмене давно установленных гарантий, которые стали частью социальной структуры, связывающей нас как нацию.

Статья II, раздел II Конституции дает президенту право выбирать судей Верховного суда «по совету и с согласия Сената». Я решил, что пришло время дать совет, и позвонил начальнику штаба Рейгана Говарду Бейкеру, чтобы узнать, смогу ли я воспрепятствовать выдвижению Борка. Раньше Бейкер был моим коллегой в Сенате. Он был умеренным республиканцем из Теннесси и пользовался уважением членов Сената по обе стороны прохода. Президент привел Бейкера в Белый дом, чтобы тот выправил накренившийся корабль. Расследование «Иран — контрас» (которое показало, как администрация Рейгана бросила вызов Конгрессу и федеральному закону, финансируя контрас в Никарагуа и обменивая оружие на заложников в Иране, чтобы собрать наличные) и этические скандалы вокруг генерального прокурора Эда Миза и других чиновников администрации нанесли серьезный удар по Белому дому. Промежуточные выборы в прошлом году выглядели как выговор президенту. Демократы вернули себе Сенат, и теперь у нас был удобный перевес в 10 голосов. Многие из новых демократов были из южных штатов, на которые рассчитывали республиканцы. Поговаривали, что 75-летний Рейган теряет политическую подачу.

У Говарда Бейкера был безошибочный политический радар, и он должен был знать, что администрация не в состоянии вести жесткую борьбу. Судя по моему опыту, он никогда не был человеком, который стремится ввязаться в политическую драку. Он согласился встретиться со мной до того, как будет принято решение о претенденте.

Я обосновался в Чикаго, надеясь, что все равно купил пару дней, и с нетерпением ждал некоторого перерыва, чтобы подготовиться к дебатам в Хьюстоне. От рекомендованного экспертами откровенного призыва поколения к оружию я отказался: это было слишком узко и не соответствовало тому типу президента, которым я хотел быть. Те части выступления, которые касались торговли, энергетической политики, образования, окружающей среды, ближневосточного мирного урегулирования или новых реалий в отношениях с Советским Союзом, у меня сомнений не вызывали. Но я продолжал искать простой, прямой и лаконичный язык, связывающий государственную политику с моими глубочайшими личными убеждениями. Мне необходимо было подумать, и два полных дня подготовки к дебатам с консультациями ведущих специалистов и политтехнологов должны были помочь. Однако большинство моих сотрудников вступали со мной в пререкания по поводу основных идей или своего собственного места в кампании. Хуже того, кто-то пригласил какого-то бизнесмена и пытался заставить меня подписаться под тем, чтобы этот незнакомец взял на себя руководство кампанией. Так что подготовка к дебатам началась шатко. А я все еще пытался заглушить свои непроходившие головные боли тайленолом, принимая теперь таблеток по десять в день. Я заявил Теду Кауфману, что, может быть, пора покончить с политическими гуру — просто уволить их всех и начать все сначала. И тут Говард Бейкер перезвонил мне по поводу назначения в Верховный суд: «Джо, тут все продвигается довольно быстро, — сказал он. — Неплохо бы тебе подъехать».

— Говард, я думал, мы сначала поговорим.

— Поговорим, — ответил он. — Но лучше сделать это сегодня днем.

Сидя в самолете, летевшем в Вашингтон, я продолжал подготовку к дебатам, но не могу сказать, что был сильно сосредоточен на торговой политике или реформе образования. Когда мы приземлились в Вашингтонском национальном аэропорту, нас встретил полицейский эскорт и препроводил прямо в кабинет лидера большинства Роберта Берда, расположенный рядом с сенатским этажом в Капитолии. Берд, Бейкер и генеральный прокурор Миз ждали меня. Мне было почти жаль генерального прокурора: плакаты и футболки с надписью «Миз — свинья» появлялись по всей стране. Даже под давлением неприятных разоблачений о его неблаговидной и, возможно, незаконной роли в скандале, связанном с нью-йоркской компанией, которая получила контракты без торгов от министерства обороны, Миз был настроен весело и доброжелательно. Вместе с тем мне было известно, что президент все еще прислушивается к его мнению, и я знал, что он проталкивает Борка. Борк был интеллектуальным странствующим рыцарем того движения, которое стремилось вернуть расширенное толкование прав подозреваемых в уголовном преступлении, индивидуальных свобод и принципов экономической политики «Нового курса» Рузвельта, которого придерживался суд Уоррена. Миз был самым высокопоставленным правительственным чиновником этого движения. Генеральный прокурор выступал с речами о том, что он называл «юриспруденцией первоначального намерения», которая по сути позволяла законодательным органам штатов выбирать, какие из конституционных гарантий в Билле о правах они будут предлагать своим гражданам. Миз играл по-крупному.

Под большой люстрой в кабинете Берда Бейкер и Миз представили нам список потенциальных кандидатов в Верховный суд, причем зачитали имена одно за другим, чтобы понаблюдать за реакцией как Берда, так и моей. Когда они добрались до Борка, я высказал предположение, что его будет трудновато продать демократическому Сенату. Тогда Бейкер спросил Берда, есть ли у него проблемы с Борком, и Берд сказал, что не будет блокировать выдвижение Борка. Мне показалось, что Берд в сущности предлагает поддержать Борка.

«Если вы будете настаивать на кандидатуре Борка, — перебил я, — лето будет долгим и жарким».

История о том, как Берд оставил меня в подвешенном состоянии, видимо, дошла до Бродера. «Байден действительно находится под прицелом, — написал он в Washington Post на следующее утро. — Он должен пройти испытание, в котором не может позволить себе проиграть… Если Байден намерен оспаривать выбор президента, ему следует заручиться поддержкой… Если демократический Сенат утвердит судью Верховного суда, которого Байден поклялся сокрушить, он останется висеть на волоске. Президенту понравится этот бой». Когда я летел в Хьюстон на дебаты PBS, то надеялся, что Говард Бейкер не согласится с Эдом Мизом.

Я понял, что что-то случилось, когда сошел с трапа самолета в Хьюстоне, где меня ждала орда репортеров с камерами. Что насчет Борка? Что насчет Борка? Что насчет Борка? Рейган объявил о выдвижении Борка, когда я был в воздухе. Собираетесь ли вы бороться против его назначения? У вас есть голоса? Никогда еще я не попадал в такую большую и шумную журналистскую толпу, и если у меня еще оставались какие-то сомнения, то эта галдящая орава только укрепила мою уверенность в том, насколько серьезные последствия повлечет это назначение не только для политики, но и для будущего нации. Все, что я мог сделать, — это пообещать провести судье Борку полное и справедливое слушание. Но я также ясно дал понять, что, учитывая известные мне факты, судья вряд ли получит мою поддержку.

Я уже отказался от отдыха и релаксации, но теперь мне пришлось пропустить и последние минуты подготовки к дебатам. Дебаты в тот вечер прошли для меня как в тумане. Мысли мои были заняты совсем другим, к примеру тем, как группа Рейгана пытается переключить внимание с репутации Борка на меня. И у них было множество помощников. Джордж Уилл, консервативный обозреватель, уже лил воду на мельницу Белого дома, приводя цитату из Philadelphia Inquirer как доказательство того, что я действовал недобросовестно. «Полгода назад Байден… был назначен председателем судебного комитета — вот пример того, как человеку вручают веревку, достаточно длинную, чтобы повеситься, — писал Уилл. — Теперь Байден, невероятно съежившийся кандидат в президенты, сделал сальто над своими пышно разрекламированными принципами… Байден сменил пластинку либо потому, что разные группы дергали его за поводок, либо, что еще хуже, чтобы подготовиться к акту упреждающей капитуляции».

К тому времени, как я вернулся в Вашингтон, там было жарко. Сенатор Тед Кеннеди, второй по рангу демократ в судебном комитете, уже выступил с заявлением в Сенате: «Америка Роберта Борка — это страна, в которой женщины будут вынуждены делать аборты на задворках, черные будут сидеть за отдельными обеденными столами, мерзавцы-полицейские смогут ломать двери в домах граждан, а школьникам нельзя будет рассказывать об эволюции». Либеральные группы обещали аналогичную лобовую атаку на Борка. У некоторых из их представителей уже собиралась пена у рта. Директор отделения NAACP[66] в штате Нью-Йорк пригрозил свергнуть сенатора-демократа Патрика Мойнихана, если тот не выступит против Борка. И Джордж Уилл оказался прав в одном: группы пытались дергать меня за поводок.

Еще до того, как Борк был выдвинут кандидатом, директор Федерации женщин-юристов заявила, что Джо Байдену стоит сосредоточиться на этой теме и «проявить лидерство, которого мы ожидаем от председателя сенатского судебного комитета… Если ему это не удастся, самое разумное для него будет тщательно подумать об отставке».

Участники баталии начинали переходить на личности. Если либеральные группы уже нападали на меня, можно было представить, что они сделают с Борком. Все это на глазах переходило в оскорбления. Борка обзовут расистом, сексистом, орудием богатых и могущественных. Даже если бы все это было правдой, это была худшая из возможных стратегий, в реализации которой я не хотел участвовать. Я сказал об этом Борку, когда он посетил мой офис через несколько недель после того, как было объявлено о его выдвижении. К тому времени я уже достаточно изучил его взгляды на Конституцию, чтобы убедиться, что буду выступать против его кандидатуры. Я не понимал, как ему удастся обойти те крайние позиции, которые он занимал во множестве статьей и выступлений. Помимо всего прочего, он отказался признавать общее право на частную жизнь. Вместе с тем во время нашей первой и единственной личной встречи я заверил судью Борка, что ему обеспечено справедливое слушание в судебном комитете и что я предоставлю ему возможность подробно изложить свою точку зрения. Я уже предупредил главу самой крупной коалиции за гражданские права, что никакого флибустьерства[67] не будет. Мы не станем полагаться на правила и тактику Сената. Судья получит голоса за или против от всего Сената. И я дал ему слово, что не буду заниматься личными нападками.

Через несколько часов я встретился с лидерами различных либеральных групп. Первым делом я прояснил для всех собравшихся, что все мною сказанное предназначается только для их ушей. Я сообщил им, что осознаю так же хорошо, как и они, что назначение Борка имеет историческое значение, и заверил их, что вложу в слушания все свое время и энергию, несмотря на язвительные замечания некоторых присутствующих. У меня серьезные сомнения насчет Борка, сказал я им, но в качестве совета предложил охладить свои реактивные двигатели, иначе они упустят шанс остановить его до того, как начнется процесс выдвижения. У групп нет голосов, чтобы остановить Борка, если они собираются играть на либеральной базе. Если в Сенате есть аргумент против Борка, он должен быть представлен республиканцам и демократам в политическом центре. А если мы попытаемся сделать это через референдум о праве на аборты, например, то проиграем. «Послушайте, я хочу прояснить еще кое-что… Я решу, какова будет стратегия для тех из нас, кто беспокоится из-за Борка… Если бы я возглавлял эту борьбу, она бы не касалась какого-то одного вопроса». Я сказал им, что не собираюсь вовлекать их в дискуссию о тактике. Я буду работать с этой номинацией по-своему. Собравшиеся не возражали.

Не прошло и нескольких минут после того, как я покинул собрание, а из New York Times уже звонили моим сотрудникам и просили подтвердить, что я обещал группам «возглавить борьбу» против Борка. Я этого не делал, но не хотел выглядеть так, будто я в частном порядке говорю, что против Борка, а публично все еще собираюсь подождать и посмотреть. Я достаточно много знал о Борке и считал, что он не сможет убедить меня в том, что подходит для суда. Поэтому мы не стали оспаривать эту историю. Когда на следующий день был опубликован отчет, Times снова отметила мое заявление в Philadelphia Inquirer годом ранее. Создавалось впечатление (и Белый дом с радостью его использовал), что мне угрожали группы, и я поддался давлению. Так что теперь все выглядело так, будто я выполняю их приказ. И меня за это закидали камнями. Один центристский обозреватель назвал меня «козлом отпущения либеральных групп давления». Белый дом представлял историю о том, что я преследую Борка, как циничную тактику с целью получить поддержку на президентских праймериз Демократической партии. По словам Марлина Фицуотера, пресс-секретаря президента, его босс считает «прискорбным», что я «решил политизировать слушания таким узкопартийным образом». И это сработало. На следующий день в Washington Post вышла редакционная статья: «Как может Борк получить справедливое слушание от сенатора Байдена, который уже взял на себя роль прокурора вместо присяжного в судебном комитете?» Несколько недель спустя сенатор Эл Гор из Теннесси, который также баллотировался от Демократической партии, начал использовать выдержку из этой статьи. Гор воздерживался от высказывания собственной точки зрения, а меня обвинил в том, что я последовал примеру из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла: «Сперва казнь, а потом уж приговор!»

Добро пожаловать, сказал я себе, на темный перекресток, где президентская политика встречается со спорной кандидатурой в Верховный суд. Я добрался туда первым, и у меня было не особо много доброжелателей. Республиканцы в Белом доме и вокруг него цеплялись за власть, используя в основном тактику личных нападок, обоснованных или нет. И со мной они играли именно по этой схеме. За две недели, прошедшие с тех пор, как Льюис Пауэлл ушел в отставку, я успел побывать болтуном, орудием либеральных групп, беспринципным оппортунистом и человеком, совершенно не способным противостоять гигантскому интеллекту судьи Роберта Борка или политическому мастерству рейгановского Белого дома. Как выразился автор заголовка в Washington Post: «Сенатор проигрывает». Я был почти уверен, что не проигрываю, но меня определенно переиграли политически. Белый дом провел блестящую оркестровку ранней прессы по Борку, и нам предстояло многое наверстывать.

Политика Борка на ранних демократических праймериз была довольно ясной. По мере того как демократы в Айове и Нью-Гэмпшире узнавали больше о судье, они начинали массово выступать против него. Лоуэлл Джанкинс, почетный председатель моей предвыборной кампании в Айове, и Дэвид Вильгельм, который работал в этом штате от моего имени, видели большой плюс в драматической публичной схватке с Борком. Джанкинс только что закончил долгую борьбу за позицию лидера большинства в Сенате штата Айова, так что знал свое дело. Он прилетел в Вашингтон, чтобы уговорить меня жестко выступить против Борка, причем скоро. «Гефардт, Дукакис, даже Бэббит собираются выступить против Борка на съезде NAACP. Все спрашивают, где Байден!» Я ответил, что сейчас не время. Это больше, чем политика. Я сворачивал на обочину, чтобы подготовиться к встрече с Борком. Президентские дела устроятся сами собой.

По правде говоря, я определился со стратегией разгрома Борка примерно через неделю после его выдвижения. Первое, что надо было сделать, это внести изменения в процесс слушаний, который еще недавно был сосредоточен почти исключительно на характере и квалификации претендента. Роберт Борк был юристом до мозга костей. Он занимал посты генерального солиситора Соединенных Штатов, исполняющего обязанности генерального прокурора Соединенных Штатов, был уважаемым профессором права в Йельском университете и судьей окружного апелляционного суда округа Колумбия. Способ остановить Борка, как виделось мне, содержался в вопросе о его судебной философии (или идеологии), выходившей за пределы мейнстрима, — и это было довольно рискованно. Для такого рода борьбы в Сенате не было ни одного современного прецедента. Все время, что я работал в Сенате, да и раньше, когда учился в юридическом колледже, существовало общее представление о том, что если претендент на пост в Верховном суде обладает интеллектуальными способностями, обширным опытом работы с конституционным правом и разумным судебным темпераментом, а также не совершил никаких преступлений против нравственности, Сенат обязан утвердить его кандидатуру. Идеология была третьим рельсом для назначений в Верховный суд. У президента должен быть выбор. Когда Скалия, самый консервативный судья, который был выдвинут за последние десятилетия, проходил через Сенат в 1986 году, он набрал 98 голосов за и ни одного против. Даже сенатор Тед Кеннеди, который молотил Борка, не голосовал против Скалии.

Вместе с тем, я знал, что в 60-х годах жесткая борьба за кандидатуры в Верховный суд обходила вопросы идеологии и касалась в основном характера кандидата. Эйб Фортас (финансовые нарушения), Г. Харролд Карсуэлл (компетентность) и Клемент Хейнсворт (судебная этика) были отвергнуты за личные недостатки, и хотя было ясно, что причина состояла в идеологии, говорить об этом было не принято. Претензии к личным качествам в каждом случае просто обеспечивали оппозиции прикрытие.

Я решил, что настало время открыто заняться идеологией и избегать личных нападок. Я намеревался доказать своим коллегам, что если президент хочет выдвинуть кандидатуру Борка на основе заявленной им конституционной философии, Сенат обязан исследовать смысл и потенциальные последствия этой философии. Я поручил своим сотрудникам изучить долгую историю процесса утверждения, чтобы подкрепить этот аргумент. И то, что они нашли, меня не удивило. Двадцать третьего июля 1987 года, встав со своего места на сенатском этаже, я изложил долгую и принципиальную историю учета политической идеологии при рассмотрении вопроса о судье Верховного суда. Я привел исторические прецеденты, напомнив о неудачном назначении Джорджем Вашингтоном Джона Ратледжа в 1795 году и ожесточенных боях вокруг попыток Эндрю Джексона усадить судей, которые помогли бы ему разгромить второй банк Соединенных Штатов. Когда Франклин Делано Рузвельт попытался заставить Конгресс увеличить число судей в отчаянной попытке обойти недружественный суд, Сенат заткнул ему рот. Вот что я сказал своим коллегам:

Последним кандидатом, отвергнутым исключительно по политическим или философским соображениям, был Джон Паркер, выдвиженец Герберта Гувера [в 1930 году]. И в случае судьи Паркера дебаты были сосредоточены на непосредственном результате добавления в суд консерватора не меньше, чем на мнениях самого кандидата. Научные заслуги Паркера были безупречны. Но республиканцы, обеспокоенные консервативным курсом, который суд принял под руководством [главного судьи Уильяма Говарда] Тафта, начали организовывать оппозицию. Их аргументы были основаны на трех утверждениях… Во-первых, Паркер недружелюбно относился к лейбористам; во-вторых, он был против политической активности чернокожих и против того, чтобы признать за ними право голоса; и в-третьих, его назначение было продиктовано политическими соображениями.

Взгляды Паркера в апелляционном суде привлекли внимание к его позиции в отношении лейбористской деятельности. Он поддержал контракт «желтой собаки», который устанавливал в качестве условия найма обязательство работника никогда не вступать в профсоюз.

Но наиболее красноречиво аргументы в пользу оппозиции высказал сенатор [Уильям] Бора из Айдахо: «[Наши судьи] рассматривают дела, опираясь на то, что делаем мы. Поэтому чрезвычайно важно, чтобы мы, в свою очередь, рассмотрели эти вопросы».

А сенатор [Джордж] Норрис из Небраски добавил волнующие слова, которые нам бы хорошо запомнить: «Когда мы рассматриваем кандидатуру судьи… мы должны знать, не только хороший ли он адвокат, не только честен ли он — и я признаю, что кандидат обладает обоими этими качествами, — но мы должны знать, как он подходит к великим вопросам человеческой свободы».

Кандидатура Паркера на место в суде была отвергнута 41 голосом против 39.

Я отметил, что место, которое потерял Паркер, занял человек, обеспечивший решающий голос в заключении 1937 года, которое расчистило путь для «Нового курса» президента Рузвельта. Это голосование позволило президенту, Конгрессу и правительствам штатов составить новый общественный договор, который наша нация соблюдает с тех пор. Верховный суд с Паркером в составе, скорее всего, заблокировал бы, например, закон о социальном обеспечении.

Далее в своей речи я напомнил некоторым своим коллегам об их собственной роли в истории «совета и согласия»[68].

Высокопоставленный республиканец в судебном комитете Стром Термонд сам ссылался на идеологию в процессе утверждения судьи Тергуда Маршалла, первого афроамериканца, занявшего должность судьи Верховного суда. «Сенатор Термонд подчеркнул важность баланса: „Это означает, что для изменения характера будущих решений Верховного суда потребуются еще два консервативных судьи“».

Термонд, продолжил я, выразил похожие соображения в следующем году, когда президент-неудачник Линдон Джонсон выдвинул кандидатуру Эйба Фортаса на место председателя Эрла Уоррена. «Я утверждаю, — обратился он к членам палаты, — что Верховный суд взял на себя такую мощную роль в качестве политического деятеля в правительстве, что Сенат просто обязан интересоваться мнениями будущих судей — главных судей — в том, что касается объемных вопросов, стоящих перед американским народом, и роли суда в решении этих вопросов».

Я рассказал коллегам, как во время выдвижения Фортаса один сенатор привел аргументы молодого адвоката Уильяма Ренквиста, нынешнего председателя Верховного суда. «Еще в 1959 году, — объяснил я, — мистер Ренквист обратился в журнал Harvard Law Record по поводу восстановления практики Сената „тщательно изучать судебную философию кандидата в Верховный суд, прежде чем голосовать за его утверждение“».

«Суть дела вот в чем, — подытожил я в тот день. — Мы вновь сталкиваемся с решительной попыткой популярного президента подчинить Верховный суд своим политическим целям. Никто не должен оспаривать его право на такую попытку. Но никто не должен оспаривать и обязанность Сената отвечать».

За 34 года работы в Сенате было не так уж много моментов, когда я считал, что помог изменить курс этого института, но когда я подошел к концу своей речи, такое чувство у меня возникло. «Поскольку мы готовимся к выражению разногласий по существу дебатов, пусть никто не оспаривает их условий — пусть никто не отрицает наше право и нашу обязанность рассматривать вопросы существа дела при голосовании. Ведь сами отцы-основатели стремились к этому».

После выступления сенатор Арлен Спектер сгреб меня в объятия и признался, что никогда прежде не слышал убедительных аргументов в пользу использования идеологии в качестве критерия оценки кандидата в Верховный суд. Спектер был умеренным республиканцем из Пенсильвании и позже сыграл ключевую роль при голосовании в судебном комитете. Реакция Спектера была первым свидетельством того, что я могу добиться некоторого успеха, устанавливая основные правила слушаний. Когда два новоизбранных южных демократа встали на мою сторону в споре, я был уже почти уверен, что нашел поддержку там, где это действительно имело значение, — в Сенате Соединенных Штатов.

Речь в зале заседаний касалась только конституционных прерогатив Сената; я упомянул судью Борка лишь вскользь и только для того, чтобы отметить его выдвижение. Но пока мы работали над установлением этого конституционного маркера, сотрудники комитета уже готовили информационные материалы с судебными заключениями Роберта Борка и его научными статьями. После многих лет работы в академических институтах и в качестве судьи он оставил после себя огромный бумажный след, который вел прямо к его основным убеждениям и судебной философии. Он не стеснялся выставлять свои взгляды на всеобщее обозрение. Я засел за книги, и мы начали серию встреч с потрясающе умными учеными-конституционалистами, либералами и консерваторами, которые помогали мне анализировать академические и судебные взгляды Борка. Я не тратил время на выяснение того, как битва с Борком повлияет на мои шансы в президентской гонке, но чем больше я узнавал о судье, тем сильнее убеждался, что его нужно держать подальше от Верховного суда.

Изучение судебной и конституционной философии Роберта Борка дало мне возможность пересмотреть мои собственные представления об основах американской демократии. Я обнаружил, что у нас с судьей Борком совершенно разные взгляды на сферу применения и значение Конституции Соединенных Штатов, и я помню момент, когда мне это стало совершенно ясно. Мы беседовали с несколькими учеными и мыслителями-правоведами на боковом крыльце Станции, и тут профессор юридического факультета Университета Дьюка Крис Шредер сказал нечто, что привлекло мое внимание. Он прочел о Борке все и был восхищен его аргументами. Шредер не считал, что Борк зашел так далеко, как радикалы из чикагской школы, которые считали, что суд 1930-х годов был прав, отменив законодательство «Нового курса» Рузвельта и почти полностью исключив правительство из свободного рынка. «Он полагает, что пока Конгресс действует в своей сфере, он может противостоять рынку». Но Борк разделял основную концепцию Конституции чикагской школы и поддерживал узкую роль судьи в толковании законов страны. Согласно линии мышления Борка, единственный инструмент, с которым судьи должны работать при определении того, «что такое закон», — это намерения законодателей, которые написали закон.

Я спросил Шредера о взглядах Борка: «Каждый законодательный акт — это просто договор или сделка, заключенная народными представителями в определенный момент времени, и, как и деловой договор, должен быть прочитан буквально?»

«Верно».

«Значит, согласно Борку, Конституция и закон о гражданских правах 1965 года ничем не отличаются, скажем, от законопроекта об общественных работах? В них нет оживляющего духа?»

«Все гораздо фундаментальнее, — пояснил Шредер. — Индивидуальный выбор защищен, потому что человеческие цели и стремления считаются по существу субъективными и произвольными. Цитируя Борка, „нет принципиального способа предпочесть какую-либо заявленную человеческую ценность какой-либо другой“». По мнению Борка, добавил Шредер, судья не имеет права делать субъективный выбор относительно того, какие человеческие ценности заслуживают защиты от власти большинства.

«А как сюда вписываются понятия порицания предрассудков или приоритета человеческого достоинства?» — спросил я.

«А они и не вписываются, если не включены в конкретную ссылку в статуте[69] или Конституции, а если нет, то права просто не могут быть реализованы судами. Дискриминационные предрассудки, враждебность по отношению к иммигрантам, терпимость к инакомыслию, сострадание к жертвам нищеты — все это произвольно, на паритетных началах».

Затем Шредер процитировал статью Борка в журнале Indiana Law Review, в которой судья утверждает, что нет твердых юридических оснований для того, чтобы отдать предпочтение праву мужа и жены использовать контрацепцию перед правом энергетической компании свободно загрязнять окружающую среду. «Наблюдатель должен быть в состоянии сказать, — продолжил Шредер мысль Борка, — справедливо ли вывод судьи вытекает из посылок, данных авторитетным внешним источником, и не является ли он просто вопросом вкуса и мнения».

«В общем, — подвел я итог, — у Борка и его друзей есть только два варианта для судьи, когда он решает дело: внешние источники, которые являются буквальными словами статута или Конституции, с одной стороны, и его предрассудки — с другой. И он должен выбирать только первый».

В ответ Шредер развил мою мысль: «И все внешние источники в конечном счете сведены ровно к одному типу. Завещания, договоры, уставы и конституции — в основе своей одно и то же».

К тому времени как у меня состоялся этот разговор с профессором права, я уже глубоко погрузился в чтение Борка, но этот разговор высветил суть моего дискомфорта по поводу судебной философии кандидата. «Конституция Борка, — сказал я, — это в сущности договор, который следует толковать узко, — ни больше ни меньше. В ней нет духа; это не отражение надежд и чаяний американского народа».

Роберт Борк был человеком емкого и острого ума, но мне начинало казаться, что он попал в ловушку собственной интеллектуальной игры. Я не считал, как многие либеральные группы, что Борк ведет единоличный крестовый поход, направленный на подавление индивидуальных прав и свобод. На мой взгляд, философия Борка об ограниченной роли судьи была настолько продуктом интеллектуально последовательной и абсолютно академической конструкции, что вывела его на странные и механистические позиции, которые на практике отбросили бы назад права и свободы. Например, я знал, что Борк внес свой вклад в Фонд планирования семьи. Я пришел к выводу, что Борк, вероятно, лично был сторонником выбора, но он был интеллектуально честен, говоря, по сути: я буду голосовать за кандидата — сторонника выбора, чтобы проголосовать за закон, разрешающий женщинам делать аборты. Но я не могу найти это право, четко прописанное в Конституции, поэтому в своей роли судьи я не могу защищать его только потому, что лично считаю его достойным защиты.

На некоторых наших встречах в Станции консервативный ученый-юрист Филип Курланд излагал логику и доводы, которые скрепляли аргументацию Борка. Курланд уважал взгляды Борка и мог подробно передать их, поскольку общался с судьей лично. Часть утверждений Борка выражает законную озабоченность: если вы позволите девяти избранникам, назначенным на всю жизнь, устанавливать планку, то что мешает им просто самостоятельно составить перечень основных прав? Борк сомневался, что существует фундаментальное право, которое превосходит право общества через своих избранных должностных лиц определять набор ценностей страны, — если только это право не записано особо в Конституции.

Это законный академический аргумент, но Льюис Пауэлл, которого Борк собирался сменить, подчеркнул, что за почти 200 лет суд никогда не выходил далеко за пределы интересов общества и редко не оправдывал доверие страны. «Мы должны верить в суд», — сказал Пауэлл. Я действительно считал Роберта Борка человеком честным и здравомыслящим, и мне было грустно, что он мало доверял своим лучшим инстинктам. Частью работы судьи является использование собственной мудрости, интеллекта и сострадания. Даже Феликс Франкфуртер, чья юриспруденция почти всегда подчинялась воле политического большинства, заявил: «Полагать, что определенного судебного решения можно было бы избежать… значит предполагать, что наиболее важным аспектом конституционного судопроизводства является функция неодушевленных машин, а не судей».

Франкфуртер, как и почти все судьи, служившие в суде, и как большинство самих отцов-основателей, считал, что существуют фундаментальные права, которые заслуживают защиты судов, независимо от того, были ли они конкретно перечислены в Конституции. И именно в этом месте я непримиримо расходился с судьей Борком. Я тоже верил, что существуют естественные права, которые предшествуют любым письменным политическим или юридическим документам; мы обладаем этими правами просто потому, что мы дети Божьи. «Мы считаем эти истины самоочевидными, — писали авторы нашей Декларации независимости. — Считаем, что все люди созданы равными, что Создатель наделил их определенными неотчуждаемыми Правами, среди которых Жизнь, Свобода и стремление к Счастью. Что для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие свою справедливую власть с согласия управляемых». Для меня это была центральная сияющая идея, которая освещает путь нашей демократии и определяет отношения между отдельными гражданами и правительством. Я считал, что если бы не было Конституции, люди все равно имели бы право жениться на ком хотят. Мы по-прежнему имели бы право видеть наше биологическое потомство, право говорить и право исповедовать религию. Судья Борк, однако, полагал, что у нас есть права, потому что нам их дает Конституция — причем неохотно. Как судья он не признавал основных прав человека за пределами того, что прописано в Конституции.

Этот спор возвращал нас к самым истокам. Джеймс Мэдисон, которого более чем кого-либо можно назвать отцом Конституции, подразумевал, что она должна расширяться за счет индивидуальных прав и свобод. И он волновался, что Билль о правах может фактически сузить свободу, что, если создатели перечислят определенные права, те, которые не названы, окажутся недоступными для граждан. Девятая поправка должна была решить эту проблему: «Перечисление в Конституции определенных прав не должно толковаться как отрицание других прав или пренебрежение этими правами, сохраняемыми народом».

Когда Верховный суд впервые изложил свои конституционные аргументы об основополагающем праве на неприкосновенность частной жизни в деле «Грисволд против Коннектикута» в 1965 году, судья Артур Голдберг написал: «Утверждать, что право, столь фундаментальное и глубоко укоренившееся в нашем обществе, как право на частную жизнь в браке, может быть нарушено, потому что это право не гарантировано многословно первыми восемью поправками к Конституции, значит игнорировать Девятую поправку и не придавать ей абсолютно никакого значения… Девятая поправка свидетельствует о вере авторов Конституции в существование основных прав, которые прямо не перечислены в первых восьми поправках, и об их намерении не считать перечень включенных в нее прав исчерпывающим».

Но рассуждения Голдберга были основаны именно на том виде судебной логики, который беспокоил Борка. Для Борка Девятая поправка была расплывчатой и заманчивой формулировкой, которая заманивала судей туда, куда им идти не следовало. Он решил, что Девятая поправка полезна судьям не более, чем водяная клякса на странице, и поэтому ее следует игнорировать.

Через несколько недель после выдвижения кандидатуры Белый дом опубликовал «Материалы о судье Борке» — документ, в котором Борк был назван умеренным, наравне с судьей Льюисом Пауэллом. В статье были затемнены крайне противоречивые взгляды Борка. Если такова стратегия Белого дома, подумал я, то она идет вразрез с характером кандидата. Я не думал, что Борк сам пойдет на слушания и будет отстаивать свои убеждения. У него были хорошо аргументированные взгляды, которые он решительно высказывал, и я полагал, что он будет чертовски честен, защищая их. Позже Борк признался, что рассматривал службу в суде как «интеллектуальный пир». Для меня предстоящие слушания должны были стать интеллектуальной схваткой.

К началу августа во мне окрепла уверенность, что если втянуть Борка в дискуссию о фундаментальных правах, его можно будет удержать подальше от суда — и для страны это будет лучше. Но здесь не было места для ошибок. Нашлось бы много и других сенаторов, способных побороться с этим выдвижением, но как председатель я понимал, что должен буду встретиться с Борком решительно и лично. Я осознал, что надо быть готовым к этому.

Я вырезал огромные блоки из графика кампании — по два-три дня подряд, — ради встреч с юристами и изучения информации о Борке. Я назначил слушания на 15 сентября, а это означало шесть недель подготовки, еще две или три недели слушаний, а затем, возможно, жесткий бой в Сенате. Я собирался управлять этим голосованием. Люди, которые вели президентскую кампанию Байдена в Айове и Нью-Гэмпшире, по понятным причинам были в панике. Майкл Дукакис был губернатором Массачусетса, и его родной медиарынок включал соседний Нью-Гэмпшир. Он был там практически родным сыном, и сотрудники моего штаба в Массачусетсе рассказывали о «наземной» кампании Дукакиса так, словно она обладала точностью и ресурсами прусской армии. Пока я возился с Борком, они катались по округам Айовы, блокируя голоса район за районом.

Ричард Гефардт практически переехал в Айову и лидировал в первых опросах. Если я пропущу остальную часть лета, предупреждали мои советники, и позволю Гефардту уйти слишком далеко вперед, я никогда не догоню его. Мне сейчас самое время ходить по гостиным и заручаться поддержкой законодателей штата, местных мэров, членов городского совета и обычных избирателей. Джанкинс и Вильгельм оба твердили, что в августе я должен быть в Айове и закрывать сделку с избирателями кокуса. В результате я попросил жену поехать туда вместо меня.

Джилл работала на полставки преподавателем английского языка в детской психиатрической больнице, поэтому у нее была свободна большая часть лета, но для нее это был серьезный шаг. До сих пор Джилл просто шла в одном направлении с моей мечтой. У нее никогда не было большого желания оказаться в Белом доме — сама мысль об этом тревожила ее. Я всегда говорил, что ей не придется делать ничего такого, чего она не хочет, и я понимал, что она не хочет участвовать в походе в одиночку. А теперь просил ее сделать именно это. И она согласилась.

Итак, пока я сидел на нашем боковом крыльце в Станции и копался в материалах по Борку, а также встречался с сотрудниками и юристами, Джилл в рамках предвыборной кампании отправлялась в Айову. Она уезжала на три-четыре дня, а когда возвращалась, то была совершенно измотана. Эшли было шесть лет, и всякий раз, когда Джилл освобождалась, наша дочь была счастлива видеть свою маму и жаждала ее внимания. Когда папа три дня подряд готовил свое единственное заслуживающее доверия блюдо — пашгетти, как называла его Эшли, — она скучала еще и по маминой стряпне. Джилл рассказывала мне, как мечтала, вернувшись из очередной поездки в Айову, снять номер в отеле, где ее никто не побеспокоит, и поспать денек, чтобы зарядиться энергией для Эшли и мальчиков. Но когда Джилл была дома, я видел, с каким усердием она составляет заметки для людей, с которыми познакомилась в Айове. И, даже уставшая, она уже выстраивала планы на следующую поездку.

У нее были помощники, которые ей нравились, и когда они оказывались «на земле» в Айове, наш друг Брюс Коппел возил их от места к месту в своем микроавтобусе. Джилл посещала рестораны, кафе и дома людей, и куда бы она ни пришла, люди с абсолютным пониманием относились к тому, что я не могу там присутствовать. Слушания по делу Борка были непрерывными, они все это понимали и не хотели, чтобы я сокращал время на подготовку к ним. Джилл находила холмистый ландшафт и фермерские земли Айовы совершенно очаровательными, а люди были так увлечены и так серьезно относились к выбору подходящего человека на пост президента, что с ними легко было разговаривать. Они вели себя дружелюбно, даже оставляли домашнее печенье в ее номере в мотеле.

Возвращаясь домой, Джилл с нетерпением ждала возможности рассказать мне, какие толпы они собирают в Сидар-Рапидсе, Де-Мойне и Су-Сити. Джилл было нелегко увлечь азартом политики, но она выкладывалась до последнего, чего я совсем не ожидал. «Джо, — говорила она, — я действительно верю, что мы победим в Айове».

На второй неделе августа я вылетел в Сан-Франциско, чтобы выступить перед Американской ассоциацией адвокатов[70].

Они будут оценивать Борка по квалификации, как и всех кандидатов в Верховный суд, и я хотел убедить их, что они должны учитывать судебную философию Борка, а также его резюме. Я привел те же аргументы, что и в Сенате, но затем добавил некоторые основные факты из послужного списка Борка. Прежде всего, в 1981 году он засвидетельствовал в судебным комитете, что были «десятки дел», в которых суд неправильно применил или неправильно истолковал Конституцию. И часть этих дел, по его словам, могут потребовать пересмотра. Когда я перечислил некоторые из решений, которые Борк считал конституционно подозрительными, в аудитории адвокатов раздались возгласы.

Первое. «Грисвольд против Коннектикута», 1965 год. Суд отменил закон штата, согласно которому врач должен давать советы супружеским парам по использованию противозачаточных средств. Судья Борк назвал это «беспринципным решением» и заявил, что в Конституции нет ничего, что отличало бы желание мужа и жены свободно «иметь сексуальные отношения, не опасаясь нежелательных детей», и желание энергетической компании не получать штраф за загрязнение окружающей среды.

Второе. «Скиннер против Оклахомы», 1942 год. Суд отменил закон, разрешающий принудительную стерилизацию преступников. Судья Борк заявил, что Скиннер «так же несостоятелен и так же интеллектуально пуст, как Грисвольд».

Третье. «Шелли против Кремера», 1948 год. Суд постановил, что Четырнадцатая поправка запрещает государственным судам принуждать к соблюдению соглашений, ограничительных по расовому признаку. Судья Борк написал, что «сомневается» в существовании «нейтрального принципа», который «поддержал» бы такое решение Верховного суда.

Четвертое. «Бейкер против Карра», 1962 год, и пятое, «Рейнольдс против Симса», 1964 год. Суд принял принцип «один человек — один голос». Судья Борк заключил, что «ни в одной авторитетной теории конституционного судопроизводства нет оправдания для доктрины „один человек — один голос“, навязанной судом Уоррена»…

Право супружеских пар покупать контрацептивы, принцип «один человек — один голос», положения закона об избирательных правах — правда ли, что Конституция их не защищает, как предполагает судья Борк?

Расово ограничительные пакты, стерилизация преступников… Правда ли, что Конституция их не запрещает, как утверждает судья Борк?

Мы не можем быть уверены, что вышеперечисленные прецеденты не относятся к числу десятков других, за отмену которых судья Борк может проголосовать. Но мы можем быть уверены, что если бы судья Борк действительно имел в виду то, что он писал в течение последних 30 лет (и если бы он был членом Верховного суда в течение последних 30 лет и его точка зрения преобладала), Америка была бы принципиально иным местом, чем она является сегодня. Мы бы жили сейчас совсем в другой Америке.

Это была моя первая содержательная речь о Роберте Борке, и когда она закончилась, толпа застегнутых на все пуговицы адвокатов поднялась со своих мест и разразилась долгими овациями.

Ко мне подошел бывший верховный судья Уоррен Бергер: «С тех пор как я закончил юридический факультет, прошло более 50 лет, и не помню, чтобы за это время выдвигалась кандидатура более достойного человека, чем Роберт Борк… Я правда не понимаю, в чем проблема».

Когда ABA оценивала Роберта Борка во время его выдвижения в федеральный окружной суд в 1981 году, их комитет по федеральному судопроизводству дал Борку самую высокую оценку, единогласно признав его «исключительно квалифицированным». На этот раз мнения специалистов ABA разделились. Десять членов ABA сочли Борка «высококвалифицированным», один «не возражал» против его кандидатуры, но четверо голосовавших посчитали Борка «неквалифицированным» на основании его судейского темперамента. Наверняка они пришли к выводу, что Борк оказался далеко за пределами идеологического мейнстрима.

Я держал в уме, что говорить с аудиторией практикующих юристов о странных взглядах Борка намного проще, чем обращаться к широкой общественности. Было ясно, что когда придет время вызывать Борка, то на заседании судебного комитета мне придется убеждать консервативных демократов, таких как Деннис Декончини из Аризоны и Хауэлл Хефлин, а также умеренного республиканца Спектера. Если бы мне удалось уговорить их проголосовать за исключение Борка из комитета с отрицательной рекомендацией, он никогда не получил бы голоса пятьдесят одного сенатора за утверждение его кандидатуры. Но я также считал, что должен повести дело так, чтобы оно привлекло внимание среднего американца. Я был уверен, что американцы выступят против выдвижения Борка, если поймут, в чем состоят его взгляды, но моя задача была в том, чтобы я хотел найти такой аргумент, который поддержали бы все американцы — черные и белые, богатые и бедные, республиканцы и демократы.

В процессе поиска этого аргумента произошло интересное событие, которое позволило мне по-новому взглянуть на свои собственные давние политические убеждения. В своем основании мой спор с Борком касался роли самого государства. Борк и его сторонники считали, что оно должно уйти с дороги и позволить обществу и рынкам действовать так, как им заблагорассудится. Я же полагал, что государство обязано активно помогать своим гражданам. С моей точки зрения, оно должно служить людям. Консерваторы могут насмехаться над «социальной инженерией», если хотят, но я был уверен, что большинство людей, как и я сам, считают обязанностью государства воплощать в жизнь наши лучшие мечты и протягивать руку помощи людям, которые попали в тяжелое положение.

В том месяце один телевизионный эксперт, который любил болтаться по кампаниям, прислал мне запись с рекламой лидера британской Лейбористской партии, который выступал против консерваторов и Маргарет Тэтчер. Реклама была захватывающей; я не мог оторвать глаз от Нила Киннока, когда он говорил:

Почему я первый Киннок за тысячу поколений, которому удалось поступить в университет? Почему Гленис — первая женщина в своей семье за тысячу поколений, которой удалось поступить в университет? Потому что все наши предки были тупыми? Может, им не хватало таланта? Те самые люди, которые умели петь, играть, декламировать и писать стихи, те самые люди, которые умели делать замечательные, прекрасные вещи своими руками? Те самые люди, которые умели мечтать, мыслить о будущем? Почему они не получили образования? Может, они были слабы? Те самые люди, которые могли восемь часов кряду проработать под землей, а потом подняться и поиграть в футбол? Слабы? Те самые женщины, которые могли выдержать одиннадцать родов? Были ли они слабы? Кто-то действительно думает, что они не получили того, что имеем мы, потому что у них не было таланта, или силы, или выносливости, или решимости? Конечно, нет. У них просто не было платформы, которая позволила бы им твердо стоять на ногах.

Это и был тот самый мой главный аргумент. Все было так просто. То, что Демократическая партия должна сделать для всех граждан, — это дать им такую «платформу, которая позволила бы им твердо стоять на ногах». Люди не просили у правительства подачки или обещания невероятных результатов. Они просто хотели поддержки, которая позволила бы им подняться повыше. Я видел рекламу Киннока всего один раз, но не мог ее забыть — отчасти потому, что она рифмовалась с моим собственным семейным опытом. Дядя Бу-Бу никогда не позволял моему отцу забывать, что я был первым Байденом, поступившим в колледж. Мои предки были родом из городка Скрантон.

Во время нескольких поездок в Айову и Нью-Гэмпшир в августе я начал цитировать Нила Киннока, всегда с благодарностью отдавая ему должное. Я видел, как люди подключаются к высказанной им идее. Они устали от старого рейгановского порядка, при котором бедных клеймили, живущих на пособие матерей обвиняли в мошенничестве, а американским рабочим твердили, что они сами по себе, когда рабочие места перемещались за границу. С точки зрения республиканцев, люди сами были виноваты в том, что у них нет нужных навыков. Большинство американцев просто хотели, чтобы кто-то действовал в их интересах. Основываясь на идеях Киннока, это можно было сделать.

Влияние, которое «идея опоры» оказывала на аудиторию, я нигде не ощущал мощнее, чем на дебатах штата Айова 23 августа. Два полных дня я провел в Бетани-Бич, штат Делавэр, занимаясь подготовкой к слушаниям по Борку. Затем, в последнюю минуту, захватив с собой стопку справочников, вместе с двумя членами судебного комитета сел на чартерный рейс в Айову. Всю дорогу до Де-Мойна мы обсуждали дело Борка: Девятая поправка, Четырнадцатая поправка, право на неприкосновенность частной жизни, линия дел от Грисвольда до Айзенштадта и Роу, взгляд Борка на прецедент и мнение бывшего судьи Джона Маршалла Харлана III по неотъемлемым правам. Во время перелета в Де-Мойн мы не переставая говорили о Борке. Признаюсь, что был несколько самонадеян и не потратил ни минуты на подготовку к дебатам. В глубине души я был уверен, что там все устроится само собой. То есть я полагал, что смогу найти правильные слова на самом важном для кампании мероприятии того лета. В то лето действительно не было более серьезного политического события, чем дебаты в штате Айова, а я почти не тратил времени на их планирование. Когда самолет приземлился в Де-Мойне, я так и не подготовился ни к открытию, ни к закрытию.

Дэвид Вильгельм встретил нас у самолета и по дороге на площадку поинтересовался, есть ли у меня какие-то мысли по поводу закрытия. Я ответил, что нет ни одной. Хорошая новость, сообщил он, состоит в том, что мы получили право выступать на закрытии последними. Но все равно нужно что-то придумать. «Почему бы тебе не использовать эту идею с платформой? — предложил Дэвид, пока мы ехали в минивэне. — Она отлично работает».

Когда мы добрались до места, организаторы дебатов поместили каждого из кандидатов в отдельную кабинку, и у меня было около 20 минут, чтобы записать какие-то мысли для открытия и закрытия. Однако не успел я начать, как меня срочно вызвал Джесси Джексон. Я пошел к Джесси, который пытался мне помочь. Согласно условиям дебатов, каждый из кандидатов мог задать один вопрос другому кандидату. И преподобный Джексон позвал меня, чтобы подсказать вопрос. Я попытался остановить его, но Джесси заявил, что ему не нравится, до чего подлым становится этот парень, Дукакис. Между друзьями возникало слишком много ссор. Он старался привнести немного порядочности в происходящее. К тому времени, как я вернулся в кабинку, нас уже позвали на сцену. Так я внезапно обнаружил, что сижу перед аудиторией со сложенным втрое листом бумаги и пытаюсь написать текст для закрытия.

Дебаты прошли нормально, и когда наступил момент для моего заключительного слова, то я просто использовал идею Киннока. Время было ограниченно, поэтому я поспешил: «Выходя сюда, я подумал… почему Джо Байден первым в своей семье поступил в университет…» Я пробежал весь кусок целиком, по памяти. Семья шахтеров. Может, они были тупыми?.. Может, они были слабыми?.. Нет… Просто у них не было платформы, которая позволила бы им крепко стоять на ногах. Силу ответного чувства трудно было не заметить. Пока я говорил, воцарилась мертвая тишина, и я помню, как смотрел на женщину в первом ряду, которая, несмотря на все свои усилия, не могла сдержать слез.

Когда мы покидали сцену, один из моих сотрудников подскочил ко мне: «Ты заметил, что не упомянул Киннока?» Я не остановился, чтобы, как обычно, сделать в своей речи ссылку на источник. Большая стая репортеров забралась на сцену, чтобы поговорить с кандидатами и их доверенными лицами.

Все, что мне нужно было сделать, — это подозвать журналистов и сказать: «Эй, народ, я хочу прояснить кое-что, запишите это… Есть слова, которыми я всегда заканчиваю свои предвыборные речи, и я должен был сослаться на Киннока. Я не сказал „как говорил Киннок“, а должен был. Я всегда так делаю. Это его слова».

Жаль, что я этого не сделал.

За несколько недель до слушаний я обошел редакции Time, Washington Post, New York Times и некоторые другие. Борк побывал в большинстве из них первым, и он явно был убедителен. Мне показалось, что среди сотрудников, с которыми я встречался, было много людей, которых явно не поколебал мой аргумент об идеологии как честной игре в процессе утверждения кандидатуры. Однако я вернулся к старине Джону Ратледжу и привел доводы в пользу судебной философии как надлежащего критерия для оценки кандидата в Верховный суд. Я говорил о взглядах Борка на неотъемлемые права, прецедентное право, о том, каким сухим контрактом представляется судье Конституция. Я с удовольствием рассказывал редакторам о мнении Борка по поводу Девятой поправки. «Когда смысл того или иного положения… неизвестен, — считал Борк, — для судьи это, в сущности, не более чем водяная клякса на лежащем перед ним документе… и будет правильно проигнорировать его».

Я не был уверен, что редакционные советы поддержат меня в печати, но надеялся, что мы сможем, по крайней мере, удержать их от одобрения кандидатуры Борка до начала слушаний. Теперь я был полностью готов к интеллектуальной схватке с судьей. Эти последние недели перед слушаниями напоминали конец предсезонных тренировок перед первым футбольным матчем года. Я не знал, смогу ли победить, но был готов к схватке. Я был в форме. Я умел ловить мяч. Я знал схемы прохождения поля и спонимал, какие сценарии будут работать лучше всего.

Ко Дню труда я уже был убежден, что обладаю сценарием, который позволит нам успешно сыграть на выделенном поле. У нас были результаты опросов, которые показывали, что Борк становится уязвим, если мы подчеркиваем его личную нечувствительность к вопросам расы и пола. Но я не хотел идти по этому пути. Мы не должны были переходить на личности. Я считал, что нужно упирать на то, каким судьей будет Борк. Помню момент, когда я полностью убедился в своей правоте. Это был один из тех жарких дней в конце августа в Уилмингтоне, когда мы пытались преобразовать язык юридических терминов в слова, которые резонировали бы в душах обычных людей. Мой друг и давний сотрудник, Винс Д’Анна, помогал мне убирать из бесед с профессорами права и учеными-конституционистами чрезмерно академичные и абстрактные фразы. Однажды мы с Винсом заговорили о деле Грисвольда, которое Борк так яростно критиковал. «Можешь себе представить, что произойдет, — обратился я к Винсу, — если я приду в ресторан Жирардо и заявлю там группе супружеских пар после игры в софтбол, что лишаю их права пользоваться противозачаточными средствами?»

«Да они с ума сойдут».

«Мы должны оттолкнуться от права на частную жизнь», — сказал я. Нам даже не придется упоминать об абортах. Ключом был Грисвольд. Я предложил профессору Курланду провести небольшой эксперимент в местном торговом центре: «Смотрите, что мы сделаем. Мы придем туда, и я задам вопрос первым трем или четырем людям, которые попадутся нам на пути: „Как вы думаете, имеют ли право мужчина и женщина в уединении своей спальни принимать решение о том, зачинать ли им ребенка, использовать ли противозачаточные средства или каким видом секса заниматься? Что скажете?“»

Это явно был не тот эксперимент, в котором профессор Курланд хотел бы участвовать. Расспрашивать людей о сексе в торговом центре жарким летним днем — для консервативного ученого это было похоже на шутку из плохого телешоу. Но мы все же сделали это. Думаю, Курланд был рад, что нам не пришлось никого искать. Люди, знавшие меня, подходили и говорили: «Привет, Джо», — а я спрашивал их, считают ли они, что супружеские пары имеют право использовать контрацепцию. Они смотрели на меня как на сумасшедшего: «Конечно!» И когда я интересовался, почему, никто из них не упомянул право на частную жизнь. Все они говорили: «Конституция».

Глава 11 Ты должен выиграть это дело

Через неделю после Дня труда осень начала брать верх над жарким летом. Нация возвращалась к делам и обращалась к слушаниям по утверждению кандидатуры Роберта Борка. Для меня это было похоже на то прежнее ощущение распахнутых дверей: все складывалось удачно. Я лидировал в фандрайзинге. По словам Теда Кауфмана, мы собирали больше денег за пределами нашего родного штата, чем остальные шесть кандидатов, вместе взятых. В опросах на тему шансов Байдена в гонке за президентский пост цифры тоже обновились. Средний класс в Айове уже болел за меня. Если я справлюсь с Борком, уверяли Кадделл и Марттила, я смогу легко победить в первых двух штатах. Даже Джилл говорила, что мы выиграем Айову… и Нью-Гэмпшир тоже. Совершив несколько коротких туров в рамках кампании, я начал видеть то, что видела она. На мероприятие в одном частном доме в Нью-Гэмпшире в конце августа собралась такая толпа, что пришлось занять и двор тоже. Чтобы произнести свою предвыборную речь, мне пришлось выйти на веранду. В середине выступления небо начало затягиваться тучами, и я предложил закруглиться, но люди не согласились. И никто не ушел. Люди стояли под моросящим дождем и с восхищением слушали мой рассказ о рекламном ролике Нила Киннока и о платформе, которую Демократическая партия может предоставить американскому народу. Шел дождь, но никто не уходил. Для меня это было новое впечатление. Эти люди были вовлечены.

Репортер из New York Times Робин Тонер была со мной в той поездке в Нью-Гэмпшире, и даже она с неохотой отметила, что мое обращение оказалось привлекательным. «Когда он соединяется со своей аудиторией, как это было в Кине, он способен увлажнить глаза людей и заставить их кивать головами. „Американский народ не стал бессердечным, — заявил он после продолжительной хвалебной песни Демократической партии. Он напомнил о приверженности партии равенству возможностей, основываясь на речи Нила Киннока, лидера британских лейбористов. — Если я ошибаюсь, у меня будут большие неприятности“. „Вы не ошибаетесь!“ — выкрикнула из толпы пожилая женщина».

Между тем этот абзац был спрятан глубоко внутри статьи. На самом деле Тонер проводила гораздо менее лестные идеи. «Кампания Байдена, — писала она 31 августа, — несколько заглохла». По словам ученых мужей, Майкл Дукакис уже закрыл Нью-Гэмпшир. Но я не верил, что его самая вдохновенная фраза («хорошая работа за хорошую зарплату») обеспечит ему победу. Я считал, что совершаю прорыв. Когда в Нью-Гэмпшире одна женщина крикнула: «Как приятно снова услышать настоящего демократа!» — у меня возникло то же чувство, что и в один из тех особенных дней сенатской кампании 1972 года. Тогда я почувствовал, как начал осуществляться секретный план Байденов: «Мы можем победить. Айова и Нью-Гэмпшир нам по силам».

И я знал, что моя аудитория будет намного больше, чем группа любопытствующих из Кина, штат Нью-Гэмпшир, или Сиу-Сити, штат Айова. Слушания по утверждению Борка должны были транслироваться в прямом эфире, и все указывало на то, что страна обратит на это внимание. Большинство американцев соглашались с тем, насколько высоки ставки в этом деле, однако свой выбор относительно Борка сделала только четверть. Голоса этой четверти поделилились пополам. Более двух третей еще не приняли решение. Им не терпелось поближе познакомиться с новым кандидатом президента Рейгана.

Судя по опросам общественного мнения, я уже выиграл предварительные бои. Шестьдесят процентов жителей страны считали, что Сенат должен учитывать позицию Борка по конституционным вопросам. Семьдесят процентов доверяли Сенату больше, чем президенту, в принятии «правильного решения» по кандидатуре в Верховный суд, и только двадцать три процента больше верили в решение президента. Слушания должны были начаться во вторник, 15 сентября, и я был к ним готов.

Том Донилон принимал звонки из New York Times по поводу моего выступления на закрытии дебатов в штате Айова, поэтому я знал, что будет статья, но не думал, что стоит так уж сильно беспокоиться. В субботу утром перед слушаниями я приехал в Вашингтон на крестины дочери моего брата Джимми, Кэролайн Николь, когда вышла статья… Это был первополосный материал в New York Times, написанный довольно язвительно талантливым молодым обозревателем Морин Дауд. Байден «использовал речь мистера Киннока с фразами, жестами и лирическим валлийским синтаксисом в собственном заключительном слове на дебатах штата Айова 23 августа — никак не упомянув заслуги мистера Киннока», — писала Морин. Она процитировала мою речь. Процитировала речь Киннока. Они идеально совпали, и она преподнесла это так, как будто я пытался всех надуть. «Байден начал свое выступление с объяснения того, что идея пришла к нему спонтанно, прямо по пути на дебаты: „Выходя сюда, я подумал, почему Джо Байден первым в своей семье поступил в университет?“» Не помню, чтобы Морин Дауд присутствовала тогда на дебатах в Айове, и не помню, чтобы она когда-либо посещала мои предвыборные мероприятия, но она явно проделала немалую работу за те несколько недель, которые прошли после дебатов. Далее Дауд все же отметила, что я ссылался на Киннока во время различных выступлений в августе. Возможно, она пообщалась со своей коллегой Робин Тонер. И она дала Донилону шанс все объяснить. «„Что касается того, что не был назван источник, то это была оплошность, причем непреднамеренная“, — прокомментировал мистер Донилон».

Однако Морин нигде не упомянула, что получила копию видеозаписи с моим выступлением на дебатах и копию рекламы Киннока от сотрудников кампании Дукакиса. Она также не сообщила, что люди Дукакиса продали пленки в газету Des Moines Register и на NBC News. На следующий день газета опубликовала статью, в которой признавалось, что в рамках другой кампании распространялись «видеоатаки». Телекомпания повела себя по-другому. Ее корреспондент Кен Боде показал на экране меня и Киннока одновременно. В тот вечер от просмотра национальных новостей у меня заболел живот. Выглядело все ужасно — и трудно было найти для этого более неподходящий момент.

Итак, в воскресенье днем, за два дня до слушаний по делу Борка, я сидел дома, раздавая по телефону интервью журналистам, отрабатывавшим историю с Кинноком. Я рассказывал им о том, как смотрел видео, как всегда ссылался на Киннока, и о том, что тот случай на дебатах произошел просто по недосмотру. Я плохо подготовился и даже не понял, что забыл процитировать Киннока, пока не закончил. «Честно говоря, у меня все это вызывает подозрения, — добавлял я. — Даже если я и не сделал того, что было нужно, все равно не понимаю, откуда столько шума… Хотя теперь, кажется, начинаю понимать».

Позже в тот день позвонили из San Jose Mercury News. Они хотели получить ответ на новые обвинения. Правда ли, что я использовал цитату Бобби Кеннеди без указания авторства в своей речи в Калифорнии и реплику Хьюберта Хамфри в другой? Я никогда не пытался скрыть эти цитаты, но теперь обнаружил, что один из моих спичрайтеров вставил строку Роберта Кеннеди в текст моего выступления в Калифорнии, не предупредив меня. Тогда об этом заговорили люди из команды Харта. Корреспондент Newsweek Говард Файнман через несколько дней назвал всю эту шумиху чем-то средним между беспокойством по поводу штрафа за нарушение правил дорожного движения и ожиданием наказания за мелкий проступок, но я-то понимал, что происходит. В воде появилась капля крови, и это была моя кровь. Все эти репортеры, которые продолжали звонить и ни один из которых не имел никакого опыта личного общения со мной, начинали усматривать проявление модели… дефекта характера. До того момента мне казалось, что такого не может произойти, или я думал, что смогу с этим справиться. Но для Джилл сразу же зазвонили тревожные колокольчики. Было поставлено под сомнение то, что она считала моей самой сильной стороной, — и то, что я никогда не смогу защитить одними словами. «У них так много поводов напасть на тебя, — говорила Джилл чуть не плача. — Но сомневаться в твоей порядочности?!»

Когда во вторник утром я ударом молотка открыл слушания по делу Борка в историческом зале заседаний Рассела в Сенате, большинство крупных газет уже подхватили рассказ Дауда о Кинноке, а также случаи из Mercury News. Шел четвертый день распространения историй, подвергавших сомнению честность и порядочность Джо Байдена, и вдруг оказалось, что я веду две битвы сразу: одну — с Белым домом Рейгана из-за Борка, а другую — чтобы защитить свое доброе имя. Колумнист New York Times Уильям Сафайр уже назвал меня «плагиатором Джо». Сафайр возглавлял редакционные легионы, которые поддерживали судью Борка, и я был для них легкой добычей. Меня охватило чувство, что я нахожусь на краю пропасти. Белый дом играл жестко, а я сам открылся и подставил себя под удар. Нельзя было даже назвать это ударом ниже пояса. И если бы я позволил этим атакам повлиять на ведение слушаний по делу Борка, мои коллеги по судебному комитету заметили бы это. Весь Сенат увидел бы. Все наблюдающие за ходом слушаний.

Я отложил свое вступительное слово на конец первой сессии, хотя не был уверен, что смогу удержаться от того, чтобы не прокручивать в голове все безобразные политические и личные последствия развивающихся событий. Но когда мои коллеги выступили со своими вступительными заявлениями, я был рад услышать, что те, кто имел решающие голоса в комитете (Декончини, Хефлин и Спектер), ясно выразили свое недовольство позициями, которые Борк высказывал в различных публикациях и текстах судебных решений. Они не были готовы уступать президенту в том, что касалось кандидатуры Борка. Что же касалось сторонников Борка, то они с самого начала перешли в атаку. Когда сенатор-республиканец от штата Вайоминг Алан Симпсон начал произносить свою вступительную речь, он повернулся и обратился непосредственно к демократам, которые, как он считал, охотились на Роберта Борка. «Кто из нас здесь, в Сенате США, назначен „официальным хранителем счета“ наших собратьев? Кто судит или не судит, когда мы отстраняемся от оплошностей, высказываний, ошибок нашей прежней жизни, — и кто в этом зале не испытывал прилива смущения, или боли, или чувства откровенной глупости по поводу ранее произнесенной фразы или давно совершенного поступка? Кто здесь без греха?.. Неприятная правда состоит в том, что кандидат на должность верховного судьи имеет все конституционные гарантии, пока он или она не войдет в этот зал. А как только кандидат оказывается в этом помещении, в отличие от подсудимого в суде, ему уже не гарантировано ни единого права».

Когда сенатор Симпсон закончил свою речь, я поднял молоток и обратился к кандидату, который стоял всего в двадцати футах от меня, лицом к трибуне: «Судья Борк, я гарантирую вам, что этот маленький молоток обеспечит вам полное право высказывать свои взгляды так долго, как это потребуется, на любых основаниях, на которых вы пожелаете их высказать. Это гарантия, что у вас есть права в этом зале, и я заверяю вас, что они будут защищены».

Несколько недель назад я в частном порядке уже заверил Борка, что у него будет столько времени, сколько потребуется, чтобы дать комментарии по поводу его взглядов, и что он может вызвать любых свидетелей, которых пожелает, поэтому теперь я просто повторил уже сказанное. Перейдя к своему собственному вступительному заявлению, я испытал странное чувство облегчения. Настало время действовать. Я собирался говорить честно и прямолинейно, начав с истории Конституции и заложенных в ней возможностей. «Америка — это земля обетованная, потому что каждое поколение завещало своим детям надежду на лучшее — то лучшее, которым они, возможно, не насладились в полной мере, но которое, они были уверены, их потомки воплотят в жизнь. Именно так формула „все люди созданы равными“ обрела свою собственную жизнь, и в конечном счете с ее помощью нам было суждено покончить с рабством и предоставить женщинам избирательные права. А формулы „равная защита“ и „надлежащая процедура“ неизбежно привели к исчезновению формулы „отдельные, но равные“, гарантируя, что стены сегрегации рухнут — у обеденной стойки или в кабине для голосования».

Я обращался к судье Борку, но я также обращался и к большой аудитории граждан, следивших за слушаниями.

Давайте не будем заблуждаться на этот счет: уникальная важность этой номинации отчасти объясняется тем моментом в истории, в который она происходит, поскольку я считаю, что гораздо более важный вопрос выступает за пределы проблемы самой номинации. И этот вопрос заключается в следующем: отступим ли мы от нашей традиции прогресса или будем двигаться вперед, продолжая расширять и охватывать права индивидуума в этом меняющемся мире, который неизбежно окажет влияние на представление того самого индивидуума о том, кто он и что он способен совершить? Будут ли эти облагораживающие права человека и человеческое достоинство, наследие последних двух столетий, и впредь освещать путь нашему народу?

Итак, судья… эта номинация больше — при всем уважении, судья, и я уверен, что вы согласитесь, — больше, чем представление о вас. Передавая эту кандидатуру в Верховный суд, мы также должны вынести суждение о том, является ли ваша особая философия подходящей на данный момент нашей истории.

Вы не обычный кандидат, судья, следует отдать вам должное. За более чем четверть века вы были признаны ведущим — возможно, главным — сторонником провокационной конституционной философии… Вы занимали видное положение в академическом сообществе, и поэтому, в частности, голосование за ваше утверждение требует, с моей точки зрения, одобрения ваших основных философских взглядов в том, что касается Конституции. И, таким образом, Сенат, выполняя свою конституционную роль совета и согласия, имеет, по моему мнению, не только право, но и обязанность взвешивать философию кандидата, когда принимает свое собственное независимое решение. Я думаю, вы разделяете это мнение, но я спрошу вас об этом, когда наступит время вопросов и ответов…

Моя роль как председателя сенатского судебного комитета, на мой взгляд, заключается не в убеждении, а в попытке добиться того, чтобы важнейшие вопросы, связанные с номинацией, были прямо поставлены перед моими коллегами и американским народом.

Как я ясно дал понять, когда сенатор Бейкер связался со мной и когда генеральный прокурор Миз встретился со мной до ваших выборов, судья, я по-прежнему глубоко обеспокоен теми вещами, которые вы написали. Я принципиально с ними не согласен. И тогда и сейчас я покривил бы душой, если бы притворился, что это не так.

Судья, если предположить, что вы действительно имели в виду то, что написали, наши разногласия не лежат в личной плоскости. Они касаются основных принципиальных моментов. Я задам вам несколько вопросов, чтобы определить, что означают наши различия с точки зрения реальных случаев с реальными людьми, с реальными победителями и проигравшими.

Я кратко рассказал о тех случаях в недавнем прошлом, когда Верховный суд героически вмешивался, чтобы обеспечить соблюдение гражданских прав, гарантировать право голоса, защитить основные права на неприкосновенность частной жизни в супружеских и семейных отношениях, а также защитить свободу выражения как в политической, так и в художественной сферах.

Из того, что я прочитал, — а я искренне верю, судья, что прочитал все, что вы написали… — я заключаю, что мы, кажется, расходимся во мнениях о том, был ли Верховный суд прав или не прав во многих из этих случаев. Хотя в данных вопросах есть много поводов для дискуссий, каждый из нас должен занять свою позицию относительно того, считаем ли мы, что суд был не прав, приняв эти важнейшие решения нашего времени…

Я считаю, что все американцы рождаются с определенными неотъемлемыми правами. Как дитя Божье, я считаю, что мои права не вытекают из Конституции. Мои права не вытекают из решений какого-либо правительства. Мои права не отрицает ни одно большинство. Мои права существуют потому, что я существую. Они были даны мне и каждому из моих сограждан нашим Создателем, и они представляют собой сущность человеческого достоинства…

Как я понял из ваших работ, у вас есть очень точное представление о том, как читать Конституцию. Вы также прямо предложили нам, на что обратить внимание при рассмотрении вашей кандидатуры, когда сказали (и я цитирую вас): «Ищите послужной список, а это значит — читайте любую статью, запись любого мнения, которое высказал человек. Здесь нет причин для недовольства», — конец цитаты.

Согласен, есть последовательная линия, которую вы проводите через все ваши работы. Всего два года назад вы сказали, что (цитирую) «наконец выработали философию, которая довольно хорошо выражена в статье журнала Indiana Law Review Journal 1971 года», — конец цитаты. И определяющей вашей работой на сегодняшний день, насколько я могу судить, является эта статья.

Позже вы добавили: «Мои взгляды остались примерно такими же».

И, наконец, какова бы ни была моя реакция или реакция кого-либо другого на ваши взгляды, процесс утверждения пройдет лучше всего, если мы выслушаем друг друга и воспользуемся этой уникальной возможностью рассказать себе и американскому народу о вашем послужном списке и о том, что это может означать для Верховного суда и для будущего страны, которую мы оба так любим.

В разные моменты моей речи судья Борк кивал в знак согласия. Он не выказывал абсолютно никакого страха перед небольшим интеллектуальным поединком со мной, и было ясно, что он не собирается отступать. В своем вступительном слове, последовавшем непосредственно за моим, Борк вновь предложил обсудить свою судебную философию. Он сказал:

Как судья должен относиться к закону? Единственный легитимный способ, на мой взгляд, — это попытаться понять, к чему стремились те, кто создал этот закон… Там, где слова носят общий характер, как это имеет место в некоторых из наиболее фундаментальных гарантий наших свобод — в Билле о правах и в Поправках Гражданской войны, — задача гораздо сложнее. Она заключается в том, чтобы найти принцип или ценность, которую намеревались защитить, и убедиться, что она защищена. Как я писал в заключении для нашего суда, ответственность судьи «состоит в том, чтобы понять, как ценности создателей, определенные в контексте мира, который они знали, применяются в мире, который знаем мы».

Если судья отказывается воспринимать намерение в качестве руководства, для него нет закона, и он начинает законодательно навязывать социальную повестку дня американскому народу. Это выходит далеко за пределы его полномочий.

Судья Борк явно считал себя правым. Моя задача, решил я, просто выманить его, заставить незаметно перейти от уверенности в себе к самонадеянности. Если он хочет обращаться со мной снисходительно, я позволю ему это. Мой первый вопрос был простым: «В 1981 году, выступая перед Конгрессом, вы сказали, что „есть десятки случаев“, когда Верховный суд принял неправильное решение. В январе этого года, выступая перед Обществом федералистов, вы намекнули, что у вас не будет проблем с отменой решений, основанных на философии или обосновании, которые вы отвергаете. А во время интервью журналу District Lawyer в 1985 году вас спросили, можете ли вы назвать случаи, которые, по вашему мнению, должны быть пересмотрены. Вы ответили: „Да, могу, но не буду“. Хотели бы вы, чтобы наш комитет рассмотрел „десятки дел“, которые, по вашему мнению, должны быть пересмотрены?»

«Господин председатель, боюсь, что для этого мне пришлось бы выйти и снова начать просматривать тома дел, чтобы выбрать те, которые мне нужны. Не знаю, сколько должно быть пересмотрено. Я могу обсудить с вами основания, на которых я хотел бы их пересмотреть… На самом деле, со своей стороны, я признаю, что stare decisis[71], или принцип прецедента, важен. И я бы сказал вам, что любой, кто верит в первоначальное намерение как средство интерпретации Конституции, должен использовать принцип прецедента, потому что эта нация развивалась таким образом, который не согласуется с намерениями людей, написавших Конституцию… Я приведу вам пример с законными платежными средствами. Наука предполагает… — это наиболее яркий пример, надо признать, — так вот, наука предполагает, что отцы-основатели намеревались запретить бумажные деньги. К любому судье, который в наше время думает, что может вернуться к первоначальному намерению, на самом деле следует приставить опекуна, а не обращаться за справедливым решением».

Было ясно, что судья Борк пришел поговорить. Вообще было ясно, что он верит в свою способность наговорить себе место в Верховном суде. Вся моя внутренняя дрожь прошла, сконцентрироваться было несложно. Мне просто нужно было уловить момент… и тут он замолчал.

«Ну что ж, давайте поговорим о другом деле, — вступил я. — Теперь давайте поговорим о деле Грисвольда. Так вот, когда вы жили в Коннектикуте, в этом штате был закон, согласно которому… — я знаю, что вы это знаете, но для протокола — …согласно которому использование средств контроля над рождаемостью любым человеком, даже супружеской парой, расценивалось как преступление. И вы указали, что считаете этот закон законом „с приветом“, если использовать ваше слово, и я вполне согласен. Тем не менее в Коннектикуте, согласно этому закону „с приветом“, был начат судебный процесс, в ходе которого был осужден врач, и дело наконец дошло до Верховного суда. Суд постановил, что закон нарушает конституционное право супружеской пары на неприкосновенность частной жизни. Вы критиковали это решение в многочисленных статьях и выступлениях начиная с 1971 года и вплоть до 26 июля этого года. В своей статье 1971 года „Нейтральные принципы и некоторые проблемы Первой поправки“ вы утверждаете, что право супружеских пар вступать в сексуальные отношения, не опасаясь нежелательных детей, не более достойно конституционной защиты судами, чем право энергетической компании избежать штрафа за загрязнение окружающей среды.

Вы считаете, что право или удовольствие энергетической компании (кажется, именно так вы выразились) зарабатывать деньги и право или удовольствие супружеской пары иметь сексуальные отношения, не опасаясь нежелательных детей, — „случаи идентичные“. А теперь я пытаюсь это понять. Видимо, вы хотите сказать, что правительство имеет такое же право контролировать решение супружеской пары о том, иметь ребенка или нет, как и право контролировать коммунальные службы, которые загрязняют воздух. Верно ли я истолковываю ваши доводы?»

«При всем уважении, господин председатель, думаю, что неверно. Я имел в виду, что там, где не говорит Конституция — то есть в Конституции нет положения, применимого к данному делу, — судья не может сказать: „Я придаю большее значение супружеским отношениям, чем экономической свободе“. Только если Конституция даст ему какие-то основания. Как только судья начинает говорить, что экономические права важнее супружеских, или наоборот, и при этом в Конституции ничего такого нет, судья начинает навязывать свои собственные моральные ценности, против чего я и возражал».

Борк продолжал объяснять, что его возражение было связано с тем, как именно судья Уильям Дуглас «вывел» право на частную жизнь в браке.

«Тогда я, кажется, понимаю, — сказал я. — Экономическое удовлетворение энергетической компании так же достойно защиты, как и сексуальное удовлетворение супружеской пары, потому что ни то ни другое не упоминается в Конституции». Но я попросил его помочь мне прояснить логику: «Если бы это было конституционное право, если бы где-нибудь в Конституции, как вы говорите, было указано, что право супружеской пары участвовать в принятии решения о том, иметь или не иметь ребенка, является конституционно защищенным правом на неприкосновенность частной жизни, то вы бы постановили, что это право существует. Вы не оставили бы это законодательному органу, что бы они ни делали».

«Да, — сказал судья Борк. — Это так».

«Но вы утверждаете, насколько я понимаю, что никакого права не существует».

«Нет, сенатор, — возразил Борк. Он хотел выразиться яснее. — Я утверждаю, что способ, которым судья Дуглас изобрел это бесструктурное, неопределенное право на частную жизнь, сам этот способ не доказывает его существования».

«Вы уже много лет являетесь профессором, — продолжал я. — Вы один из самых начитанных и образованных профессионалов, когда-либо представавших перед нашим комитетом. За всю вашу „короткую“ жизнь приходил ли вам в голову какой-либо другой способ защитить супружескую пару, согласно Конституции, от действий правительства, указывающего им, что они могут или не могут делать с контролем рождаемости в собственной спальне? Есть ли хоть где-нибудь в Конституции хоть какое-нибудь конституционное право?»

«Никогда не занимался такими упражнениями», — ответил Борк.

Девяносто девять из ста профессоров права и ученых-конституционалистов будут в восторге от этого коллоквиума, подумал я. А девяносто девять из ста среднестатистических граждан наверняка возмутятся: «Борк не может придумать веской причины, чтобы помешать правительству вторгнуться в мою спальню?» Мне хотелось закрепить результат.

«Имеет ли законодательный орган штата или любой другой законодательный орган право принимать закон, предписывающий супружеской паре или кому-либо еще за дверью… — давайте на минуту остановимся на супружеской паре — …за дверью их спальни, предписывающий им использовать или не использовать средства контроля над рождаемостью? Есть ли у большинства право запретить паре использовать средства контроля над рождаемостью?»

«В законе всегда есть стандартная доля рациональности, сенатор, и я не знаю, какое обоснование предложит штат или какой иск предъявит супружеская пара. Я никогда не принимал решения в подобном деле. Если подобное дело когда-нибудь попадется мне, придется решать».

Когда мы снова собрались на следующее утро, я уже понимал, что Борк в беде. Я даже получил хороший отзыв в New York Times от мега-«монстра» Рэймонда «Джонни» Эппла: «Для непрофессиональной аудитории, которая включает в себя многих сенаторов и большинство телезрителей, размашистые воззвания мистера Байдена о правах человека, предшествовавших Конституции, было гораздо легче понять, чем дотошное копание судьи Борка в предполагаемых юридических производных таких прав».

У сенаторов Спектера, Хефлина и Декончини были каверзные вопросы к Борку о Девятой поправке, правах женщин и правах меньшинств. Хефлин немного отошел от темы слушаний, коснувшись сомнительных сообщений о том, что Борк является или являлся раньше агностиком. Он задал вопрос о его внешности: «Не хотите ли вы дать нам объяснение относительно бороды?» Хефлин, бывший председатель Верховного суда штата Алабама, хорошо разбирался в конституционном праве, но говорил достаточно просто и сосредоточился на вопросах, которые имели значение для его избирателей в Алабаме, — а именно о праве на частную жизнь.

Прямо посреди процедуры ответов на вопросы в то утро двое моих сотрудников вытащили меня со слушания. Всплыла история, которая приключилась со мной в юридическом колледже при Сиракузском университете. Исполняющий обязанности декана в Сиракузах, который по случайному совпадению был партнером кливлендской фирмы, где когда-то работал Борк, рассказал на званом обеде, что в моих документах в школе права была сделана специальная отметка. Репортеры все это разнюхали и звонили в офис кампании, требуя комментариев. Теперь, вдобавок ко всему, мне приходилось отвечать за свою провальную работу по юридическим методам, которую я делал 22 года назад.

Еще до своего выдвижения я запросил копии своих архивных документов из Арчмера, Делавэрского университета и юридического колледжа при Сиракузском университете, но так и не удосужился взглянуть на них и даже не был уверен, где именно в доме они хранятся. Инстинкт подсказывал мне, что вечером я должен вернуться домой, найти документы и передать их прессе. Я совершил академическую ошибку — и ничего из того, что могло бы скомпрометировать меня как честного и порядочного человека. Все это должно быть в документах. Казалось, ответить на этот вопрос будет довольно легко.

Если не считать того, что я уже начинал понимать: все будет не так просто. В разгар президентской кампании, в разгар дискуссионной борьбы с Белым домом здравый смысл переставал служить стандартным руководством в работе. Некоторые представители политической прессы уже поздравляли себя со спасением нации от Гэри Харта. Может быть, я следующая жертва их гражданского долга? Однако хорошая новость заключалась в том, что Морин Дауд не звонила мне по поводу документов из колледжа. Сиракузскую историю расследовал для Times Э-Джей Дионн. Это был серьезный и трудолюбивый репортер. Я знал, что он постарается быть справедливым. Если он посмотрит бумаги, то поймет. Э-Джей был одним из немногих журналистов, с которыми я вел долгие беседы один на один в последние шесть месяцев предвыборной кампании. Он знал меня. И тут я вспомнил, как в одном из таких разговоров Э-Джей спросил меня: «Вам ведь всегда все давалось легко, верно?» Тогда я просто подумал: «С чего, черт возьми, он это взял?»

Чем больше я размышлял, тем больше беспокойства вызывала во мне эта невинная ремарка. Э-Джей Дионн, парень без особых привилегий, работал как проклятый, чтобы получить стипендию Родса. Он был из тех парней, которые знают, что не могут позволить себе прогуливать и увиливать от домашних заданий. Он был из тех парней, которые относились к школе серьезнее, чем я. И вот он видит, как я веду кампанию: делаю то, что, по моему мнению, должны делать лидеры, заставляя вещи казаться проще. Выхожу из самолета и произношу речь, которая, кажется, нравится людям, и люди пожимают мне руку и говорят, что я великолепен, и Э-Джей видит, что политическая удача действительно приходит ко мне очень легко. Так что же такие парни, как Э-Джей, думают о таких парнях, как я? Они думают, что мы жульничаем. Я начал подозревать, что Э-Джей считает, что в школе права я сжульничал.

Вернувшись в тот же день на слушание, я попросил небольшой перерыв, чтобы провести личную встречу с коллегами по судебному комитету. Мы позаимствовали комнату для переговоров у одного сенатора, кабинет которого находился рядом с залом заседаний Рассела, и я председательствовал на совещании. Все знают, сказал я им, что меня хорошенько прожаривают в прессе, но будет намного хуже. Я не хочу, чтобы мои неприятности повредили процессу рассмотрения кандидатуры в Верховный суд. Поэтому я предложил собравшимся освободить меня от должности председателя.

Повисла тишина, и на мгновение в этой тишине я растерялся. Впервые я задумался, не утратил ли доверия коллег по комитету. Первым заговорил высокопоставленный республиканец. «Абсолютно не согласен, — сказал сенатор Стром Термонд. — Ты мой председатель».

«Это просто смешно, — подхватил Тед Кеннеди. — Тебе не нужно уходить».

«Послушайте, — возразил я. — По крайней мере дайте мне объяснить…»

«Не нужно ничего объяснять, — перебил меня Алан Симпсон. — Мы тебя знаем».

Никто не захотел, чтобы я уходил, и когда мы вернулись на заседание, я гордился тем, что возглавляю комитет. В тот день все мои коллеги по судебному комитету, кроме одного, высказали мне лично слова ободрения. И многие из них, по обе стороны прохода, сделали публичные заявления в мою поддержку. Это был, пожалуй, самый приятный момент за все время моего пребывания в Сенате Соединенных Штатов, и я начал верить, что все же смогу со всем справиться и победить Борка.

Однако, пока продолжались слушания, Э-Джей позвонил моему директору по связям с общественностью Ларри Раски и сообщил, что получил необходимое подтверждение. На следующий день он собирался публиковать историю о Сиракузах. Что я мог сказать? Я был не готов делать заявление, я даже не видел документов. Что он хотел, чтобы я сделал — сбежал со слушаний, чтобы объясниться? К тому времени появились и другие вопросы. Журналисты интересовались, входил ли я в группу студентов, которая возражала против того, что их чернокожего товарища по команде не хотели обслуживать в ресторане в Уилмингтоне… и поддерживал ли я попытку десегрегации кинотеатра в центре города. Газета Philadelphia Inquirer обвиняла меня в том, что я солгал, когда сказал паре репортеров, что самая трудная речь, которую я когда-либо произносил, было приветствие для родителей и друзей на моем выпускном в средней школе. Парень из Inquirer из кожи вон лез, доказывая, что я заявил (лживо), будто произнес «напутственную речь». Он даже позвонил отцу Джастину Дайни, который до сих пор был директором в Арчмере. Тому пришлось рыться в архивах и проверять программу вечера 1961 года, после чего он подтвердил, что я не произносил напутственного слова. Я мог бы это объяснить. Я сделал то, что и сказал: как президент класса я поприветствовал гостей. Но разве журналисты будут слушать?

В тот день, пока все это происходило, Боб Осгуд, мой друг и бывший однокурсник слетал в кампус Сиракузского университета и забрал мои документы. Когда вечером после слушаний я, наконец, добрался до своего личного кабинета в Сенате, чтобы прочитать их, у политических гуру уже сложилось единодушное мнение, что мне пора каяться. Я просматривал листы технической писчей бумаги — там была атрибуция, мое письмо декану, итоги заседания факультета. Все было там. Это была академическая ошибка. Я не пытался никого обмануть.

Джон Марттила уверял, что ничего страшного в этом нет. CBS уже выпустила в эфир репортаж. Завтра у всех газет будут свои версии истории о «плагиате». Сейчас неудобный момент оспаривать обвинение. Если бы мы это сделали, пресса еще несколько дней кормилась бы этой историей. «Просто скажи, что ты это сделал, и попроси прощения, — советовал Джон. — Скажи: „Послушайте, это была большая ошибка. Это было очень давно. Я был молод. Мне очень жаль, что я это сделал“».

«Но я этого не делал, — возразил я. — То есть делал, но не то, что они говорят».

«Ну а выглядит так, как будто делал», — сказал кто-то. Затем я услышал другой голос, обращенный к Бобу Осгуду: «А что там вообще?»

Осгуд повернулся ко мне: «Послушай, Джо, в чисто техническом смысле ты сослался на статью из юридического обозрения только один раз, в последнем абзаце. Тебе следовало сделать такую же сноску после каждого из других абзацев, где ты цитировал статью. Технически, они могут признать, что ты плагиатор».

«Но это же просто академическая ошибка. Я не пытался ничего скрыть. Если бы я пытался что-то скрыть, зачем бы я вообще стал цитировать статью, которую никто больше в классе не читал? Я был единственным, кто нашел эту статью. Я не жульничал».

Я листал свой архив, читая письма преподавателей, в том числе одно от декана Роберта Миллера, которое было приложено к моему заявлению о вступлении в коллегию адвокатов штата Делавэр. Оно было написано через два месяца после моего выпуска: «Мистер Байден — джентльмен с высокими моральными качествами. В его послужном списке нет ничего непристойного и ничего, что вызывало бы малейшее сомнение в его порядочности».

«Я не жульничал», — повторил я.

Работа Марттилы состояла в том, чтобы заниматься политикой, и он хотел замять эту историю. Он пытался помочь. «Слушай, нельзя так долго зависать на этом, — настаивал он. — Так не должно продолжаться. Просто скажи, что ты это сделал».

На следующее утро мы созвали пресс-конференцию, чтобы ответить на все вопросы, которые журналисты хотели мне задать. Статья Э-Джея в утренней New York Times громко кричала, что меня обвинили в плагиате в юридическом колледже. Так я начал свой день в комнате, полной очень заинтересованных в этой истории репортеров. Главный вопрос заключался в следующем: собирается ли Джо Байден свернуть свои палатки и завершить участие в предвыборной гонке? Двадцать два года назад я совершил «глупую ошибку», сказал я собравшейся прессе. «Я ошибся, — продолжал я, — но я не делал ничего намеренно, чтобы ввести кого-то в заблуждение. И никогда этого не делал. Никогда». Я не собирался рассказывать им историю, которую они действительно хотели услышать в тот день. «Я вступил в гонку не для того, чтобы из нее выходить, — сказал я. — Я вступил в гонку, чтобы победить».

На следующий день Times вышла с таким заголовком: «Байден признает плагиат в колледже, но утверждает, что он не был „злонамеренным“». Была там и отдельная история о колледже, в которой были приведены воспоминания студентов факультета. Свидетельство Роберта Андерсона, который присутствовал на факультетском собрании, где обсуждался мой случай, появлялось только в середине статьи. Он признался, что вопрос о моей ошибке был настолько мелким, что он даже не помнит об этом. «Вообще это нередко случается с первокурсником — напортачить со ссылками и благодарностями», — заявил Андерсон журналисту Times. В ту же неделю мой профессор сказал другому моему однокурснику: «Передай Джо, что в следующий раз, когда он будет цитировать Библию, он должен ссылаться на Бога».

Самый крупный из «монстров» Times также вступил в дискуссию. «Одна из самых серьезных проблем для мистера Байдена заключается в том, что раскрытие информации о нем, похоже, подтверждает претензии его критиков, — написал Рэймонд Эппл. — Точно так же, как отношения мистера Харта с мисс Райс придали вес сообщениям о том, что он всегда был ловеласом, так и новости о том, что мистер Байден присвоил целые разделы статьи из юридического обозрения и речей других политиков, не ссылаясь на них, многим показались существенными доказательствами того, что он человек поверхностный и мелкий — выражаясь на жаргоне кампании, „пластиковый“». Не помню, чтобы хоть один редактор встал на мою защиту. Я превращался в карикатуру, и в прессе не было никого, к кому я мог бы обратиться за помощью.

Посреди моего личного урагана слушания в зале заседаний Рассела превратились в спокойное око бури. Мне не терпелось вернуться к делу Борка, потому что оно требовало внимания и отвлекало меня от плохих новостей. Борк немного успокоился после первого дня, но он уже достаточно раскрыл свою философию судейства, чтобы в рядах демократов Рейгана поднялись красные флаги. Согласно опросам общественного мнения, после первой недели слушаний количество белых южан, выступающих против Борка, выросло с 25 до 41 процента. «Нужно иметь чертовски хорошие основания, чтобы голосовать за Борка», — заявил журналистам сенатор-южанин.

В начале той первой недели я ехал на поезде в Уилмингтон и встретил там своего друга-кондуктора, который сообщил, что он в восторге от слушаний. «Я и не знал, что есть такие люди, которые не считают, что ты имеешь право… ну, ты понимаешь». Вот тогда-то я и понял, что мы пробили вечную мерзлоту. Обычные люди знали, что поставлено на карту, и не многие хотели, чтобы судья Борк вошел в состав Верховного суда. Я решил, что у нас есть хороший шанс победить рейгановский Белый дом достойным путем — победить заслуженно.

К вечеру воскресенья Newsweek уже подхватил новую историю. Говард Файнман увидел запись того мероприятия в Клермонте, штат Нью-Гэмпшир, когда у меня раскалывалась голова. И там все выглядело не очень хорошо. Что я могу сказать по этому поводу? — спрашивала пресса. Возле моего дома разбили лагерь репортеры. Над головой время от времени зависали вертолеты. Станция превратилась в Аламо[72].

Бо только что поступил в Пенсильванский университет, и всего через несколько недель после начала первого семестра ему уже приходилось смотреть новости, в которых во всеуслышанье сообщалось о том, что честность его отца под вопросом. Какой-то журналист подкараулил дочь Вэл и поинтересовался, «лгал ли ей когда-нибудь дядя».

И виноват в этом был я. Когда я перестал пытаться всем все объяснять и хорошенько все обдумал, вина целиком легла на меня. Может быть, репортеры, сопровождавшие меня в поездках, и видели, как я снова и снова ссылался на Киннока, но именно Джо Байден забыл упомянуть Киннока во время дебатов. Я был молод, пропустил занятие и провалил работу по юридическим методам. Это я сам решил, что она достаточно хороша и вполне сойдет для юридического колледжа. Я потерял самообладание в Нью-Гэмпшире. То, что я там нес о своих академических достижениях, было результатом дефекта памяти или недостатка знаний. Я не вспомнил, на каком месте остановился тогда в классе школы права. Мне было все равно. Но как же глупо было предлагать померяться IQ! Все это была моя вина, и я не хотел усугублять положение. Это было по-настоящему темное предзнаменование, о котором упоминал Эппл в своей аналитической статье несколько дней назад: неприятности Байдена могут привести Борка к должности. «Опасность заключается в том, что мистер Байден будет выглядеть как неподходящий эксперт по оценке пригодности мистера Борка». Он даже процитировал какого-то «азиатского дипломата», назвавшего меня парнем, который «жульничал в школе», а затем мимоходом прошелся еще и по академической успеваемости Теда Кеннеди. Если я позволю истории затянуться, то это поставит под угрозу мою способность остановить Борка, это будет ошибкой, с которой мне будет трудно жить.

Во вторник вечером, ровно через неделю после начала слушаний, я собрал семью, чтобы обсудить варианты. Мы собрались в гостиной Станции — Джилл и мальчики, Вэл, Джек, Джимми, Фрэнк и мои родители. Мне было трудно усидеть на месте, поэтому я постоянно расхаживал по комнате. Семья расположилась на большом диване, в течение вечера подходили люди из моей политической команды и ближайшие сотрудники, держась в сторонке, чтобы в нужный момент дать совет. Пэт Кадделл позвонила из Калифорнии и сказала, что мы еще можем спасти президентскую кампанию. Нам надо срочно отправиться в Айову и Нью-Гэмпшир, твердила Пэт всем, кто подходил к трубке. Мы должны продемонстрировать всем этим взбесившимся журналистам, что у нас все еще есть поддержка. «Мы это переживем», — повторяла Пэт.

Мой коллега Арлен Спектер, республиканец, тоже пытался достучаться до меня. Я знал, что он хочет, чтобы я остался в игре. «Это не то, что ты думаешь, — говорил он. — Сейчас все кажется ужасным, но никто не считает тебя нечестным. Никто. У них ничего не выйдет. Они не смогут это раздуть».

Марк Гитенштейн, мой главный юрисконсульт, не хотел, чтобы я все бросал, но беспокоился, что мне придется провести слишком много времени в Айове, вдали от слушаний. «Если мы победим Борка, это получится несмотря на наши недостатки, — сказал он. — Если же мы сейчас проиграем, то получится, что из-за наших недостатков».

Тед Кауфман, который был для меня почти как родной, пытался меня оберегать. «Есть только один способ остановить акул — вылезти из воды», — сказал Тед. Но он знал, как тяжело мне быть вынужденным уйти. Мы оба понимали, что это будет похоже на признание того, что стая обнаружила во мне какой-то глубинный недостаток характера. «Мы сможем наверстать упущенное после боя с Борком, — сказал Тед. — Вернемся к этому позже».

Ларри Раски сидел на кухне, то и дело отвечая на звонки Э-Джея Дионна, который хотел получить эксклюзивное интервью для «большой истории». Неужели Байден сходит с дистанции?

Я разрывался, но по большому счету все зависело от семьи. Гуру и друзья могут говорить что угодно, но это должно быть семейное решение. Бо и Хантер очень разозлились в тот вечер и все повторяли, что это какая-то дешевая атака и мы не должны этого допускать. «Все, что они говорят, папа, — в этом нет ни капли правды». Так сказал Бо на людях, но когда мои сыновья остались со мной наедине, я увидел, что они не просто злятся, они беспокоятся за меня — за нас. В какой-то момент того долгого вечера я вышел из гостиной и обнаружил, что Бо и Хант стоят вместе в маленьком коридорчике, ведущем в библиотеку. Я попытался их подбодрить: «Не беспокойтесь об этом, ребята».

«Но, папа, если ты все бросишь, ты уже никогда не будешь прежним», — возразил Бо.

«Единственное, что важно, — это твоя честь, — сказал Хант. — Этому ты всегда нас учил. Твоя честь».

Они говорили не о моих президентских перспективах или месте в Сенате. Они говорили о чем-то гораздо более глубоком. Если я выбываю из гонки, то признаю, что Джонни Эппл был прав. Мои сыновья боялись, что я могу уйти из общественной жизни, свернуть палатки и назвать это карьерой.

«Ты изменишься, папа, — сказал Бо. — Ты уже никогда не будешь прежним».

Я вернулся в гостиную и опросил всех на предмет их окончательного решения, но заметил, что мама так пока и не высказалась. «Что ты думаешь, мам?»

«Я думаю, что пришло время уходить».

На всякий случай я попросил Марка и Боба Каннингхэмов подготовить заявление о прекращении моего участия в предвыборной гонке. Потом мы с Джилл поднялись наверх вдвоем. Оставшись одни, мы обсуждали один простой вопрос. Можем ли мы спасти мою президентскую кампанию и остановить Борка? И что важнее?

На следующее утро школьный автобус моей дочери подъехал примерно в то же время, когда мы садились в машины, чтобы отправиться в Вашингтон. Мы с Джилл и Тедом ехали в головной машине вместе с Крисом Шредером. Нам надо было обсудить дело Борка. Остальные сотрудники рассаживались по другим машинам. Десятки репортеров, фотографов и телевизионщиков стояли лагерем у нашей входной двери. Сверху гудел новостной вертолет. У меня болела голова.

Позже Марк Гитенштейн рассказывал мне, что видел, как шестилетняя Эшли выходила из дома, чтобы успеть на школьный автобус. Она смотрела прямо перед собой, словно отказываясь замечать всю эту суматоху. Ее лицо выражало чистую решимость, как будто ничто не могло ее побеспокоить. Она выглядела как уменьшенная копия своей матери.

Джилл была рядом со мной, когда мы прошли в двери, ведущие из приемной в обычный зал заседаний судебного комитета, где я собирался сделать свое заявление. Меня ждали не меньше двух десятков телекамер и больше репортеров, чем я видел когда-либо на других мероприятиях своей предвыборной кампании. «Всем привет. Вы знаете мою жену, Джилл». Впервые за свою карьеру в Сенате я не был уверен, что смогу выступить с тем изяществом, которое требовалось в этот день. Сейчас не время для жалости к себе, твердил я, не время для злости. «Хотя мне до боли ясно, какой выбор я должен сделать, скажу вам честно, что делаю его с невероятной неохотой — и это меня злит. Я злюсь на себя за то, что оказался в таком положении…»

Нет. Это было неправильно. Я смотрел на бескрайнюю толпу представителей прессы, но помню, как пытался выделить отдельных репортеров в толпе, чтобы напомнить себе, что они просто люди, выполняющие свою работу. Никто не охотится за Джо Байденом. Всякое случается. И все же мне от этого не стало легче. Я никогда в жизни ничего не бросал. Я оставался в драке и бывал избит, но никогда в жизни не отступал и никогда не сдавался. Однако я должен был сделать все правильно.

«…за то, что поставил себя в такое положение, когда должен сделать этот выбор. И я не менее разочарован всем тем, что окружает президентскую политику и так мешает американскому народу оценить всего Джо Байдена, а не только те неудачные заявления, которые я сделал. Но, ребята, как бы то ни было, я пришел к выводу, что больше не буду кандидатом в президенты Соединенных Штатов».

Оглядеться и увидеть так много своих сотрудников в слезах оказалось сложнее, чем я ожидал. Я понимал, что лучше больше ничего не говорить и не отвечать на вопросы. «Благодарю за ваше внимание. Благодарю за ваше присутствие здесь. И пока я не сказал чего-нибудь такого, что могло бы прозвучать несколько язвительно, я должен отправиться на слушания по делу Борка».

Я взял Джилл за руку, и мы прошли обратно через двери в приемную, а затем по небольшому внутреннему коридору, снова в двери, к зданию Рассела и совещательной комнате, где я буду председательствовать на продолжающихся слушаниях по делу судьи Борка. У нас не было времени на вскрытие трупа. Джилл все еще была рядом со мной, и Тед тоже. Ноги у меня отяжелели, и я был удивлен ощущением физической боли. Уходить больно. Когда мы приблизились к задней двери зала заседаний, я услышал голос Теда: «Просто иди туда и сделай все возможное». Джилл, должно быть, тоже услышала Теда, потому что схватила меня за руку и повернула к себе. Она посмотрела мне прямо в глаза и произнесла нечто похожее на ругательство. Джилл не часто использовала ненормативную лексику, но она хотела максимально привлечь мое внимание. Она хотела, чтобы я понял, что сделать все возможное сейчас недостаточно. «Ты должен выиграть это дело!»

Когда я снова уселся в кресло и приступил к слушаниям, Тед Кеннеди передал мне записку, в которой напоминал, что после президентской кампании жизнь не заканчивается. Я поднял глаза и увидел, как Джилл вошла в дальнюю дверь и встала, прислонившись к стене. Она не любила появляться на этих слушаниях, но сейчас она была там. Должно быть, Алан Симпсон тоже видел, как она вошла. Симпсон был верным защитником Борка и не мог сильно симпатизировать мне. Но он повернулся ко мне, поймал мой взгляд и указал на Джилл. «Все остальное не имеет значения, дружище. Остальное неважно».

Когда я снова посмотрел на Джилл, она послала мне воздушный поцелуй и беззвучно произнесла: «Я люблю тебя». — Послание понеслось через переполненный зал.

Джилл понимала, что мне нужно, больше, чем я, и хотела указать мне на что-то еще, что имеет значение. Она оставалась со мной весь день, а когда слушания закончились, мы вместе сели на поезд до Уилмингтона. Когда мы ехали в машине домой со станции Amtrak, Джилл предложила остановиться и поужинать в ресторане.

У меня не было аппетита. Этот день вымотал меня, и я не хотел, чтобы меня кто-то видел. «Я правда не хочу сегодня появляться на людях», — сказал я.

Джилл ответила, что слишком устала, чтобы готовить. Она перефразировала вопрос. На самом деле это был уже и не вопрос: «Сегодня вечером мы идем ужинать».

Я нехотя согласился, и мы поехали в наше любимое место — ресторан Attilio. Мы с Джилл были завсегдатаями Attilio, так что наше присутствие никогда никого там особо не волновало, но я переживал, что в этот вечер все будет по-другому. Люди в Уилмингтоне не видели меня с тех пор, как я стал мишенью для шуток в вечерних телешоу и предметом испепеляющей критики в воскресных новостях. Неужели и здесь я стану посмешищем? Или, что еще хуже, меня будут жалеть? Было уже поздно, когда мы добрались до ресторана, и место для парковки оказалось трудно найти. Когда мы вошли, бар и обеденный зал были полны, и посетители выстроились в очередь, ожидая столиков. Как только мы очутились внутри, до меня донесся шепот. Затем он перешел в рокот. Я слышал, как люди переговариваются: «Вон сенатор Байден. Вон сенатор Байден». Именно этого, подумал я, мне и хотелось избежать. И вдруг один парень в обеденном зале начал аплодировать. Возникло легкое замешательство, а потом мне показалось, что все люди в Attilio вскочили на ноги и аплодируют мне стоя.

Глава 12 Такой, каким хочу быть

На следующее утро, собираясь возвращаться обратно в Капитолий — обратно к председательству, обратно к слушаниям, обратно к публичной жизни, — я был полон решимости показать всему миру, что я не трус. Сколько бы времени это ни заняло, я намеревался продемонстрировать, что ошибки, которые вынудили меня выбыть из президентской гонки, не должны характеризовать меня как человека и не характеризуют. Мои сыновья переживали, что отказ от участия в кампании станет для меня унижением, и мой долг как отца — показать им, что я не позволю этому случиться. Мой отец всегда говорил, что мерилом человека является не то, сколько раз или как сильно его сбили с ног, а то, насколько быстро он поднялся. Я поклялся себе, что поднимусь и, оправившись от удара, стану лучше, потому что прошел через этот опыт. Я оправдаю ожидания, которые возлагал сам на себя. Буду таким человеком, каким хочу быть.

И теперь мне казалось, что все зависит от моего выступления на слушаниях по делу Борка. Когда Джилл сказала: «Ты должен выиграть это дело», — она имела в виду, что это первый шаг к восстановлению моей репутации. А кроме того, Джилл тоже злилась, и ей тоже хотелось немного сбить спесь с администрации Рейгана.

Она была убеждена, что Белый дом сыграл свою роль в моем уничтожении. Я никогда не считал, что команда президента стремится погубить меня, но с того момента, как разразилась история с Кинноком, управление Рейгана по политическим вопросам только подливало масла в огонь — как и консервативный друг Белого дома Уильям Сафайр. Обозреватель New York Times одумался и прекратил свою прежнюю тактику громких оскорблений — он забросил придуманное для меня прозвище («плагиатор Джо Байден»), но продолжал нападать на мою манеру ведения слушаний по Борку. После допроса по делу Грисвольда Сафайр обвинил меня в антиинтеллектуализме и демагогии, а затем заявил, что я позволил «этому бульдозеру ACLU[73], AFL–CIO, NAACP, NOW[74] зверски сровнять Борка с землей, действуя из демократического „командного пункта“ в палате Сената». Его риторическое рычание достигло кульминации в обвинении, что я возглавил «личное поношение и публичное линчевание» судьи Борка.

В выпадах Сафайра звучало отчаяние, и я понимал почему. Рейган уже успел сделать публичное заявление о том, что утверждение кандидатуры Борка является его внутренним приоритетом номер один, и через пять дней после слушаний, когда судья Борк закончил давать свои 30-часовые показания, команда Рейгана неизбежно должна была понять, что их поддержка в Сенате слабеет. После трехнедельных слушаний судебный комитет собрался для голосования по кандидатуре Роберта Борка. Зал заседаний Рассела в Сенате в тот день был битком набит прессой, пришли также некоторые голливудские знаменитости, что только добавляло шума в зале. Пресс-помощники сенатора от штата Алабама Хауэлла Хефлина, который до сих пор публично не высказался ни за, ни против, стояли по краям зала, готовясь раздавать копии подготовленных им замечаний. Я знал, что будет дальше. Высокопоставленный республиканец в комитете, Стром Термонд, будет сейчас голосовать за Борка, однако он не то чтобы энергично защищал рейгановского выдвиженца. Когда Белый дом пытался заручиться помощью сенатора Термонда, чтобы убедить комитет вынести кандидатуру Борка на голосование без рекомендации вместо отрицательной, Термонд отказался. Он все еще не мог простить, что Белый дом не назначил на должность Билли Уилкинса, уважаемого судью из Южной Каролины, родного штата Термонда. «Думаю, судья Борк был откровенен и прямолинеен в своих показаниях перед комитетом. И это определенно делает ему честь», — сказал Термонд в своем прохладном заявлении о поддержке перед голосованием.

Сенаторы Спектер, Берд, Декончини и Хефлин, решающие голоса которых Борк должен был заполучить, обнародовали свои причины для голосования против. Когда пришло время сделать последнее заявление, стало ясно, что Борк перетянул на свою сторону только пятерых из четырнадцати сенаторов. Должно быть, это был унизительный момент для человека, который и без того получил свою долю унижений с тех пор, как его имя прозвучало в номинации. Его противники на крайнем левом фланге сделали несколько подлых бросков, но Борк, судя по всему, был больше всего задет поведением своего главного благодетеля. Ходили слухи, что судья отправился в Белый дом через несколько дней после того, как закончил давать показания перед комитетом, и умолял о помощи. «Я пытался выиграть это дело в одиночку, — сказал Борк политическим представителям Рейгана. — Мне нужен президент. Если президент не приложит личных усилий, я проиграю. Проиграть я могу в любом случае, но выиграть без президента не могу». Рональду Рейгану явно не хотелось тратить свой тающий политический капитал на личную защиту своего кандидата. «В этом случае мы должны беспокоиться о президенте, — ответил Борку один из политических агентов Рейгана. — Если дело не выгорит, это станет весьма ощутимым ударом по нему».

Когда в день голосования я начал свое выступление в зале заседаний, всем присутствующим было очевидно, что политическая команда Белого дома оставила Роберта Борка на произвол судьбы. «Человек, о котором мы говорим, — обратился я к собранию, — это человек чести, порядочности и интеллекта. Но несмотря на это, должен сказать вам честно, я сочувствую человеку, который сидит сейчас дома, наблюдает за тем, как проваливается его номинация, и ощущает (а ведь мы все были на его месте в какой-то момент своей жизни) личную потерю, которую он и должен ощущать в этот момент. При всем моем уважении, речь идет не о судье Борке. Речь идет о Конституции. И у меня никогда не было никаких сомнений в том, что после того, как все вопросы были сформулированы, и вы, мои коллеги, рассмотрели их, и американский народ услышал ответы на них, — у меня не было никаких сомнений в том, на чьей стороне будет общественность и на чью сторону встанете вы».

Рейган, Сафайр и другие снова пустились в горячую и оскорбительную риторику о «линчевании» судьи Борка. Но я был доволен поведением сенатского судебного комитета и реакцией менее пристрастных журналистов, которые признали ту тщательность, с которой комитет выполнял свои конституционные обязанности. В статье Los Angeles Times было отмечено, что слушания по делу Борка стали «замечательным уроком, это было торжество республиканской демократии в ее лучшем проявлении». Энтони Льюис, который долгое время освещал работу Верховного суда в New York Times, написал о слушаниях: «Они просветили всех нас в вопросах о роли суда и Конституции. Они опровергли циничное мнение о том, что в Вашингтоне все руководствуются низменными политическими мотивами».

«Борьба вокруг выдвижения Роберта Борка запомнится как одно из величайших событий американской истории — не из-за того, как она закончилась, а из-за того, почему это произошло, — заявила St. Petersburg Times через несколько дней после голосования в комитете. — Что сделало сенатское большинство? Оно заявило, что Верховный суд был прав, объявив, что неприкосновенность частной жизни является фундаментальным правом, защищаемым Конституцией. Суд подтвердил существование свободы слова и равной защиты законов как прав, которые принадлежат всем американцам. Он верит в доступность судов. Он предпочел концепцию живой Конституции бесплодной философии „оригинализма“».

До полного голосования в Сенате дело не дошло. Кандидатура Борка была отвергнута 58 голосами против 42. В день голосования мои сотрудники были в приподнятом настроении. Они работали с грандиозной самоотдачей. Десятки людей трудились над этой номинацией в течение четырех месяцев по 12–15 часов в день. Одного из сотрудников мне пришлось отослать домой, когда стало ясно, что эта каторга угрожает его браку. И в тот день, когда судья Борк был окончательно отвергнут Сенатом, все жертвы оказались не напрасны. Когда я вошел в свой кабинет, все уже доставали шампанское из ведерок со льдом, но я не мог позволить открыть его. «Здесь нечего праздновать. Дома сидит парень, целью жизни которого было попасть в Верховный суд, — напомнил я сотрудникам. — Представьте себе, что он почувствовал, когда сосчитали последний голос и он понял, что проиграл».

Через несколько недель после окончательного голосования по Борку и после того, как следующий кандидат президента Рейгана снял свою кандидатуру из-за скандала, связанного с употреблением марихуаны, я получил приглашение в Белый дом на встречу с президентом и главой его администрации Говардом Бейкером. Президент, вероятно, хотел быть уверенным, что не потеряет третьего номинанта, и я предполагал, что он хочет узнать мое мнение о том, какие потенциальные кандидаты могут пройти через процесс подтверждения. Когда я приехал в Белый дом, Бейкер провел меня в Овальный кабинет, и президент поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Рональд Рейган всегда был солнечным и приветливым парнем. Он обладал способностью заставить всех, с кем он здоровался, чувствовать, что он искренне рад их видеть. Что бы ни произошло, я никогда не видел, чтобы Рональд Рейган демонстрировал перед собеседником какие-либо обиды. «Привет, Джо, — сказал президент. Он подошел ко мне, слегка наклонив голову вправо и протягивая правую руку. — Поздравляю с Борком».

«Нет, мистер президент, — возразил я. — Нет причин для поздравлений. Мне жаль судью Борка. Он хороший человек».

«Да ладно, — отозвался Рейган, все еще излучая счастье от встречи со мной. — Не так уж он был и хорош».

«Не так уж он был и хорош». Суждение президента о судье Борке было настолько твердым и окончательным, и высказано оно было с такой легкостью и убежденностью, что это потрясло меня. Я слышал, что Рейган разозлился, когда Борк пожаловался на неспособность президента протолкнуть его кандидатуру через Сенат, но меня удивило, как легко Рейган отмахнулся от судьи. Рейган теперь занимался другими делами, например, готовился принять советского лидера Михаила Горбачева в Вашингтоне. Они собирались подписать первый в истории договор о сокращении ядерных вооружений. У Рейгана не было времени на сожаления. Он уже приступил к работе по историческому договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) и подбору нового кандидата в Верховный суд. История с Борком уже устарела. Эпитафия судьи уже была высечена на камне.

«Кого ты хочешь, Джо?» — спросил Рейган.

«Мистер президент, это не моя работа», — ответил я. И рассказал ему историю о том, как более 50 лет назад президент задал подобный вопрос сенатору Бораху из Айдахо. Президент вручил ему список возможных кандидатов и поинтересовался его предпочтениями. Борах взглянул на список, перевернул его вверх ногами и протянул президенту со словами: «Теперь вы все поняли правильно».

Однако, думаю, что президент Рейган, Бейкер и я — мы все хотели избежать еще одной драки. «Я с радостью дам вам честную оценку перспектив потенциальных кандидатов, — продолжил я. — И никто не знает Сенат лучше Говарда, мистер президент. Он сможет сказать вам, насколько я точен».

Рейган принялся рассматривать свой список.

— Уэйд Маккри?

— Бывший генеральный солиситор? — спросил я. — Думаю, он прошел бы через Сенат, как горячий нож сквозь масло.

— Познер? — продолжал Рейган.

— Седьмой окружной суд? Пожалуй, у него была бы та же проблема, что и у Борка.

— Дэвид Соутер?

— Верховный суд, Нью-Гэмпшир?

— Верно.

— Я слишком мало знаю о нем, чтобы говорить уверенно, мистер президент.

Пятым в списке Рейгана значился Энтони Кеннеди, федеральный судья Девятого округа в Калифорнии.

— Судя по тому, что мне известно, он консерватор в мейнстриме, — сказал я. — Вероятно, пройдет.

— Значит, ты за него? — спросил президент.

— Насколько мне известно, он может пройти Сенат. Я мог бы проголосовать за него, но недостаточно хорошо его знаю.

— Ясно, — нажимал президент. — Ты за него.

Я повернулся к своему бывшему коллеге из Теннесси: «Скажи ему, Говард».

Недавно я присутствовал на совещаниях по вопросам внешней политики, на которых президент выглядел довольно безучастно, но сегодня глаза у Рейгана блестели.

— Джо, — произнес он, когда я встал, чтобы уйти, — у тебя есть еще несколько минут?

— Конечно, мистер президент.

Рейган взял меня под руку и повел к двери в свой личный кабинет. Он открыл дверь, и внутри оказался судья Кеннеди. «Тони, — обратился к нему президент, — Джо говорит, что он за тебя!»

Я попытался объяснить судье Кеннеди и президенту Рейгану, что это не совсем то, что я сказал, но Рейган был не из тех, кто углубляется в детали. Он действовал, принимая решения по существу. Надо отдать должное Рейгану — он умел ловко улаживать дела. Мне даже понравилось то, как хорошо отрепетирован этот спектакль. И президент не был лишен определенного обаяния. Он знал способ, как заставить человека проявить инициативу и помочь ему.

В отличие от Борка судья Энтони Кеннеди прошел через Сенат беспрепятственно. И за те почти 20 лет, что он занимал свое место, я ни разу не пожалел, что обменял Борка на Кеннеди. К концу января 1988 года Кеннеди получил одобрение судебного комитета и отправился в Верховный суд. А я наконец смог переключить свое внимание на что-нибудь другое.

Когда в сентябре мы попали в тяжелую ситуацию, Джилл блестяще справлялась. Но теперь она раскисла. Она говорила, что это похоже на удар в живот. Вспоминая то безумие, журналистов, толпившихся возле нашего дома, вертолеты над головой, она чувствовала угрозу и печаль. Она была рада, что все закончилось, но почему-то день ото дня становилось все труднее. Объявив о прекращении своей президентской кампании, я был вынужден вернуться к внешней жизни, а Джилл оказалось проще вернуться к тишине домашнего уюта. Ей вдруг разонравилось ходить в магазин за продуктами. Все, кого она встречала, по ее словам, считали, что должны что-то сказать о ее проблемах. Люди подходили к ней, и она видела, что они смущены, как будто от них требовалось выразить соболезнования. Она просто хотела нормальной жизни, а все было ненормально.

Джилл была единственным человеком, который знал (которому я позволял увидеть), насколько я был опустошен. На людях мне было прекрасно. Дома, когда дети ложились спать и мы оставались вдвоем, я впадал в уныние. По вечерам, после тяжелого дня, мы с Джилл сидели и разговаривали. Или, например, Джилл принимала ванну, а я пододвигал табуретку и садился рядом.

«Так трудно улыбаться», — призналась она однажды.

«Знаю, — сказал я. — Все наладится».

Оценка Рейганом Борка («Не так уж он был и хорош») была ценным напоминанием: эпитафию человеку могут написать и при жизни, когда последний бой еще не окончен. Пока я еще был в игре, у меня был шанс вернуть свое доброе имя. Я даже получил некоторое одобрение в прессе от Дэвида Бродера, который позвонил Вэл, когда моя кампания разваливалась на части. Позже Вэл рассказала мне, что он попросил ее поговорить обо мне без протокола. «Никто ничего особо не знает о твоем брате, — сказал он. — Расскажи мне о нем — о том, что у него там внутри». Вэл никогда не чувствовала себя непринужденно в общении с журналистами, но в конце концов согласилась поговорить с Бродером. И он на самом деле сказал кое-что хорошее обо мне в своей надгробной речи на похоронах моей кампании:

Фокус был слишком узким, чтобы оценить по достоинству этого человека. Он импульсивен, но не все его побуждения продиктованы эгоизмом или гордыней. Его сестра Вэлери рассказывает трогательные и убедительные истории о том, как добр ее старший брат и как он заботится о ней. А прошлым летом в Чикаго я видел, как он покинул шумное собрание своих фанатов (многие из них были политическими активистами, от участия которых в собственной компании не отказался бы ни один кандидат в президенты) и заперся почти на час с незнакомцем, который делился с ним своими проблемами. Тот чуть не рыдал, рассказывая Байдену, что только что узнал о том, что смертельно болен СПИДом. С угрозой своей жизни он еще мог справиться, но только не с перспективой финансового банкротства семьи из-за дорогого лечения. «Что же это за общество такое?» — восклицал он в отчаянии. Это все, что мне удалось подслушать. Остальное происходило между Байденом и этим человеком. Байден нашел способ помочь ему, хотя бы выслушав, и когда я увидел того мужчину позже, он казался гораздо спокойнее. Байден сделал это из сострадания. Такое великодушие тоже заслуживает внимания, когда мы говорим об ушедшем кандидате.

В рождественские праздники я согласился на длинное интервью с Бродером. В первый день нового 1988 года вышла большая статья, написанная по итогам нашей беседы, в которой он любезно отметил мою серьезность в решении вопросов и мою роль сенатского эксперта по международным делам. На следующей неделе Бродер опубликовал еще одну статью, в которой выразил свою личную позицию:

На мой взгляд (а я известный скептик), Байден невероятно вырос за четыре месяца, прошедших с тех пор, как он снялся с президентской гонки в водовороте разногласий. Он начал впечатляюще, проведя слушания в судебном комитете по кандидатурам судей Роберта Борка и Энтони Кеннеди со знанием дела, тактом и с позиций справедливости, чем заслужил похвалу членов обеих партий… Как бы одарен он ни был в свои 45 лет, думаю, что демократы посчитают его гораздо более сильным кандидатом в президенты в 49, 53, 57 или 61 год. А тем временем у Делавэра и всей страны есть сенатор, который оказывает нам немалую услугу, беря на себя решение некоторых из самых важных задач, с которыми мы сталкиваемся.

Мне не терпелось вернуться к общественной жизни, но принимать приглашения выступить я стал только в начале февраля. На вторую неделю февраля я запланировал выступления в Скрантоне, Рочестерском университете, Рочестерском технологическом институте и Йельском университете. В основном речь шла о моей роли в ратификации Сенатом договора по РСМД, но я знал, что будут и политические вопросы. День, на который было назначено собрание в Айове, стремительно приближался. На следующей неделе предстояли праймериз в Нью-Гэмпшире. Организатор мероприятия в Рочестерском технологическом институте предупредил, что я должен быть готов ответить на вопросы «о президентской кампании и своей кандидатуре». Я ожидал подвоха, но твердо решил показать людям, что не собираюсь уходить с государственной службы.

Однако единственная проблема, которая по-настоящему беспокоила меня, касалась моего здоровья. Головные боли не прекращались. Мне все еще приходилось держать наготове большую упаковку тайленола. Однажды, занимаясь на тренажере для плечевых мышц в сенатском спортзале, я почувствовал, как боль пронзила мне затылок. В тот же вечер, возвращаясь поездом в Уилмингтон, я снова ощутил боль в затылке и голове, только еще сильнее. Правый бок онемел, а ноги внезапно отяжелели. Сердечный приступ, подумал я, в сорок пять лет? К тому времени, как поезд прибыл в Уилмингтон, я уже мог идти. Я не хотел беспокоить Джилл, но осторожно сказал ей, что, возможно, потянул мышцу или что-то в этом роде. Она записала меня к врачу, который пришел к выводу, что у меня, вероятно, защемило нерв, когда я поднимал тяжести. Я отправился в клинику, где мне вручили шейный бандаж и порекомендовали несколько упражнений, чтобы я мог вернуться к дебатам в Сенате по ратификации недавно подписанного договора по РСМД и совершить поездки в Скрантон, Рочестер и Йель.

Девятого февраля 1988 года я выступал в Скрантоне, штат Пенсильвания, с речью о внешней политике. Там было о чем поговорить. Договор по РСМД рассматривался в Сенате, и большинство моих коллег стремились к быстрой ратификации. Я тоже был за договор, но испытывал серьезные сомнения по поводу готовности администрации Рейгана его придерживаться. Администрация в одностороннем порядке переосмыслила договор по противоракетной обороне (ПРО), действовавший уже 15 лет, позволив разработать и испытать технологию «Звездных войн» — дорогостоящий и сомнительный защитный «зонт» на небесах. Ряд сенаторов считали, что это является прямым нарушением договора по ПРО — и в некотором роде конфузом для Соединенных Штатов. Сенаторы Сэм Нанн и Роберт Берд угрожали отсрочкой по РСМД, если администрация не предоставит гарантий, что не будет мошенничать и с этим договором после его принятия.

Нанн и Берд предлагали обязать чиновников Белого дома дать показания в Сенате относительно смысла договора. Я внес компромиссное предложение, которое, как я надеялся, предотвратит длительные юридические споры между Сенатом и администрацией, но обеспечит конституционные прерогативы Сената. Я попросил, чтобы Сенат приложил к новому договору заявление, и большинством голосов сенаторы меня поддержали. Заявление обязывало исполнительную власть придерживаться того смысла, о котором она свидетельствовала, вынося договор на ратификацию в Сенате. В заявлении должно быть «установлено, что, как того требует Конституция, договор по РСМД будет толковаться в соответствии с его текстом и тем смыслом, который вкладывает в него исполнительная власть и Сенат в момент ратификации; любое изменение в этом толковании потребует согласия Сената».

Однако собравшиеся в Скрантонском университете не были сосредоточены на ратификации договора. Внимание большей части страны было приковано к освещению проходивших в тот день кокусов в Айове. Ведущие телепередач сообщали о результатах из Де-Мойна на фоне изображения позолоченного купола Капитолия штата Айова. В Айове победил Дик Гепхардт, сенатор Пол Саймон занял второе место, а губернатор Майкл Дукакис — третье. Трудно сказать, на каком месте оказался бы я, если бы продолжил принимать участие в гонке, но одно я знал точно: я бы встал на следующее утро, как и все остальные, и полетел бы из Айовы в Нью-Гэмпшир, чтобы отработать последнюю (до праймериз) неделю предвыборной кампании. И мне было бы интересно, так же, как Дукакису и Джексону, Гепхардту и Саймону, Бэббиту, Гору и Харту (который вернулся к участию в гонке), кто из нас останется политически жизнеспособным кандидатом в президенты в конце этой недели. Однако вместо этого я поехал в Рочестер, штат Нью-Йорк, чтобы выступить с речью перед аудиторией, которая, как я полагал, будет небольшой тихой группой студентов и профессоров.

Когда я вошел в зал Рочестерского университета, мне был устроен ошеломляющий прием. Там были сотни людей, и все они стояли, аплодируя. Моя речь длилась чуть меньше 40 минут, это был всего лишь краткий обзор моих взглядов на американскую внешнюю политику, но толпа не выпускала меня из зала. Люди продолжали задавать вопросы — о договоре по РСМД, о скандале с Ираном-контрас, о Борке — и не отпускали меня. Я говорил с ними о своей президентской гонке и обвинениях в плагиате. В течение нескольких месяцев мне не приходилось выступать перед такой большой аудиторией сограждан, и я не был уверен в том, насколько дружелюбно поведут себя люди. Реальность превзошла все мои ожидания. Меня приняли очень тепло, все были счастливы видеть меня. Это было приятно. Я обнаружил, что просто не могу уйти со сцены. Я продолжал отвечать на вопросы — полчаса, час, полтора. Мой сопровождающий Боб Каннингем попытался осторожно увести меня, но люди в зале все еще поднимали руки, так что я никуда не собирался уходить. Наконец, в отчаянии Боб заставил организаторов отключить микрофон. Но когда я покидал трибуну, меня окружила толпа студентов и преподавателей — некоторые студенты буквально обнимали меня, пока Боб с моими пальто и портфелем в руках пытался утащить меня за дверь.

Было почти 11 часов, когда я, наконец, добрался до своего гостиничного номера в Рочестере. Я был так взволнован оказанным приемом, что и не надеялся заснуть в ближайшее время. Но Боже, это было великолепно! Никто там не считал меня плагиатором, лжецом, мошенником. У меня получится все изменить, решил я, присаживаясь на край кровати, и тут заметил маленькую картонку в виде пиццы, свисающую с телевизора. Там был номер телефона, по которому нужно позвонить, чтобы заказать доставку, и помню, как я подумал: «Хм-м-м, засну я еще не скоро. Может, заказать?»

Проснулся я на полу возле кровати, полностью одетый. Сфокусировав взгляд на двери, я попытался вспомнить, где нахожусь. В каком я городе? Это отель? Что я делаю на полу? Я вспомнил картонку с пиццей, потом острую боль в затылке и что-то вроде молнии, вспыхнувшей у меня в голове, мощный электрический разряд — а затем такую резкую боль, какой никогда еще в жизни не испытывал. Я все еще ощущал волны тупой боли, поднятые тем первым взрывом. Шея затекла, трудно было повернуть голову. Я повернулся и увидел красные цифры. Будильник показывал 4:10 — похоже, была середина ночи, в окнах было темно. Я пролежал без сознания пять часов.

Попытка забраться на кровать далась мне очень тяжело, казалось, что на ногах мертвым грузом висят гири. У меня не было сил даже раздеться или залезть под одеяло. Я просто принял позу эмбриона и натянул на себя покрывало. Мне было холодно, и я еще плотнее сжался в комок. И все равно замерзал. Я помнил, что обратный рейс в Уилмингтон назначен на 7 утра, поэтому знал, что скоро за мной зайдет Боб. Я лежал, не в силах заснуть, и смотрел, как тают минуты на будильнике. Боб скоро будет здесь, говорил я себе. Мне нужно домой. Только бы добраться до дома…

Я плохо помню сам полет, но когда мой помощник в Сенате и старый товарищ по футбольной команде в средней школе Томми Льюис встретил нас в аэропорту, он сразу понял, что что-то случилось. Я попросил Боба понести мой портфель — Томми никогда такого не видел. Боб и Том предложили поехать к доктору, но я сказал, что хочу домой, в свою постель. Я буду в порядке, если только вернусь домой.

Они едва дотащили меня до кровати и с ужасом смотрели, как я снова свернулся в клубок. Не прошло и часа, как в комнату вошла Джилл, — должно быть, кто-то позвонил в школу и сказал, что ей надо ехать домой. Она стояла надо мной, и вид у нее был встревоженный. Я был таким серым, что она даже не стала спрашивать, что я собираюсь делать. Не успел я опомниться, как мы уже были на пути в больницу Святого Франциска. Врачи предположили, что это не простое защемление нерва. Пока медперсонал готовил меня к спинномозговой пункции, доктора объяснили Джилл, что в ближайшее время меня вряд ли отпустят. Она отправилась домой, чтобы договориться о няне для Эшли и предупредить Хантера. Я все еще находился в коридоре, но врачи уже готовились переместить меня в палату.

Результаты спинномозговой пункции пришли, когда Джилл возвращалась в больницу. Примерно в тот момент, когда моя жена входила в больницу, я поднял глаза и увидел католического священника у своей постели. Когда Джилл повернула за угол и пошла по коридору, она заметила медсестру, которая сидела за маленьким столиком возле моей палаты, заполняя карты. Подойдя к палате, Джилл остановилась, чтобы поговорить с ней: «Здравствуйте, я Джилл Байден».

«О, здравствуйте, миссис Байден, — ответила медсестра. — Не входите пока. Священник проводит соборование».

Джилл ворвалась в палату, попытавшись прервать таинство, но вскоре пришли врачи и объяснили, почему они послали за священником. Результаты пункции были неутешительными: в спинномозговой жидкости была обнаружена кровь, а это означало, что где-то в голове у меня лопнул сосуд. Они хотели поскорее сделать дополнительные тесты и посоветовали нам собрать семью. Мама и папа, Вэл, Джек, Джим и Фрэнк — все приехали в больницу. Моя помощница Норма Лонг и ее муж Лео отправились в Филадельфию, чтобы забрать Бо, хотя начинался сильный снегопад. Никто не мог найти Хантера, который, видимо, после школы пошел в гости к своей подруге.

После проведения компьютерной томографии и ангиографии врач, который комментировал результаты комбинированных тестов, выглядел обеспокоенным. У меня была аневризма чуть ниже основания мозга.

Я не был уверен, что точно знаю значение слова «аневризма», но у врачей есть прямая и простая аналогия для описания болезни. Они предложили мне представить, что моя артерия — это надутая старая велосипедная шина. Когда какая-то часть этой шины истончается, она ослабевает и начинает выпирать. Воздух просачивается наружу, или даже шина может лопнуть. Моя уже с дыркой, и именно из-за этого я вырубился в Рочестере прошлой ночью. Этим можно было объяснить и эпизод в Нашуа почти год назад. Мне повезло, что я остался жив. Но если аневризма снова начнет кровоточить, я, вероятно, не выживу. Размер самой большой выпуклости и утечка означали, что смертельное кровотечение неизбежно. Лучший шанс на выживание — операция, чтобы укрепить то место, где я истекал кровью, но эта необходимая процедура очень сложна и опасна.

Мой брат Джим принялся обзванивать весь мир в поисках нейрохирургов, которые имели опыт проведения такой операции и могли сделать ее как можно быстрее. Он выяснил, что лучше всего будет добраться до военного медицинского центра Уолтера Рида, расположенного в пригороде Вашингтона, округ Колумбия. Мало того что он был рядом, но еще и начальник отдела нейрохирургии там был одним из самых опытных специалистов в относительно новой технике операции, необходимой для моего спасения. Из-за погодных условий лететь на вертолете было опасно. Я понятия не имел, который час, но обнаружил, что лежу на каталке с результатами анализов, привязанными к груди, и меня выкатывают из дверей больницы Святого Франциска к ожидающей машине «Скорой помощи». Оказавшись снаружи, я почувствовал, как холодный мокрый снег обжигает мне лицо. Снежинки, косо падающие в свете фар, создавали сцену, похожую на картины импрессионистов, и я скорее чувствовал, чем видел, что Джилл находится рядом со мной. Бригада, грузившая меня в машину, явно нервничала, и я ощущал потряхивание каталки, когда меня завозили через задние двери «Скорой помощи». Джилл попыталась успокоить их шуткой. «Знаешь, Джо, ты всегда все портишь, — обратилась она ко мне, но достаточно громко, чтобы слышали все. — Мы должны были пойти в спа-салон на День святого Валентина… И еще одно: я ненавижу этот снег. Если ты умрешь, я перееду в Северную Каролину. У них там хорошая, долгая весна».

Напряжение несколько ослабло, когда меня успешно затащили в машину, которой управляли мои друзья из местного добровольного пожарного отряда, и мы направились с полицейским эскортом в центр Уолтера Рида. Джилл вместе с командой врачей и медсестер из больницы Святого Франциска сидела на скамейке в задней части машины рядом со мной. Медперсоналу, похоже, ситуация не казалась легкой. Если аневризма лопнет, они ничего не смогут сделать для меня посреди дороги. Мы ехали около получаса, разговаривая урывками, пока водитель «Скорой помощи» пробирался сквозь снежную бурю, как вдруг заметили, что стоим. Снегопад становился все сильнее, а мы никуда не ехали. Нас остановили на границе, где полицейские штата Делавэр передавали нас полиции штата Мэриленд. Заминка возникла по поводу того, куда мы направляемся. Бо ехал в головной машине с полицией Делавэра, и когда он пересел в официальную головную машину из Мэриленда, сопровождающий начал уточнять маршрут. Мы стояли, пока они пытались наметить кратчайший путь до центра Уолтера Рида, — минут пять. «Почему мы остановились? — спрашивала Джилл. — Почему мы остановились?» В конце концов она забарабанила в перегородку, отделявшую нас от кабины водителя.

— Что случилось?!

— Полиция Мэриленда не знает дороги, — последовал ответ.

— Трогай! — крикнула Джилл.

— Не могу.

— Черт возьми! Заводи машину!

И через секунду мы снова тронулись в путь.

В центре Уолтера Рида доктор Юджин Джордж назначил более детальную ангиографию, чтобы увидеть все основные кровеносные сосуды внутри моего черепа. Повторная ангиограмма позволила ему лучше рассмотреть аневризму под левой частью моего мозга, но показала и еще одну, поменьше, с правой стороны. Изучив ангиограмму, доктор Джордж предложил назначить операцию по поводу левой аневризмы прямо сегодня. Тем не менее мой брат потребовал мнения еще одного специалиста, что вовсе не задело доктора Джорджа. Узнав, что Джим нашел специалиста по сосудистой нейрохирургии из Вирджинского университета, доктора Нила Кассела, который случайно оказался в городе на конференции, Джордж сказал, что будет рад получить его мнение. Они учились у одного и того же профессора. Немного позднее тем же утром Джилл дала доктору разрешение на операцию.

Микрохирургическая краниотомия, которую собирался выполнять доктор Джордж, была сложным и довольно обширным вмешательством. Джорджу предстояло вскрыть мне голову, слегка приподнять мозг, пройти через тонкое пространство, содержащее спинномозговую жидкость, между черепом и мозгом, — и все это только для того, чтобы добраться до аневризмы, лежащей глубоко под основанием мозга. Оказавшись там, он должен был тщательно выделить и иссечь все мелкие сосуды, чтобы найти аневризму, похожую на маленькую ягодку и окруженную небольшим сгустком крови. После мягкого рассечения аневризмы нейрохирургу надо было поместить крошечный металлический зажим, чтобы навсегда закрыть шейку аневризмы, при этом соблюдая осторожность и следя за обеспечением нормального кровотока через соседнюю артерию. Доктор Джордж объяснил, что вторая, меньшая, аневризма вряд ли лопнет в ближайшее время, поэтому он оставит ее до следующей операции через несколько недель. Когда он закончил объяснять порядок проведения процедуры, я спросил его о своих шансах при первой операции.

— Вы имеете в виду летальность, — ответил он, — или морбидность?

— Морбидность? — Я не знал, что это такое.

Как я понял, мои шансы на выживание были определенно выше, чем 50 на 50. Но шансы проснуться с серьезным дефицитом умственных способностей были более значительными. Доктору предстояло обойти большую часть мозга, чтобы добраться до аневризмы. Любое случайное повреждение может нанести мне серьезный ущерб. По словам доктора Джорджа, наиболее вероятным осложнением при подобных процедурах является потеря речи. Кажется, я громко рассмеялся, когда он сообщил об этом. «Мне даже жаль, что это не случилось прошлым летом», — сказал я, но не думаю, что доктор меня услышал.

Доктор Джордж предупредил, что операция будет сложной, однако он уже много раз ее делал, а кроме того, ему будет помогать хирург мирового уровня. И все же он порекомендовал мне поговорить с семьей — не исключено, что другой возможности уже не представится.

Может быть, в этот момент мне следовало бы испугаться, но я чувствовал себя спокойно. На самом деле я чувствовал такое умиротворение, словно покачивался на морских волнах. Удивительно, но я не испытывал настоящего страха перед смертью. Я уже давно смирился с тем фактом, что конституционное право на жизнь не исключает вероятности хорошей встряски. А кроме того, я в буквальном смысле ничего не мог сделать, чтобы спасти себя. Моя семья и самые близкие друзья находились в соседней комнате и болели за меня. Мой брат Джим доставил меня к лучшим медикам. Эти врачи определили, в чем состоит проблема, и знали, что нужно делать, чтобы все решить. Моя жизнь была в чужих, но очень умелых руках.

Джилл была очень сильной. Она не позволила себе ни малейшего намека на панику во время всего испытания, и я был абсолютно уверен, что Джим и Вэл позаботятся о ней и детях, если я умру. Я также знал, что могу рассчитывать на мужа Вэл, Джека, который так поддерживал участие своей жены в моей жизни и моих кампаниях на протяжении многих лет. Вместе с тем меня охватило всепоглощающее чувство печали. Эшли было всего шесть лет — не намного больше, чем Бо и Хантеру, когда мы потеряли Нейлию и Наоми. Джилл придется сказать моей дочери, что я больше не вернусь домой. Бо и Хантер могут потерять второго родителя. А Хантер еще даже не закончил среднюю школу.

Джилл пошла за мальчиками, чтобы я мог поговорить с ними наедине. Джордж не дал мне много времени, но я решил, что этот разговор с сыновьями — самые важные пять минут в моей жизни. Если я говорю с ними в последний раз, я должен сделать все правильно. И если они видят своего отца в последний раз, я хотел бы, чтобы у них остался образ, который они смогли бы чтить. Два дня назад жизненно важной задачей мне казалось восстановление своей репутации. Но теперь все было иначе. Весь мир может сомневаться в моей порядочности и нравственном облике, тысячи вашингтонских эпитафий — хороших или плохих — все к черту! Сейчас мне были важны только люди, которые значат для меня больше всего на свете. Они были единственной истинной ценностью, которая имела значение в моей жизни.

Приблизившись к моей постели, сыновья старались казаться бодрыми. «Вы замечательные молодые люди, — обратился я к ним, — и я так горжусь вами. Поэтому знаю, что вы выполните свои обязанности. Я знаю, что вы будете очень заботиться о своих матери и сестре».

«Не говори так, папа, — произнес Бо. — Ты никуда не денешься».

«Послушайте, ребята, со мной, наверное, все будет в порядке, но если что-то случится, вы же знаете, чего я от вас жду. Берегите друг друга. Берегите свою сестру. Берегите маму. Я знаю, что вы будете это делать».

Я попытался пошутить. «Кстати, на своем надгробии я не хочу никакого сенатора и прочей чепухи. Я хочу, чтобы там было написано: сын, брат, муж, отец… спортсмен». Они засмеялись. Легко было представить реакцию моих братьев, когда мальчики передали им эту информацию. «Спортсмен?! — наверняка воскликнули они. — Господи, он бредит перед смертью!»

Мне оставалось только сказать сыновьям напоследок: «Я люблю вас, ребята». Потом я поцеловал их на прощание. Когда все закончилось, я почувствовал себя легко. Что бы ни случилось, я знал, что с моими сыновьями все будет в порядке. И я оправдал свои собственные ожидания. В самый важный момент своей жизни я был именно таким человеком, каким хотел быть.

А потом меня переложили на каталку и повезли по коридору в операционную. Двери операционной распахнулись, меня завезли ногами вперед, а Джилл отпустила мою руку и осталась позади. Помещение было похоже на пещеру, свет отражался от множества блестящих серебристых поверхностей — казалось, все в комнате было хромированным. Ощущение было такое, словно я попал на полку гигантского морозильника. Вокруг были люди в халатах, которые передвигались четко и бесшумно. Они перекладывали провода, передвигали лотки, брали в руки какие-то инструменты, которые блестели полированной сталью. Никто ничего не говорил, и это меня беспокоило. Вид у этих людей был строгий. Когда анестезиолог, доктор Харт, собрался надеть мне на лицо маску, я вспомнил историю о том, как в 1981 году президента Рейгана привезли на операцию после покушения. «Не могли бы все республиканцы, которые присутствуют здесь, поднять руки?» — попросил он, чтобы разрядить обстановку, царившую в операционной. Теперь я понял, что эта фраза могла быть не столько шуткой, сколько попыткой самосохранения. Я начал говорить: «Не могли бы все демократы, которые присутствуют…» Но произносил ли я это на самом деле? Была ли маска уже надета? Кажется, я почувствовал, как она давит мне на рот, услышал слабое эхо собственного дыхания, и тут меня ослепила яркая вспышка белого света.

Глава 13 Время покажет

Следующим моим ощущением было пробуждение… или сон о пробуждении. Сначала я подумал, что все еще нахожусь в операционной. Вдоль всей стены тянулся ряд аппаратов, футов шесть высотой. Потом я увидел часы с секундной стрелкой, медленно скользящей по цифрам, и с ужасом вспомнил слово, которое употребил доктор: «морбидность». Цел ли я? Нормально ли я соображаю? Большая стрелка рядом с двенадцатью, маленькая на цифре четыре. Четыре часа… но подождите — дня? Или утра? Это неважно. Я могу определить время. Затем я уставился в потолок и пересчитал плитки над головой, вычислив общее количество путем умножения. Считать у меня получается. Я пошевелил ногами. Поднял руку и приложил палец к носу. Я смотрел на аппараты в ногах моей кровати: волны, гистограммы, цифры — все показатели изменялись. Это, должно быть, хорошо, подумал я, но не был уверен, что действительно нахожусь в сознании.

Потом я почувствовал, как кто-то склонился надо мной, ощутил теплое дыхание на лице и прикосновение губ ко лбу.

— Джо? — услышал я.

— Джилли, это ты?

— Да. Я здесь.

— Я жив?

Джилл не была так уверена в этом, когда зашла за маленькую занавеску в послеоперационной палате вместе с Бо и Хантером через семь часов после начала операции. Доктор Джордж был очень доволен, когда сообщал моей семье, что операция прошла успешно, поэтому Джилл не была полностью готова к тому моменту, когда увидела меня лежащим в паутине проводов и трубок. Позже она рассказывала мне, что у нее подогнулись колени. По моему выбритому, распухшему и изуродованному черепу тянулась цепочка скоб. Голова походила на бесформенный бейсбольный мяч, с которого только что чуть не сорвали оболочку. Она была потрясена тем, каким маленьким я казался в постели. Но я все же лежал там, и я говорил.

«Ты жив», — ответила она.

С точки зрения Джилл, мне повезло. Все ее страдания от того, что моя честность подвергалась сомнению, а моя президентская кампания развалилась, к тому моменту, когда она объявила меня живым, уже отошли в прошлое. «А что, если бы его не вынудили отказаться от участия в гонке, — думала она. — Он бы мотался по Нью-Гэмпширу, от Нашуа до Манчестера, от Конкорда до Бристоля, когда аневризма начала кровоточить. Смог бы он сделать перерыв, чтобы пройти лечение? Или стал бы продолжать, невзирая на боль?» Она слишком хорошо меня знала. «Ты бы не выжил, — сказала она мне позднее. — Все происходит не просто так».

В течение следующих 10 дней я был пациентом центра Уолтера Рида, и поначалу, когда восторг от того, что я выжил, прошел, я не был уверен, что обладаю всем необходимым, чтобы продолжать жить. Самая сильная боль ушла и больше никогда не возвращалась, но первые дни выздоровления были крайне трудными. Ко мне постоянно были подключены по меньшей мере три, а иногда и четыре монитора, и в те немногие часы, когда я бодрствовал, единственным способом заполнить время было лежать и смотреть на графики, измеряющие состояние жизненных систем моего организма. Я даже не был уверен, на что смотрю — кровоток, кислород, сердцебиение, кровяное давление? Все, что я мог сделать, это смотреть на экраны, пытаясь понять смысл светящегося движения графиков и линий, зная, что если одна из линий станет ровной, я, видимо, буду мертв. Помню моменты в темноте, когда мне казалось, что я не в состоянии удерживать эти линии и графики в движении. Это был тяжелый труд. В какую-то минуту я почти отказался от борьбы. График замедлился, и у меня не было сил запустить его снова… но тут я почувствовал, как надо мной наклонилась медсестра. Казалось, Перл Нельсон всегда была рядом. Она была примерно моего возраста, с такой тугой, жилистой, тонкой, как рельс, силой Аппалачей. Никто не умрет у Перл, если она не захочет. Я чувствовал, как она дует мне в нос, заставляя воздух проникать в мои легкие.

Медсестры в центре были воплощением абсолютного комфорта и беспрекословной любви: они чистили мне зубы, мыли меня, знали мой организм в мельчайших подробностях (я и представить себе не мог, что могу позволить подобную близость другому человеческому существу) — и при этом никогда не вызывали во мне чувства стыда. Когда меня беспокоила боль в затылке и я никак не мог удобно устроиться, Перл перебирала подушки, пока не находила то положение, которое было необходимо.

Несколько дней спустя, примерно в то время, когда Майкл Дукакис выиграл праймериз в Нью-Гэмпшире с рекордным отрывом, меня перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату. Врачи, которые то и дело входили и выходили из моей палаты, были довольны проделанной работой и моим выздоровлением. Через 10 дней после операции меня выписали из центра Уолтера Рида с условием, что я вернусь, когда наберусь сил, — недель через пять или шесть, — чтобы прооперировать вторую аневризму. Меня выкатили из больницы по дорожке, прикрытой затемнявшим ее навесом. Это напомнило мне выход с совещаний в Госдепартаменте. Джимми ждал меня в машине, чтобы отвезти домой. У дверей я встал с кресла, повернулся лицом к прессе и заметил удивление на лицах собравшихся репортеров. Я был истощен и не очень твердо стоял на ногах. Ряд скоб, посаженных поперек моего черепа, был прикрыт бейсболкой Delaware Blue Hens[75]. Мои сотрудники уже опубликовали заявление о том, что мне понадобится вторая операция, поэтому журналисты хотели знать, как я к этому отношусь и каковы мои шансы. Доктор Джордж и другие врачи потратили много времени, объясняя мне мое состояние и прогноз. Конечно, мне становилось лучше, но в нейрохирургии было много неизвестного. Инстинкт, как всегда, подсказывал мне не обращать внимания на свое затруднительное положение. Я объявил журналистам, что, на мой взгляд, вторая операция — сущий пустяк, и это явно вызвало небольшую бурю в нейрохирургическом сообществе. Когда в следующий раз я встретился с доктором Джорджем, он был немного сердит. Ему звонили коллеги и интересовались, с какой стати он сказал своему очень известному пациенту, что следующая операция будет легкой. Он всегда говорил мне, что там не будет ничего легкого, и я не сомневался в его словах. Причем вспомнил я об этом уже по дороге домой. Машину вел Джим, мы говорили о наших детях. Мне захотелось расспросить его о младшей дочери, моей двухлетней племяннице, на крестинах которой я присутствовал в тот день, когда разразилась история с Кинноком. Я начал: «А как поживает…» — и не смог вспомнить ее имя. Я почувствовал холодный укол паники. Удастся ли мне полностью восстановиться? Даже врачи не могли сказать наверняка. Время покажет, говорили они. Время покажет.

Я беспокоился о своем психическом восстановлении, но физическое выздоровление было предметом моей личной гордости. Меня переполняла решимость встать на ноги быстрее, чем все ожидают, и в первые несколько недель действительно чувствовал себя хорошо. Джилл ловила меня на лестнице. «Врачи говорят, что тебе пока рано подниматься по лестнице, Джо», — напоминала она. Я кивал, но был так уверен, что стремительно выздоровливаю, так сильно было мое намерение показать свою хорошую форму, что я пользовался любой возможностью. И настолько преуспел, что в начале марта врачи разрешили мне поехать пожить в квартире друга на берегу океана в Бетани-Бич. Я не привык так долго сидеть дома взаперти, и мне нужно было сменить обстановку, поэтому мы с Джилл отправились в путь. В первый вечер нашего пребывания там я развалился на полу перед камином. Повернув голову, чтобы полюбоваться океаном, я вдруг почувствовал какое-то дребезжание в голове. Затем комната начала вращаться, и я не мог это контролировать. Голова кружилась так, что мне не удалось встать. Я позвал Джилл из соседней комнаты, и она позвонила доктору Джорджу, который успокоил меня.

— Это нормально, сенатор.

— Но почему это происходит?

— Мы не знаем почему, но говорю вам, такое случается. Это пройдет, но выздоровление — процесс не быстрый.

— Это может случиться снова? — Я хотел знать.

Он не мог ответить однозначно, но в том, что только что произошло со мной, не было ничего необычного.

Когда мы вернулись домой, я относился к своему мозгу как к хрупкому яйцу. Мне было страшно поворачивать голову на подушке. Всякий раз, вставая, я держал шею прямо, следя за тем, чтобы в голове не застучало. А однажды утром я вообще не смог встать. Боли в груди и животе были настолько мучительными, что я не мог подняться с кровати. Такой боли я еще никогда не испытывал, даже при кровотечении. При каждом вдохе мне казалось, что мои внутренности вырезают кухонным ножом. Мне удалось свернуться в клубок и сделать несколько неглубоких вдохов, чтобы унять острую боль. Но мне так и не удалось подняться с постели, даже когда я начал приказывать вслух сам себе: «Вставай! Черт возьми, Джо, вставай!» Джилл вызвала знакомого врача, жившего поблизости, — того самого, который диагностировал мою аневризму как защемление нерва. Он спросил, что я ел на завтрак. Когда я ответил, что яичницу-болтунью, он поставил диагноз: газовый пузырь. Как же мне хотелось, чтобы он оказался прав! Мысль о том, что я снова буду недееспособен в течение нескольких дней или недель, была просто невыносима. Однако соседский доктор опять ошибся.

Через несколько часов меня вывезли на носилках через парадную дверь и отправили в местную больницу, где врачи обнаружили тромб, застрявший у меня в легком. Они не были вполне уверены, где он сформировался, но это не редкость, снова заверили меня медики, — учитывая, что я провел так много времени в постели. Врачи беспокоились, что у меня могут быть и другие тромбы (особенно в ногах), которые могут оторваться и нанести серьезный вред.

Меня отвезли обратно в центр Уолтера Рида, где я провел 10 дней под присмотром хирургов и специалистов по свертываемости крови. Хирурги снова подключили меня к какому-то оборудованию. Они ввели небольшой фильтр через яремную вену в середину грудной клетки и прикрепили его к стенкам артерии. Попав в артерию, титановый фильтр раскрылся наподобие воланчика для бадминтона. Он должен был ловить все блуждающие сгустки из моих ног прежде, чем они доберутся до легких или сердца.

Врачей также беспокоила возможность тромбообразования в одной из вен над сердцем. Гематологи и нейрохирурги опасались, что еще один большой сгусток может вырваться на свободу, попасть в легкие и вызвать массивную легочную эмболию, мгновенно убив меня. Они предложили дополнительную терапию антикоагулянтным препаратом, чтобы очистить мои артерии и разрушить самые большие тромбы. Лекарство, сказали они, может более или менее гарантировать, что достаточное количество сгустков распадется, и даже если один из них вырвется, я выживу. Если они не введут препарат и большой тромб начнет гулять по моим сосудам, я, скорее всего, умру.

Я пролежал в больнице еще полторы недели, и каждый день мне казалось, что ко мне заглядывает новый гематолог или хирург. Даже президент Рейган послал своего доктора осмотреть меня. Один из медиков, помнится, похлопал меня по руке. «Вы счастливчик», — сказал он. В чем именно я «счастливчик», я так и не понял. Это напомнило мне слова Э-Джея: «Вам ведь всегда все давалось легко, верно?»

Может, я бы и чувствовал себя хоть немного счастливее, если бы не обследования. Хуже всего было проходить ангиографию, когда мне втыкали катетер в нежную часть паха. Кажется, я прошел восемь или девять таких процедур, и каждая была страшнее предыдущей. Между тем я получил блестящее образование в области эмболий и аневризм. В Соединенных Штатах от эмболий умирают более 60 тысяч человек в год. Мой главный гематолог учился в медицинском колледже в Северной Каролине, которая была эпицентром эмболий и инсультов. Аллея инсульта — кажется, так он ее называл. Он объяснил мне, что пожилые канадцы с северо-востока, которые любят ездить во Флориду и обратно, часто попадают в неприятности именно в Северной Каролине. Десять-двенадцать часов за рулем без остановок на разминку делают свое дело.

Пока я выздоравливал, медики начали изучать историю моей семьи, и оказалось, что одного из моих дедушек убил сгусток крови, а одна из моих бабушек умерла таким образом, что это сильно напоминало аневризму. Чуть больше 10 процентов американцев имеют аневризму такого рода, как у меня, но патология, как правило, остается незамеченной. После того как мое полное восстановление было обеспечено, мне рассказали мрачную шутку, ходившую в то время по нейрохирургическом крылу: Как вы узнаете, что у человека аневризма? На столе для вскрытия. Когда я спросил, почему они не выявляют аневризмы, врачи объяснили, что единственным способом проверки является ангиография (это было в 1988 году), а в результате теста умрет больше людей, чем от разрыва аневризмы. Девяносто процентов тех, у кого она есть, умирают от чего-то другого. Но даже имея на руках всю информацию, я все еще не был уверен, такой ли уж я счастливчик.

Когда меня наконец выписали, журналисты снова ждали меня на парковке. Я же был благодарен всему миру просто за то, что выбрался из больницы. «Я попросил вас всех собраться сегодня, — обратился я к ним, — потому что решил объявить, что снова участвую в президентской гонке». По крайней мере, они посмеялись.

Терпение никогда не было моим коньком, но во время повторного пребывания в больнице я начал задумываться о том, как хорошо быть менее торопливым. Если бы я воспринимал все проще и делал то, что советовали врачи, я мог бы избежать второй госпитализации. Президентство, например, может подождать. Будет и другой раз, если я действительно этого захочу. Восстановление моей репутации будет долгим процессом. Время покажет.

Когда я вернулся домой, Джилл и мои сотрудники приняли решение держать меня в полной изоляции. Не будет ни работы, ни телефонных звонков, ничего. Президент Рейган звонил дважды. Джилл была благодарна президенту, но не делала исключений из своего правила: она не позволила мне ответить на звонки. Она не терпела никаких возражений. Земля продолжает вращаться без моей помощи, заверила меня Джилл.

И земля действительно вращалась. Джесси Джексон выиграл президентские праймериз в моем родном штате Делавэр и превратил борьбу в настоящую гонку, но Майкл Дукакис продержался дольше и победил в номинации от Демократической партии. Когда сенатор Эл Гор выбыл из гонки, он щедро раздавал похвалы в адрес других кандидатов. «Джо Байден научил меня, как важно сохранять самообладание под давлением, — заявил он в своей заключительной речи. — Я видел, как честно и справедливо он проводил слушания по делу Борка, в то время как его собственная кампания разваливалась на части. Джо Байден поставил интересы страны выше своих собственных политических интересов и с уважением относился к нам всем как к демократам и как к американцам».

Той весной команда Дукакиса шумела о возвращении Джона Сассо, менеджера кампании, которого губернатор Массачусетса уволил за создание и рассылку «видеоатаки», с которой началась гибель моей кампании. Очевидно, люди Дукакиса звонили моим друзьям, чтобы выяснить, как я к этому отношусь, но тогда мне никто об этом не сказал.

А судья Роберт Борк вышел в отставку, покинув федеральный апелляционный суд, и теперь выступал с речами о том, как плохо с ним обошелся судебный комитет. Одна из проблем, рассказывал Борк своим слушателям, заключалась в том, что сенаторы в коллегии были недостаточно умны, чтобы понять всю сложность его судебной философии. Его взгляды в том, что касалось права на частную жизнь, например, были неверно истолкованы. «И с этим ничего нельзя поделать, — заключал он, саркастически добавляя, — даже с таким мощным интеллектом, как у Джо Байдена».

Хорошей новостью для Борка было то, что он смог заработать на своем поражении в борьбе за место в Верховном суде. Солидный аванс за книгу, пятизначный гонорар за выступления и небольшая работа в области права — как отмечала Los Angeles Times, «вероятно, в этом году Борк получит денег не меньше, чем за 10 лет работы в суде».

Но я ничего этого не знал. Джилл держала меня в гордом одиночестве, чтобы я набрался сил для следующей операции. Я вставал и двигался, совершал ежедневные прогулки, но в основном спал. У меня даже не получалось сконцентрироваться, чтобы почитать. У меня было много времени на размышление — много времени, чтобы подумать о следующей операции. Вопрос о первой операции решился так быстро, что я не успел ничего сообразить. Но теперь у меня было достаточно времени, чтобы подумать. Шансы на выживание, насколько я помню, были примерно девять к десяти. Но проблема морбидности все еще оставалась актуальной: существовала возможность паралича, потери речи, кратковременной потери памяти. И даже если операция пройдет на 100 процентов успешно, меня ждет еще один долгий период восстановления. По правде говоря, как заметила Джилл, по мере приближения даты второй операции я нервничал все больше и больше.

В мае 1988 года меня снова привезли в операционную доктора Джорджа. Я имел непоколебимую веру в способности своего хирурга, но ничего не оставлял на волю случая. Мне было дано специальное разрешение взять в операционную свои четки. Джордж считал, что вторая операция прошла успешно, но поскольку врачам нужно было следить за состоянием моей крови, я провел в больнице почти весь май, не имея никакой информации о том, когда смогу вернуться домой, и почти ничего не делая. Мое внимание как никогда было сосредоточено на внешнем мире. Я сидел на кровати и смотрел в окно, наблюдая за радиовышкой, которая с каждым днем вырастала на горизонте. Десять футов, потом двадцать, потом тридцать, потом пятьдесят — к тому времени, как ее достроят, сказал я себе, я уйду отсюда. Джилл держала меня в курсе дел на нашей кухне. В Станции на кухне выкладывали ярко-белую мексиканскую плитку. Мне почему-то не терпелось ее увидеть.

Когда в феврале со мной случилось несчастье, наши друзья и соседи по всему Делавэру постоянно завозили нам еду и предлагали помощь. В тот год Джилл преподавала полный рабочий день, а по вечерам и по выходным моталась в центр Уолтера Рида, так что ей нужна была поддержка. В мае, когда я лежал в больнице, три-четыре раза в неделю мне присылали свежие сэндвичи от одной из наших любимых закусочных в Делавэре. Сэндвичи везли в Вашингтон, а когда мне нельзя было их есть, они доставались медсестрам.

На этот раз, выйдя из больницы, я чувствовал себя более сильным, но менее уверенным в себе, чем в первый раз. Я так похудел, что мне было неприятно видеть свое отражение в зеркале. И хуже того, во время второй операции врачи задели нерв, который контролирует мышцы лба, поэтому правая сторона лба была неподвижна. Правое веко опустилось. Мне не хотелось показываться людям в таком виде, и когда Джилл предложила пойти на балет, я согласился, но только при условии, что мы войдем в ложу после того, как погаснет свет. Я боялся того момента, когда после спектакля зажгут свет. Я спрашивал доктора, когда эта проблема с мертвым лицом разрешится, но он не был уверен в том, навсегда это или нет. Лучшее, что он мог предложить, — это прогноз, который каждое утро после пробуждения всплывал у меня в голове: время покажет.

Мне оставалось только смириться с этим.

Я был слаб, лоб у меня был наполовину парализован, и мне все еще было трудно сосредоточиться. Объем моего внимания был минимальным, и я очень быстро уставал. Поэтому я ждал. Я следовал предписаниям врачей и Джилл, держался подальше от работы и телефонов и впервые в жизни по-настоящему отдыхал. Я занимался стрельбой из лука (Джимми принес мне его, когда я достаточно окреп), ездил на Кеннет-сквер, чтобы посидеть на солнце и пообедать, гонял мячи для гольфа на тренировочной площадке. Через шесть недель после второй операции мышцы лба и щеки наконец снова ожили. Но я все равно почти не выходил из дома.

В Делавэре Байдена видели так редко, что в мой офис начали звонить репортеры, которые слышали из надежных источников, что сенатор — овощ. Некоторые вспоминали слова Бена Брэдли, знаменитого редактора Washington Post. «Байден уже никогда не будет прежним», — сказал он, когда услышал о моей первой операции. Журналисты требовали разрешить им поговорить со мной, иначе грозились написать статьи самостоятельно. Но мои сотрудники по-прежнему не давали мне подходить к телефону. А Джилл по-прежнему не позволяла отвечать на звонки президента Рейгана.

Единственным вашингтонским другом, нарушившим правила, был Тед Кеннеди, который однажды позвонил Норме Лонг в мой офис в Уилмингтоне и попросил кого-нибудь встретить его на вокзале. Он приехал на поезде из Вашингтона, был полон решимости навестить меня дома и не желал принимать отказа. Джилл как раз устраивала ланч для своих подруг, когда в дом вошел сенатор Кеннеди. В руках у него была гравюра с изображением большого ирландского оленя. «Моему ирландскому председателю», — написал он на ней. Тедди привез с собой купальный костюм.

Позже я узнал, что Кеннеди и его сотрудники взяли на себя работу в судебном комитете, и хотя это редко случается в Сенате, они великодушно уступали пожеланиям моих сотрудников, пока меня не было. Этот дружеский жест позволил мне почувствовать себя менее виноватым из-за своего семимесячного отсутствия. Никогда еще я не был так рад видеть коллегу, как в тот день, когда Кеннеди появился у нас дома. Но он не хотел говорить о делах. Он просто хотел, чтобы я знал, что меня не хватает и что мои коллеги с нетерпением ждут моего возвращения.

К концу августа я снова почувствовал себя самим собой. Энергия и способность к концентрации полностью восстановились. Врачи осмотрели меня и разрешили вернуться к работе, когда Конгресс вновь соберется после Дня труда. Мое первое появление на публике состоялось в конце августа на ежегодном празднике округ Сассекс в Делавэре, где я стоял и слушал, как семьсот моих старых друзей скандируют: «Джо! Джо! Джо!» Мне хотелось заверить их, что я вернулся, чтобы служить им в Сенате в меру своих возможностей. «Хорошая новость заключается в том, что я могу делать все, что делал раньше, — объявил я толпе. — А плохая новость в том, что я не могу сделать ничего лучше».

У меня было много времени, чтобы подумать о своем прошлом и будущем, и я хотел остаться в Сенате на долгие годы. Хорошо это или плохо, но я публичный человек. Конечно, я счастливчик. Это был, как я сказал в тот день, «мой второй шанс в жизни»… Я жив. Со мной все в порядке. Моя семья счастлива. Я делаю то, что люблю.

Через пару дней, когда мы сидели на кухне с Джимми, раздался звонок. На линии был Майкл Дукакис, кандидат в президенты от Демократической партии. Ему надо было поговорить со мной. Джимми велел мне не отвечать на звонок, но я ответил. До дня выборов оставалось всего два месяца, и вице-президент Джордж Буш начал увеличивать отрыв по результатам опросов. В последний раз, когда Дукакис звонил мне, он хотел, чтобы я замолвил за него словечко перед одним руководителем профсоюза, который тянул с поддержкой. Теперь он просил еще об одном одолжении: «Джо, мне нужна твоя помощь».

Он хотел вернуть Джона Сассо, чтобы тот помог ему вести кампанию. Ему надо было знать, что я скажу публично о парне, которого он уволил после того, как тот выпустил первую торпеду по моей кампании.

«А что Джон скажет обо мне, губернатор?» — спросил я.

«Что ты имеешь в виду?» — Дукакис не собирался заглаживать свою вину передо мной. Он просто хотел сгладить ситуацию с возвращением Сассо в свою команду.

«Джо, — сказал он, — у Джона был ужасный год».

У меня было странное чувство, когда я повесил трубку: я не испытывал никакого гнева вообще, ни по какому поводу. Я понял, что на самом деле не держу зла на Джона Сассо. Зачем тратить на это время? По сути, я надеялся, что он поможет Дукакису победить вице-президента Буша.

Через несколько часов Дукакис объявил о возвращении своего друга Джона Сассо. Очевидно, они уже назначили пресс-конференцию, прежде чем позвонить мне. «Я очень рад, что Джон снова участвует в кампании, — заявил Дукакис собравшейся прессе. — Он заплатил свою цену: год — это долгий срок». Губернатор признал, что Сассо совершил ужасную ошибку, но «в том, что сделал Джон, не было ничего противозаконного», и сообщил журналистам, что обсуждал со мной возвращение Сассо. По словам Дукакиса, Джо Байден «проявил редкое великодушие».

Сассо выступил с собственным заявлением: «То, что я сделал в сентябре, было ошибкой в суждении. Мне очень жаль, что это причинило боль сенатору Байдену и его семье. Дело в том, что сенатор Байден — человек с сильным характером. Он доказал это как в личной жизни, так и в профессиональной. И если инцидент в сентябре прошлого года заставил вас думать обратное, то я твердо убежден, что это впечатление неверно… В других выступлениях он, несомненно, называл имя Нила Киннока, цитируя его, и я не верю, что он каким-либо образом намеревался ввести в заблуждение американский народ».

В среду, 7 сентября 1988 года, я сел на поезд в Уилмингтоне, чтобы, как обычно, ехать в Вашингтон. Джилл, дети, мои родители, братья и сестры отправились со мной. Мой друг машинист отсалютовал мне протяжным гудком.

В Вашингтоне я шел через парковку к своему офису, и тут меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел своего коллегу Дэниела Патрика Мойнихэна. «Ты вернулся, — повторял он, обнимая меня своими длинными руками. — Ты вернулся». Я даже удивился силе его объятий. С первого дня, когда я вошел в Сенат после смерти Нейлии, я получал искреннюю и теплую поддержку своих коллег, но спонтанность и щедрость реакции на мое возвращение в этот раз, через семь месяцев отсутствия, тронули меня.

Мои сотрудники устроили вечеринку-сюрприз, и сенаторы от обеих партий заглядывали ко мне весь день. Я председательствовал на слушаниях в подкомитете по международным отношениям в присутствии всей семьи и большой группы репортеров. Моя семья приехала сюда, пошутил я, обращаясь к журналистам, «чтобы убедиться, что я сформулирую вопросы и пойму ответы…». «Я вернулся. Все плохое позади. Давайте вернемся к работе». Но в тот день все шло кувырком — за каждым углом меня ожидал очередной прием в мою честь.

Ближе к концу дня в Сенате мои коллеги единогласно приняли резолюцию, приветствующую мое возвращение, а затем встали и устроили мне овацию. Я сидел за письменным столом и слушал торжественные выступления своих сенатских друзей, а семья наблюдала за происходящим сверху, с галереи. Одну из самых приятных речей произнес лидер республиканцев Боб Доул, который на личном опыте знал, каково это — иметь проблемы со здоровьем. В 1944 году, будучи 20-летним солдатом в Италии, он был так тяжело ранен, что практически потерял способность пользоваться обеими руками. Он преодолел все невзгоды, поднялся на вершину Сената и выиграл президентскую номинацию своей партии в 1996 году. «Все, кто знает про упорство, а также силу духа Джо Байдена, — сказал Доул, — не удивлены, что он одержал победу». Эти слова из уст Боба Доула много значили для меня.

В тот день меня много просили говорить, но дыхание у меня перехватило единственный раз, после приветственных речей на заседании. Помню, как обвел взглядом зал Сената и увидел множество людей, которых уважал и которыми восхищался. Некоторые из них, такие как Боб Берд, Дэниел Иноуйе, Тед Стивенс, Арлен Спектер и Пит Домениси, все еще там 20 лет спустя. Но многие — Дэниел Патрик Мойнихэн, Фриц Холлингс, Уэнделл Форд, Нэнси Кассебаум, Алан Симпсон и Боб Доул — теперь ушли, и нам их не хватает. Это были люди широких взглядов, имевшие сильный характер и опыт, которые знали, что в делах Сената есть нечто большее, чем просто однопартийная политика. Они выходили за границы партий, завязывали крепкие дружеские отношения и заключали важные союзы. Они культивировали эти связи не из политической целесообразности, а потому, что понимали, насколько важны узы личных отношений в такой сложной и разнообразной демократии, как наша. Тогда, в 1988 году, я верил, что, каким бы щекотливым ни был вопрос, политические страсти не могут поколебать уважения, которое эти сенаторы питали друг к другу.

«Друзья — это очень важно, — сказал я людям, которые участвовали в заседании в тот день. — Важно иметь место, где вы хотите быть, но еще важнее знать, что в этом месте вас всегда будут ждать. Если я скажу больше, ирландец во мне может выползти наружу, и я стану слишком сентиментальным».

Возвращаясь с одного из фуршетов, устроенных в мою честь, мой друг по Сенату Алан Симпсон шутливо поведал о судьбоносных переменах, произошедших в Сенате за семь месяцев моего отсутствия: «Пока Джо нас не покинул, у нас никогда не было креветок». Я с радостью обнаружил, что ритм и постоянство этого места остались прежними. Однако в тот день что-то было по-другому, и это были мои собственные внутренние ритмы. Годами Уэнделл Форд и Фриц Холлингс говорили мне: «Притормози». Но только теперь я наконец осознал мудрость этого совета. Мое ощущение безотлагательности стало не таким острым. Последний год преподал мне важный урок: единственное, что действительно требует неотложного участия, — это вопросы жизни и смерти.

Я был не менее горячо предан делу, но больше не чувствовал, что должен использовать каждую минуту, чтобы добиться успеха. Я могу пропустить слушание судебного комитета, и законопроект о преступлениях не будет потерян. Я могу пропустить собрание Демократической партии, совещание персонала или политическое мероприятие и все равно хорошо выполнять свою работу. И, самое главное, я понял, что никакая неудача — даже такая публичная и болезненная, как конец моей президентской кампании, — не должна определять мою эпитафию. Я верил в абсолютную справедливость и разумность американского народа и верил, что смогу восстановить свою репутацию.

Только время покажет… а время у меня было.

Глава 14 Не оставаться в стороне

Мой младший сын Хантер редко просил меня об одолжении, поэтому я был немного удивлен, когда он попросил меня выступить с речью в Джорджтауне. Всякий раз, когда Бо просил меня выступить в Пенсильванском университете, я старался идти ему навстречу. В общей сложности за последние годы я, должно быть, выступил дюжину раз по просьбе Бо, но не мог вспомнить ни одного выступления по просьбе Хантера. Поэтому, когда он попросил меня, я не смог сказать «нет». Президент Джорджтауна хотел, чтобы я выступил с докладом для добровольцев из иезуитской службы о том, как моя вера и религия повлияли на мои политические взгляды. Это была тема, от которой я всегда уклонялся, потому что выносить религиозные вопросы на политическую арену мне всегда было немного неловко. Однако написание этой речи оказалось одним из самых поучительных упражнений в моей политической жизни.

Я набрал более двенадцати тысяч голосов в Сенате и могу сказать, что там полно людей, которые любят играть со статистикой, скрупулезно подсчитывая цифры при описании карьерных шагов. Фактически они берут выборку из ста сенаторов и выстраивают нас по скользкой шкале от либерала к консерватору. Но эти цифры никогда особо ничего не значили ни для меня, ни для моих избирателей в Делавэре. И так как моя избирательная кампания была такой краткой и сумбурной, у меня никогда не было времени посидеть и подумать о всеобъемлющей этике, которая связала все воедино. Я был словно художник-пуантилист, который был так занят рисованием каждой точки, что не нашел времени, чтобы отойти и посмотреть на картину, появляющуюся на холсте. Таким образом, тема выступления в Джорджтауне подняла важный вопрос, и я посчитал нужным осветить его. Когда я писал речь, стало понятно, что все на самом деле очень просто: свой главный урок я получил от католической церкви и от моих родителей. На это знание я всегда опирался, когда строил свою политическую карьеру. А именно: величайшие грехи на этой земле совершаются влиятельнейшими людьми, злоупотребляющими властью. Это послание постоянно подкреплялось воскресными проповедями в школе и дома. Иисус не проводил время с фарисеями. Иисус общался с проститутками, с прокаженными и плохими парнями.

Вот что я помнил о своей вере. В моем собственном доме мне постоянно говорили об опасности злоупотребления властью. Мне приводились в пример как нацистская партия в Германии, так и наш сосед в Мейфилде, наказывающий своих детей ремнем. «Только ничтожество поднимет руку на беззащитного маленького ребенка», — говорил папа. Мой отец ни разу не ударил никого из своих детей. Я помню, как мама и папа разговаривали о том, что один из их знакомых бьет жену по лицу. Мой отец, один из самых спокойных людей, которых я знаю, был просто в ярости.

Меня учили, что с властью и привилегиями приходит необходимость относиться к другим с уважением и выносить суждения по справедливости. Щедрость — это не просто добродетель, это заповедь. И когда мы видим, как люди злоупотребляют властью, наш долг — вступаться за тех, кто пострадал от этого. В процессе работы над речью я увидел, что те уроки, которые я усвоил с детства, всегда служили руководящими принципами моей политической карьеры, и что вопросы, которые привлекали мое внимание, всегда были связаны со злоупотреблением властью. От защиты гражданских и избирательных прав до желания выставить полицейских на улицы неблагополучных районов. Я хотел прекратить порочную практику, проводимую банками, которая состояла в том, чтобы не давать ссуды жителям черных кварталов. Я мечтал изменить федеральные законы, чтобы сделать уголовное наказание более справедливым и одинаковым для всех, я мечтал бороться с насилием против детей. Наблюдая за Ричардом Никсоном и Дж. Эдгаром Гувером, злоупотребляющими своим высоким положением, я испытывал отвращение и был одним из немногих сенаторов, проголосовавших против того, чтобы наименование здания ФБР включало в себя имя Гувера. Я пытался бороться с наркокартелями в 1980-х. И все эти поступки основывались на единых принципах. Оглядываясь на свою карьеру, я понял, что меня всегда вдохновляла вера в то, что мы должны противостоять любым злоупотреблениям властью, будь то власть политическая, экономическая или физическая.

Когда я вспоминаю ту речь, я понимаю, почему через несколько лет после выступления в Джорджтауне мое внимание привлекли два эпизода злоупотребления властью. Первый — внешнеполитический, это был систематический геноцид, устроенный продажным, властолюбивым европейским демагогом. Второй касался непростительного злоупотребления властью в Соединенных Штатах, которое коварно проникло в нашу повседневную жизнь и отражалось на всех институтах. Нашим же политикам не хватало смелости взглянуть в лицо этой «маленькой проблемке».

С середины семидесятых я занимался проблемами преступности, участвуя в работе судебного комитета, а с середины восьмидесятых я его возглавлял. Я всегда был защитником гражданских свобод обвиняемых, я упорно работал над тем, чтобы дать полиции инструменты для борьбы с преступностью: направить сотрудников для патрулирования улиц, снабдить их лучшим оборудованием, изменить правила вынесения приговоров, чтобы люди дважды подумали, прежде чем совершать тяжкие преступления. Были времена, когда мои коллеги-демократы считали, что я зашел слишком далеко в своем стремлении угодить полиции, но я всегда чувствовал, что обеспечение безопасности граждан — главная обязанность правительства. Правительство должно обеспечить безопасность домов, улиц, школ и общественных мест прежде, чем выполнять любые другие обещания. Я постоянно наблюдал за статистикой преступлений, чтобы выявить какие-либо аномалии или новые проблемы. Так, например, стал заметен скачок насилия, сопровождавший эпидемию, связанную с употреблением крэка, бушевавшую в стране в 1980-е гг.

Глядя на статистику преступности Бюро юстиции за 1990 год, я был поражен одной тенденцией: число насильственных преступлений, совершенных против мужчин, за последние десять лет существенно сократилось; при этом количество преступлений против молодых женщин сильно возросло. Моя первоначальная догадка заключалась в том, что деятельность движения в защиту прав женщин позволила многим открыто заявить об изнасиловании или домашнем насилии. Но, рассматривая вопрос глубже, я быстро пришел к выводу, что насилие в отношении женщин на самом деле является культурным кодом, который считывают и мужчины, и женщины, и дети. Я помню, как листал шокирующую статистику опроса детей средней школы, проведенного в Род-Айленде: «Если мужчина приглашает женщину на свидание и тратит на нее 10 долларов, — спрашивается в анкете, — имеет ли он право принуждать ее к сексу?» И четверть мальчиков сказали, что да. Это меня ошеломило. Но самым большим сюрпризом стало то, что с таким положением вещей согласилась и пятая часть девушек. Это означало, что подобная мысль глубоко укоренилась в нашем общественном сознании. Позже я узнал, что каждый десятый мужчина Америки считает нормальным бить жену, если она ему не подчиняется. Это означало, что миллионы женщин подвергались риску избиения в собственных семьях.

Я прекрасно понимал, что не только необразованные головорезы разделяют подобную точку зрения. Я никогда не забуду 1981 год, когда судебный комитет спешил принять новый законопроект и вынес его на голосование. Время рабочего дня Конгресса подходило к концу, и я настаивал на скорейшем принятии закона. Комитет заседал в маленькой комнате недалеко от зала Сената. Председатель Термонд призвал комитет к голосованию, но сенатор Дентон от Алабамы возражал. Он был против пункта, который я хотел включить в законопроект. Это был пункт о приравнивании изнасилования в браке к обычному изнасилованию. «Черт возьми, когда ты женишься, — сказал он в тот день, — ты вроде как ожидаешь, что секс тебе гарантирован».

В 1990 году я попросил одну из своих сотрудниц, Викторию Нурс, заняться вплотную проблемой насилия в отношении женщин. Вместе с ней мы написали предварительный законопроект под названием «О насилии в отношении женщин» (1990), а в июне у нас начались по нему слушания. В конце того же года, когда слушания завершились, я был убежден, что это, возможно, самый важный законопроект, который я когда-либо разрабатывал, и один из самых тугих с точки зрения принятия. Я также понял, что проблема намного глубже, чем просто цифры статистики Бюро юстиции.

В состав первой коллегии на слушаниях законопроекта по уменьшению растущей проблемы насильственных преступлений, совершаемых в отношении женщин, входила девушка-модель, лицо которой изрезал человек, нанятый ее арендодателем. Он хотел отомстить ей за то, что та его отвергла. Еще одним свидетелем была замужняя женщина, мать из Айовы, которая была похищена и изнасилована совершенно незнакомым человеком. Эти женщины дали понять, что их виктимизация продолжалась, пока их дела рассматривались в судах. Марла Хэнсон, фотомодель из Нью-Йорка, лицо которой было обезображено, рассказала комитету о письмах, приходящих к ней, пока она находилась в больнице, выздоравливая после нападения. «Казалось, что письма содержат указание на элемент вины жертвы, или даже выражают гнев пишущего, — засвидетельствовала она. — Это видно в комментариях типа: „Ну и что ты вообще делала в баре в двенадцать часов ночи?“ или „Я говорил тебе, что нечто подобное произойдет, если ты переедешь в Нью-Йорк“».

Согласно ее показаниям в комитете, мучения продолжались и во время суда над нападавшими: «Один адвокат в своем вступительном слове жюри начал с того, что сказал: „Позвольте мне рассказать вам о женщине по имени Марла Хэнсон, которая охотилась за каждым женатым мужчиной в этом городе“».

Когда прокурор возразил, судья заметил: «Хотя мы живем в двадцатом веке, некоторые люди до сих пор думают, что неприлично, даже низко, желать мужчину другой женщины, а я думаю, что если кто-то позволяет себе подобное поведение, то можно назвать подобного человека эгоистичным и как минимум недостойным доверия. …Я не могу сказать, что это неуместный выпад, потому что это касается того, к чему она должна быть готова. Я пропущу это замечание». «На протяжении всего судебного процесса, — продолжила г-жа Хэнсон, — мне намекали, что я вела себя подобно проститутке и что у меня отсутствуют моральные принципы. Мне задавали вопросы об интимных подробностях моей сексуальной жизни. …Такое отношение ко мне заставило меня сомневаться в том, что я проживаю в Америке».

У женщины из Айовы не было претензий к полиции или медицинскому персоналу, и хотя она не подвергалась таким унижениям в суде, она все равно была ошеломлена тем, как сама стала буквально одной из улик. «Я быстро уяснила, что преступление, которое было совершено над моим телом и моей личностью, было преступлением против штата. Это больше не было преступлением против меня, и это меня шокировало, очень неприятно поразило. Я стала просто свидетелем в деле против штата Айова. Это все, чем я была, и это меня расстраивает. …Я была просто человеком, который нужен штату Айова, чтобы осудить преступника». Женщину из Айовы на слушаниях сопровождал ее друг-юрист, чье сочувствие подчеркнуло проблему, с которой сталкиваются женщины. «Я не думаю, что есть кто-то, кто может взять их за руки и заранее тщательно проинструктировать, дать понять, чего система может ожидать от них, — заявил он. — Недавно в Айове в городской агломерации Quad Cities в Давенпорте [состоялся] пресловутый арест пятнадцатилетней жертвы, подавшей жалобу на нападавшего мужчину, а затем, когда она отказалась давать показания, судья отправил ее в тюрьму за неуважение к суду. Что же, в этом есть логика, но жертве ее понять сложно. …После того, как человек понимает, как работает система, понимает, что его право на защиту в реальности означает выставление на всеобщее обозрение, он снова начинает чувствовать себя жертвой».

Я никогда не забуду свидетельство студентки колледжа, которая рассказала, что была изнасилована в своей комнате в общежитии бойфрендом одной из подруг.

После случившегося она приняла горячий душ, и пока сидела на своей кровати и рыдала, вошел заведующий общежитием, которому она призналась.

«Вас изнасиловали!» — воскликнул он.

«Нет, не изнасиловали, — сказала потерпевшая. — Я его знала».

Другие свидетели показали, что жертвы изнасилований часто винили себя, и эти чувства еще и подкреплялись их подругами. Студентка старших курсов Пенсильванского университета, в котором впоследствии учился Бо, соучредитель организации по борьбе с раком, откровенно рассказала о том, с чем столкнулась: «Для меня знакомство с проблемой состоялось в первый год учебы: моя подруга была изнасилована. Все соответствовало стереотипу: ей было восемнадцать, она училась в колледже. Она очень старалась вписаться в компанию и найти друзей, а еще она выпила больше, чем нужно, в ту ночь. И мы, ее друзья, тоже находились во власти стереотипа. Мы спросили, почему она поднялась наверх. Мы не хотели верить, что эти парни, с которыми мы ходили на занятия и которых мы знали, могли быть насильниками. Мы не сказали ей, что это не ее вина, и мы вообще ничего не сказали, потому что не знали, что сделать, сказать. …На душе [жертвы] остаются неизгладимые шрамы. Она говорит сейчас, что мы не знаем, какой она была раньше, и знаем ее только как жертву изнасилования. Она ушла из университета».

Вот такого рода свидетельства должен был выслушать Сенат, в котором абсолютное большинство (98 из 100 человек) составляли мужчины. Но на первых слушаниях редко присутствовали члены судебного комитета. Мой голос был гласом вопиющего в пустыне, а еще я был несколько удивлен сопротивлением, встреченным со стороны сенатских защитников прав женщин.

Я знал, что они не совсем мне доверяли, потому что моя позиция по вопросу абортов не была однозначной. С одной стороны, я поддерживал право женщины на аборт, а с другой, по-прежнему выступал против федерального финансирования процедуры. Группы по защите прав женщин, наверное, были бы более лояльны, если бы инициаторами законопроекта выступали Говард Метценбаум или Пол Саймон. «О, Виктория, ты милая девочка, но ты работаешь на Джо Байдена, — было сказано моей сотруднице, одному из авторов закона „О насилии в отношении женщин“. — Почему мы должны тебе доверять?»

Но было и кое-что еще, помимо недоверия. У меня возникло ощущение, что группы по защите прав женщин были обеспокоены тем, что законопроект отвлечет внимание от основных проблем, которые они озвучивали. А также, пообщавшись с хорошо знакомыми мне женщинами, я почувствовал, что законопроект каким-то образом задевает их чувства. Я заговорил о нем с Джилл, и тот разговор на многое открыл мне глаза. Однажды утром, когда она собиралась в школу, я повернулся к ней и сказал, что я горд своим выступлением. Я ожидал — и, конечно же, надеялся, — что моя жена обнимет меня и скажет, как она мной гордится. Но после долгого молчания она сказала: «Почему ты это делаешь? Нам не нужна защита».

Я не совсем понимал, что ее беспокоило, пока мы не обсудили это еще раз спустя несколько месяцев. Джилл работала над своей первой степенью магистра в 1991 г. на вечерних курсах в Уэст-Честерском университете. Обычно, когда я приезжал домой после рабочего дня в Сенате, она ждала меня на подъездной дорожке в машине с заведенным двигателем. Как только я входил в дом, она отправлялась в школу, а я готовил свои «пашгетти» для Эшли. Но в тот день я хотел обсудить с ней одну новость, так что я постучался в окно ее машины. «Джилл, ты слышала об этом насильнике?» — спросил я. Насильник орудовал именно в ее кампусе. «Почему бы тебе не припарковаться напротив старого главного здания, где есть хорошее освещение?» «Там нет парковки», — напомнила она мне. «Просто припаркуйся там, и мы заплатим этот проклятый штраф», — сказал я, но видел, что она разозлилась. Когда она поехала, я уже буквально висел на машине. «Черт возьми, Джилл, помедленнее. Обещай мне припарковаться перед зданием, — крикнул я. — Что с тобой?»

«Что со мной? — спросила она. — Я возмущена! Я знаю, ты прав, но как мужчина ты не должен так поступать, и меня это возмущает». Почему женщине нужно парковаться там, где нет парковки, но есть освещение, чтобы ее путь до школы был безопасным? Она была права. Это было несправедливо, но так оно и было.

Из того, что я узнал в ходе продолжающихся слушаний, я понял, откуда берет начало источник негодования. Долгое время женщины считались гражданами второго сорта и даже собственностью мужчин. У нас были показания экспертов о том, что самые ранние законы, защищавщие женщин от изнасилования, были написаны для того, чтобы защитить дочерей, рассматривавшихся как отцовская собственность. Если дочь подверглась насилию, то она становилась «испорченным товаром», следовательно, выдать ее замуж становилось проблематично. Жертва, скорее всего, становилась обузой для отца.

В 1868 году, по свидетельству экспертов, Верховный суд отказал жене в праве предъявить иск своему мужу за нападение и нанесение побоев. Государственные суды в 1800-е годы постановили, что мужчины имеют законное право избивать своих жен. Эксперты отметили, что Британская энциклопедия еще недавно, в 1958 году, определяла изнасилование как «преступление, совершенное мужчиной с целью получения незаконного полового сношения с женщиной без ее согласия путем запугивания, силой или мошенничеством; муж не может изнасиловать свою жену, если она юридически не отделена от него». Всего двадцать лет назад, как напомнили комитету, насильники обычно освобождались, если жертва не могла доказать, что она рисковала своей жизнью, отбиваясь «с крайним сопротивлением».

Мы слышали современные истории о бесчувственности или некомпетентности судей, например историю о судье, который предположил, что изнасилованная жертва спровоцировала нападение, надев связанную крючком мини-юбку. Мы слышали об идиоте-докторе на одном из слушаний, который свидетельствовал, что существует некий сексуальный триггер в сознании мужчины, и если женщина запустила его, мужчина не должен привлекаться к ответственности. Вся эта глупость просто приводила меня в ярость.

К тому времени, когда мы изложили все вышесказанное комитету, Виктория Нурс и я подготовили всеобъемлющий законопроект, направленный на защиту прав женщин в семье, в полицейских участках и судах, который устранил бы недостатки существующего законодательства, и заставили федеральное правительство помогать нам. Законопроект был направлен на предотвращение насильственных преступлений в отношении женщин, а также на улучшение обучения и обеспечение ресурсами людей, которые имеют дело с последствиями насилия — имелась в виду полиция, врачи и адвокаты потерпевших. Он также обязывал обучать судей, разъясняя им проблемы, с которыми сталкиваются женщины — жертвы преступлений в системе. Горячая линия упростит сообщение о домашнем насилии, и штаты будут вынуждены соблюдать запретительные приказы других штатов.

Но для меня самой важной частью законопроекта был раздел III, в котором признавалось, что в некоторых случаях насилие в отношении женщин является нарушением гражданских прав, то есть преступлением на почве ненависти. Мы решили, что законопроект должен включать в себя раздел о гражданских правах. Им стал раздел III, который разрешал женщинам добиваться защиты своих гражданских прав, возмещения ущерба в федеральном суде и позволял им опереться на работу судебной системы в целом. Так, в случае если женщина не может добиться справедливости в судах штата, она получает право обратиться в федеральный суд. Я верил, что признание права женщины быть защищенной от нападения со стороны мужчины — это ее гражданское право, и понимание этого стало бы чрезвычайно важным толчком для изменения общественного сознания.

Когда право достигает статуса и категоризации «гражданского права», это означает, что нация пришла к консенсусу, который не подлежит обсуждению. Насилие против женщин больше не будет восприниматься как «она просила об этом» (изнасилование), «сексуальное недопонимание» (изнасилование на свидании) или «семейное дело» (домашнее насилие). Как только наша система правосудия — на местном уровне, уровне штата и федеральном уровне — признает эти преступления серьезными и непростительными, женщины смогут перестать винить себя.

Однако мой голос по-прежнему был гласом вопиющего в пустыне. Законопроект не был вынесен на голосование в 1990 году или в 1991 году после того, как я снова его представил. В начале 1991 года главный судья Уильям Ренквист попытался скомпрометировать законопроект прежде, чем он дойдет до голосования. В конце года в докладе о федеральной судебной системе Ренквист высказался, в частности, против раздела III закона «О насилии в отношении женщин», сделав неожиданный выпад. «В данном законопроекте определение „нового преступления“ так расплывчато, — писал он, — а „новое правило подачи иска“ таково, что законодательно можно привлечь федеральные суды к целому ряду семейных споров».

Он сопровождал свой репортаж газетными статьями о «кризисе загруженности делами» в федеральных судах. Ренквист построил карьеру на высказываниях о том, что лучше держать федеральные суды в стороне от вопросов, которые, по его мнению, лучше всего оставить на рассмотрении судов штата, таких, как, например, домашнее насилие.

И теперь он пытался дискредитировать законопроект, аргументируя это тем, что он обременяет федеральные суды. Когда Ренквист выступил с речью в Американской ассоциации адвокатов в феврале 1992 года, я и мои сотрудники сидели за столом для переговоров, оплакивая судьбу законопроекта.

Никто из нас не был рад тому факту, что Ренквист сунул нос в дела Конгресса, и я был особенно оскорблен предположениями его приспешников, что женщины будут использовать способы защиты гражданских прав как рычаг в бракоразводном процессе. Я осознавал, что если аргументы Ренквиста убедят ABA[76] и ABA выступит против законопроекта, он будет зарублен на корню.

В разгар кампании Ренквиста я свидетельствовал перед Палатой представителей в подкомитете по преступности и уголовному правосудию судебного комитета, который рассматривал мой законопроект. Виктория подготовила для меня заявление, но я решил обойтись без него. Я объяснил членам палаты следующее:

Положение о гражданских правах в законопроекте — это закон о преступлениях на почве ненависти. Он означает, что нарушение гражданских прав должно быть доказано и должно быть мотивировано ненавистью. Вы не можете установить основание для иска по этому закону, сказав, например: «Я женщина, у меня синяк, следовательно, я требую защиты своих гражданских прав».

Критики заявили, что Раздел III побудит женщин требовать дополнительных алиментов в делах о разводе. Это заявление верховного судьи не только ошибочно, но и граничит с оскорблением, так как предполагает, что женщины имеют большую склонность к подаче ложных исков, чем мужчины. Я нахожу это возмутительным.

Основная часть нашего законопроекта касается вопросов, связанных с федеральными правоохранительными органами, — от предоставления финансирования на улучшение освещения в районах с высоким уровнем преступности до обеспечения того, чтобы закон, изданный в одном штате, применялся повсеместно.

Таким образом мы можем предположить, что верховный судья, при всем моем уважении к нему, не знает, о чем он говорит, когда критикует закон. Теперь верховный судья и другие предполагают, что закон может обременять федеральные суды без надобности. Позвольте мне рассказать вам кое-что.

В соответствии с Разделом XVIII Кодекса США у нас есть положение, делающее пересечение границы штата с зубным протезом, установленным незаконно[77], федеральным преступлением. Мы раскрываем бесчисленное множество преступлений. Например, если вы перевозите краденую корову через границу штата, — это федеральное преступление.

В то же время я слышу возмутительные утверждения, что мы должны мириться с системой, в которой решение суда штата Пенсильвания не признается в штате Делавэр. Суд штата Пенсильвания говорит мужчине, который избил или может избить свою жену: «Вы должны держаться подальше». Но когда эта женщина пересекает границу штата Делавэр, приказ не имеет никакого значения — не имеет исковой силы.

Я не нахожу радикальным то изменение в законодательстве, которое предполагает к исполнению в штате Делавэр то решение суда, которое было принято в Пенсильвании. Если мы можем позаботиться о коровах, может быть, Верховный суд найдет логику и в том, чтобы побеспокоиться о женщинах.

Мой интерес к распаду бывшей Югославии начался с визита одного очень настойчивого монаха. Он появился в моем офисе вместе с лоббистом с Кей-стрит[78], пришедшим помочь ему с переводом, однако английский монаха был достаточно хорош для понимания. Монах был одет в традиционные одежды, был серьезен и говорил убедительно. Он был хорватом, католиком Римско-католической церкви, и хотел рассказать мне о том, что происходило в его стране.

Люди со всего мира ходатайствуют о встрече со мной, а затем рассказывают мне о чем-то ужасном, происходящем в каком-то отдаленном уголке, на который никто не обращает внимания, и говорят, что Америка должна прийти на помощь. Когда они приходят в мой офис с мольбой, они возлагают на Америку огромные надежды. Люди со всего мира полагаются на Америку. Более того, они полагаются на нашу веру в основополагающие принципы свободы, равенства и элементарной порядочности. Они полагаются на нашу веру в то, что мы можем и должны помочь сделать мир более безопасным местом. И они полагаются на нашу веру в то, что есть убедительные моральные причины действовать, выходящие за рамки чисто национальных интересов. Иногда мы преуспеваем, иногда терпим неудачу, но дело в том, что все люди по всему миру видят, как мы пытаемся. Вот почему монах, например, не переставал просить о встрече. Один из моих сотрудников по международным связям, Джейми Рубин, сказал, что, по его мнению, в этом что-то есть. Мы должны были поговорить с этим парнем.

Он хотел рассказать мне об ужасных вещах, которые этнические сербы совершали в католической святыне в Меджугорье на юге Боснии. Меджугорье можно считать Лурдом[79] Боснии, а православные сербы не только отказывали в доступе к храму хорватам, но и оскверняли святыню. Он опасался, что сербы готовы полностью разрушить храм. …Он знал католиков в Боснии и Хорватии, которые были убиты сербами. …Он знал, что Милошевич разжигал в сербах военные настроения. Он также полагался на меня, обращаясь ко мне как к католику. Я был горячим сторонником Израиля, напомнил он мне, а ведь в Югославии убивают католиков, так почему я так долго закрывал глаза на эту ситуацию?

К 1991 году, когда монах обратился ко мне, я знал, что ситуация в Югославии ухудшается, но он заставил меня обратить на нее более пристальное внимание. Я был председателем подкомитета по европейским делам сенатского комитета по международным отношениям, соответственно Югославия подходила под мою юрисдикцию, так что я решил заняться этим делом вплотную.

Ко мне приходили и другие югославы со своими историями: православные сербы, хорваты, мусульмане-боснийцы и албанские мусульмане из Косово. Ни о чем хорошем это не говорило. Страна раскалывалась, и наш заместитель госсекретаря Лоуренс Иглбергер, который был знаком с ситуацией в регионе лучше, чем кто-либо, предупреждал, что распад страны обернется кровавой бойней.

С 1945 по 1980 год Югославией правил Иосип Броз Тито, старый хитрый коммунист и волевой политик с помощью тайной полиции сдерживал и объединял народы, отличавшиеся друг от друга этнически и религиозно. Православные сербы доминировали в Сербии и Черногории, Хорватия была населена в основном католиками, Косово принадлежало преимущественно албанским мусульманам. В центре расположилась Босния и Герцеговина. Сорок четыре процента населения Боснии составляли мусульмане, 31 процент сербы и 17 процентов хорваты. Чтобы сдерживать это полиэтническое сообщество, нужен был гениальный политик, — и этим гением был Тито.

Я начал понимать, как он это сделал, еще в 1979 году, когда в качестве официального представителя от Соединенных Штатов присутствовал на похоронах Эдварда Карделя, интеллектуального наставника Тито. Я прилетел в Загреб с Авереллом Гарриманом и его женой Памелой. Гарриман был одним из самых убежденных интернационалистов XX века, живой легендой, одним из составителей плана Маршалла и во времена Рузвельта послом в Советском Союзе. Он был рядом с Рузвельтом в Ялте в 1945 году, когда Черчиль и Сталин делили послевоенную Европу.

Гарриман познакомился с Тито во время войны и потратил более тридцати лет, пытаясь перетянуть маршала на сторону Запада, а Советы так же пытались переманить его к себе. (Как бы то ни было, Тито настаивал на независимости как от Востока, так и от Запада, но в том, что касалось военных и экономических дел, с радостью принимал подачки с обеих сторон.)

Итак, после похорон в Загребе, Гарриман попросил о личной встрече с Тито, но маршал ясно дал понять, что он не встречается ни с кем отдельно из боязни обидеть остальных. Гарриман не привык довольствоваться отказом и отказывался покидать страну, пока не получил желаемого. В конце концов Тито согласился встретиться за обедом, но не в Загребе, где мы могли попасться кому-то на глаза. Он хотел, чтобы мы встретились с ним на его вилле с видом на Адриатическое море в Хорватии. Итак, мы полетели в Сплит. Пролетая над Боснией и Герцеговиной, мы с Гарриманом разговаривали. Он был классическим интернационалистом старой школы, сторонником активного участия США в мировой политике. «Мы должны заняться Югославией, — сказал он, — нам нельзя оставаться в стороне».

Вся эта поездка была для меня настоящим откровением, а Гарриман стал моим личным наставником. Он был человеком старой закалки, достойным подражания. Дело было не только в его элегантности или вежливости. Несмотря на то что он был наследником состояния, он всегда сам стоял у руля, руководя сначала своим бизнесом, а затем построив карьеру на государственной службе в качестве посла, члена кабинета и на посту губернатора Нью-Йорка. Он относился к окружающим людям по-отечески, и когда я попал Сенат, будучи тридцатилетним «ребенком», он «усыновил» и меня. В мой первый год на посту он приглашал меня на свои званые обеды, где буквально обучал меня. На эти обеды он приглашал очень важных людей, и ему нравилось вовлекать меня в разговор. Однако тогда я не решался говорить то, что думал: я боялся, что его гости будут смеяться над робким новичком во внешней политике. Однажды вечером мы присели в гостиной, чтобы побеседовать перед едой, губернатор Гарриман сидел в своем кресле, а я сел на диван. Генри Киссинджер был напротив меня, Тед Кеннеди сидел слева от меня, а рядом с Кеннеди сидел Пол Уорнке, крупнейший специалист в области контроля над вооружениями в то время, выступавший за замедление гонки вооружений между США и СССР. В разгар дискуссии о контроле над вооружениями Гарриман повернулся ко мне и сказал: «Ну, Джо, что ты думаешь?» Когда я заговорил, то, нервничая, взял в руки какой-то сферический объект, который был на журнальном столике. Я крутил его в руках все то время, пока говорил. Когда я взглянул на Киссинджера, мне показалось, что он выглядит встревоженным. И остальные тоже сидели в напряжении. «Что, черт возьми, я такого сказал?» — со страхом подумал я. Дворецкий спас ситуацию, позвав нас к ужину. Все вскочили со своих мест и направились к столу. Когда все вышли, Тед Кеннеди по-отечески положил руку мне на плечо и прошептал: «Джо, положи это».

Страшное подозрение, что предмет, который я крутил в руках, был яйцом Фаберже, стоившим, вероятно, больше, чем мой дом, поразило меня. Однако мне было настолько неловко, что я не задал хозяину ни одного вопроса.

Между тем Гарриман не отказался от идеи продолжить мое образование. Когда мы летели в Сплит на встречу с Тито, Гарриман преподал мне два урока. Во-первых, никогда не доверять чужому мнению о стране или иностранном лидере, когда ты можешь познакомиться и узнать их лично. Тито мог быть коммунистом, но не все коммунисты одинаковы. И, во-вторых, Гарриман хотел, чтобы я увидел преимущества постоянного взаимодействия, даже с явными врагами. «Не верь, — говорил он, — но вмешивайся. Будь жестким, но вмешивайся». Поддерживая отношения с такими лидерами, как Тито, мы могли подтолкнуть их к переменам.

Гарриман был умным игроком. Если Тито когда-либо будет вынужден выбирать между Советами и Соединенными Штатами, Гарриман хотел, чтобы маршал знал расстановку сил. Гарриман глубоко верил в идеалы и идеи Америки и Запада, и он полагал, что чем сильнее наши противники проникнутся ими, тем более они будут убеждены в преимуществах дружеских отношений с Соединенными Штатами и тем более успешно мы сможем повлиять на их внутреннюю политику. Даже во времена «холодной войны» лучшим оружием нашей нации были идеи. Он объяснил мне, что, изучив советскую систему, понял, что ее крах неизбежен. Гарриман считал, что я должен познакомиться с Югославией, потому что эта страна в двадцать первом веке могла бы стать нашим союзником. Ради достижения этой цели Гарриман работал долго и упорно, но он осознавал, что уже стар, и понимал, что работу по созданию дружественной прозападной Югославии, возможно, придется заканчивать уже следующему поколению.

Югославия мне понравилась, она была совсем не похожа на то, что я ожидал увидеть. Я представлял себе серый и унылый коммунистический пейзаж, с трейлерами и казенной послевоенной архитектурой, бетонными тротуарами в ямах и темную пелену едкого дыма от сжигаемого угля.

Однако я не увидел ничего подобного. Загреб был ярким и светлым городом, с кирпичными зданиями эпохи Габсбургов, с сияющими белыми колоннадами и светло-желтой лепниной. Люди водили приличные машины и носили одежду ярких цветов. Что меня больше всего потрясло на Балканах, так это красота самой земли. На пути в Сплит я созерцал пейзажи из окна самолета, и они были потрясающими: бурные реки, красивые равнины и гигантские хвойные деревья, все это напомнило мне Скалистые горы.

Когда мы добрались до Сплита, города на побережье Адриатического моря, я почувствовал, что и там у людей все в порядке. Там тоже ездили на приличных машинах, на крышах торчали телевизионные антенны. Здесь было ощущение жизни, которого не было в других местах за железным занавесом. В Москве я постоянно ощущал себя в полицейском государстве, в американском секторе Берлина я всегда чувствовал, что город находится в осаде.

Югославия была совершенно другой. Здесь были лыжные трассы, люди катались на лыжах. До того, как я все это увидел, я не особо задумывался о том, чем занимаются коммунисты в свободное время. Представление о коммунизме как о громоздкой монолитной системе, одинаковой во всех странах, оказалось совершенно неверным.

В Сплите было место для индивидуального самовыражения, была открытость, это был островок капитализма внутри коммунистической системы. Здесь существовала частная собственность, и индивидуальные предприниматели управляли ресторанами и магазинами, правда, существовало и подпольное предпринимательство. Взамен Тито потребовал, чтобы народ поддерживал движение неприсоединения Югославии.

Дом Тито на Адриатике был совсем не похож на дворец, скорее на загородный дом. Если бы он находился где-нибудь на озере в Мэриленде, он мог стоить не более 2 млн долларов. Когда мы ехали по подъездной дорожке к дому, мне вспомнилось озеро Сканителес, где выросла Нейлия.

Сам Тито встретил нас у дверей и, проведя в комнату с видом на море, рассадил нас всех за небольшим столом. На одном конце стола сидел Гарриман, на другом — Тито. Тито со своего места мог видеть море, и этот факт меня удивил, так как мне казалось, что ему должна была доставлять удовольствие демонстрация вида посетителям. Я сидел один, тогда как наш посол Ларри Иглбергер и его югославский коллега сидели вместе недалеко от меня. Нам повезло, что стол был небольшой, потому что и Тито, и Гарриману было уже под девяносто, и оба были глуховаты. Чтобы услышать друг друга, им приходилось перекрикиваться. Тито напомнил мне моего давнего коллегу Строма Термонда. У него было больше волос, чем у Строма, но он красил их в рыжий, как и Стром. Тито был крепким, жилистым, невысоким мужчиной с хриплым голосом.

Иглбергер говорил на сербохорватском, поэтому выступал в качестве переводчика. Мы собирались обсудить будущее Югославии и ее отношение к Советскому Союзу, но два старых льва предались воспоминаниям о том, как Югославия стала членом движения неприсоединения. Я как будто бы присутствовал на матче по настольному теннису, следя, как мячик скачет туда-сюда. Я уже пробыл сенатором полный срок и имел реальный опыт во внешней политике: я владел последними разведданными, я встречался лицом к лицу с Косыгиным. До этого момента я задавался вопросом, могут ли взгляды и опыт Гарримана устареть по отношению к тому, что происходило в 1979 году. Но в тот день, когда я находился за одним столом с этими выдающимися людьми старшего поколения, я получил потрясающий опыт. Передо мной были два живых свидетеля, которые помнили Ялту, — по крайней мере, они говорили о Ялте и о том, как Европа распалась после Второй мировой войны, и как Советы захватили Восточную Германию, Венгрию, Чехословакию, Румынию, Болгарию и Польшу. Гарриман все еще негодовал из-за Польши. Рузвельт и Сталин согласились держаться подальше от нее, но еще до смерти Рузвельта Сталин нарушил слово. Мне казалось, будто я присутствовал на съемках старой воскресной телепрограммы, которую я смотрел с отцом, когда еще был ребенком, ведь речь шла о великих битвах, великих людях, великих событиях, Второй мировой войне. Они говорили о Джо Сталине как о старом знакомом, так и называя его «Джо». Каждый раз, когда Тито произносил его имя, а звучало это как «Стааалин!», я видел, как вены на его шее вздувались. Я не понимал, что он говорил, но я уверен, что понял его отношение к Сталину и Советам. У меня сложилось впечатление, что он относился к Сталину так же, как к Гитлеру. Тито ненавидел Сталина. Он говорил о том, как возглавлял партизан во время Второй мировой войны, как вел их в горы и как они сдерживали немцев, и он, черт возьми, не собирался позволить Советам захватить страну, за которую он сражался. Даже после его сближения с Хрущевым Тито была ненавистна идея превращения Югославии в приспешника СССР.

В какой-то момент Гарриман повернулся ко мне и сказал: «Скажите ему, что думают молодые люди, сенатор». А у меня не было в руках моего яйца Фаберже, и мне пришлось собраться и говорить без него. Я рассуждал о важности взаимного сбалансированного сокращения сил, об отводе вооруженных сил, о сокращении ядерного вооружения, о том, как свести к минимуму вероятность глупой ошибки, чтобы не привести мир к катастрофическим последствиям, говорил о том, как сделать мир и Югославию безопаснее. Тито, похоже, не сильно заинтересовался, так как в ответ просто промолчал.

По пути домой мы с Гарриманом обсуждали политическую смекалку Тито. Чтобы удержать страну от раскола, он использовал свои волю и опыт: он сражался против Гитлера и держал Югославию вне орбиты Советского Союза, в отличие от многих лидеров Восточной Европы. Именно идеей о противостоянии великим державам он воспользовался для сдерживания противоречий внутри самой Югославии. Антисоветские настроения были широко распространены среди всех этнических групп Югославии, это было то, что объединяло. Но Тито также позаботился и о том, чтобы каждый получил желаемое. Он признал мусульман гражданами, равными по статусу православным сербам и хорватам-католикам, признал албанских мусульман в Косово, предоставив им некоторую автономию. Босния и Герцеговина представляли собой полиэтническое сообщество, в котором люди в таких городах, как Сараево, жили в тесном соседстве, ходили в одни и те же школы и состояли в браках. Помимо того, что они сосуществовали все вместе, тем, что объединяло их, стала народная гордость за независимость своей страны и ее лидера.

Но в 1979 году мы все знали, что Тито не будет жить вечно. И даже старый лев Гарриман по пути домой задавался вопросом, что будет с Югославией после Тито. Получат ли Советы то, чего они так пока и не добились? Сможет ли Югославия сохранить единство в этническом и религиозном отношении? В 1979 году это был вопрос на миллион.

Тито умер в следующем году, по его завещанию пост президента был упразднен, а во главе страны поочередно находились члены Президиума, которые ежегодно сменяли друг друга. Косовары, словенцы, сербы — все получили шанс прийти к власти. Но когда экономическая модель Тито начала давать сбои, на арену вышли националисты. К моменту распада Советского Союза многонациональный мир Югославии начал рушиться, и монах, пришедший ко мне из Меджугорья, стал тому свидетелем. В 1991 году администрация Буша стремилась к тому, чтобы любой ценой сохранить единство Югославии. И к этому же стремился восходящий сербский лидер, бывший аппаратчик коммунистической партии по имени Слободан Милошевич. Милошевич выступал за объединенную Югославию при условии, что контроль над ней находится в руках сербов. Когда Косово, Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина начали требовать независимости, Милошевич прекратил ротацию лидеров страны, объявил себя бессменным и призвал сербов к оружию. Вновь и вновь он вспоминал историю многовекового предательства, преследования православных сербов и пренебрежения к ним. Теперь, когда они, наконец, были готовы прийти к власти в Югославии, говорил Милошевич, мусульмане и хорваты встали на этом пути.

На праздновании 600-летия битвы на Косовом поле недалеко от Приштины, где, по утверждениям сербов, они, покинутые всей Европой, были брошены на растерзание османским туркам, пытаясь остановить их продвижение на Запад, Милошевич напомнил о том, как предательство «подобно злому року довлеет над сербским народом». Он выразил сожаление по поводу того, что Тито относился к мусульманам и хорватам как к равным сербам. Он заявил, что настало время перехитрить судьбу и «уничтожить разобщенность» сербов.

Когда я проводил слушания в Сенате по югославской проблеме в 1991 году, большинство моих коллег считали меня паникером. Признавая недопонимание между хорватами, сербами и мусульманами, большинство сенаторов настаивало на том, что пока не о чем волноваться. Словении удалось выскользнуть из рук Милошевича и объявить свою независимость. Хорватия при поддержке своих старых союзников, немцев, провозгласила независимость, и за семь месяцев войны, в результате которой погибло десять тысяч человек, поставила Милошевича в безвыходное положение. Сербы, правда, сохранили контроль над районом Краины и частью Восточной Хорватии.

В целом ситуация казалась управляемой, хотя к сентябрю 1991 года ООН все же ввела эмбарго на поставки оружия по всей территории Югославии.

Лидеры Боснии и Герцеговины решили принять в расчет принципы внешней политики. После консультаций с ООН и Европейским сообществом боснийцы провели референдум и в марте 1992 года подавляющим большинством голосов приняли решение за отделение от Югославии.

Боснийские сербы, возглавляемые Радованом Караджичем, бойкотировали выборы, так как понимали, что количества их голосов будет недостаточно, чтобы изменить результат. Это привело к созданию отдельного «государства» на территории Боснии. В начале апреля 1992 года, когда международное сообщество официально признало независимость Боснии и Герцеговины, Милошевич и Караджич решили, что пора очистить Боснию от хорватов и особенно мусульман.

Эмбарго ООН на поставки оружия упростило задачу, предоставив сербам огромное преимущество в вооружении. Восемьдесят процентов югославского офицерского корпуса Национальной армии (ЮНА) составляли сербы; ЮНА контролировала все тяжелое вооружение во время действия эмбарго. Всего за несколько месяцев военная кампания вихрем пронеслась через всю страну, сербы взяли под свой контроль почти 70 % территории Боснии.

Той весной мы начали получать отдельные отчеты, но только в августе 1992 года стали ясны подробности сербского конфликта в Боснии. Брчко, Горажде, Сребреница и Сараево были окружены танками и артиллерией и постоянно подвергались обстрелам. По всей Боснии регулярные части ЮНА, военизированные отряды боснийских сербов и четников[80] вырезали целые поселения, убивая крестьян, отделяя мусульман от сербов, а затем мужчин от женщин и детей, оставляя пожилых и немощных сгорать заживо в подожженых домах. Мужчины-мусульмане были убиты первыми.

Военизированные отряды, называвшие себя «Белыми орлами», действовали с особой жестокостью. Судя по полученным нами отчетам, эти люди получали настоящее удовольствие, пытая своих мусульманских пленников. Они заставляли мусульманских мужчин пережевывать и глотать изображения Тито, вырезали православные кресты на груди пленных, отрезали им пальцы, носы и уши, выкалывали глаза, снимали с них кожу плоскогубцами и кастрировали. Они убивали как с помощью автоматического оружия, так и ножами, и голыми руками. Одного боснийского серба, который пытался помочь соседу и другу-мусульманину, избили до смерти. Убивали мужей на глазах у жен, отцов на глазах сыновей и дочерей, и детей на глазах у родителей. Они застрелили маленькую девочку, которая пряталась за своей бабушкой, и заставили мужчину смотреть, как его двенадцатилетнюю дочь изнасиловали. Караджич позже назовет это «этническим перемещением», некоторые использовали термин «этническая чистка». Я бы назвал это началом геноцида.

Пленных, переживших первую волну убийств, отправили в концлагеря. Некоторые смогли бежать в леса, например, как этот человек, который в письме президенту Джорджу Бушу написал: «Я считаю, что нам повезло, что мы пережили ужасы первых дней сербской оккупации и сбежали до того, как эта убийственная машина набрала мощь». Все произошло очень быстро, вероятно, потому что было хорошо спланировано. Временные концентрационные лагеря возникли в маленьких мотелях и кафе. Была очень распространена практика так называемых «лагерей изнасилований». Один 21-летний сербский солдат рассказал американскому журналисту, как его командир разрешил своим солдатам взять женщин из Sonja Cafe в семи милях к северу от Сараево. «Вы можете делать с ними все что угодно. Вы можете забрать их отсюда — еды у нас все равно не хватает, — а возвращать их не обязательно», — сказал он. Солдат сказал, что сам изнасиловал восемь женщин и всех их убил.

В более крупных концентрационных лагерях машина смерти в первые недели только набирала скорость. В Омарске некая сербка средних лет вела подробные графики смен, табели учета рабочего времени и платежную ведомость охранных бригад. В лагере работали, сменяя друг друга, три регулярные охранные бригады, работающие в две смены. Начальник первой смены был прежде полицейским, начальник другой — официантом в соседнем отеле «Европа». Каждую смену через одну из двух камер пыток «Белый дом» и «Красный дом» проходили десятки пленных мусульман. Нескольким пленным удалось выйти живыми из «Белого дома», избитыми и окровавленными, тогда как с их товарища охранники содрали кожу, стали видны сухожилия и кости. Никто не хотел находиться рядом с жертвой из-за запаха от открытых ран. И этим людям, можно сказать, повезло: из «Красного дома» не вернулся ни один пленный.

Заключенные часто были вынужденны уничтожать трупы своих друзей и соседей. В лагере Лука в Брчко один из свидетелей, по его словам, находился в составе рабочей группы, которая сбрасывала замороженные трупы в мясоперерабатывающую машину, а затем загружала перерубленные тела в грузовики для сброса в реку Сава.

В лагере Лука среда и суббота были женскими днями. В эти дни между двумя и шестью часами дня сербка по имени Моника, которая развлекалась битьем пленников по гениталиям, отбирала восемь-десять женщин для представления начальнику лагеря. Он выбирал себе девушку и сопровождал ее наверх, оставив остальных на потеху пятнадцати или двадцати охранникам. Когда одна девушка пыталась оказать сопротивление, Моника ударила ее разбитой бутылкой и ждала, пока та истечет кровью.

В лагере Фоча изнасилования были еще более жестокими. Песня «Mars Nu Drina» («Марш на Дрине», боевая песня, запрещенная Тито), звучащая из громкоговорителя, расположенного на мечети, являлась сигналом для начала группового изнасилования. По некоторым оценкам, двадцать тысяч женщин подверглись насилию. Были женщины, подвергшиеся насилию со стороны как минимум 28 солдат.

К августу 1992 года все это, включая самые жестокие и бесчеловечные подробности, было известно администрации Буша, Государственному департаменту, Конгрессу и Организации Объединенных Наций. Британцы и французы, чей союз с сербами продолжался несколько поколений, получили неопровержимые свидетельства того, что ситуация в Югославии переросла в гражданскую войну со зверствами с обеих сторон. (По оценкам ЦРУ, сербские агрессоры совершили 90 процентов злодеяний.) Администрация Буша назвала это европейской проблемой. Государственный секретарь Буша, Джеймс Бейкер, произнес известную фразу: «Это не наша война».

Колин Пауэлл, в то время председатель Объединенного комитета начальников штабов, предсказывал, что проблема в Югославии может стать новым Вьетнамом, и он не собирался втягивать армию США, победительницу в войне в Персидском заливе, в новые скандалы. Когда Организация Объединенных Наций послала свои миротворческие войска в Боснию, администрация Буша отказалась отправить американских солдат. Британские, французские и голландские войска составили большую часть сил ООН. Администрация также настаивала на том, чтобы называть сербскую агрессию «гражданской войной, начавшейся в результате древнего и непреодолимого этнического и религиозного конфликта». Дик Чейни, министр обороны в то время, подробно рассказывал об этом в новостях и в интервью на ток-шоу: «То, что происходит на Балканах, — это трагедия, но Балканы были очагом конфликта… много веков подряд». Я вел резкие переговоры с заместителем госсекретаря Иглбергером. Я продолжал настаивать: «Вы знаете этот регион, Ларри, — говорил я. — Вы знаете, что происходит. Как можно не сказать госсекретарю? Почему вы ничего не говорите президенту? Ларри, черт возьми, вы же специалист». Но он ничего не делал. Публично он придерживался линии администрации. Возможно, он и на самом деле считал, что эта гражданская война была европейской проблемой и нам не стоило вмешиваться. «Никто не может остановить эту трагедию извне, — говорил он, — и потребуется много времени, чтобы все это поняли. Пока боснийцы, сербы и хорваты не решат прекратить убивать друг друга, никто в мире не сможет это остановить».

Организация Объединенных Наций согласилась призвать «использовать все необходимые средства» для доставки еды, предметов первой необходимости и медикаментов в Боснию и работать над договоренностью о мирном разрешении конфликта. Европейские лидеры поручили британскому дипломату лорду Дэвиду Оуэну и госсекретарю Джимми Картера Сайрусу Вэнсу разработать меры по урегулированию ситуации. Милошевич, казалось, нашептывал им обоим: «Это гражданская война, гражданская война, гражданская война. Запад не должен вмешиваться. Позвольте мне решить все самому».

По плану Вэнса-Оуэна Боснию разделили на этнические кантоны с самостоятельным управлением. Разделили и многонациональную столицу Сараево, которая получила статус этнически смешанного децентрализованного округа с постоянным правительством. По этому плану большая часть захваченной сербами территории передавалась сербам, то есть конфликт разрешался в пользу агрессора. И почти все в Вашингтоне находили этот план вполне разумным.

Глава 15 Затраченные усилия

Я был довольно активным и влиятельным председателем судебного комитета Сената в начале девяностых, поэтому я думаю, что большинство моих коллег, возможно, просто делали вид, что их интересует мой законопроект «О насилии в отношении женщин». Однако я заметил, что с ростом количества представителей прессы, освещавших слушания, все больше и больше членов комитета хотели на них присутствовать. Я чувствовал поддержку со стороны различных сообществ, борющихся с насилием в отношении женщин, и начал получать приглашения выступить на встречах с их лидерами. Это не могло не радовать меня. Одним из первых мест, где я выступал с речью, стал город Провиденс, Род-Айленд. Я выступал перед группой женщин, которые организовали приюты и кризисные центры для жертв изнасилования. Многие из приютов для женщин, подвергшихся побоям, которые посетили я или мои сотрудники, были окружены колючей проволокой и существовали только лишь на пожертвования. Их вторым по величине источником дохода была продажа выпечки. Люди, которые работали в приютах, каждый божий день смотрели в глаза пострадавших женщин и могли рассказать мне о степени и глубине жестокости, с которой те столкнулись. Мне казалось, что если Америка увидит и услышит то, что видели и слышали эти женщины, то наш законопроект получит необходимую поддержку.

Поэтому мы вовлекли их в законодательную борьбу. Мои сотрудники позже рассказывали мне, что и жертвы насилия, и люди, которые с ними работали, были шокированы тем, что кто-то готов их слушать. Они знали «маленький грязный секрет Америки», но никто никогда не просил их раскрыть его. Вскоре после моей стычки с главным судьей Ренквистом мои сотрудники начали работать над амбициозным отчетом, который не только раскрыл бы правду о насилии в отношении женщин, но и заставил бы говорить о проблеме вслух.

При помощи сотрудников приютов и кризисных центров по всей стране мы собрали данные для отчета под названием «Насилие в отношении женщин: неделя из жизни Америки». «Нация никогда не изменит свое отношение к насилию в отношении женщин, если не осознает масштабы проблемы», — написал я во введении к отчету, который мы выпустили в октябре 1992 года. «Сегодня мы выпускаем отчет, в котором покажем одну неделю из жизни Америки в рамках темы насилия против женщин». Составляя отчет, мы обнаружили, что еженедельно сообщалось в среднем о 21 000 преступлений против женщин. За 1991 год в полицию было заявлено по меньшей мере об 1,1 миллиона нападений, нападений с отягчающими обстоятельствами, убийств и изнасилований женщин, совершенных в семье. Незарегистрированных преступлений было, вероятно, в три с лишним раза больше. Женщины, как мы обнаружили, в 6 раз чаще мужчин становились жертвами нападений, совершенных знакомыми им лицами. Одно из шести сексуальных посягательств в неделю совершалось членом семьи жертвы.

Содержание рассказов на двадцати страницах, отобранных за неделю работы в полицейских участках, приютах и кризисных центрах, было ужасающим. Если бы мы включили в отчет все, что знали, он занял бы две тысячи страниц. Если бы мы могли включить незарегистрированные преступления, число страниц увеличилось бы до семи тысяч. Но и двадцати страниц было достаточно, чтобы понять суть. В отчете приводился рассказ женщины, чей парень перебил ей молотком правую руку, женщины, чей отец ударил ее по голове трубой диаметром три дюйма, пятнадцатилетней девушки, которую порезал ее бывший парень в день своего освобождения из тюрьмы, женщины, муж которой, угрожая ей, сломал ноги их собаке, одной студентки колледжа, изнасилованной ее научным руководителем, еще одной женщины, изнасилованной соседом, другой, пострадавшей от своего начальника, третьей, изнасилованной таксистом, и даже женщины, которую изнасиловал священнослужитель. Одна женщина подверглась сексуальному насилию со стороны своего бывшего парня и его брата, одну семнадцатилетнюю девушку изнасиловал ее собственный дед. И все это произошло в течение нескольких дней. Отчет включал достоверные показания женщин, подвергшихся нападениям с применением огнестрельного оружия, ножей и топоров, а также многочисленные сообщения о том, что мужья насиловали своих жен и бывших жен на глазах их собственных детей. Были женщины, которые попадали в приюты или больницы со сломанными челюстями, с синяками от удара в глаз, выбитыми зубами и травмой конечностей. Отчет включал и рассказ сорокалетней женщины, изнасилованной тремя мужчинами, которая отказалась подавать завление, потому что думала, что ее знакомый-насильник убьет ее, если узнает. Жертвы и преступники являлись представителями разных рас, религий и социально-экономических классов — и это в стране, в которой в 1992 году приютов для животных было в 3 раза больше, чем центров для женщин, подвергшихся насилию.

Однако в октябре 1992 законопроект все еще не был принят. Вскоре должны были состояться выборы, в которых Джорджу Бушу [старшему] противостоял Билл Клинтон, поэтому было невозможно получить время для выступления, так как не было уверенности в том, что законопроект не будет подвергнут длительному обсуждению. Вселял надежду тот факт, что Билл Клинтон обещал подписать закон «О насилии в отношении женщин», если Конгресс когда-нибудь его примет.

В Сараево многонациональное боснийское правительство тоже питало надежды на избрание Билла Клинтона, который в своей кампании против Джорджа Буша негативно высказывался о его политике в отношении Балкан, но лорд Оуэн пытался разрушить эти надежды. «Не надо, не надейтесь даже, что придет Запад и разрулит ваши проблемы, — заявил он, — не надо жить мечтами». Пока боснийское правительство ждало инаугурации Клинтона в январе 1993 года, лагеря, в которых пытали, насиловали и убивали, продолжали существовать. Тысячи людей в день покидали свои дома в Боснии. Ни одна европейская страна не желала вмешиваться, чтобы прекратить убийства мусульман и хорватов.

По правде говоря, в 1992 году именно Соединенные Штаты должны были выйти на арену. Пока в мире есть хоть один хороший игрок, любая другая нация может оставаться в стороне. Любая другая нация может действовать исходя из реальной политики, мир не рухнет. Но когда каждая страна действует исключительно в собственных интересах, это нарушает равновесие в мире. Соединенные Штаты должны были противостоять злоупотреблениям там, где мы их видели. Для меня высказывание «не живите мечтами» было неприемлемо.

Во время выступления в Сенате я назвал сербов преступниками и начал говорить о плане под названием «Поднять и нанести удар», прежде всего настаивая на том, чтобы ООН отменила эмбарго на поставки оружия, чтобы боснийцы и их правительство могли защитить себя. Эмбарго ООН на поставки оружия в Югославию входило в противоречие с международными заявлениями. Босния была суверенным государством, признанным Организацией Объединенных Наций, Европейским сообществом и США. Согласно уставу ООН, боснийское правительство имело право защищаться. Сербы не только начали войну, используя ресурсы югославской армии, они сохранили свои тайные связи с российскими поставщиками оружия. Сербская монополия на тяжелое вооружение в Боснии привела к одному из самых чудовищных злодеяний в современных войнах. Именно поэтому я призывал НАТО к авиаударам, чтобы выбить сербскую артиллерию и танки, окружавшие осажденные города Боснии.

Я также заявил, что настало время назвать Милошевича тем, кем он был на самом деле: военным преступником и массовым убийцей, настало время остановить его. Я взывал к основным принципам, на которых строится наше государство. Разве не было нашим моральным долгом остановить геноцид?

В марте 1993 года я обратился к комитету по международным отношениям Сената с призывом присоединиться ко мне и положить конец зарождающемуся геноциду. Я требовал применить жесткие санкции против сербов и поддержать мой военный план. Комитет в полном составе отказался. Мой голос в Сенате был гласом вопиющего в пустыне, но я не собирался сдаваться.

Примерно в это же время ко мне в офис пришел человек Милошевича, посол из Белграда. Это был такой приятный, рассудительный человек, разговаривавший со мной очень уважительно, даже подобострастно. Он предположил, очень ненавязчиво, что, может быть, я совершаю ошибку, ведь мусульмане в Боснии просто создают мусульманское государство. «Послушайте, мы, сербы, хорошие ребята. Я был поклонником Соединенных Штатов. Мы хотим быть похожими на вас, у нас западный склад ума», — повторял он. Милошевич хотел, чтобы я поехал в Белград и встретился с ним один на один. Слободан, вероятно, думал, что сможет представить сербскую ситуацию в более благоприятном свете. Я принял его предложение… но не сразу.

Сначала я побеседовал с Джоном Ритчем, руководителем подкомитета по европейским делам, а также с Джейми Рубином, одним из моих сотрудников. Мы разговаривали о Гитлере, и я задавался вопросом, могли ли люди, находящиеся на моем посту, согласиться на встречу с фюрером в середине 1930-х годов. Я также попросил наше посольство в Белграде собрать мне информацию о Милошевиче. Они предупредили меня, что он любит фотографироваться с высокопоставленными гостями и появляться с ними на государственном телевидении, контролируемом им и его супругой. По всей видимости, он бы представил меня как своего нового влиятельного друга, прибывшего отметить его достижения. Было очевидно, что я рисковал, отправляясь в путь, но если я собирался убедить мир принять жесткие меры по отношению к сербам, мне нужно было лететь, чтобы увидеть все, что происходит, своими глазами.

У меня было одно условие, которое я передал Милошевичу: я сказал, что не буду встречаться с ним публично. Никакой прессы. Без камер. Он заверил меня, что он не против. «Все, что нам нужно, сенатор, — сказал он мне, — это шанс доказать свою правоту». В нем не было того бахвальства, которое я видел у коммунистов из Венгрии и других стран за железным занавесом.

«Этот парень мягко стелет», — подумал я. У меня было и второе условие, не озвученное Милошевичу, но которое я пообещал себе выполнить: не разделять трапезу с человеком, которого я считал убийцей.

Мы летели в Европу на правительственном самолете США. Это одна их тех привилегий, которые получаешь, отработав 20 лет на посту сенатора. Когда я попросил председателя комитета по международным отношениям Клэйборна Пелла организовать мне перелет в Боснию, он не задал мне ни одного вопроса. Я прекрасно понимаю важность этой привилегии: если я использую топливо, оплаченное деньгами, полученными с налогов, то цель перелета на самом деле должна быть исключительно важной. Мы полетели с Ричем Рубином и Тедом Кауфманом, военным атташе. План, помимо встречи с Милошевичем, состоял в том, чтобы подобраться к местам военных действий максимально близко. Нужно было самим увидеть происходящее. После быстрой остановки в Штутгарте и брифинга с нашими военачальниками по Западной Европе, мы приземлились в Загребе, в Хорватии, 7 апреля 1993 года — ровно через год после того, как Милошевич и Караджич развернули кампанию по геноциду.

Из Загреба мы совершили двухчасовой перелет на вертолете в сопровождении Сил Организации Объединенных Наций по охране (СООНО) в боснийский город Тузла, где располагался лагерь беженцев. Пролетая над территорией Боснии в сторону Тузлы, я вновь был потрясен красотой пейзажа, но в то же время чувствовал, что внизу происходит что-то зловещее. Сколько мусульман и хорватов прятались в лесах, опасаясь нападения «Белых орлов»?

Тузла была пристанищем для беженцев из города Сребреница. Тяжелая артиллерия сербов месяцами непрерывно обстреливала Сараево и Сребреницу. А сербы регулярно нападали и грабили грузовики ООН с продовольствием и медикаментами. Официальные лица в Тузле сказали, что приняли около шестидесяти тысяч беженцев. Они считали, что когда станет теплее и сербские атаки возобновятся, сюда прибудет еще больше людей. Если Сребреница сдастся, в Тузлу прибудет еще пятьдесят тысяч беженцев. Пока мы были в Тузле, мы действительно видели эти гигантские грузовики, набитые беженцами, с надписью «ООН» на бортах. Позже в тот же день мы попали в школу, которая была отдана под лагерь для беженцев, и познакомились с семьей, которая только что прибыла сюда, спасаясь от преследования солдат.

Они хотели рассказать нам свою историю через переводчика, но отец семейства был настолько взволнован, что постоянно заикался. Наконец переводчик смог его успокоить, и он рассказал свою историю: «Мы прошли весь путь до Тузлы через горы. А моя мать, которой было семьдесят восемь лет, не смогла. Она сказала: „Оставьте меня. Я не могу идти дальше“. Когда я оглянулся последний раз, она сидела на камне и замерзала. Но если бы мы остановились, нас бы всех убили: и меня, и мою жену, и моих детей».

Сотрудники гуманитарных организаций делали все возможное, чтобы справиться с этим потоком сломленных людей, но наши конвои СООНО отзывались о происходящем довольно цинично, заявляя, что такие истории не редкость, и хорваты, и сербы, и мусульмане пострадали в этой катастрофе. Кто мог им помочь?

В нашем расписании встреча с Милошевичем в Белграде была запланирована на следующий вечер, и мне не терпелось высказать ему свое мнение о происходящем. Когда мы приехали, нам пришлось провести какое-то время в местной гостинице, поэтому, чтобы убить время, я включил телевизор и посмотрел новости, контролируемые государством. Комментаторы Милошевича откровенно заявляли, что боснийские мусульмане убивали сербов, убивали сербских младенцев, подвешивая их на крюки, как цыплят. Все это было частью масштабной кампании по связям с общественностью в Белграде, это подтверждалось отчетом Государственного департамента, который мы читали. Молодые интернированные мусульмане под принуждением вооруженных до зубов сербских тележурналистов признавались на камеру в убийствах сербских младенцев. В случае отказа выступать перед камерой им угрожали убийством близких.

До моей первой встречи в Белграде я по-настоящему не понимал, насколько отвратителен был Милошевич и каких успехов добился. Наше посольство организовало нам встречу с группой диссидентов. Это были представители интеллигенции, поэты и писатели, возглавляемые Вуком Драшковичем, главой Сербской партии обновления. Они ненавидели Милошевича, но по-прежнему оставались сербскими националистами и так же пересказывали истории о боснийских мусульманах, подвешивающих мертвых сербских младенцев на крюки. Они смотрели государственное телевидение и безоговорочно верили ему. Эти люди никогда не порицали Милошевича за то, что он убивал мусульман, но не могли простить ему того, что он отрицал свободу слова, права́ собственного народа. Я ожидал, что диссиденты скажут: «Эй, смотрите, этот парень ведет войну с невинными людьми. Геноцид продолжается». Но либо они не знали, что происходило, либо им было все равно. Они считали, что в Белграде пострадавшей стороной были только сербы. Они объясняли это следующим образом: «Мы — благородные люди, сербы, мы так много сделали для Европы, а мир нас всегда недооценивал и предавал. Мы всегда были проигравшими. Почему мы, самая образованная, самая многочисленная нация, остановившая марш ислама по Европе и спасшая империю Габсбургов, не получили должного почета и уважения?» Милошевич прекрасно знал эту особенность сербского менталитета, а также привычку чувствовать себя жертвой, и мастерски сыграл на этом, что и позволило ему прийти к власти. Однажды я слышал высказывание Билла Клинтона о человеческой слабости: «Мы всегда ненавидим кого-то Другого, не похожего на нас, хотя чаще всего эта ненависть иррациональна». Именно этим и воспользовался Милошевич. Трагедии двадцатого века, связанные с геноцидом, начались тогда, когда умные люди использовали предрассудки, чтобы прийти к власти.

Милошевич произвел на меня впечатление необычайно педантичного человека. Он понимал, что угроза Советов больше не могла быть силой, удерживающей Югославию от распада, и пришел к выводу, что сможет привести сербов к власти с помощью призывов к ксенофобскому национализму. Время нашей встречи приближалось, и мне казалось, что у меня имелась вся необходимая информация о Слободане Милошевиче. Однако, как выяснилось, у меня не было и половины.

Около восьми вечера мы подъехали к президентскому дворцу Милошевича. Это был трехэтажный особняк в моем любимом стиле с пожелтевшей лепниной и белыми дорическими колоннами. В темноте можно было разглядеть человек шесть-восемь охранников в длинных кожаных куртках, большинство из них курили, стоя на страже перед входом. Эти крепкие ребята были похожи на бандитов, вместе с тем охрана была не такой уж строгой. Милошевич явно не чувствовал никакой угрозы со стороны, поэтому охранники просто кивнули нам, когда мы поднимались по лестнице ко входу в здание. Зайдя внутрь, я осмотрелся, чтобы удостовериться в отсутствии камер. Большой парадный зал, освещенный тусклым светом, был пуст. Было так тихо, что мы могли слышать мягкий звук собственных шагов. Мы прошли по красной ковровой дорожке к гигантской мраморной лестнице, через площадку, а затем снова вверх по мраморным ступеням. Милошевич ждал нас в своем офисе наверху. Он был примерно моего возраста, консервативен в одежде, круглолицый и рыхлый, похожий одновременно на пухлого херувима и самодовольного банкира, сделавшего успешную карьеру. Его темный шелковый костюм оттенял белые волосы, которые открывали его огромный лоб. Он подошел ко мне с протянутой рукой, казалось, он очень рад нас видеть. Когда я отказался пожать его руку, он спокойно невозмутимо кивнул.

«Садитесь, сенатор. Давайте поговорим», — начал Милошевич. Он посадил нас за стол переговоров и продолжил: «Вы знаете, сенатор, вы нас всех неправильно поняли». Его английский был хорош; он раньше работал в банках в Западной Европе. Иглбергер был давно знаком с ним и считал, когда Милошевич впервые пришел к власти, что с ним можно иметь дело. «Дело не в сербах, не они виновны в ситуации. Речь идет о преследовании сербов мусульманами и хорватами». Он снял со стены карту бывшей Югославии и разложил ее на столе. Он хотел показать мне, где сербы подверглись атаке. Я сказал Милошевичу, что весь мир понимает, кто является агрессором, и что именно он должен остановить кровопролитие. Он должен прекратить снабжать сербские войска оружием, топливом и продовольствием. Он и Караджич, лидер боснийских сербов, должны подписать мировое соглашение Вэнса-Оуэна.

Милошевич выглядел абсолютно невозмутимым, он солгал, глядя мне в глаза: «Во-первых, сенатор, мы не оказываем помощи боснийским сербам. Это независимые войска. А во-вторых, Караджич — не мой человек, и я не имею к нему никакого отношения. Я могу побеседовать с ним, но контролировать такого человека, как Караджич, я не могу».

Затем он снова взглянул на карту, а я начал указывать на знакомые мне места. «Как насчет Сараево? Разорвавшийся снаряд лишил жизни двадцать два невинных человека, стоявших в очереди за хлебом. Снайперы убивали на улицах невинных детей. Как насчет Омарски? Изнасилованные женщины и невинные девушки, которым говорят, что теперь им придется рожать сербских детей. Как насчет Луки? Пытки электрическим током. Массовые убийства. Буквально сотни трупов, сброшенных в реку. Братские могилы». Он отрицал каждое обвинение одно за другим, находя оправдание каждый раз, даже не повышая голоса. Мусульмане обстреливали собственный народ, а обвиняли сербов. Геноцида нет. Никакой чистки не происходит. Если кого и притесняют, так это сербов. Он вернулся к карте и продолжал делать свои выводы. Милошевич не был похож на своего посла, он не умолял меня, он просто говорил: «Смотрите! Вот эта территория принадлежала сербам, а потом их вытеснили оттуда. Смотрите, вот Хорватия. Она не могла голосовать за независимость. Референдум был подстроен. Это сербы были обмануты. Вы должны понимать, что делают с сербами по всей Югославии. Мусульмане и хорваты убивают сербских младенцев. Они прогоняют сербов с их земли. Мы просто сопротивляемся. И — да, возможно, мы тоже совершали что-то, но это принцип „око за око“. Я просто пытаюсь добиться справедливости».

Я упомянул о Сребренице, городе в основном мусульманском, который изо всех сил пытался сдерживать сербские войска, ведущие огонь по гражданским кварталам из артиллерийских орудий и грабившие конвои с гуманитарной помощью. «Нет. Нет. ООН доказала, что во время недавних бомбардировок Сребреницы сербы не были виноваты». Затем он попытался доказать мне, что у всех сторон, включая мусульман, воюющих в Боснии, есть артиллерия и танки. Это напомнило мне ту старую шутку Ленни Брюса[81]: «Что нужно делать, когда жена приходит домой и находит вас в постели с другой женщиной? Отрицать это!» Но мне было не до смеха. Я чувствовал, как кровь приливает к моему лицу. «Господин Милошевич, — сказал я, — вы единственный человек в мире, который мог сказать такое».

Милошевич, несомненно, понял, что я только что поймал его на лжи, но он спокойно поднял глаза от карты и спросил: «Что вы думаете обо мне?»

«Я думаю, что вы — проклятый военный преступник, и вас следует судить как преступника», — сказал я. Я смотрел Милошевичу прямо в глаза, но выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Можно было подумать, что я только что назвал его славным парнем.

Но у меня к нему еще были вопросы. Я попросил у него эскорт, который сопроводил бы меня в Сребреницу, чтобы я мог сам увидеть, что там происходит. Он ответил, что это была бы отличная идея, но, увы, даже он не смог попасть в зону боевых действий, так как это было небезопасно. «В таком случае, — сказал я, — лучше всего позволить войскам ООН войти в зоны боевых действий или уничтожить орудия ударами авиации НАТО». «Поверьте, сенатор, я хотел бы помочь, но я могу действовать в Боснии только при согласии боснийских сербов», — ответил он.

Затем без предупреждения он спросил меня, хочу ли я поговорить с Караджичем. Это окончательно выбило меня из колеи. «Да… да, конечно». «Я думаю, что он в городе», — сказал Милошевич и, протянув руку к телефону, поднял трубку и заговорил на сербохорватском. После того как он повесил трубку, мы продолжали разговор еще несколько минут, когда вдруг парадная дверь дворца с грохотом распахнулась, в фойе раздалось эхо. Мы подняли глаза от карты и молча прислушивались к торопливым шагам в коридоре. По красной ковровой дорожке, топ-топ-топ, через площадку и потом вверх по ступеням очень быстро, топ-топ-топ. Дверь в кабинет распахнулась, перед нами стоял, тяжело дыша, Радован Караджич. Его лицо было ярко-красным, огромная копна белых волос делала его похожим на волшебника. Он поспешил занять место справа от Милошевича и попытался выговорить приветствие. Мне хотелось сказать: «Кто-нибудь, принесите этому парню стакан воды». Я думал, у него случится сердечный приступ. «Уххх, господин президент… Уххх, простите… уххх! Я опоздал… Уххх, я закончил так быстро, как только смог». Я повернулся к Милошевичу: «Не контролируете, да?»

Это был единственный раз, когда я увидел, как лицо Милошевича выдало его чувства. Он, казалось, был готов пригвоздить Караджича взглядом, выказывая неприкрытое презрение к этому болвану. «Сенатор, для меня большая честь встретиться с вами. Я наслышан о вас. Спасибо, что дали мне возможность объяснить мою позицию». «О, как я рад знакомству, доктор», — сказал я.

Милошевич вернулся к карте, и Караджич присоединился к своему боссу, уговаривая меня признать сербов пострадавшей стороной. «Как могли сербы в Боснии жить с мусульманами? — сказал Караджич. — Мусульмане — животные, убивающие сербов в колыбели и не поддерживающие интересов Запада».

После более чем двух часов подобных разговоров меня почти трясло, и я начал активнее настаивать на том, что сербы должны отступить от Сребреницы и впустить силы ООН. Эти силы должны были убедиться в прекращении огня, пока разрабатывается мирный план. Караджич возражал: «Боснийские сербы категорически против иностранных войск на своей земле». Я дал понять, что мы выбрали нового американского президента, и в связи с этим отношение США ужесточается. В итоге против сербов будут введены удушающие экономические санкции, боснийские сербы с помощью авиационных ударов НАТО будут отброшены назад. Я объяснил, что Соединенные Штаты не исключают применения силы. А также я предложил им вспомнить войну в Персидском заливе, чтобы иметь представление об американской мощи.

Но все, что их интересовало, — это изучение карты и разделение Боснии с присвоением лучших территорий. «Все же так просто, — твердил Милошевич. — Мы могли бы решить все сегодня вечером за ужином». Тем не менее он не обиделся, когда я отказался от его предложения поесть и выпить (мы все будем умирать от голода, когда вернемся в отель). Слободан продолжал повторять: «Сербские земли в Боснии должны быть смежными, и я не вижу никаких причин для компромисса»[82]. Более того, Милошевич и Караджич дали понять, что внешнее военное вмешательство их нисколько не беспокоило.

К тому времени, когда мы покинули дворец, через три часа, я знал все, что нужно было знать о Милошевиче. Он солгал мне без всяких сожалений перед лицом всех улик. Я ни на йоту не доверял ему. Но он был хорош. Джейми Рубин позже сказал, что он был похож на мафиозного босса. Независимо от выдвинутых обвинений, он сохранял спокойствие. И этот парень был умен. Он был крутым. И он не собирался совершать ошибок. Он мог быть сукиным сыном, но он знал, что делал. И он не остановится, пока Запад не остановит его.

Старшим офицером, отвечавшим за наш перелет в Сараево, была полковник иностранного легиона. В первый день мы не смогли вылететь из-за плохой погоды и снайперского огня. Но на следующий день полковник разрешила наш вылет. Ее не заботило, как сенатора США допустили на такой опасный рейс. «Итак, мы потеряем одного американца, — услышал я ее голос, — и почему мне не все равно?» Когда мы подлетали к аэропорту, я посмотрел вниз и увидел руины больших домов площадью 3500 квадратных футов с большим окнами и ярко-красными черепичными крышами недалеко от аэропорта. Они были взорваны к черту, сербские снайперы засели в том, что осталось от домов, и обстреливали аэропорт. Командиры сербской артиллерии боялись случайно сбить самолет ООН, поэтому перед тем, как начать обстрел сараевцев, накрывали аэропорт снайперским огнем. Это и послужило причиной нашей однодневной задержки. Французский спецназ в нашем самолете сидел на шлемах на протяжении всего полета в Сараево, из-за опасения попасть под обстрел с земли.

Аэропорт контролировался СООНО, в основном французами и британцами. У французских подразделений не было подходящей техники, чтобы построить приличные бункеры, поэтому мы встретили президента Боснии Алию Изетбеговича и его заместителя Хариса Силайджича в импровизированном бункере в зале аэропорта. Мешки с песком закрывали проемы до уровня глаз, вдалеке слышались взрывы снарядов. Оба боснийских лидера собирались уходить из города, чтобы просить помощи и материальной поддержки, но ждали меня, потому что надеялись, что я донесу их просьбу до нового президента Билла Клинтона.

Силайджич уже давал показания на сенатских слушаниях, и я знал его и уважал как человека, но это была моя первая встреча с Изетбеговичем. Он был невысокого роста, но выглядел очень решительно. На вид ему было за семьдесят, он был расстроен, но было понятно, что он готов к действиям. Он поблагодарил меня за то, что я прилетел, а затем объяснил ситуацию. Силы ООН в стране были неспособны защитить Боснию; даже с их поддержкой Сараево был на грани краха. Изетбегович думал, что они смогут продержаться до середины лета. Ему также казалось, что необходимо вывести СООНО с территории страны, так как их присутствие не позволяло убедить международное сообщество в необходимости начать боевые действия, подвергая бойцов СООНО опасности. Он не понимал логики, по которой безопасность людей, чьей миссией было обеспечивать безопасность, ставилась выше безопасности людей, которых они должны защищать.

Он хотел, чтобы международные наблюдатели находились на боснийской границе, чтобы иметь возможность сдерживать людей Милошевича, не впуская их на территорию Боснии. «И, кстати, — сказал он, — нам не нужна помощь американской армии или вооруженных сил других стран: у нас хватает боснийцев, готовых защищать свою страну. Нам не хватает только оружия».

Его рассуждения показались мне вполне разумными. Я пообещал ему, что сделаю все, что смогу. Нам понадобилось сопровождение военных, чтобы пробраться через «аллею снайперов» до центра Сараево. Я помнил, как выглядел город по репортажам с Олимпийских игр лет десять назад. Сараево сейчас ничем не напоминал тот красивый город прошлого. Сараево находится в долине, окруженной горами, и сербы установили свои орудия на возвышенностях вокруг города. Вот уже целый год население Сараево подвергалось обстрелам и бомбардировкам и остро нуждалось в воде, еде, медикаментах, электричестве и газе. Наверное, именно так выглядели города после бомбардировок во время Второй мировой войны: здания со следами бомбежек, здания в руинах. Вероятно, так выглядел Дрезден. Центральные улицы Сараево считались нейтральной территорией. Тогда, на встрече в Сараево, я познакомился с выдающимися людьми, лучшими из всех, которых я когда-либо встречал за годы работы в Сенате. В Президентском дворце мы встретились со всенародно избранными правительственными чиновниками, представлявшими интересы сербов, хорватов и мусульман. На встрече присутствовали член боснийского Президиума серб Никола Пеянович и заместитель министра иностранных дел хорват Бранимар Хутерер. Нас было около 20 человек, поэтому мы собрались в большом зале дворца.

Они рассказали нам о районе в Сараево, где много лет жил сам Караджич, выпрашивая бесплатную пахлаву у своих мусульманских друзей и соседей. (Один старый знакомый Караджича позже говорил американскому репортеру: «Похороны, свадьбы, дни рождения — мы никогда не считали, сколько было мусульман, сколько сербов, сколько хорватов. Главное — быть вместе, повеселиться, немного выпить. Так было много лет, я никогда не думал, что что-то может измениться».) Все они видели, что насилие и нужда настраивают людей друг против друга. На улицах хозяйничали мародеры, а все необходимое можно было найти только на черном рынке. Но они были уверены, что смогли бы продержаться в осаде еще немного, если бы знали, что помощь скоро прибудет. Они объяснили нам, что не все боснийские силы, борющиеся за независимость Боснии, были мусульманскими. Боснийская армия, как и ее правительство, состояла из мусульман, хорватов и сербов. Фактически боснийская армия на 28 процентов состояла из этнических сербов. Мировое сообщество должно было узнать об этом.

Еще одну встречу мы провели с редакторами независимой газеты «Ослободжение» («Освобождение») у здания газеты… или того, что осталось от него. Здание было пяти-шести-, может, восьмиэтажным, сейчас уже трудно было сказать, потому что верхние этажи были разрушены снарядом. Офисы и редакция расположились в двух подвальных этажах. Персонал работал там днем и ночевал там же, на кроватях, которые туда перенесли. Все были уверены, что город сможет продержаться, особенно теперь, с новым американским президентом, который так жестко высказывался о конфликте. Да, они были уверены, что выстоят. Я дал им интервью, желая их поддержать. Я назвал Милошевича военным преступником и заявил, что мировое сообщество уже начало осознавать это и что мы предпримем все возможное, чтобы остановить его.

Наши последние брифинги в Сараево были проведены с командирами СООНО. Командование представило нам убедительные доказательства того, что вооруженные силы ЮНА принимали непосредственное участие в атаках на Сребреницу. С их слов, артиллерийские подразделения в Сербии вели огонь на границе, кроме того, артиллерийские части ЮНА в последние дни были переброшены на территорию Боснии и участвовали в обстреле Сребреницы. Артиллеристы ЮНА в Братунац в Боснии обстреливали мирных жителей и защитников Сребреницы. Командиры признали, что ЮНА, а не боснийские сербы несли ответственность за конфликт в Восточной Боснии. А ЮНА находилась под полным контролем Милошевича.

В Сараево вокруг города находилось более шестисот сербских артиллерийских позиций. Командовавшие СООНО отметили, что сербы были хорошо вооружены, но испытывали недостаток в солдатах, тогда как боснийские вооруженные силы не испытывали недостатка в людях, но уступали в вооружении. Боснийские подразделения сражаются с небольшим количеством боеприпасов и устаревшим стрелковым оружием. СООНО также признали, что сербы, вероятно, уступили контроль над аэропортом ООН, потому что если бы боснийское правительство могло получить хотя бы частичный контроль над ним, осада Сараево была бы снята. Стратегически недальновидные действия СООНО вызывали неприятие. Но еще хуже было их отношение к происходящему.

Меня очень беспокоили последствия предстоящих авиаударов НАТО. Они представляли слишком большую опасность для войск СООНО. «Не надо беспокоиться по поводу НАТО, сенатор, — сказали мне. — Не стоит привлекать сюда НАТО». Наконец, я не выдержал: «Скажите, а где именно вы бы привлекли НАТО? Не вам выступать в Сенате и просить выделить 100 миллиардов долларов в год на НАТО. Если НАТО не будет вмешиваться здесь, то где тогда? Мы с таким же успехом могли бы распустить НАТО, отправить всех по домам и сэкономить наши деньги. Где должн вмешиваться НАТО? Именно здесь!»

Проблема заключалась в том, что, хотя офицеры СООНО располагали множеством фактов из зон вооруженных столкновений, они верили в то, во что хотели верить. Как будто бы они сидели в аэропорту и смотрели телеканал Милошевича. Они верили, что, возможно, боснийские мусульмане устраивали обстрелы своих людей, чтобы заручиться международной поддержкой (практически ни одно из этих предположений не подтвердилось).

К тому времени, как мы были готовы к отъезду, аэропорт снова был закрыт, поэтому британский командир повез нас на бронетранспортере. В бронежилетах и голубых касках мы проехали через горы до Киселяка, чтобы сесть на вертолет до Сплита. По дороге британец вел себя как один из злобных персонажей пьесы Ноэла Кауарда, выплескивая на нас гремучую смесь самомнения и упрямого невежества. «Они все плохие, — повторял он. — Они все плохие». Это был любимый аргумент Буша: «Все стороны равны. Зверства происходят со всех сторон. Не вмешиваться. Они веками убивали друг друга». К тому времени я устал спорить с людьми, которые предпочли закрыть глаза на происходящее, и был счастлив сесть в вертолет и больше не общаться с людьми из СООНО.

Когда мы пролетали над горами, пилот снизился, и я до сих пор помню то впечатление мягкости, которое осталось у меня от их вида. Это были не зазубренные вершины, как в Альпах, а горы с закругленными вершинами, как Аппалачи. Я видел минарет на вершине одного холма, а на следующем — греческий православный крест, а дальше — римско-католическую церковь. С воздуха они казались расположенными так близко друг к другу, на расстоянии около полумили. Странным образом это давало надежду на то, что, возможно, боснийцам все же удастся сохранить тот мир, который они строили веками. Я действительно думал, что смогу убедить президента Клинтона в том, что Боснию можно и нужно спасти.

Мы уже были на полпути в Германию, когда получили неожиданный звонок из Неаполя от адмирала Майка Бурды, главнокомандующего союзных войск южного направления. Он взял на себя смелость изменить наш план полета и спрашивал, можем ли мы пообедать с ним? Мы повернули в сторону Италии. Проезжая поздно ночью по улицам Неаполя, мы надеялись не сильно отступить от нашего графика. Резиденция Бурды находилась на холме с великолепным видом на город. Он накрыл для нас стол и пригласил бригадного генерала Джеймса Джонса. Вместе они хотели ввести меня в курс дела по операции на Балканах. Ради меня, а точнее, ради своей страны, Бурда пошел на риск. Позже адмирал совершит самоубийство после обвинений в ношении боевых орденов, которых он якобы не заслужил. Для страны его гибель стала настоящей потерей. Во время операции на Балканах адмирал проявил себя как настоящий герой.

Война в Боснии была для меня испытанием во многих отношениях, а также изменила мое мнение о вооруженных силах. Я пришел в Сенат, пытаясь остановить войну во Вьетнаме. Как и многие представители моего поколения, свое мнение о военных я сформировал благодаря фильму о докторе Стренджлаве, в котором Слим Пикенс сидит верхом на атомной бомбе, а генералы летают обедать в богемный ресторанчик в Париже. Но если сегодня вы бы попросили меня подумать и выбрать двадцать самых ярких, наиболее образованных человек, с которыми я работал в правительстве, двенадцать из них были бы военными. Среди них были бы адмирал Бобби Джо Инман и генерал Уэсли Кларк, а также те два человека, с которыми мы встречались той ночью, — генерал Джонс и адмирал Бурда.

Бурда доверительно сообщил нам, что не все высшие должностные лица при президенте считали, что не нужно (или невозможно) вмешиваться в конфликт в Боснии. Он довольно открыто осуждал мнение Пауэлла, говоря, что, по его мнению, его начальник не прав, считая, что в Боснию необходимо ввести сухопутные войска. Бурда полагал, что авиаудары смогут остановить сербскую агрессию и положить конец осаде Сараево и Сребреницы. «Но, адмирал, — сказал я, — мне все говорят, что авиация не поможет». Он взглянул на нас и сказал: «Пойдемте со мной».

Адмирал сообщил нам, что у них имеются спутниковые снимки сербских позиций в Боснии. Есть и радиоперехваты переговоров генералов ЮНА с сербами в Хорватии и Боснии, в которых они призывают: «Взять их!» Бурда подтвердил, что действует именно ЮНА под управлением Милошевича, а не боснийские сербы. Он настаивал на том, что, имея несколько корректировщиков на земле, они могли бы уничтожить сербскую тяжелую артиллерию. Те бы попытались спрятаться за школами и мечетями, но если бы корректировщик с земли мог указать на орудия лазером, мы могли бы их уничтожить. По его словам, американская авиация обладает огромными возможностями. А мы даже не пытались ими воспользоваться.

«Послушайте, сенатор, если пожелаете, я могу сбить недопитую бутылку бурбона прямо на пороге палатки любого сербского генерала в Сребренице — вот насколько точными могут быть авиаудары. …Я думаю, нужно делать хоть что-нибудь. Мы можем нанести авиаудары. Мы можем вмешаться в Адриатике. Мы должны вмешаться. Однако Объединенный комитет начальников штабов не хочет ничего слышать об этом. Надо мной еще есть начальство. Я не лезу в политику, но, сенатор, вы правы».

И тут пазл в моей голове сложился. Геноцид существовал, и мы имели реальную возможность остановить его, не вводя огромного количества сухопутных войск. Мы знали, кто был главным злодеем и где он находился, а еще мы обладали достаточной военной мощью, чтобы его остановить. Я должен был убедить президента.

Через несколько дней после нашего возвращения я обратился в Государственный департамент к новому госсекретарю Уоррену Кристоферу. Мы встретились в его офисе в Фогги-Боттом. Размер и скромная обстановка его рабочего кабинета словно подчеркивали его личностные качества. Он работал день и ночь, и каждый посетитель проникался чувством, что Кристофер работает исключительно в интересах президента, а не в своих собственных. Уоррен Кристофер вел себя как идеальный корпоративный юрист: на вид он был спокойным, но при этом без колебаний обобрал бы вас как липку. Тем не менее я очень уважал его и знал как человека открытого к диалогу. Так что я мог быть честен: «Это геноцид, и мы можем его остановить. Поднимите авиацию и нанесите удар».

Мы долго спорили, а он вел себя как отличный адвокат, используя контраргументы на каждый мой аргумент. «Во-первых, даже если мы решим использовать авиацию — это не наш профиль, этим должно заниматься НАТО. Во-вторых, передача оружия боснийцам спровоцирует еще больший всплеск насилия. В-третьих, это гражданская война», — отвечал он мне. Его основным аргументом было отсутствие поддержки со стороны нации. Он никогда не вступал в прямую конфронтацию, в конце концов, он был опытным дипломатом.

«Что ж, сенатор, сможет ли президент заручиться поддержкой Конгресса? …Ему понадобится поддержка обеих партий, верно? Сможет ли он заручиться поддержкой американского народа? …Поддержит ли он нападение на сербов?»

«Господин секретарь, я очень вас уважаю, — сказал я. — Вы намного лучше меня разбираетесь во внешней политике, но я тоже неплохо разбираюсь в этом вопросе. Американский народ поддержит нас, если узнает, что происходит. Наша задача — рассказать об этом».

Госсекретарь считал, что даже если я и прав, это не решает ровным счетом ничего, так как президент не может действовать без поддержки ООН и Европы. Он не хотел, чтобы я вмешивался. Я ответил ему, что, несмотря на его мнение, я все равно пойду к президенту и расскажу ему все. Он пытался отговорить меня. Когда я получил шанс поговорить с президентом Клинтоном, Кристофер сделал все возможное, чтобы присутствовать при этом разговоре.

Белый дом — всего через сотню дней после того, как Билл Клинтон был избран на первый срок, — в апреле 1993 года, казалось, находился на осадном положении. Президент был избран всего 43 процентами голосов. Его медовый месяц на посту президента подошел к концу. В три раза больше американцев в вопросах международных отношений доверяли Колину Пауэллу. Люди уже нашли, в чем упрекнуть жену президента[83]. На тот момент Клинтон еще не мог уяснить для себя, что значит быть президентом. Президенту практически невозможно составить расписание, которому он мог бы следовать изо дня в день. Он должен ежедневно реагировать на что-то новое и принимать мгновенные решения. Однако Клинтон был самым талантливым политиком, которого я когда-либо видел, он быстро учился и вскоре стал одним из самых компетентных специалистов. Он со всей серьезностью относился к своей работе, и я считал, что он обладал врожденным чутьем. Я верил, что если я подойду к нему и расскажу все, что знаю, он поддержит меня. Так и произошло, я оказался прав.

Президент и Кристофер сразу же сказали, что Пауэлл заявляет о том, что на Балканах потребуются сотни тысяч американских солдат. «Господин президент, господин секретарь, — сказал я, — это вопрос чести. Я не хочу сказать, что Пауэлл не прав, но передаю вам мнение адмирала Бурды, которое разделяют и другие командиры. Сделайте мне одно одолжение, если вы мне не верите. Бурда не может напрямую обратиться к вам, над ним имеется его собственное начальство, но если, господин президент, вы снимете трубку и позвоните адмиралу Бурде, он расскажет вам, что мы можем сделать… Господин президент, то, что происходит, — бесчеловечно. Люди умирают десятками тысяч. Братские могилы, лагеря, в которых насилуют и убивают, — все это существует. Сребреница вот-вот падет. Сараево вот-вот падет».

Клинтон не имел возможности наносить авиаудары, не посоветовавшись с европейскими лидерами, поэтому пообещал, что попросит госсекретаря Кристофера обратиться к ним, чтобы заручиться поддержкой британцев и французов. Я уверен, что тогда президент Клинтон еще не был настолько уверен в себе, чтобы действовать без поддержки наших европейских союзников.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, каким человеком был Билл Клинтон, но я хорошо помню разговор, который у нас состоялся в разгар балканского кризиса. Мы шли из Овального кабинета в пресс-центр, где он собирался сделать заявление. Когда мы приблизились к пресс-центру, Клинтон остановился, повернулся, положил обе руки мне на грудь и сказал: «Джо, в каком году была битва на Косовом поле?» Я в шутку сказал: «Какая, черт возьми, разница, господин президент?» «Для меня это очень важно», — сказал он, и я понял, что он не шутит. «В каком году была битва на Косовом поле?»

Я был знаком с семью президентами и понял одну вещь: президент обычно получает около 70 процентов информации, необходимой ему для принятия решения. В остальных 30 процентах он должен опираться на собственный опыт и мудрость, что требует необычайной уверенности в себе. Я думаю, Клинтон всегда верил в собственное умение решать проблемы, собственно, именно это и помогло ему попасть в Овальный кабинет. Однако в начале президентской карьеры его волновало, что он чего-то не знает, у него не было большого опыта во внешней политике, поэтому он меньше доверял своим инстинктам. Именно поэтому он всегда просил много информации, иногда даже чрезмерно.

— Господин президент, вы знаете, в чем ваша проблема?

У Клинтона был вспыльчивый характер, особенно когда он чувствовал себя неуверенно, поэтому он прорычал сквозь зубы:

— Нет, и в чем же моя проблема?

— Вы страдаете от синдрома самозванца.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду под синдромом самозванца?

— Господин президент, вы так привыкли к фактам, что не доверяете своим инстинктам. Доверьтесь своему чутью, господин президент.

Он уставился на меня:

— В каком… году… была… битва… на Косовом поле?

— В 1389-м, господин президент.

Разговоры об авиаударах с целью остановить сербскую агрессию и об отмене эмбарго на поставки оружия мусульманам в Боснии встретили в Вашингтоне сильное сопротивление. И громче всех выступал Джон Маккейн, бывший летчик ВМС, попавший в плен во время вьетнамского конфликта. Сенатор Маккейн все время повторял, что ни один военный эксперт, из тех, с кем он беседовал, не гарантировал, что ударов с воздуха будет достаточно для разрешения конфликта, поэтому понадобится вводить сухопутные войска.

«Я не буду подвергать риску жизни молодых американцев, мужчин и женщин, без плана, который мог бы гарантированно привести к успеху, благотворно повлиять на ситуацию. А у нас его нет», — сказал он.

Это была последняя неделя апреля. На следующий день он припомнил самую страшную неудачу внешней политики Америки: «Я считаю, что все это мы уже проходили во Вьетнаме. Те же самые аргументы мы использовали, чтобы начать бомбардировку Северного Вьетнама. Вот так мы попали в сказку про бычка, смоляного бочка, к которому прилипли, и не могли потом отмыться много лет. Чтобы прийти в себя, нам понадобилось двадцать лет».

Внешнеполитическая команда Клинтона была готова к рассмотрению идеи о нанесении авиаударов, но вместе с тем они не хотели выкручивать руки европейцам, чтобы заручиться их поддержкой. Однако поездка госсекретаря Кристофера в Европу обернулась провалом. Я увидел Кристофера, когда он выступал перед комитетом по международным отношениям, только что вернувшись из поездки, где наш план был зарублен на корню. Европейские лидеры предпочли более легкий путь: по сути, они не могли предложить ничего, кроме разговоров. Клинтон получил сообщение от британского премьер-министра Джона Мейджора: «Снимать эмбарго слишком опасно». Европейцы не хотели рисковать безопасностью своих военнослужащих. ООН гарантировала сделать такие города, как Сараево и Сребреница, «убежищами» под защитой СООНО, при условии, что боснийская армия сложит оружие и сдаст города.

В тот день, когда Кристофер выступал в нашем комитете, я прочитал, что на встрече министров иностранных дел в Брюсселе утверждалось, что Соединенным Штатам не удалось привлечь Европу на свою сторону по причине отсутствия в Боснии американских войск. И никто в администрации не сказал и слова против. Я прервал госсекретаря во время его выступления: «Позвольте мне сказать прямо, господин секретарь. Вы должны быть дипломатичным, мне же быть дипломатичным не обязательно. Я даже не знаю, какими словами высказать свое презрение к европейской политике, согласно которой нас теперь просят участвовать в том, что, несомненно, узаконит победу сербов. …Вы столкнулись с позицией, которая является обескураживающей в своем безразличии, робости, самообмане и лицемерии. …После событий в Кувейте и Сомали они просят нас отправить несколько тысяч сухопутных войск, чтобы мы получили право говорить и чтобы помочь им реализовать их идею „убежища“ для боснийцев. …Не будем стесняться в выражениях. Европейская политика основана на культурном и религиозном пренебрежении. И я думаю, что справедливо было бы утверждать, что ситуация разворачивалась бы совсем по-другому, если бы на месте сербов были мусульмане, если бы мы говорили о мусульманской, а не о сербской агрессии».

В тот же день Клинтон разочаровал меня, повторив высказывания администрации Буша: «Мы не можем действовать в одиночку. Мы не должны действовать в одиночку. …Мы хотим локализовать этот конфликт, чтобы он не распространился на другие страны, такие как Албания, Греция и Турция, потому что это может подорвать мир в Европе и остановить развитие демократии в этих странах. …Соединенные Штаты не могут войти на Балканы и ввязаться в гражданскую войну».

По мере того как обескураживающих новостей поступало все больше и больше, я все чаще вспоминал встречу с министром иностранных дел Боснии Харисом Силайджичем. Когда Силайджич приехал в Вашингтон всего через несколько недель после моей поездки на Балканы, я созвал группу сенаторов в зале заседаний комитета по международным отношениям. Я хотел, чтобы они услышали Силайджича за закрытыми дверями, выступающим без протокола. Я пригласил Теда Стивенса, Джона Маккейна, Джона Уорнера и других.

Мы все сели за стол, и я начал разговор о снятии эмбарго на вооружение. Европейские державы, я был почти уверен, нас поддержат. Когда Силайджич заговорил, вмешался сенатор Стивенс в своей известной резкой манере, без намека на сочувствие: «Послушайте, поймите, почему мы не хотим снимать эмбарго. Мы боимся, что это приведет к еще большему количеству смертей: мы же просто вложим оружие в руки людей». Я посмотрел на Силайджича, элегантного человека, такого вежливого и тихого. «Сенатор, — сказал он Теду Стивенсу, — пожалуйста, окажите мне честь позволить самому выбирать, как моя жена, и дети, и я умрем. Потому что мы умрем. По крайней мере, позвольте мне защитить себя и свою семью». Воцарилась мертвая тишина. Это был один из самых драматичных моментов в моей карьере в Сенате. Однако никто так и не был готов переходить к действиям.

Наконец-то я получил необходимую мне помощь по законопроекту «О насилии в отношении женщин», и дело было не только в том, что его поддерживали четырех новых сенатора-женщины, которые приняли присягу в начале 1993 года. Одним из главных сторонников законопроекта стал Оррин Хэтч, сенатор-республиканец от Юты.

С 1990 года Хэтч не пропустил ни одного слушания и проникся услышанным. Я попросил Викторию Нурс помочь сенатору Хэтчу провести слушания в его родном штате. «Истинная цена этого насилия по отношению ко всем жертвам, к их детям, к обществу в целом — неизмерима», — сказал сенатор Хэтч, открывая слушания в Солт-Лейк-Сити. Виктория позже сказала мне, что Хэтч на самом деле был тронут до слез, слушая, как некоторые из его избирателей рассказывают о перенесенных ими боли и унижениях. «Это имеет большое значение для нас в судебном комитете Сената, и я знаю, что сенатор Байден и я сделаем все, что в наших силах, чтобы принять закон, который поможет в таких ситуациях, — сказал сенатор Хэтч. — Ваши рассказы необычайно важны для нас, потому что заставляют нас выполнять нашу работу еще более тщательно, чем мы выполняли раньше, так как результаты нашей работы, которую мы выполняли раньше, выглядят довольно жалко. Нам нужно многое менять. Каждый из вас произвел на меня огромное впечатление».

Судебный комитет собрал, как судья Дэвид Сутер позже напишет, «гору данных», подтверждающих необходимость принятия законопроекта «О насилии в отношении женщин». Мы не только показали масштаб проблемы, но и доказали ее пагубное воздействие на национальную экономику. Однако для того, чтобы законопроект бы принят, нам было необходимо, чтобы в нашу поддержку выступили несколько ключевых фигур Сената, и голос сенатора Хэтча оказался решающим.

В ноябре 1993 года, через год после избрания Клинтона, я наконец увидел возможность провести закон «О насилии в отношении женщин» через Сенат. К тому времени законопроект получил широкую поддержку, казалось, как минимум половина сенаторов были с нами, но я понимал, что Сенат будет рассматривать законопроект только в случае безоговорочного принятия его большинством.

Я знал, что законопроект «О преступлении», за который мы проголосовали в прошлом году, имел мощную поддержку обеих партий. Мы выделили средства на то, чтобы на улицу дополнительно вышли 100 тысяч полицейских, профинансировали строительство новых тюрем и добились расширения списка преступлений, карающихся смертной казнью. Я вынес законопроект «О насилии в отношении женщин» на рассмотрение. А потом мой коллега-республиканец из Техаса Фил Грэмм спросил: «Зачем нам это?» Но Оррин Хэтч поддержал меня, возразив ему: «Джо очень много работал над этим проектом. И он много в него вложил, так что это стоящий проект. Просто помолчите».

Фил Грэмм по прозвищу «Колючая Проволока» не особо любил оказывать услуги, но он всегда был со мной откровенен. Всего годом ранее, прямо перед выборами Клинтона, Грэмм просил меня проголосовать за назначение пятерых техасцев в федеральный суд. Он не ожидал, что я это сделаю, так как это были судьи, назначенные президентом Джорджем Бушем. Мы провели слушания, и мне назвали имена кандидатов. Являясь председателем судебного комитета, я мог наложить вето на голосование Сената и ожидать избрания Клинтона в надежде, что можно будет продвинуть кандидатуры от Демократической партии. Однако я считал, что не следует играть в политику с судами низшей инстанции, поэтому оставил кандидатуры для подтверждения. После того как все было принято, я встретил Грэмма в Сенате. «Вы знаете, — начал он своим тягучим техасским говором, — вы самый симпатичный парень в Сенате, Джо, действительно порядочный человек».

«Что ж, спасибо, Фил», — ответил я. «Я очень ценю то, что вы сделали для меня, — сказал он. — Я бы для вас такого не сделал». Мы оба засмеялись, а я восхитился его откровенностью. При этом я знал, что мог ему доверять, ведь он был не из тех, кто обманет или даст обещания, которых не сдержит.

Я знал, что с Грэммом можно вести дела, и именно благодаря ему я получил финансирование законопроекта. Когда законопроект «О преступлении» был выставлен на голосование и Грэмму стало ясно, что ему не удастся избавиться от него, он предложил мне сделку: «Я вас поддержу, если деньги на ваш законопроект будут выделяться исключительно из средств, сэкономленных за счет сокращения федеральных трудовых ресурсов».

«Вот что я вам скажу, — сказал я, — я заключу сделку, если вы согласитесь, что я могу учредить трастовый фонд, и зарплаты увольняемых людей будут вложены в него, из него же будет продолжаться оплата программ». Целевой фонд мог использоваться только для финансирования программ законопроекта «О преступлении», то есть никаких новых налогов взимать не придется. Таким образом, мы заключили сделку и пожали друг другу руки.

Я думаю, Грэмм считал, что обдурил меня. Фил по прозвищу Колючая Проволока был уверен, что администрация Клинтона не решится уменьшить количество служащих федерального правительства. Я же был уверен, что они это сделают. И я оказался прав. С Элом Гором во главе администрация сократила количество служащих почти на триста тысяч человек, практически до размеров штата времен президентства Джона Кеннеди. Закон «О преступлении» был принят Сенатом с предложенным механизмом финансирования. Законопроект «О насилии в отношении женщин» должен был получить полное финансирование в размере 1,8 миллиарда долларов. Палата представителей приняла вариант законопроекта, но на конференции они пригрозили исключить положение Раздела III «Гражданские права». Я отказался, заявив, что раздел III не подлежит обсуждению. Раздел III остался в неизменном виде.

Пока Запад вел переговоры, Милошевич видел, что его агрессия может оставаться абсолютно безнаказанной. В течение предыдущего лета сербы выпустили почти четыре тысячи снарядов по Сараево за 16 часов. Жители Сараево были готовы сдаться: мужчины выбегали на пустые улицы, умоляя о быстрой смерти. Сербы чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы насмехаться над целым миром. В декабре 1993 года сербский генерал Ратко Младич предупредил, что если западные военные начнут атаку, то «тут они и полягут». Он угрожал террором западному миру: «Если Запад начнет нас бомбить, я сброшу бомбы на Лондон, — сказал он. — В Лондоне есть сербы. Сербы есть и в Вашингтоне».

С первых дней в Сенате у меня была дежурная шутка, которую я повторял на политических мероприятиях: «Вам, ребята, повезло, что я здесь с вами. Я один из самых влиятельных людей в Соединенных Штатах». Это была хорошая шутка, но в те дни мне уже было не до смеха. Быть всего лишь одним из 100 сенаторов, ратующих за Боснию, было сложно. Я все время пытался привлечь на свою сторону коллег, чтобы заставить администрацию действовать. Мне помогли, среди прочих, сенаторы Боб Доул и Джесси Хелмс. Но все равно это был еще один крестовый поход, совершаемый в одиночку.

В конференц-зале комитета Сената по международным отношениям произошел один случай, который я никогда не забуду. На заседании я все еще настаивал на том, что мы могли бы что-то сделать даже без ввода американских сухопутных войск. Я, как заезженная пластинка, повторял: «Вооружим боснийцев и дадим им возможность сражаться». Генералы ВВС сказали, что мы можем разбомбить все мосты через реку Дрина, следовательно, Милошевич, разграбляющий Боснию, не сможет получить горючее, боеприпасы и оружие. Мы могли бы вывести из строя вооружение и артиллерию на территории Боснии. Мы знали, где они расположены, ведь у нас был спутниковые снимки.

Коллега в Сенате, служивший в вооруженных силах, все время повторял: «Это чушь собачья, Джо. Чтобы эта авиация сработала, у вас должны быть люди на земле. Надо разместить корректировщиков на земле, чтобы убедиться, что мы попадем в танк за школой, а не в школу. Нам нужен кто-то, чтобы навести лазер на танк и выстрелить в него из нашего высокотехнологичного оружия. Мы не сможем обойтись без жертв. Могут погибнуть люди».

Я парировал тем, что потери будут минимальными. Я сказал, что мы не пытаемся выиграть наземную войну. Мы пытаемся лишить сербов возможности вести войну против безоружных людей. Мы могли бы взорвать железные дороги, по которым везли евреев в концлагеря во времена Второй мировой войны. Сколько жизней мы могли бы спасти? Авиаудары по сербам могут прекратить разворачивающийся геноцид. В какой-то момент мой коллега прямо спросил меня: «Джо, вы можете гарантировать мне, что ни один американец не будет убит?» Это был момент, который я никогда не забуду: уроки истории в колледже и мой личный опыт вступили в противоречие. Я почувствовал спазм в горле и холод в груди…

Думаю, я впервые понял, почему сенаторы Соединенных Штатов смогли сесть за тот же стол переговоров и решить, что не стоило пытаться остановить Гитлера в 1935 году. Я никогда не мог понять, как они могли сидеть там, понимая, какими данными о наращивании военной мощи Германии владеют, и при этом ничего не делать. Однако у меня было преимущество человека будущего. Если бы мы вмешались тогда, в 1935 году, вероятно, это стоило бы нам тысячи американских жизней, а в 1937 году, может, пяти тысяч. Но что доказали бы эти сенаторы? Как доказать отрицательный результат? Могли ли они доказать, что они остановили Вторую мировую войну? Могли ли они утверждать, что спасли 6 миллионов евреев, цыган и других неугодных от нацистских лагерей смерти? Кто бы в это поверил?

Что бы ни делал президент, чтобы остановить трагедию, ему придется нести политическую ответственность тем или иным образом. Если он это сделает и потерпит неудачу, он ошибся, если сделает и преуспеет, то он был не прав с самого начала. Если мы вмешаемся и остановим геноцид, мы не сможем доказать, что он был. А на кону жизни американских ребят.

Эти же сомнения явно мучили администрацию Клинтона. Вице-президент Эл Гор настоятельно подталкивал президента к действию, но без особого успеха. Когда сербы расстреляли шестьдесят восемь сараевцев на рынке в феврале 1994 года, Клинтон осудил «убийство невинных», но мы так ничего и не сделали. К тому времени администрация президента публично высказалась против военного вмешательства США. Когда сербские снаряды стали причиной гибели 71 человека в Тузле и других местах, названных ООН «районами безопасности», мы по-прежнему ничего не сделали. Когда я снова посетил Балканы в июне 1994 года, Сараево лежал в руинах.

Я поехал в Европу на пятидесятую годовщину Дня высадки союзных войск в Нормандии, и мы с сенатором Бобом Доулом решили совершить незапланированную поездку на Балканы. Доул был одним из немногих решительных сторонников начала авиаударов. Позже я узнал, что хирург, который вернул Доула с того света после того, как он был тяжело ранен во время Второй мировой войны, был армянином, чья семья сильно пострадала от турецкого геноцида.

Когда мы с сенатором Доулом прибыли в Сараево, городской пейзаж выглядел апокалиптически. Мы видели одеяла и простыни, натянутые через улочки Старого города. Когда я заметил позже, что такой способ сушки белья мне кажется очень необычным, мне объяснили, что это был лучший способ защитить сербских и хорватских детей от снайперов, укрывшихся на холмах вокруг города и выбирающих детей в качестве мишеней. Таким образом сербы пытались заставить мусульман покинуть свои дома.

Когда в тот же день мы прибыли в госпиталь, мы оказались не готовы к тому, что увидим. Нейрохирург провел нас через палату — громадное помещение, похожее на пещеру, с двенадцатифутовыми потолками и плиточными стенами, в стерильное помещение со стальной кроватью. Под накрахмаленным белым постельным бельем лежала девушка лет пятнадцати с волосами цвета воронова крыла. Когда я подошел к ее кровати, я заметил, что она не проследила за мной взглядом, но на голос повернулась. Доул стоял возле кровати, наблюдая, пока хирург объяснял, что зрительный нерв девушки был поврежден пулей, выпущенной сербским снайпером. Я положил руку девушке на плечо и легонько похлопывал, пока доктор говорил. Доула усадили на краешек кровати. Он был явно тронут, мне кажется, что Боб Доул был одним из самых эмоциональных мужчин, с которыми я когда-либо служил, но ему было неловко показывать свои эмоции. «Элизабет, — сказал он своей помощнице, жестом попросив ее что-то передать девочке, — конфеты, конфеты». И тут его голос надломился: «И мишку».

Мало того что снайперы убивали и калечили невинных жителей, так мишенью сербов стали дети. И это происходило на глазах у всего мира, я имею в виду, в буквальном смысле: эти кадры прошли на телевидении. Но никто не пытался это остановить.

Это была первая после «холодной войны» серьезная проверка коллективной безопасности для Европы, и она ее позорно провалила. Для этого нового поколения лидеров коллективная безопасность означала обвинение друг друга в бездействии. Они не выступали против зла вместе — они вместе прятали голову в песок.

Хорошая новость заключалась в том, что после почти годичных споров президент Клинтон наконец подписал законопроект «О преступлении», который включал в себя закон «О насилии в отношении женщин» с разделом III положения о гражданских правах без изменений. Законопроект стал небольшой частью масштабного антикриминального законодательства на общую сумму 30 миллиардов долларов, которое стало известно как законопроект «О преступлении» Байдена-Хэтча[84]. На церемонии, проходившей на лужайке Белого дома, президент любезно упомянул о моих усилиях по подготовке всего пакета законопроектов о преступлениях, но мне было очень приятно узнать, что законопроект «О насилии в отношении женщин» наконец стал законом. «Давайте засучим рукава и остановим эту ужасную волну насилия. Снизим уровень преступности в этой стране, — сказал президент Клинтон, подписывая пакет, — теперь у нас есть инструмент для этого, давайте же используем его».

Учитывая безуспешную работу Организации Объединенных Наций в Боснии, неудивительно, что боснийские сербы безнаказанно нарушали резолюции ООН. Осмелев, Милошевич, Караджич и их генералы вторглись в безопасную зону города Сребреницы в июле 1995 года — этот день стал самым печальным днем моей работы в Сенате. С самого начала сербского вторжения вооруженные силы боснийского правительства сохраняли свое присутствие в Сребренице, как и в других безопасных районах, сражаясь с натиском сербских танков и тяжелой артиллерии. Но они согласились сложить оружие в обмен на гарантию защиты ООН, то есть прекратить боевые действия в обмен на защиту города. Однако когда генерал Ратко Младич перешел в атаку, войска ООН не смогли выполнить свою часть сделки. Легковооруженные силы охраны ООН в шестьсот человек не смогли противостоять натиску боснийских сербов.

Голландские голубые каски призвали НАТО к нанесению авиаударов, но ООН пришла к выводу, что это было слишком опасно. К тому времени, когда ООН одобрила авиаудары НАТО, было уже слишком поздно. Безопасный район Сребреницы оказался безопасным только для сербских агрессоров. Младич в тот день был во всех телевизионных новостях, унижая командование ООН. Я наблюдал тошнотворное зрелище: голландские силы ООН беспомощно провожали взглядами грузовики, в которых мусульманские мужчины и мальчики отправлялись на верную смерть. Семь тысяч безоружных мусульман были убиты в Сребренице. Силы ООН просто стояли и наблюдали за происходящим. Я думаю о том, сколько раз мне говорили, что боснийцы не смогли защитить себя от сербского нападения. Ну, конечно, они не смогли: у них не было оружия, ведь об этом позаботилась Организация Объединенных Наций. Я считаю, что ООН себя обесчестила и опозорила. И я чувствовал, что лично подвел боснийцев: что бы я ни делал, результата не было.

Я записал обращение к Сенату. Вот часть этого выступления.

Многие из моих коллег прокомментировали мою пристрастность в этом вопросе. …Но мне не за что извиняться. …За двадцать три года, что я нахожусь здесь, не было проблемы, которая расстроила бы меня больше, разозлила, разочаровала, а еще заставила меня почувствовать стыд за то, что Запад и демократические силы мира позволяют случиться тому, что происходит. …Я устал от всего этого, и я понимаю, конечно, что вы устали слушать, как последние пару лет я повторяю эти аргументы. …Но время вышло, господин президент. Время работает против этих людей [мусульман]. Время не на их стороне. Все они будут мертвы к тому времени, когда Запад решит что-нибудь предпринять. Я не прошу прощения за страсть, я не прошу прощения за время, но я действительно прошу прощения у людей Боснии. Я прошу прощения у женщин из лагерей, где их насиловали. Я прошу прощения у мужчин в концентрационных лагерях. Я действительно сожалею. Мы не виноваты, но мы стояли — мы, мир, — и наблюдали в сумерках двадцатого века, как то, что мы считали больше невозможным в Европе, происходит сейчас.

Спустя две недели сербы вторглись в район безопасности Жепы. Клинтон ходил по Белому дому, набрасываясь на сотрудников: «Мы должны что-то с этим делать. Меня же растерзают!»

На следующий день, почти через три года после того, как я впервые представил свой план, Сенат проголосовал за отмену эмбарго на поставки оружия в Боснию. На следующей неделе нас поддержала Палата представителей. НАТО развернуло операцию в воздухе. Мы начали обстреливать позиции сербов ракетами «Томагавк».

Милошевич наконец-то согласился сесть за стол переговоров. К концу ноября 1995 года было подписано Дейтонское мирное соглашение. Милошевич и Караджич договорились вывести свои вооруженные силы из Боснии и Герцеговины и признать суверенитет независимого государства Босния и Герцеговина. Мусульмане, хорваты и сербы согласились прекратить убийства и насилие. Беженцам было гарантировано безопасное возвращение в свои дома и выплата компенсации за причиненные убытки. Все стороны согласились «в полной мере сотрудничать со всеми организациями, в том числе уполномоченным Советом Безопасности ООН, в выполнении обязательств по мирному урегулированию, расследовании военных преступлений и других нарушений международного гуманитарного права».

Резня закончилась, но скорбь не проходила. За три года были убиты двести тысяч боснийцев и еще 2 миллиона бежали из своих домов, оставив привычную жизнь. А людей, организовавших все это, Караджича и генерала Младича, не призвали к ответственности. И, что самое невероятное, Милошевич все еще был лидером Союзной Республики Югославия.

Два года спустя противоборствующие стороны в Боснии и Герцеговине были разведены, более трехсот тысяч военнослужащих демилитаризованы, пять тысяч систем тяжелого вооружения уничтожены. А я продолжал выступать за то, что виновные должны понести наказание. «Дейтонское соглашение не может быть полностью реализовано до тех пор, пока военные преступники не будут задержаны и доставлены в международный трибунал в Гааге, — сказал я в своей речи, посвященной двухлетней годовщине принятия соглашения. — Совершенно необходимо, чтобы СПС [Силы по стабилизации в Боснии и Герцеговине], находящиеся под нашим командованием, воспользовались любой возможностью, чтобы задержать всех обвиняемых в военных преступлениях, оставшихся на свободе, начиная с главных…»

Цена пребывания Милошевича на свободе в Федеративной Республике Югославия оказалась высока. Милошевич не осмелился угрожать Боснии и Герцеговине под пристальным вниманием всего мира. В соседнем Косово, являющемся в основном мусульманским государством, пытавшимся вырваться из тисков Милошевича, он не был так осторожен. В 1999 году мы увидели повтор этнической чистки под руководством Милошевича. Освободительная армия Косово (ОАК) выступила с ответными мерами против сербов.

И в мире был только один человек, действительно могущественный, чтобы остановить Милошевича — президент Соединенных Штатов. За 7 лет своего президентства Билл Клинтон приобрел уверенность в иностранных делах. И вице-президент Эл Гор, и госсекретарь Мадлен Олбрайт были активными сторонниками преследования Милошевича в Боснии, а теперь они выступали за решительные военные действия, чтобы выбить его из Косово. Однако решение оставалось за Клинтоном, а он столкнулся со множеством других сложностей. За исключением Боба Доула, Джона Маккейна и некоторых других, республиканские члены Конгресса вели жесткую кампанию против Клинтона и были против любых предложений со стороны президента, в том числе и против решительного военного ответа на агрессию Милошевича в Косово.

Когда я убеждал Клинтона начать авиаудары по сербским позициям в Косово, и даже, если придется, по Белграду, родному городу Милошевича, его беспокоил общественный резонанс в Америке и за рубежом. Высказывались опасения, что действия в Косово могут втянуть в конфликт Албанию, Македонию, Грецию и Турцию. Паникеры говорили, что не представляют, чем это может закончиться. Президент Франции Жак Ширак тянул с решением, пока жители Косово гибли тысячами и десятки тысяч покидали свои дома. Я снова настаивал на том, что надо бомбить Косово, говорил, что общественное мнение во всей Европе в отношении Милошевича меняется, и европейские державы нас поддержат. Конечно, мне легко было рассуждать, но именно Клинтону пришлось брать огонь на себя.

И он это сделал. В марте 1999 года я внес в Сенат резолюцию с требованием разрешить президенту использовать любые средства, необходимые для прекращения этнической чистки в Косово. Постановление прошло при почти единодушной поддержке демократов и примерно пятнадцати республиканцев. Палата представителей не могла принять аналогичную резолюцию четыре раза. Узнав о решении Клинтона действовать, в начале весны 1999 года НАТО начала бомбардировку сербских целей, выводя из строя сербскую тяжелую артиллерию в Косово и поражая цели в Белграде. Такими целями были теле- и радиостанции, пропагандировавшие политику Милошевича, а также электросеть, необходимая для функционирования его центра управления и контроля. Через несколько недель после начала авиаударов я совершил поездку в Косово, где встретился с военными руководителями, в том числе с генералом Уэсли Кларком, чья роль в спасении Косово была неоценима. Мы обсудили не только использование угрозы развертывания наземной операции, но и фактические боевые действия. Я достаточно хорошо знал Милошевича, чтобы понимать, что мы должны быть готовы использовать все возможные варианты, чтобы сдержать его. Генерал Кларк при поддержке Клинтона был готов действовать.

Я приземлился в Соединенных Штатах после двенадцатичасового полета из Македонии и поехал прямиком домой. Я не видел Джилл почти неделю и очень хотел проснуться рядом с ней. Когда я вернулся домой, было поздно, поэтому я быстро принял душ, почистил зубы и тихонько забрался в кровать, стараясь не беспокоить Джилл. Но, очевидно, она уже проснулась. «Добро пожаловать домой», — сказала она. Было так темно, что я не мог рассмотреть выражение ее лица. Затем, не раздумывая, она спросила меня: «Ты уверен, что прав? Потому что, если ты не прав, ты отправишь мальчишек на верную смерть».

«Ну же, Джилл, это несправедливо», — сказал я. «Да, так и есть, — сказала она. — Да, если ты убедишь президента сделать это».

Я много лет безжалостно критиковал Клинтона по поводу Милошевича, не только на частных встречах, но и в зале Сената и в СМИ, но в тот момент, в темноте нашей спальни, я готов был признать, что на самом деле не был уверен на 100 процентов в своей правоте. Еще я должен был признаться себе, что понимаю, почему Клинтон осторожничал. Окончательное решение должен был принимать он и только он. Именно ему и народу Балкан придется жить с последствиями его решений.

С первых дней начала бомбардировок республиканцы все более уверялись в правильности принятого решения. Конечно, случались и промахи, вроде случайной бомбардировки посольства Китая в Белграде, мирные жители в зоне боевых действий погибли. Но в течение семидесятивосьмидневной кампании Клинтон ни разу публично не высказал и тени сомнения в своих действиях. Только однажды я забеспокоился о его решимости.

Клинтон уехал в пятидневный рабочий отпуск на частный курорт в заповеднике во Флориде, и однажды поздно вечером он позвонил мне домой.

«Я смотрю из своей комнаты на броненосца, — сказал мне Клинтон вместо обычного приветствия, — можете себе это представить?» Он начал рассказывать мне, как в тот день играл в гольф. Он сказал, что набрал 77 очков. Я поверил ему насчет броненосца, но ответил ему, что сомневаюсь в реальности счета в гольфе. Затем он перешел к делу: «Что вы скажете, если мы прекратим бомбардировку?» После начала бомбардировки прошло почти десять недель, и на Клинтона оказывалось большое давление, его убеждали прекратить авиаудары в надежде, что Милошевич сядет за стол переговоров.

Я не думал, что в наши планы входили переговоры с Милошевичем, а тем более обсуждение его условий. Его обвиняли в военных преступлениях, и я не хотел, чтобы он снова остался на свободе. Я думал, что наша цель — его полная капитуляция.

«Я бы не стал этого делать, господин президент», — подумав, ответил я.

«Что вы скажете, если я остановлю бомбардировки?» — настаивал он.

«Я созову пресс-конференцию и заявлю, что вы нарушили обещание», — сказал я. Я уверен, что Клинтону уже надоело слышать это от меня, но мы были так близки к тому, чтобы заставить Милошевича молить о пощаде, что у меня не было желания что-то приукрашивать. «Не сдавайтесь, господин президент. Он капитулирует».

Понятия не имею, повлиял ли мой совет на действия президента, но бомбардировку Клинтон не прекратил. Он продолжал давить на Милошевича, и это окупилось сполна.

Менее чем через две недели после ночного звонка из Флориды я присутствовал на собрании, на котором президент сообщил Конгрессу о прогрессе в Косово. Секретарь министерства обороны Уильям Коэн, советник по национальной безопасности Сэнди Бергер, госсекретарь Мадлен Олбрайт — все эти люди, решительно выступавшие за действия на Балканах, и Объединенный комитет начальников штабов и ключевые члены Конгресса собрались в комнате на втором этаже Белого дома. Посреди встречи вошел президент и объявил, что Милошевич сдался без единого требования. Милошевич уходил из Косово.

Я собирал свой портфель после той встречи, когда один из сотрудников администрации Клинтона остановил меня и спросил, могу ли я остаться и переговорить с президентом. Он провел меня в Желтую комнату, где Клинтон стоял у окна и смотрел на парк. «Поздравляю, господин президент, — сказал я ему. — Вы сделали это, вы справились. Вы спасли тысячи жизней. Только вы».

Но он не был готов принимать поздравления.

«Вы несправедливы ко мне», — сказал он. Я начал объяснять, но он перебил меня: «Я был губернатором. Вы делаете это всю свою сознательную жизнь».

«Господин президент, — сказал я ему, — вы заслуживаете похвалы, вы сделали это».

Через несколько недель после того, как Милошевич сдался, я посетил Косово. Я отправился на Косово поле, недалеко от Приштины, где Слободан Милошевич начал свою кампанию по уничтожению большей части мусульманского населения бывшей Югославии. Оно представляет собой большую открытую равнину с небольшим обелиском. «Шестьсот лет прошло, — подумал я, — а войны из-за религии и этнической принадлежности все еще продолжаются». Жизни и средства были потрачены впустую, без веской причины. Я не знал, смогут ли хорваты, сербы и мусульмане на Балканах обеспечить себе мир, но я чувствовал, что мир — во главе с США — дал им необходимую передышку, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Позже мы поехали на базу, которую американские военные строили на участке площадью восемьсот акров в центральной части Косово. Лагерь Бондстил был словно заявлением о намерениях США: большой, мощный, сияющий. Это было как заверение в том, что мы здесь надолго, что мы здесь, чтобы обеспечить мир.

Когда мы подъехали к главным воротам, наш косовский водитель с трепетом смотрел на стройку. «Это Америка», — сказал он, указывая на огромный строительный проект. Но мой взгляд привлекли четверо американских солдат, стоявших у ворот. Насколько я помню, там стояли белая женщина-капитан, черная женщина унтер-офицер, латиноамериканка унтер-офицер и белый полковник. Я привлек внимание нашего водителя, указав на четырех солдат на дороге: «Нет, — сказал я ему, — это Америка. Когда вы научитесь жить вместе, как мы, тогда станете похожи на Америку».

Почти десять лет спустя два самых кровожадных серба — Радован Караджич и генерал Ратко Младич — были все еще на свободе[85]. Сербскому и боснийскому правительствам не удалось их задержать и передать Гаагскому трибуналу. Однако в феврале 2002 г. перед международным судом предстал Слободан Милошевич. Он обвинялся в военных преступлениях, преступлениях против человечности и геноциде. Ему удалось затянуть суд на более чем четыре года, и он все еще находился под следствием в марте 2006 года, когда умер от сердечного приступа в одиночной тюремной камере.

Глава 16 Новые возможности

«Все редко идет по плану», — думал я жарким июньским днем 2001 года, волоча в гору стометровый садовый шланг и протягивая его вдоль подъездной дорожки. Сыновья уже жили отдельно, а Эшли училась в колледже, поэтому мы с Джилл продали дом в Гринвилле, купили участок и начали строить дом по моему проекту. Мы назвали его «Дом у озера». На его строительство ушло больше двух лет, поэтому мы с Джилл и Эшли какое-то время жили в арендованных домах. Мы переехали как раз под Рождество 1998 года. Однако, несмотря на то что мы жили в этом доме уже несколько лет, мы до сих пор не озеленили участок. Я посадил прекрасные кипарисы Лейланда — большие быстрорастущие деревья, которым нужно много воды. И, конечно, именно в этом году в Уилмингтоне началась засуха. Я не хотел, чтобы деревья засохли, поэтому, изнемогая от жары, я тянул к ним шланг. В этот момент ко мне подбежала Эшли. «Папа, — крикнула она, — тебе звонит президент».

За три десятилетия моей работы в Сенате президент редко звонил без предупреждения. О предстоящем звонке обычно предупреждал его помощник, чтобы быть уверенным, что я смогу поговорить. Потом он звонил снова, за несколько минут до начала разговора. Я тем временем стоял у телефона и ждал звонка президента.

— Хорошо, Эшли, — ответил я, — скажи, что я буду через минуту.

— Ну, папа! Президент! — настаивала Эшли.

— Милая, я знаю. Скажи ему, что я буду через минуту.

— Папа, тебе звонит президент! Я уже научилась узнавать его по голосу.

Ее тон означал: делай что хочешь, придурок, но я точно знаю, что звонит президент. Я побежал домой, смеясь над Эшли, и взял трубку. Это и вправду был президент.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать, господин президент. Я поливал деревья. В наши дни приходится звонить самому, да?

— Ага. Зато эффективно, правда? — Он замолчал, выдержав театральную паузу. — Надеюсь, вы там не залили свои деревья?

— Спасибо за звонок, господин президент. Чем могу быть полезен?

— Ну, как я вам? — спросил он.

Я прекрасно понимал, о чем он.

Впервые я поговорил с Джоржем Бушем-младшим в 2000 году — на ежегодном мероприятии Торговой палаты в Уилмингтоне. Мы встретились сразу после того, как члены Республиканской партии официально выдвинули его кандидатом на пост президента. Буш рассказал, что во время своего губернаторства в Техасе он совместно с демократами работал над законодательством штата. Поэтому он предположил, что, если его изберут, мы тоже будем сотрудничать. Я ответил, что был бы этому очень рад.

Когда Джордж Буш вступил в должность, он связался со многими высокопоставленным демократами сенатских комитетов, но не со мной. Я не воспринял это на свой счет. Я был председателем сенатского комитета по международным отношениям, а Буша мало интересовала внешняя политика. Этим он напоминал мне большинство президентов США, которых я наблюдал у власти. Картер, Рейган и Клинтон робели, когда нужно было решать серьезные внешнеполитические вопросы, и предпочитали брать на себя ответственность только в исключительных случаях. Буш казался еще более нерешительным.

Меня беспокоило и то, что его администрация была, по сути, разделена на два враждующих лагеря. С одной стороны был госсекретарь Колин Пауэлл, республиканец старой школы, интернационалист, который хотел, чтобы США развивали сотрудничество с другими государствами. С другой стороны были неоизоляционисты — вице-президент Дик Чейни и Дональд Рамсфелд. Сторонники Рамсфелда предлагали вывести войска с Балкан, выйти из Международного соглашения о глобальном потеплении — Киотского протокола — и отозвать подпись президента Клинтона под международным договором, учреждающим Международный уголовный суд для судебного преследования лиц, ответственных за геноцид и другие военные преступления. Они так хотели поддержать инициативу Рейгана по созданию противоракетного щита «Звездные войны», что были готовы выйти из ранее заключенных договоров о контроле над вооружением. На мой взгляд, своими действиями они только провоцировали очередную гонку вооружений.

Новая система противоракетной обороны казалась идеальной метафорой политики неоизоляционизма. «Давайте вооружим небеса, — предлагали они, — и защитим Соединенные Штаты Америки, к черту остальной мир».

Они, похоже, давали понять, что ведут внешнюю политику по принципу «интересы США — превыше всего», несмотря на то, какой ущерб это могло нанести, например, нашей миротворческой миссии на Ближнем Востоке. Министр обороны Рамсфелд планировал вывести 860 американских военнослужащих из миротворческой миссии «Многонациональные силы и наблюдатели». Они были там с 1982 года. Эта организация была учреждена после заключения Кэмп-Дэвидских соглашений по просьбе Израиля и Египта. Она гарантировала соблюдение мирного договора на протяжении почти двадцати лет. Госсекретарь Пауэлл не был согласен с идеей Рамсфелда о выводе американских войск, поэтому от администрации поступали довольно противоречивые сигналы. Израильтяне, палестинцы и арабы, с которыми я работал, начали сомневаться в том, что США все еще хотят участвовать в мирном процессе.

Весь остальной мир пытался предугадать, какими будут основные принципы внешней политики Буша, но пока было сложно сказать. Советники Буша по вопросам внешней политики разделились на два лагеря: с одной стороны были госсекретарь Пауэлл и его команда из Госдепартамента, а с другой — Чейни, Рамсфелд и гражданские лица из министерства обороны. Я с тревогой наблюдал, как Чейни и Рамсфелд пытались назначить своих коллег-неоизоляционистов на ключевые посты в Госдепартаменте, чтобы следить за Пауэллом. Пауэллу пришлось приложить немало усилий, чтобы союзники Рамсфелда не заняли эти должности в Госдепартаменте. Эта внутренняя борьба не оставляла надежды на то, что администрация сможет объединиться. Президенту, казалось, не были интересны эти разногласия, и он не оказывал предпочтения ни одной из сторон. Я знал, какого решения ждал от президента: «Если Буш выберет сторону Рамсфелда и неоизоляционистов вместо Пауэлла, — сказал я тогда, — это будет большим испытанием для Америки».

В июне 2001 года госсекретаря Пауэлла отстранили от участия в решении ключевых политических вопросов. Тогда я уже начал публично говорить об опасности идейного раскола внутри Белого дома и еще большей опасности политики Чейни и Рамсфелда. И вдруг я получил должность председателя сенатского комитета по международным отношениям. К тому времени сенатор от штата Вермонт Джеймс Джеффордс покинул ряды Республиканской партии, и поэтому демократы получили большинство в Сенате. Видимо, Белый дом переоценил дипломатические способности вице-президента Чейни.

Когда в Белом доме узнали, что Джеффордс думает о смене партии, в Капитолий отправили Чейни, чтобы отговорить его. С этой встречи Джеффордс уходил уже бывшим республиканцем. Когда мне позвонили, я только-только вступил в должность председателя сенатского комитета по международным отношениям. Я уже собирался выйти на футбольное поле, чтобы произнести напутственную речь выпускникам, как вдруг зазвонил телефон. Это был президент, он хотел назначить мне встречу в Белом доме на следующий понедельник. Когда я спросил Буша, что мы будем обсуждать, он ответил, что хочет, чтобы я проинформировал его о ситуации в Европе. В окружении президента было много осведомленных людей, которые могли ему помочь, поэтому я решил, что он просто пытается наладить контакт. Республиканцы потеряли большинство в Сенате, и Буш понимал, что ему могут понадобиться демократы.

«Господин президент, — сказал я, — для меня большая честь получить приглашение в Белый дом, но вы мне льстите. Наверное, вы добрались до моего номера в записной книжке с пометкой: „Позвонить Байдену“. Я благодарен за ваш звонок, господин президент. Обращайтесь ко мне в любое время. Но в нашей встрече правда нет никакой необходимости».

Однако Буш настаивал. Поэтому я спросил: «Господин президент, могу ли я узнать, почему вы меня приглашаете?»

И он объяснил, что готовится к своей первой поездке в Европу — он никогда там не был, даже после избрания. Я все еще сомневался, что ему правда нужен был мой совет, но все равно согласился встретиться с ним в Белом доме в следующий понедельник.

Встреча была назначена на двадцать минут восьмого, и я был поражен тем, что у президента распланированы каждые десять минут. Даже у Джимми Картера, который во время нашей встречи постоянно смотрел на часы, не было такого жесткого графика. Я прикинул, что встреча займет всего несколько минут. Когда меня проводили в зал, госсекретарь Пауэлл уже уходил. Буш крикнул ему вслед, напоминая, чтобы тот готовился к предстоящей поездке в Европу.

— Колин, — выкрикнул президент с улыбкой, — не забудь чистое белье!

— Видите, что мне приходится терпеть, господин председатель? — пошутил Пауэлл, проходя мимо.

Когда тот вышел, президент указал мне на кресло напротив своего, которое стояло у камина. В зале вместе с нами было где-то десять-пятнадцать человек — сотрудников Белого дома во главе с Кондолизой Райс, советником президента по национальной безопасности и доверенным лицом президента.

Также на встрече был советник Белого дома Альберто Гонсалес и специалист по связям с Конгрессом.

— Господин президент, — сказал я, — для меня большая честь быть здесь.

— Спасибо, что пришли, господин председатель.

Насколько я помню, Буш казался более уверенным в себе, чем обычно. Он только что подписал свой первый серьезный законопроект о сокращении налогов, поэтому выражал немного больше самодовольства, чем когда мы виделись в Уилмингтоне до выборов. Но в его тоне и манерах была какая-то полуироничная маскулинность и медлительность, поэтому обстановка казалась чуть менее официальной. На самом деле в тот день я чувствовал себя довольно комфортно в его присутствии.

— Чем могу быть полезен, господин президент?

— Проинформируйте меня о ситуации в Европе, — попросил он.

— Вы серьезно, господин президент?

Все опустили головы, уткнувшись в бумаги, но Буш рассмеялся:

— Да. Я серьезно.

— Господин президент, — сказал я, — вокруг вас сидят прекрасные специалисты. Они знают о Европе столько же, сколько и я, если не больше.

Но Буш снова настаивал. Сначала он спросил, что бы я посчитал успешной поездкой в Европу. Я ответил, что она должна пройти так, чтобы в заголовках написали: «Буш налаживает сотрудничество с Европой».

— Что вы имеете в виду?

— Господин президент, — сказал я, — никто не знает, какой будет ваша внешняя политика. Сейчас она немного противоречива. Позвольте привести пример. Недавно вы проводили налоговую реформу. Почему я вспомнил именно эту реформу, господин президент? Потому что вы принимали в ней самое активное участие. Можно было без сомнения сказать, что сокращение налогов — важнейшее направление вашей политики. Вы очень много над этим работали. При всем уважении к вам, я думаю, что реформа была огромной ошибкой, но это было ваше решение, господин президент. Вы провели ее. Вы были действительно вовлечены в работу. Люди знали, какую позицию вы занимаете. Теперь они пытаются понять, какой будет ваша внешняя политика, потому что сейчас ваша позиция довольно неоднозначна.

Краем глаза я заметил советника президента по национальной безопасности Кандолизу Райс. Было видно, что она не согласна со мной. Райс, вероятно, даже хотела прервать мою речь, но президент попросил меня продолжить.

— Например, — сказал я, — министр обороны постоянно говорит о нехватке ресурсов на миротворческие операции в Боснии, Косово и на Ближнем Востоке, а госсекретарь говорит совсем другое.

Никто не знает вашей позиции по внешней политике и начинает сомневаться, есть ли она вообще. Господин президент, я думаю, что самое главное — показать всем, что «Буш налаживает сотрудничество с Европой».

Он спросил, как это сделать, и я ответил ему, что единственный способ обозначить свою позицию — предложить расширить НАТО.

— За счет каких стран? — спросил он.

— Я не думаю, что страна имеет значение. Сам факт того, что вы это предлагаете, означает, что вы считаете Соединенные Штаты главной европейской державой.

Кажется, президенту понравилась эта идея. Я уверен, что Буш уже слышал ее от своих советников, и вопрос расширения НАТО стоял на повестке дня. Тем не менее президент об этом не упомянул, чтобы я чувствовал свою причастность к общему решению, что было тактически очень грамотно. Затем он удивил меня еще больше. Он спросил, что я думаю о мировых лидерах, с которыми он сотрудничал, но не только о тех, с кем были запланированы встречи в эту поездку.

— Почему твой друг Ким Дэ Чжун так расстроился? — спросил он.

— Вы имеете в виду парня, который получил Нобелевскую премию мира? Который добился установления демократии в Южной Корее? Он мне не друг. Я восхищаюсь им, но он мне не друг.

Президент наклонился ко мне и пересказал беседу с Ким Дэ Чжуном в Овальном кабинете, похлопывая меня по колену во время разговора:

— Я лишь сказал ему, что не доверяю этому маленькому коммунисту (имелся в виду северокорейский лидер Ким Чен Ир).

Я наклонился и похлопал президента по колену.

— Господин президент, знаете, о чем он думал, когда вы вот так дотрагивались до его колена? Он думал: «Я выгляжу совсем как тот маленький коммунист». Господин президент, если я не ошибаюсь, как раз перед вашей встречей госсекретарь Пауэлл говорил о том, что вы собираетесь продолжить политику сотрудничества Билла Клинтона с Северной Кореей и что вы поддержите политику «Солнечного света» Южной Кореи. Затем, господин президент, на встрече с Ким Дэ Чжуном вы, по-видимому, прямо сказали ему: «Политика „Солнечного света“ — большая ошибка. Мы не будем принимать в этом участия». Господин президент, он просто был в замешательстве. Из-за вашей критики он оказался в трудном положении, когда вернулся домой. Думаю, именно поэтому он так расстроен.

Я провел в Овальном кабинете много времени, но мне до сих пор не сказали, что пора уходить.

Буш не смотрел на часы, как всегда делал Картер, и не отвлекался на свои бумаги, как Рейган. Вместо этого он спросил меня о канцлере Германии: «А что насчет Шредера? Чем он недоволен?»

— Господин президент, позвольте мне привести пример. Представьте, что вас отвезли на встречу к канцлеру Шредеру на лимузине, вы вошли в кабинет, а доктор Райс говорит вам: «Господин президент, прежде чем вас примут, вы должны кое-что узнать. Сегодня утром канцлер выступил с речью, сравнив нацистских скинхедов с христианской коалицией». Господин президент, канцлер пришел к вам на встречу, но судя по всему, ему не сообщили о том, что мы выходим из Киотского протокола. Вы объявили об этом за пять минут до того, как он вошел в кабинет. Господин президент, канцлер полагается на поддержку зеленых. Партия зеленых входит в правящую коалицию Германии. Вы объявляете о выходе из протокола, а он ничего об этом не знает. Господин президент, это унизительно. Поэтому он был недоволен.

Буш не пытался оправдаться, похоже, ему было действительно интересно. Я стал замечать таланты Джорджа Буша, их у него и правда было немало. Он не очень разбирался во внешней политике, но у него было хорошо развито политическое чутье. Вокруг него было много других политиков, которым он мог задать все эти вопросы, но он хотел поговорить с кем-то еще, кто лично общался с лидерами и, возможно, узнал их получше. Джордж Буш хорошо ведет переговоры один на один, но сначала ему необходимо узнать, чего хочет его собеседник и в чем он нуждается не только как политик, но и как личность. Именно это он и хотел у меня узнать. Он спрашивал меня прямо: «Что я делаю не так, когда общаюсь с ними?»

Позднее, когда я был в гостях у Билла Клинтона в его доме в Чаппакве, мы разговорились о Джордже Буше, и я сказал Клинтону, что Буш гораздо умнее, чем многие думают. «Не знаю насчет его интеллектуальных способностей, — сказал я Клинтону, — но он гораздо лучше разбирается в людях и отношениях с ними, чем нам кажется». А Клинтон отметил, что у Буша очень развит эмоциональный интеллект. Билл Клинтон даже предположил, что, если бы на выборах 1992 года его соперником был Джордж Буш-младший, а не Джордж Буш-старший, он мог бы не стать президентом.

В любом случае, после нашей первой встречи с Бушем я понял, что президент был гораздо умнее, чем казался, и, к моему удивлению, был готов прислушиваться к другим людям и тратить на это свое время. Также я понял, что они еще не определились с направлениями внешней политики.

Я искренне верил, что госсекретарь Пауэлл сможет склонить Буша к переходу на сторону республиканцев-интернационалистов. По правде говоря, неделю спустя, когда я бежал домой, чтобы ответить на звонок президента, я уже начал думать, что Буш выберет неоизоляционистскую внешнюю политику и что моей задачей станет незаметное продвижение идей интернационалистов.

«Ну, как я вам?» — спросил президент в тот день.

С момента нашей встречи в Овальном кабинете прошла неделя. Поездка Буша в Европу была довольно успешной. Президент пообещал, что американские миротворческие войска останутся в Боснии и Косово. «Мы вместе пришли на Балканы, — сказал он, — и вместе уйдем. Наша цель — приблизить тот день, когда все страны смогут вывести свои войска». Он решительно заявил о расширении НАТО. «Я верю в членство, — сказал президент, — для всех демократических стран Европы, которые стремятся к нему и готовы нести ответственность за этот серьезный шаг». Встреча с президентом России Владимиром Путиным длилась на час дольше запланированного времени и, казалось, открывала новые перспективы. «У нас есть уникальная возможность развеять любые подозрения и сомнения, которые раньше мешали нашему сотрудничеству, — сказал Буш. — Сегодня я убедился в том, что Россия может стать хорошим партнером и другом США». Кроме того, Буш поднял вопрос нарушения прав человека и применения репрессивных мер в России, но сосредоточил свое внимание на тех проблемах, где оба лидера могли достичь взаимопонимания. Президент также постарался заверить Путина в том, что России не следует опасаться расширения НАТО. «Это дорогого стоит, когда президент великой державы говорит, что хочет видеть Россию своим партнером и, может быть, союзником», — сказал Путин.

«Нам стало очевидно, — сказал журналистам комиссар Европейского союза после визита Буша, — что мы имеем дело с президентом и администрацией, которые разделяют идеи интернационализма, открыты к диалогу и готовы развивать отношения между Америкой и Европой».

Поездку президента можно было подытожить одним предложением: «Буш налаживает сотрудничество с Европой».

— Ну, как я вам? — спросил президент.

— Я думаю, вы неплохо справились.

— Да. Заголовки это подтверждают, — сказал он. — Как-нибудь расскажу вам о поездке.

Несмотря на его звонок, в то лето я активно критиковал приоритеты внешней политики Буша, потому что не доверял его окружению. Гражданские лица, работавшие в министерстве обороны, особенно выделялись. Они, по-видимому, считали, что наша страна настолько могущественна, что может навязывать свою волю всему миру без каких-либо последствий. Мне казалось, что министр обороны Рамсфелд и его заместитель Пол Вулфовиц стали пленниками консервативных убеждений и повели президента по опасному пути. Они так сильно хотели показать, что не собираются продолжать политику Клинтона, что упускали главные цели внешней политики — обеспечить безопасность Америки и принести пользу миру.

Первый бюджет администрации Буша не внушал доверия, потому что казалось, что он отражал мировоззрение Чейни-Рамсфелда-Вулфовица. В администрации Буша заявили, что готовы выйти из договора по ПРО, заключенного несколько десятилетий назад, чтобы разрабатывать и внедрять систему противоракетной обороны в одностороннем порядке. И теперь они стали вкладывать в нее огромные деньги. Они были готовы вложить десятки миллиардов долларов в строительство линии Мажино в небе, которое могло спровоцировать очередную гонку вооружений. Одновременно с этим они урезали финансирование программ помощи России, целью которых было уничтожить ядерное, биологическое и химическое оружие и предотвратить его распространение среди террористических групп. Я возглавил слушания комитета по международным отношениям на тему новой противоракетной обороны, чтобы напомнить администрации о том, как активно обе партии поддерживают помощь другим странам в уничтожении ядерного, биологического и химического оружия, а также для того, чтобы рассмотреть реальную угрозу этих проектов, которую, как мне казалось, администрация игнорировала. Когда слушания завершились, я подготовил речь: «Внешняя политика США в XXI веке: как определить национальные интересы в меняющемся мире». Основная идея заключалась в том, что, если мы хотим обеспечить национальную безопасность страны, настало время пересмотреть наши приоритеты и подумать о том, какие обязательства есть у США — последней мировой сверхдержавы — перед международным сообществом. Впервые я выступил с этой речью в Национальном пресс-клубе США в Вашингтоне, 10 сентября 2001 года.

После окончания «холодной войны» и падения «железного занавеса», мы оказались на пороге удивительных перемен, — сказал я той теплой осенней ночью. — В тот день мы взяли на себя обязательства мировой сверхдержавы — руководить и поступать правильно, восстанавливая справедливость на Ближнем Востоке, Балканах, в Европе и Азии — во всем мире, а также ответственно подходить к договорам и нашей оборонной политике — противоракетной или любой другой. Мы всегда были в центре внимания, но не так, как сейчас. Это событие — поворотный момент для нашей страны, когда главные идеалы и принципы Америки вышли на первый план и стали играть важнейшую роль в мировой политике. Эту роль определяет не только наша стратегическая политика, но и наша честь, порядочность и гордость. Поэтому, прежде чем мы по выстрелу стартового пистолета начнем новую гонку вооружений, прежде чем мы потратим бюджет фонда социального обеспечения, чтобы доказать свою почти фанатичную преданность системе противоракетной обороны, жертвуя более «земными» военными и другими договорами, прежде чем мы заметим, как Китай нарастил ядерный арсенал, и увидим гонку вооружений в Азии, прежде чем мы упустим долгожданную возможность модернизировать обычные ядерные силы, давайте посмотрим на реальные угрозы нашей безопасности в Америке и за рубежом. Давайте пересмотрим наши обязательства и дадим обещание их выполнять, проявив силу и решительность, достойные мировой державы. Я не верю, что мы сможем успешно преследовать национальные интересы страны, если будем безразличны к мнению других стран о нашей политике. Мы реализуем свои интересы, когда выполняем международные обязательства и соблюдаем положения договоров.

Мы не можем забыть о них или попросту пренебречь ими, ведь они были сформированы идеалами нашей страны. …Держим ли мы свое слово? Соблюдаем ли мы положения международных договоров? Готовы ли мы выбрать нелегкий путь лидерства, потому что вести за собой и быть примером всегда непросто? Дипломатия — сложное дело. Многосторонние соглашения — тоже. Или мы готовы расторгнуть соглашение о контроле над вооружением, которое существовало почти четыре десятилетия, чтобы действовать в одиночку? Чтобы быть нацией, которая принимает односторонние решения, действуя, как нам кажется, в личных интересах, но закрывая глаза на ответственность перед всем остальным миром? Кроме того, даже Объединенный комитет начальников штабов утверждает, что ядерная атака гораздо менее вероятна, чем региональный конфликт, разворачивание театра военных действий на любой территории, террористические атаки в США и за рубежом или любые другие подобные проблемы.

Мы потратили средства на борьбу с маловероятной угрозой, в то время как существует реальная опасность. Она может таиться в трюме корабля или на борту самолета, она может даже находиться в рюкзаке.

Я вернулся домой в Уилмингтон поздно вечером, а на следующее утро, 11 сентября, сел на поезд в 8:35 и, как обычно, отправился на работу в Капитолий. Я не был слишком занят в тот день — утром у меня была назначена встреча с владельцами автосалонов штата Делавэр, а затем я проводил слушания по вопросу о назначении на пост главы Управления по национальной политике контроля за распространением наркотиков. Я, как обычно, сел в поезд один, и где-то через полчаса вокруг начались разговоры о том, что в Нью-Йорке в здание врезался самолет. Никто не знал, что думать. Затем мне позвонила Джилл. Она сказала, что пришла в школу, но в классе никого не было. Все собрались в холле, чтобы посмотреть новости, — всем было страшно. Пассажирский авиалайнер врезался в одну из башен Всемирного торгового центра. Затем она оборвала себя на полуслове: «О, Боже! О, Боже! Боже мой!»

— Джилл, что такое?

— Еще один самолет… другая башня!

К тому времени, как я вышел из вагона на Union Station, третий самолет уже врезался в Пентагон, и я увидел за куполом Капитолия коричневый дым в кристально чистом небе. Все рейсы отменили. Вашингтон и Нью-Йорк были закрыты на въезд и выезд. Военные летчики поднимали в воздух истребители. И, тем не менее, на Капитолийском холме стояла мертвая тишина — казалось, будто я надолго задержал дыхание. В парке между Union Station и Капитолием толпилось много людей. Один из моих сотрудников объяснил мне, что сейчас эвакуируются здания Палаты представителей, Сената и Капитолия, потому что четвертый захваченный самолет, по-видимому, направляется в Вашингтон.

Я спросил своего коллегу, почему мы не можем вернуться к работе. «Они сказали, что это слишком опасно», — сказал он.

«Серьезно? — ответил я. — Когда люди включат телевизоры, они должны увидеть, что их правительство на месте. Я иду в Капитолий».

Я уже дошел до лестницы, когда ко мне подбежал офицер полиции Капитолия. «Сенатор Байден! Сенатор Байден! Вы должны покинуть территорию. Приближается самолет! Приближается самолет!»

«Черт возьми, я хочу войти».

«Вы не можете. Покиньте территорию. Уходите!»

Вокруг толпилось, должно быть, с десяток моих коллег. Полиция оттеснила нас обратно к центру парка. Там ко мне подошел сотрудник сенатора-республиканца и заговорил о том, что именно поэтому нам нужна противоракетная оборона.

«Национальная противоракетная оборона? — спросил я. — О чем вы вообще говорите?»

Мне кажется, следующие несколько часов я провел, успокаивая других людей. Эшли позвонила мне из Уилмингтона, и, конечно, она волновалась.

— Папа, ты где?

— Я стою в парке напротив Капитолия.

— Папа, передают, что самолет приближается. Уходи оттуда.

— Милая, я даю тебе слово, — сказал я, глядя на чистое небо, — если бы к нам приближался самолет, мы бы его увидели. Я в безопасности.

— Папа, нет. По телевизору сказали, что ты все еще там, и остальные тоже.

— Милая, честное слово. Я в безопасности.

Через полчаса после нашего разговора четвертый самолет упал в поле в Пенсильвании, и обе башни обрушились. Никто не знал, сколько людей находилось в зданиях на момент обрушения, — в новостях говорили, что в Нью-Йорке погибло не меньше десяти тысяч человек. Западное крыло Пентагона также было разрушено, и там тоже были жертвы. Никто не знал, кто стоит за этими терактами и продолжатся ли они. Ведущие новостей говорили о них так, будто мы уже находились в состоянии войны.

Полицейские Капитолия проводили меня и других руководителей Конгресса на брифинг к северному крылу Сената. Не то чтобы руководству было что сказать, но они передали нам сообщение вице-президента Чейни, который находился в командном пункте Белого дома. Он решил, что, возможно, будет лучше отправить главных руководителей Конгресса в безопасное место в Западной Вирджинии. Временный председатель Сената Боб Берд отказался уезжать, хотя Западная Вирджиния была его родным штатом.

Я позвонил Тому Дэшлу, лидеру демократов в Сенате. «Том, слушай, может, не поедешь? — предложил я. — Оставайся. Оставайся в Вашингтоне».

«Джо, да я бы остался, — ответил он, — но я не хочу ставить остальных в неловкое положение. Все руководители едут. Если я останусь, это будет выглядеть так, будто я играю на публику. Берд не поедет. Но я должен».

Дэшл был прав. Сейчас было не время создавать видимость поддержки. Но я все-таки думал, что нам следует как можно скорее возобновить заседание. Мы вместе с конгрессменом из Филадельфии Бобом Брэди призывали наших коллег вернуться в Капитолий и показать людям, что мы продолжаем работать несмотря ни на что. Но днем мы оба сдались; было ясно, что в этот день мы не вернемся к работе. Конгрессмен Брэди решил поехать переночевать домой и вернуться на следующий день, поэтому он предложил подвезти меня до Уилмингтона. В его машине даже нашлось место для моего брата Джима, который приехал в Вашингтон и поднялся на Капитолийский холм, чтобы найти меня.

Когда мы шли к стоянке, проходя мимо здания, где было совещание, меня остановила репортер ABC News Линда Дуглас. Ей, как и всем остальным, хотелось узнать хоть что-нибудь из того, что нам сказали на совещании. Несмотря на то что я не обладал точной информацией, конгрессмен Брэди решил, что было бы хорошо выступить по телевидению, чтобы успокоить людей. Помимо краткого заявления Буша, государственные служащие не давали никаких комментариев. Поэтому я вышел в прямой эфир и сказал, что правительство Соединенных Штатов скоро вернется к работе, что мы не позволим террористам ограничить наши гражданские права и свободы и сможем преодолеть все трудности. Дуглас сослалась на слова других сенаторов, которые говорили, что Америка находится в «боевой готовности» или в «состоянии войны», но я подумал, что нам нужно придерживаться нашей точки зрения до тех пор, пока у нас не появится больше информации. «Я не хочу, чтобы люди верили во всемирный заговор — в то, что террористы, которые нас атаковали, стоят во главе многотысячной армии. Эти люди были хорошо подготовлены и, очевидно, неплохо профинансированы. Наша задача — выяснить, кто ими руководит. А также понять, какие цели они преследовали. Но это сейчас. Мы не можем… сказать, что мы сосредоточим наше внимание только на предотвращении подобных атак, ведь происходят также нападения с применением химического оружия или боевых биологических средств. Эта ужасная трагедия будет служить нам напоминанием о том, что мы должны перераспределить свои ресурсы».

«В Пентагоне, — говорил Питер Дженнингс, находясь в своей телестудии в Нью-Йорке, — уже заявляют, что за таким сложным и спланированным нападением может стоять только Усама бен Ладен».

«Может быть, но не слишком ли много внимания мы уделяем одному человеку? В подобных обстоятельствах мы всегда слишком сосредоточены на одном человеке, одной идее или одной точке зрения, — ответил я. — Я думаю, что сейчас необходимо сохранять спокойствие. А пока мы с другими госслужащими, занимающими руководящие посты, придем в себя, методично соберем информацию, проанализируем ее и сделаем выводы. Я думаю, что еще слишком рано судить о том, что произошло. Важно, что сейчас делает президент. Он призывает сохранять спокойствие. Он садится в самолет. Он возвращается в Вашингтон, и я искренне восхищаюсь его решением. Я считаю, что мы должны как можно скорее вернуться к обычной жизни. Мы не можем справиться с этой ситуацией в одночасье. Произошла ужасная трагедия. Но это новая угроза двадцать первого века, и мы с ней справимся. Наша страна настолько велика, настолько сильна и могущественна в своей сплоченности, что никакие трагедии не смогут сломить нас. И мы справимся. Мы обязательно справимся».

После интервью мы сели в фургон вместе с Джимми, Брэди и его сотрудниками и отправились в Уилмингтон. Когда мы подъезжали к Балтимору, мой телефон зазвонил. Это был президент Буш.

— Я только что посмотрел ваше интервью, — начал он, — и я хотел сказать, что по-настоящему горжусь вами. Мы все гордимся вами. И я с вами абсолютно согласен.

— Спасибо, что позвонили, господин президент, — сказал я. — Господин президент, позвольте мне спросить, где вы сейчас находитесь?

— Я на Борту номер один, направляюсь на Средний Запад, точное местоположение не раскрывается.

Затем я спросил его, когда он прилетит в Вашингтон. Он ответил, что, по мнению разведывательных служб, ему пока не следует возвращаться.

— Господин президент, вы, безусловно, обладаете более полной информацией, — сказал я, — но вы же понимаете, что если будет хоть малейшая вероятность какого-то происшествия, разведка вам об этом сообщит.

Я рассказал ему историю о лидере французского Сопротивления Шарле де Голле, которая произошла незадолго до окончания Второй мировой войны. Когда Францию освободили, на Елисейских Полях в Париже прошел праздничный парад, в котором участвовали сановники, генералы и офицеры под предводительством де Голля. Когда они шли к Hotel de Ville, сверху раздались выстрелы, и все, кроме Шарля де Голля, упали на землю. Он уверенно продолжил идти.

Так один его смелый поступок вдохновил всю Францию.

— Господин президент, — сказал я, — возвращайтесь в Вашингтон.

Я повесил трубку, и в фургоне воцарилась тишина, пока Джимми не заговорил: «Кажется, сотрудник, который посоветовал Бушу тебе позвонить, только что лишился работы».

Президент провел этот день на Борту номер один, облетев полстраны и оставшись незаметным для американской общественности.

Днем он записал краткое заявление, которое пресс-служба Белого дома передала информационным агентствам. В Белый дом президент прибыл только в семь часов вечера. И только в девять он выступил с речью и показался на публике — с момента первой атаки прошло уже двенадцать часов. Как оказалось, руководители Конгресса вернулись в Вашингтон даже раньше его. Мне стало стыдно, что я, находясь в Уилмингтоне, смотрел, как они пели «Боже, благослови Америку» на ступенях Капитолия, и я пообещал вернуться к работе на следующий день.

Я весь день смотрел новости и был восхищен отзывчивостью моих сограждан. Я никогда не забуду всех тех людей, выходивших на улицы Нью-Йорка. Казалось, что каждый хочет внести свой вклад, несмотря на то что руководство страны спасалось бегством. Утром я вернулся в Капитолий с полной уверенностью, что американский народ сделает все, что потребуется для борьбы с новой угрозой. Они пожертвуют чем угодно. Но, учитывая нерешительность Буша 11 сентября, я не был уверен, что он сможет проявить себя как мудрый и ответственный лидер, который был так нужен стране.

За двадцать восемь лет работы в Сенате не было ни одного дня, который повлиял бы на страну так, как 11 сентября. На мой взгляд, речь шла не только о борьбе с терроризмом, но и о возможности повысить уровень внутренней безопасности и укрепить отношения с другими странами. Я не могу вспомнить другого события за двадцать восемь лет, когда большинство стран мира настолько открыто выражали свое сочувствие. Французская газета Le Monde опубликовала статью под заголовком «Мы все американцы». Впервые за пятьдесят лет существования НАТО наши европейские союзники сослались на Статью 5, которая гласила, что нападение на одного из членов НАТО рассматривается как нападение на всех членов НАТО. Я искренне верил, что теперь с односторонней политикой Чейни-Рамсфелда будет покончено. Терроризм — международная проблема, которая требует решения всех членов международного сообщества. Задачей президента Буша было призвать американский народ и все мировое сообщество к борьбе с терроризмом. От Буша требовалось гораздо больше, чем от любого другого президента за последние двадцать восемь лет. Я не был уверен, что Джордж Буш справится с этой задачей, но я был решительно настроен держать свое мнение при себе.

Моя работа заключалась в том, чтобы поддержать президента.

У меня не было сомнений в том, что существует серьезная угроза нашей безопасности, но с ней нельзя было бороться только с помощью военной силы. Некоторые государственные служащие сравнивали теракт с нападением на Пёрл-Харбор, утверждая, что он навсегда изменит Америку. Люди и так были очень взволнованы, поэтому я считал, что служащим, которые занимают высокие государственные посты, важно сохранять спокойствие и здравый рассудок. Тогда я был абсолютно уверен, что мои дети и внуки будут вспоминать 2001 год, живя в прежней Америке, которую не изменили события 11 сентября. Для них эта новая угроза будет тем же, чем Великая депрессия и Вторая мировая война были для поколения моих родителей — новым этапом в жизни и очередным испытанием. Угроза действительно была серьезной, но мы справимся с ней и не позволим разрушить национальные ценности нашей страны. Я был уверен, что Америка будущего будет такой же открытой, сплоченной и могущественной, как и в 2001 году. Поэтому я так много говорил своим избирателям в Делавэре о том, как важно сохранять спокойствие и самообладание. Особенно я хотел донести эту мысль до молодых людей. Одна из важнейших встреч произошла в Делавэрском университете через восемь дней после терактов 11 сентября, когда студенты все еще были очень напуганы. Я сказал им, что являюсь живым доказательством того, что самообладание помогает преодолеть любой кризис. И я рассказал им историю о том, как почти сорок лет назад мы с моими одногруппниками сидели в холле этого университета и слушали выступление Кеннеди. Он сидел в Овальном кабинете на фоне зловещих географических карт и говорил о том, что русские планируют разместить ядерные боеголовки на Кубе. «Мы посмотрели на карту, — сказал я, — и я помню, как пытался подсчитать, смогут ли эти ракеты достичь Делавэра. В буквальном смысле слова, без преувеличений. И я знал, что в таком случае мы все будем уничтожены — не сотня, не пять тысяч, а десятки тысяч и даже миллионы человек». Но вот я здесь, и вы здесь — все еще живы.

Я сказал студентам то же самое, что говорил всем в первые дни после терактов 11 сентября.

Вы услышите мнение экспертов по борьбе с терроризмом. Анализируйте все, что услышите. Не теряйте самообладания. То, что произошло, — ужасная трагедия. Кто-то называет 11 сентября «вторым днем позора». Кто-то говорит, что теракт навсегда изменит нашу жизнь. Я пришел сюда, чтобы сказать вам, что он не изменит и не может изменить нашу жизнь.

Скоро международным террористическим организациям придет конец, а мы будем жить как прежде. Речь не идет о многомиллионной Советской армии, о Японской империи и даже не о пятидесяти, ста или двухстах тысячах человек. Мы говорим о десятках и сотнях людей, которым можно легко перекрыть кислород ответными действиями, и этим людям не удастся изменить нашу жизнь. Есть кое-что общее между «днем позора», когда японцы напали на Пёрл-Харбор, и атакой этих безумцев, этих невменяемых людей, которые напали на невинных граждан. В день нападения на Пёрл-Харбор адмирал Ямамото предвидел будущее. Знаете, что он сказал своим сослуживцам? Он сказал им: «Мы сеем семена своей погибели. Мы разбудили спящего гиганта. Мы вселили в него грозную решимость». То же самое случилось сейчас. Они разбудили спящего гиганта и вселили грозную решимость в американский народ и весь цивилизованный мир.

Я рассказал студентам о звонках официальных лиц Пакистана, которые предлагали свою помощь в борьбе с терроризмом. Китай, Россия и даже Иран выразили готовность стать нашими союзниками в этой борьбе.

Мир пришел к выводу, что это битва между государственностью и полным хаосом. Желание объединиться с нами вызвано не внезапно обретенной верой в демократию и права человека. Оно продиктовано личным интересом. Интересом, которым нужно пользоваться, и президент, надо отдать ему должное, уже понял это.

Главная мысль, которую я хотел донести до молодых людей, заключалась в том, что у них есть все, чтобы одержать победу над терроризмом. (Я прямо сказал, что мы не находились в состоянии войны.)

Если меня позовут на шоу Ларри Кинга, Meet the press или CNN Town Meeting, я, наверное, задушу человека, который еще раз спросит меня, преодолеет ли Америка этот кризис. Потому что каждое поколение американцев, которое сталкивалось с серьезными испытаниями, оправдало все возлагаемые на него надежды. Разница только в том, что вы чертовски умнее нас. Это единственное различие. Сейчас не время мстить.

Не время бояться. Мы должны продолжать жить дальше и не сдаваться, оплакивать тех, кто погиб, но не отчаиваться. Настало время проявить решимость. Но самое главное — пришло время объединиться.

Десять дней спустя я отправился в мечеть Авраама в Ньюарке на встречу с представителями мусульманской общины моего штата. Я был немного обеспокоен тем, что мусульмане Делавэра не осудили теракты 11 сентября публично, но я решил, что они просто не хотели привлекать к себе внимание. Постоянные сравнения теракта с нападением на Пёрл-Харбор, должно быть, напомнили им об одном из его последствий — массовой ссылке американцев японского происхождения без каких-либо правовых гарантий. Ни в чем не повинные американские мусульмане, патриоты своей страны, справедливо опасались, что им придется отвечать за теракты 11 сентября. В других штатах мусульмане уже подверглись жестким расправам. «Слава богу, в Дэлавере не было случаев слепого, бесчеловечного фанатизма, который противоречит всем принципам и ценностям нашей страны, — сказал я в переполненной мечети в тот день. — Когда я слышу, что люди пытаются обвинить исламскую религию в террористических актах, совершенных в Нью-Йорке и Вашингтоне, я хочу достучаться до их сердец и объяснить им, насколько сильно они заблуждаются. Кто бы ни стоял за этими чудовищными преступлениями — Усама бен Ладен или кто-то другой, ясно одно: убив тысячи невинных людей, этот человек доказал, что не может быть истинным мусульманином».

Президент уже выразил похожую мысль и призвал уважительно относиться к мирному мусульманскому населению Америки и других стран. На самом деле в течение нескольких недель после трагедии 11 сентября Джордж Буш вел себя как подобает президенту; я предполагал, что он наконец-то прислушался к позиции госсекретаря Пауэлла. Когда администрация президента убедила себя и весь мир в том, что ответственность за теракты 11 сентября несет бен Ладен и террористическая организация «Аль-Каида»[86], они решили свергнуть фундаменталистский репрессивный режим талибов в Афганистане, который стал тренировочным лагерем и убежищем для террористов, совершивших эти теракты. Но президент не спешил принимать ответные меры. Он дал талибам возможность добровольно выдать Усаму бен Ладена и все руководство «Аль-Каиды». Он подписал обвинительный акт против талибов и отправил дипломатических представителей в столицы ведущих стран мира, чтобы убедить их объединиться против режима «Талибана»[87]. Администрация Буша обратилась не только к давним союзникам, но и к Китаю, России и Ирану.

Он отправил заместителя госсекретаря Пауэлла в Пакистан, чтобы убедиться в том, что президент Первез Мушарраф понимает, чего мы от него ждем, объявляя войну соседнему Афганистану. В этих переговорах понадобился и кнут, и пряник.

Вместе с тем было и то, что меня очень волновало. Одним вечером, возвращаясь в Уилмингтон, я столкнулся с Ричардом Перлом. Перл был неоконсерватором и сторонником жесткой линии. В 2001 году он возглавил комитет по оборонной политике, который был уполномочен консультировать министра обороны и его заместителей. Я знал, что Перл не стеснялся давать советы, поэтому его рассказ заставил меня нервничать.

Консультативный комитет, по словам Перла, уже подготовил план по свержению иракского диктатора Саддама Хусейна. План состоял в том, чтобы использовать подготовку к военным действиям в Афганистане как отвлекающий маневр. В то время как весь мир будет следить за военными действиями в Афганистане, американские войска нанесут внезапный удар по Багдаду.

Перл настаивал на том, что генералы Саддама и иракский народ так сильно хотели от него избавиться, что эта война могла бы обойтись нам совсем недорого. Он объяснил, что мы можем уничтожить основную часть тяжелой артиллерии Саддама с помощью управляемого оружия. Затем, насколько я помню, он рассказал мне, что мы можем высадить в Багдаде семнадцать тысяч десантников, взять в плен или убить Саддама и уничтожить Республиканскую гвардию Ирака. Тогда регулярная армия Ирака поднимет восстание против режима Саддама Хусейна и поддержит нас. Когда Перл спросил меня, что я думаю об этом «плане обезглавливания», я не знал, что ответить. По-моему, он звучал абсолютно безумно. Но я беспокоился, что министерство обороны может серьезно его рассматривать, поэтому я позвонил своему сотруднику из комитета по международным отношениям и попросил его посоветоваться с кем-то, кто знает военное дело и регион. Бывший глава Центрального командования Вооруженных сил США сказал, что идея была безумной и наивной как с военной, так и со стратегической точек зрения. Что они будут делать, когда спустятся на парашютах в Багдад?

Тот факт, что Саддам Хусейн не был связан с терактами 11 сентября, очевидно, не волновал Перла.

Но я знал, что Перл имеет некоторое влияние на Рамсфелда и пользуется уважением заместителя Рамсфелда, Пола Вулфовица. Если эти прекрасные советы Бушу давали неоизоляционисты, я молился, чтобы госсекретарь Пауэлл смог переубедить президента.

И, насколько я понимаю, он смог. Буш, казалось, сосредоточился только на том, чтобы свергнуть режим талибов в Афганистане, схватить бен Ладена и уничтожить «Аль-Каиду»[88]. Президент убедился в том, что другие страны НАТО знают о нашем плане вторжения в Афганистан, а также пообещал держать в курсе дела Конгресс.

Когда я встретил Буша на совещании сразу после событий 11 сентября, в его поведении не было ни капли хвастовства и высокомерия, которых я от него ждал. Он обратился за советом и попросил предоставить всю необходимую информацию. Он не стеснялся задавать вопросы и, похоже, не беспокоился о том, что они выдают его неосведомленность. Я думаю, что все присутствующие на совещаниях понимали, что мы имеем дело с абсолютно новой реальностью, и даже специалисты еще не могут ответить на все вопросы.

Некоторые совещания продолжались больше часа — президент задавал очень много вопросов. Он был особенно обеспокоен тем, как местные жители отреагируют на военные действия США против талибов; его предупредили, что они могут сжечь все американские посольства от Туниса до Джакарты. Поскольку на протяжении многих лет моя работа была связана с этим регионом, я сказал президенту, что они не пойдут против нас, если мы будем находчивы. Война в Афганистане была оправданна — мы представили убедительный обвинительный акт против талибов и «Аль-Каиды»[89], но нам действительно нужна была более активная публичная дипломатия. Кроме того, было необходимо донести нашу мысль не только до лидеров исламского мира, но и до простых граждан. Президент даже попросил меня составить предложение по инвестированию в инфраструктуру (спутники, радиостанции, оборудование), а также организовать теле- и радиосообщение в странах, где мусульман большинство.

Джордж Буш имел репутацию нетерпеливого человека, но в первые недели после терактов 11 сентября я увидел в нем рационального, вдумчивого, решительного и спокойного лидера. Я увидел президента, который обратился к американскому народу и всему международному сообществу и привел веские аргументы в пользу начала военных действий в Афганистане. Когда он отдал приказ уничтожить военные объекты талибов, он сделал все необходимое для того, чтобы гарантировать успех операции и поддержку других государств.

Через две недели после начала боевых действий в Афганистане успех военной кампании уже не вызывал сомнений. На мероприятии Совета по международным отношениям я долго хвалил президента Буша за предпринятые им меры после терактов 11 сентября. «Подавляющее большинство представителей внешнеполитического истеблишмента — демократов и республиканцев — считают, что президент чертовски хорошо справился со своими обязанностями. Он не только объединил международные силы, но и не поддался на уговоры некоторых членов администрации обойти Афганистан и пойти на Ирак. Я считаю, что он отлично справился».

Когда я говорил об обязательствах Америки в Афганистане, я был почти уверен, что повторяю слова госсекретаря Пауэлла или самого президента.

Мы не можем бросить семь миллионов афганских беженцев на произвол судьбы, и никогда так не поступим. Мы должны приложить больше усилий, чтобы оказать помощь афганскому народу, и еще больше усилий, чтобы помочь всему исламскому миру. В долгосрочной перспективе нам необходимо понять, как снизить влияние медресе[90] на поколение молодых людей.

Афганский народ должен будет дать образование молодым женщинам и создать условия для соблюдения их прав, чего они были жестоко лишены во время правления «Талибана»[91]. Также будет необходимо разминировать минные поля, поскольку Афганистан является самой заминированной страной в мире. Кроме того, афганский народ должен будет реализовать программу замещения сельскохозяйственных культур, чтобы избавиться от звания ведущего мирового производителя героина и опиума. Им будут необходимы колодцы, водоочистные сооружения, больницы, поликлиники, даже обычные дороги, чтобы ездить из одного города в другой. Я выражаю признательность президенту за то, что он пообещал выделить 320 миллионов долларов на помощь Афганистану. На мой взгляд, это одно из лучших наших вложений. Я говорю это, несмотря на препятствия, с которыми мы столкнулись, и даже несмотря на то, что этот регион не способствует созданию демократических институтов. Безусловно, мы не справимся в одиночку. После трагедии 11 сентября для меня стало очевидно, что мы не сможем реализовать национальные интересы страны, если будем безразличны к остальному миру…

Страшная трагедия объединила наш народ, и кроме того для Америки открылись новые возможности. Как говорит моя мама: «В каждой беде можно найти что-то хорошее, если внимательно присмотреться». …И мы не можем упустить эту возможность. Я считаю, что президент действительно изменил свои взгляды. Надеюсь, я не ошибаюсь. Если эти перемены и правда произошли, я уверен, что он не только войдет в историю как величайший президент Америки, но и положит начало новой эпохи в развитии международных отношений.

Глава 17 Тьма

Позолоченные солнцем Гималаи сверкали за иллюминатором нашего небольшого самолета, пока мы летели из одного конца Пакистана в другой, из Лахора в Исламабад. Даже на высоте в двадцать тысяч футов над уровнем моря казалось, что наш самолет летит в воздушных потоках, пролегающих куда ниже высившихся на севере пиков. В этих горах было что-то величественное и слегка зловещее, отчего наша миссия казалась еще труднее. Мы летели в Афганистан без поддержки Пентагона. Министерство обороны вполне однозначно отказалось выделить кучке конгрессменов и сенаторов сопровождение через зону военных действий в Афганистане. Когда небольшая делегация от Конгресса приземлилась на воздушной базе Баграма к северу от Кабула несколько ночей тому назад, Пентагон посадил их на короткий поводок. Их продержали на базе все те пять часов, что они пробыли в стране. Главе нового временного правительства Афганистана Хамиду Карзаю пришлось ехать из Кабула в бронеколонне, чтобы встретиться с ними. Когда главу делегации сенатора Джо Либермана из Коннектикута позже спросили о том, что он видел в Афганистане, он сказал, что не видел почти ничего: «Было темно».

Я понимал позицию Пентагона: в январе 2002 года, когда «Талибан»[92] был свергнут, от нападений небольших военизированных отрядов все еще страдали как войска коалиции, так и местные жители. Военачальникам претила сама мысль о том, чтобы выделить хотя бы часть ресурсов на охрану выборных чиновников. Но я считал, что мне как председателю комитета Сената по международным отношениям просто необходимо своими глазами увидеть то, что происходит в Афганистане.

С докладами, которые я получал, все было в порядке. Сражаясь бок о бок с Северным альянсом, США и войска коалиции положили конец «Талибану»[93] в Афганистане меньше чем за два месяца. К началу 2002 года мы сворачивали военную операцию и удерживали страну под контролем. Мы помогли афганцам установить новое правительство под руководством Карзая и начали кампанию по сбору миллиардов долларов в других странах, чтобы финансировать восстановление Афганистана. Госсекретарь Пауэлл на весь мир заявил о том, что остаться и помочь с отстройкой — долг США. Мы не собирались «просто уйти, — говорил Пауэлл, — или оставить народ Афганистана в тяжелом положении». А президент Буш продолжал резко высказываться о необходимости призвать Усаму бен Ладена и «Аль-Каиду» к ответу за гибель почти трех тысяч мирных жителей Нью-Йорка и Вашингтона. Послание было ясным: администрация Буша намеревалась держать своих людей в Афганистане до последнего и найти тех, кто был ответственен за теракты 11 сентября.

Я хотел иметь более ясное представление о том, насколько безопасно было в Афганистане, и хотел понять, сколько на самом деле потребуется усилий, чтобы укрепить афганское правительство, а также восстановить инфраструктуру и экономику страны. Многое можно понять и узнать, просто побывав на месте: истории людей, которые пытаются жить своей жизнью, всегда помогают увидеть полную картину. Я также считал, что одному из демократов будет полезно пообщаться с президентом Хамидом Карзаем и лично убедить его в том, что и усилия по восстановлению, и новое правительство Карзая получат поддержку обеих партий Соединенных Штатов. И, наконец, я хотел услышать от самого Карзая, что ему нужно для того, чтобы у нового правительства появились шансы на успех.

Так что я решил отправиться в Афганистан сам, без особой помпы и почетного эскорта, неизменно сопровождавших делегации Конгресса. Это был единственный способ попасть туда. Я решил, что в составе малой группы смогу перемещаться свободнее, поэтому меня сопровождали два сотрудника комитета по международным отношениям, Джона Блэнк и Пунит Тальвар, мой пресс-секретарь, Норм Курц, и два военных адъютанта. Госсекретарь Колин Пауэлл явно хотел, чтобы я отправился в эту поездку, потому что его доверенное лицо, заместитель Ричард Армитидж, лично убедился в том, чтобы мы получили от Государственного департамента все необходимое. С помощью Госдепартамента и с благословения директора ЦРУ, Джорджа Тенета, Пунит и Джона спланировали поездку и позаботились об обеспечении безопасности. Первую часть пути — из США в Англию, Манчестер, и до Пакистана — мы летели коммерческим рейсом. Для переброски нас из Лахора в Исламабад через предгорье Гималаев, которая заняла меньше двух часов, нам выделили небольшой правительственный самолет. В Исламабаде мы должны были попасть на самолет ООН для гуманитарных перевозок, который переправил бы нас на авиабазу в Баграме. Из Исламабада до Баграма и обратно самолет летал только единожды в день и всего три дня в неделю. Поэтому, глядя на горы из самолета до Исламабада, все мы беспокоились о том, успеем ли вовремя.

Все прошло гладко, и прежде чем сесть на самолет ООН, мы успели даже прослушать краткий инструктаж нашего посла в Пакистане. Оба наших военных адъютанта остались в Исламабаде, так как сопровождать нас в Афганистан им строжайше запретили. Это шло вразрез с обязанностями армейских офицеров, сопровождающих делегации Конгресса в поездках за рубеж; в любой другой ситуации они должны были бы оставаться при нас на протяжении всего визита. Но, судя по всему, полученный ими приказ вполне согласовывался с неодобрением министерством обороны моей поездки. Поэтому очередным холодным, промозглым днем, а точнее, уже ближе к вечеру 10 января 2002 года, мы летели в Баграм через горы Восточного Афганистана без того немногого, что связывало нас с вооруженными силами США.

В 1980-е, когда здесь шла война, Баграм был советской авиабазой. Усама бен Ладен был тогда еще незначительной (несмотря на его дальнейший приход к власти) фигурой среди бойцов-моджахедов, которые помогли отбросить так ненавидимую ими Советскую армию и разрушить миф о непобедимости советских войск. Президент Рейган назвал их борцами за свободу. Советские боевые истребители «МиГ», которые лежали на обочине взлетной полосы в Баграме сломанные и всеми забытые, казались нам мемориалом этой победы. Но пока афганцы гордились своей победой в войне, их страна лежала в руинах после ожесточенных боев. Люди, которые могли себе это позволить, опустили руки и покинули Афганистан. От экономики почти ничего не осталось; страной управляли полевые командиры, и в этом вакууме власти «Талибан»[94], которого все боялись, установил репрессивный, фундаменталистский режим, ставший угрозой для жителей Афганистана, а также благодатной почвой для подготовки террористов, мечтавших покарать мир за его грехи.

Когда мы приземлились в Баграме, я думал о том, хватит ли измученным двадцатью тремя годами войны афганцам энергии и решимости начать новую главу своей истории. К концу моей поездки меня волновала уже далеко не решимость афганцев.

Хорошо вооруженный отряд охраны из США погрузил нас в два бронированных внедорожника, выдерживавших прямое попадание пуль большого калибра, как нас уверили. Я не думаю, что они были очень рады сопровождать нас, но сразу же после моего приезда в городе ждали госсекретаря Колина Пауэлла, поэтому с нами, скорее всего, устроили пробный прогон. Когда мы тронулись в столицу, командир отряда охраны выступил перед нами со своей «приветственной речью». «Дорога займет около часа, — сказал он. — Когда проедем горный перевал, до Кабула останется всего ничего. Я уверен, что все будет в порядке, но если вдруг наша машина сломается или на нас нападут и нам придется выйти из машины, ни в коем случае не сходите с асфальтового покрытия, потому что каждый дюйм пути к этому перевалу заминирован».

Дорога на Баграм проходила через плодородные сельскохозяйственные угодья, равнину Шомали. Мы не увидели ни одного фермера за работой; из городков, рассыпавшихся вдоль всей дороги, ушли почти все. Раз или два на фоне полного запустения появлялись пастухи без стада, бредущие вдоль дороги, — они тоже знали, что лучше идти по асфальту, — и ребятишки, которые играли в притихших деревнях. Всякий раз, когда впереди мы замечали людей на крышах хижин, наш отряд сопровождения слегка напрягался. Я видел, как они чуть сильнее прижимают к себе оружие. Когда мы подъезжали к этим фигурам ближе, почти всегда оказывалось, что это играющие дети.

Когда мы добрались до Кабула, транспорта на дороге стало больше. Несколько машин, множество мотоциклов и еще больше пешеходов, будто бесцельно бредущих куда глаза глядят. На улицах и тротуарах то тут, то там виднелись кучи мусора песочного цвета. Всюду, насколько хватало глаз, стояли остовы разбомбленных зданий, но можно было нет-нет да и увидеть работающую слесарную мастерскую, магазинчик с велосипедами или торговца керосином. Группки мальчишек и мужчин, кутавшихся в тонкие одеяла, стояли, сгрудившись, вокруг костров, топливом для которых служили свежесрубленные деревья. Иногда от этих групп отделялись совсем маленькие дети и бежали к нашим внедорожникам. Они подпрыгивали в опасной близости от едущих машин, надеясь, что мы что-нибудь подарим им или дадим хоть немного местных денег, почти потерявших всякую ценность. Наша охрана предупредила нас о том, что ни останавливаться, ни открывать окна мы не будем. Поэтому до самого посольства США мы ехали по улицам в своих почти герметичных четырехколесных коконах. Около восьмидесяти морпехов обеспечили безопасный периметр вокруг здания; обветшалое посольство окружали сторожевые посты, баррикады и мешки с песком.

Посольство было разрушено тринадцать лет назад, подожжено «Талибаном»[95], когда началась война, и было снова открыто всего за пару дней до нашего приезда. Новый поверенный в делах США со своей свитой обустроился в недрах здания, но в какую бы часть посольства мы ни заходили, везде стояла вонь тухлятины, как если бы много лет назад, когда все в спешке покидали это место, никто не задержался, чтобы выкинуть продукты из холодильников. Единственным источником воды во всем здании была тоненькая еле теплая струйка в ванной подвального этажа; чтобы смывать за собой, приходилось таскать ведра с водой. Том Фридман, колумнист New-York Times, сопровождавший нас в этот день, бросил взгляд на посольство и тут же исчез в направлении ближайшей мини-гостиницы, в которой размещались сотрудники газеты. Мне же досталась отдельная комната с походной кроватью, которая стояла между столами, и той ночью я спал хорошо.

На следующее утро мы погрузились в наши внедорожники и направились на встречу в министерство образования, проезжая одни руины за другими. Мы проехали уцелевший жилой комплекс, построенный советскими солдатами, когда они еще удерживали Кабул. Двадцать тысяч беженцев — и немалая часть из них с равнины Шомали — покинули свои дома, когда началась война, и, похоже, втиснулись в два пятиэтажных здания. Поэтому я решил остановиться, чтобы выяснить здесь что-нибудь. Наш отряд охраны нехотя согласился провезти меня через комплекс, но когда я спросил, можно ли мне выйти из машины, они помрачнели. Американцы под их охраной такого не делают, сказали они. Они показали на непроверенные крыши, открытые окна, выходящие во внутренний двор, объясняя, что не могут должным образом обезопасить периметр. Однако я все равно выбрался из внедорожника, и бродившие по грязному двору люди устремились за мной. Так я оказался в центре двора, окруженный сотнями афганцев. Меня всегда поражает то, как люди радуются, когда встречают американцев; куда бы я ни отправился, от Боснии до Чада, люди в самых ужасных лагерях беженцев всегда ждут, что Америка сделает их жизнь лучше. Это был один из тех случаев, когда я считал, что могу пообещать людям помощь, и правительство США целиком и полностью поддержит меня в этом. Однако теплые чувства к американцам питают не везде. Когда я наклонился и потянулся к маленькому мальчику лет семи, он отшатнулся от меня в ужасе.

Я бывал в лагерях и хуже этого, но беженцы в советском жилом комплексе прозябали в нищете. Электричество в Кабуле бывало эпизодически, поэтому эти дома не освещались и не отапливались. Скудная пища, вода сомнительной чистоты. Безопасность, которую не могли обеспечить ни силы полиции, ни постоянная армия ввиду отсутствия и того, и другого. А вскоре я узнаю, что государственным служащим не платят вот уже полгода. Как и на всех улицах Кабула, на периферии виднелись мужчины и мальчики с автоматами, и было неясно — они здесь оберегают мир или мир нужно оберегать от них.

Отряд охраны нервничал все больше по мере того, как вокруг меня собиралась толпа. Я знал, что у меня мало времени, поэтому я сразу задал этим беженцам самый главный вопрос, учитывая те условия, в которых они жили: хотят ли они вернуться домой? Вернулись бы они в родные деревни, если бы мы предоставили им автодома?

«Мы не вернемся домой, — ответили они мне. — Талибы все еще там. Мы не вернемся, пока не узнаем, что „Талибану“[96] пришел конец». Новое правительство в Кабуле не решило основной проблемы. Как объяснили мне эти беженцы, талибы просто сменили тюрбаны и вместе со своим оружием влились в ряды мирных жителей или ушли в горы. И когда талибы вернутся, они начнут сводить счеты. Беженцам с равнины Шомали очень хотелось вернуться домой, но они твердо решили оставаться на месте до тех пор, пока с талибами не будет покончено раз и навсегда.

И тогда мое внимание привлек один из наших охранников. «Уходим, — сказал он. — Сейчас же». Когда мы вернулись в машину, он сказал, что видел в толпе нескольких нервных подростков с автоматами, не имевших понятия, как обращаться с оружием. Случайный выстрел повлек бы за собой проблемы, которые нам были не нужны.

По дороге к министерству образования мы проехали Кабульский университет. Некоторые из афганских полевых командиров учились в нем; на следующий день мы встретились с человеком, который изучал в университете литературу, а теперь командовал двумя тысячами солдат. Его студенческие планы на жизнь оказались далеки от реальности. Университет лежал в руинах со времен войны с СССР. Кабул, как и большая часть Афганистана, стал походить на поверхность Луны: безжизненную пустыню, усеянную кратерами. На НАТО и США посыпалось немало упреков за ущерб, который понес Кабул и остальной Афганистан из-за нашей бомбардировки, но правда в том, что разруха воцарилась в стране еще до нашего появления. Десятилетия гражданских войн, свергнутых режимов и борьбы за власть сделали Кабул, прекрасный древний город, стоящий на Шелковом пути, фактически непригодным для жизни. Мы должны были снова вдохнуть в него жизнь; и начать следовало с полиции, больниц и школ.

Расул Амин, министр образования, согласился отвести нас в недавно отстроенную и уже работающую школу. Вокруг здания школы разлилось море грязи, а в классе не было электричества: приходилось полагаться на солнечный свет, которого почти не было в этот непогожий зимний день. Ученики сидели в одной сырой холодной комнате. Вместе учились дети самых разных возрастов, потому что с тех пор, как к власти пришел «Талибан»[97], ходить в обычную школу смогли очень немногие мальчики, не говоря уж о девочках. Поэтому двенадцати- и тринадцатилетние подростки умели писать и считать ничуть не лучше, чем шести- и семилетки. Учебниками им служили тонкие рассыпающиеся тетрадки, а на математике они считали связанные с войной предметы: 1 танк + 2 танка = 3 танка. Страницы тетрадей были усеяны штыками, ружьями и боеголовками. Но в классе бурлила почти физически ощутимая энергия. Учеба была возможностью, о которой большинство этих детей не смело даже мечтать, и они спешили рассказать нам, чему они учатся.

На то, чтобы отстроить школы и выдать ученикам настоящие учебники, ушло бы совсем немного денег и сил, и меня захватила мысль об открывавшихся возможностях. Я знал, что мы сможем заново научить этих детей мечтать. «Как вы думаете, девочка может стать президентом, когда вырастет?» — спросил я у них, и они захихикали. Прошло совсем немного времени, и кто-то шепнул мне: «Нам пора, сенатор». Я встал, чтобы уйти, и сказал детям: «Мне нужно идти».

«Вы не можете уйти!» — воскликнул кто-то.

Я поднял глаза и увидел стоящую прямо посреди класса тринадцатилетнюю девочку, смелую и решительную. «Америка не может оставить нас, — сказала она. — Я должна научиться читать. Я стану врачом, как моя мама».

Мне захотелось подойти и обнять ее.

«Нет. Нет. Нет, солнышко, — ответил я. — Америка вас не оставит».

Когда я потребовал у министра Амина список того, что понадобится для школ в первую очередь, он ответил уверенно и твердо. Учебники и электричество могли подождать. В первую очередь им нужна была безопасность на улицах. Без нее ничего не выйдет. При отсутствии безопасного передвижения никто не захочет отправлять своих детей в школы.

После поездки в школу мы отправились в президентский дворец, чтобы нанести визит вежливости Хамиду Карзаю. Дворец оказался красивым монументальным сооружением, вырезанным из тонн розового мрамора и устланным богатыми коврами. Но в нем тоже было холодно, и он явно переживал не лучшие дни. Новое правительство, стесненное в средствах, могло позволить себе обогрев только личных комнат Карзая и его канцелярий. Нас проводили наверх, в комнаты, где было теплее. Там к нам и вышел в тяжелом шелковом халате президент Карзай: элегантный мужчина с чувством собственного достоинства. Сам халат в раздробленном Афганистане был символом единства. На Карзае были отнюдь не шелка его родного пуштунского племени, а халат, подобные которому носили таджики и узбеки.

Он отвел нас в свой кабинет и угостил зеленым чаем и ореховым ассорти. Во время этой встречи мы должны были ограничиться кратким приветствием, потому что официальные переговоры с Карзаем и ключевыми союзниками в его новом правительстве были назначены на следующий день. Но по тому, как мы вгрызлись в фисташки, президент понял, что мы голодны, и настоял на том, чтобы мы остались у него на обед. Так наш краткий визит вылился в весьма примечательные два с половиной часа. Для человека, которому недавно исполнилось сорок четыре, он удивительно хорошо владел собой. Он с готовностью отвечал на все наши вопросы. Я хотел знать, считает ли большая часть афганцев силы США и НАТО освободителями или очередными захватчиками, из-за которых страна все глубже погружается в пучину разрухи. Карзай в ответ рассказал свою историю. С самого начала войны полевым командирам и религиозным деятелям по всему Афганистану было ясно, что Карзай — человек Америки. Поэтому к нему начали поступать предложения о встречах, и больше всего его зацепило письмо десяти мулл из Кандагара. Кандагар был оплотом талибов и религиозно консервативным районом. Считалось, что муллы там одобряли даже самые репрессивные начинания талибов. Карзай полагал, что они приедут, чтобы жестко осудить его за союз с Америкой. И все же, поведал он нам, он был склонен согласиться на эту встречу. Ему понадобится любая поддержка, которую они смогут ему оказать. Поэтому он встретился с ними перед началом священного месяца Рамадан, примерно тогда же, когда на головы талибов начали сыпаться бомбы.

После «стандартных десяти минут афганских любезностей», как сказал нам Карзай, главный из десяти мулл встал и заговорил об американской бомбардировке. Из рукава своего одеяния мулла достал нарисованный от руки схематический план местности, на котором была изображена деревня и ближайший к ней оружейный склад «Аль-Каиды»[98]. Карзай говорил, что был уверен — мулла скажет ему, что американцы наверняка заденут деревню, полную ни в чем не повинных мирных жителей, или что они ударят по складу, и талибы обвинят население и примутся пытать жителей деревни. Но вместо этого мулла передал план Карзаю, указывая на оружейный склад. «Сюда, — сказал он, — передайте американцам, чтобы сбрасывали бомбы прямо сюда».

На следующий день президент Карзай собрал большую часть своего правительства на еще один обед, и был щедрым хозяином в трудные времена. Его правительству не хватало элементарных удобств. Карзай фактически предложил нам воздержаться от некоторых подаваемых блюд. Во время обеда и без того тусклые лампы погасли, и несколько минут мы просидели в полной темноте. Министры Карзая жаловались, что им нечем платить своим сотрудникам. Они не могли оплатить даже работу официантов, которые прислуживали нам за этим обедом. Один из министров выразил надежду, что скоро ему удастся купить себе стол. Карзай говорил прямо и безо всякого стеснения: им были очень нужны деньги. Деньги, которые он мог бы выделить на восстановительные работы и распределить между племенами и этническими группами, вошедшими в Северный альянс, — пуштунами, хазарейцами-шиитами, узбеками и таджиками. У каждого из крупных полевых командиров было государство-спонсор, к которому он мог обратиться, — от Пакистана до Ирана и Турции, но пришло время оттянуть их с этих отдельных орбит и присоединить к новому правительству Афганистана. А если Агентство США по международному развитию продолжит раздавать деньги лично в руки каждому полевому командиру через голову Карзая, заявили президент и его министры, сотрудничество с новым центральным правительством Карзая не будет представлять для них никакого интереса. Это как если бы наше федеральное правительство раздавало деньги на местах, минуя губернаторов; ни о каком планировании на государственном уровне тогда не может идти и речи. Мне казалось, что при нынешнем положении дел скоро власти у Карзая останется не больше, чем у мэра Кабула.

И не меньше, чем деньги, им нужна была безопасность на улицах — и не только в Кабуле. Они хотели обезопасить также Мазари-Шариф, Герат, Кандагар и другие ключевые места, и подавляющее большинство членов правительства выступало за то, чтобы этим на местах занялись многонациональные силы. Если мы не позаботимся об этом, «Талибан»[99] найдет слабые места в обороне и вернется, чтобы отомстить. Даже выдающиеся члены гордого и самобытного Северного альянса знали, что безопасность, обеспечиваемая многонациональными силами, — не просто здравая мысль, но и довольно распространенное явление. Афганцы гордились своей многолетней традицией изгнания захватчиков со своих земель, но они не считали Америку и ее союзников оккупантами, которые вознамерились управлять страной. Один из бывших глав Северного альянса сказал нам, что если бы в тот день в Кабуле провели референдум по вопросу о том, кому охранять покой граждан — многонациональным силам или Северному альянсу, люди бы проголосовали за интернациональные силы. После стольких лет сражений афганцы устали от войны и хотели, чтобы США встали во главе многонационального войска, вошли в их разрушенные города и деревни и обеспечили их безопасность.

Утра в Кабуле добрыми не бывали. Конкурируя с сотней морпехов, разбивших лагерь в посольстве и вокруг него, попасть в ванную было непросто. Пользоваться сенаторскими привилегиями казалось мне нечестным по отношению к этим солдатам, которые просто старались выполнять свою работу на чужбине вдали от дома. Так что я брал свое ведро воды и вставал в очередь вместе со всеми, чтобы принять душ и побриться.

В военнослужащих, мужчинах и женщинах, которых я встретил во время своей поездки в Афганистан, я заметил две удивительные черты: невероятно высокий боевой дух и ответственность. История, которую я услышал от молодого майора из Делавэра, прекрасно отражает настрой наших войск в Афганистане. Детская больница в Кабуле осталась без электричества, когда сломался генератор, а купить необходимые для ремонта запчасти не было никакой возможности. Ни правительство Карзая, ни американское посольство не могли придумать, где взять триста двадцать долларов на их покупку. И пока пациенты больницы мучились, морпехи пустили шапку по кругу, собрали деньги, купили запчасти и починили генератор. Они столкнулись с проблемой и сделали все, чтобы решить ее как можно быстрее.

Еще солдаты — и нижестоящие, и офицеры — поведали мне, что людей не хватает. Британцы отвечали за безопасность Кабула, и исполняющий обязанности командира Международных сил содействия безопасности в Афганистане генерал-майор Джон МакКолл ввел меня в курс дела. Увиденное на улицах уже натолкнуло меня на мысль о том, что дела обстояли не лучшим образом, и МакКолл и его заместитель, с которым я познакомился в Косово за несколько лет до этой поездки, подтвердили мои опасения. Они вывесили карты города и кратко рассказали нам об этническом и племенном разделении окрестностей. А затем они показали нам, как эту территорию поделили на зоны своей ответственности британцы, французы и немцы. Генерал МакКолл был уверен, что город можно обезопасить, чтобы работы по ремонту и восстановлению начались, но он ясно дал понять, что для этого ему нужно было больше людей и, возможно, больше времени, чем казалось вначале.

Когда я спросил у него, как долго, по его мнению, их парламент захочет держать свои войска в районе боевых действий в Афганистане, он ответил, что это зависит от решимости Америки. «Если самый крупный игрок выйдет из игры, нас тоже долго тут не продержат, — сказал он мне. — Вы свернетесь, и оставаться здесь без вашей поддержки мы не сможем».

К тому времени, как мы покинули Кабул и отправились обратно в Баграм, я намного более оптимистично смотрел на возможность обезопасить и восстановить не только Кабул, но и немалую часть остального Афганистана. Это начинание явно поддерживали многие страны мира, а Карзай проявил себя как мудрый, сильный и порядочный правитель. Ему удалось привлечь к работе временного правительства разные племена и народности, и все они были заинтересованы в том, чтобы оно стало постоянным. Я верил, что если мы поддержим Карзая и будем прислушиваться к нему, предоставив все необходимое, мы сможем снова объединить и обезопасить страну.

На следующее утро, уже в Баграме, я получил более ясное представление о том, как далеко продвинулось преследование Усамы бен Ладена и «Аль-Каиды»[100]. Там военные проводили меня в тогда еще засекреченное учреждение, где военная полиция держала пленных врагов, пойманных в Афганистане. Тюрьма представляла собой большой потрепанный ангар с сорванными с петель дверьми. Когда мы вошли внутрь и мои глаза привыкли к слабому освещению, я увидел наверху помещение, по периметру которого стояли охранники и снайперы, смотревшие вниз на свою добычу, — около ста двадцати заключенных, вытянувшихся на квадрате поделенного на секции пола. И к каждой секции крепилась деревянная табличка: «Лагерь Нью-Йорк. За теракты 11 сентября». Все это были бойцы «Аль-Каиды»[101], которых я впервые видел вблизи, и выглядели они как отъявленные мерзавцы. Пока я проходил мимо решетки, многие из них пристально смотрели прямо на меня. Ни один не съежился в страхе. Я побывал во множестве тюрем, но у этих людей в глазах жила такая свирепая ненависть, какой я не видел еще ни в ком.

Их содержали в спартанских условиях. На каждого военнопленного приходился покрытый циновкой участок пола восемь футов на четыре, пределы которого им запрещалось покидать. Их кормили и выдавали им одеяла и пальто, чтобы они не мерзли, но тепло не задерживалось в открытом всем ветрам ангаре. Для тех, кому нужно было в уборную, у выхода располагалось отхожее место. Я думаю, что некоторые из этих людей в итоге оказались в военной тюрьме в Гуантанамо.

После этой небольшой экскурсии меня проводили в здание, где работали те, кто преследовал «Аль-Каиду». Ответственный за это генерал распорядился поставить огромный стол, за который он усадил по представителю руководства всех организаций. Там были и ЦРУ, и ФБР, и военная разведка, заглядывавшие друг другу через плечо. Все сидели вплотную, и утаить что-то от остальных не было никакой возможности. Все ноутбуки стояли на столе. Каждый знал, что делает другой, и то, что было известно одному, было известно всем. Тогда я впервые увидел подобный принудительный обмен информацией, но это было правильным решением. На стенах висели карты, по которым прослеживалась работа спецназа. Командир мог показать на карте и сказать мне, где располагался патруль в горах Тора-Бора. «Здесь, у пакистанской границы, у нас шестнадцать человек. Здесь сто двадцать». Все они охотились на бен Ладена, и этот полководец считал, что им удастся его поймать.

Людям в этой комнате нужно было больше глаз, ушей и рабочих рук еще и потому, что за множеством сложных участков было необходимо приглядывать. Они считали, что нам стоило привлечь к этой операции и другие страны, чтобы повысить численность войск. Среди стран, предлагавших свою помощь в поимке «Аль-Каиды»[102], были Франция и Германия. Но министр обороны Дональд Рамсфелд явно был против их присоединения. Он утверждал, что если мы привлечем другие страны и увеличим число задействованных лиц, мы окажемся связаны по рукам и ногам; нам придется все координировать, и это нас замедлит.

Мы должны были вылететь из Баграма обратно в Исламабад воскресным самолетом ООН, но когда мы вернулись из Кабула на авиабазу, до нас стали доходить слухи, что из-за плохой погоды самолет даже не вылетит из Исламабада. Повисший над взлетной полосой туман только подтверждал опасения. Однако через час мы услышали рев приближающихся двигателей. Сквозь туман самолет было не разглядеть, но мы слышали, как он заложил один круг, второй, а затем и третий, прежде чем пилоты отчаялись и снова взяли курс на Пакистан. Следующий рейс был только во вторник. Мы были вынуждены провести в Кабуле еще два дня, а я — пропустить к тому же встречи с президентом Пакистана Первезом Мушаррафом и премьер-министром Индии Аталом Бихари Ваджпаем. Хуже того, не было никакой уверенности в том, что туман рассеется через несколько дней или даже недель. Я отправился к морпехам, под управлением которых находилась база, и попросил, чтобы нам выделили места на одном из ближайших рейсов военно-транспортного самолета, вылетающего из Баграма. Я объяснил, что нам не нужен был никакой особенный самолет — только несколько откидных кресел в том, что уже покидал аэродром. Полковник распорядился разместить нас в следующем. После короткой незапланированной поездки в Кабул ради нескольких телеинтервью мы вернулись на аэродром и стали ждать транспортный самолет «С-130», который должен был приземлиться в десять вечера и взлететь, как только его разгрузят. Нам объяснили эту спешку: самолеты в Баграме не задерживались, потому что в окрестностях еще оставались талибы, обстреливавшие их. (Я помню, какое впечатление тогда производило слово «катюша».) Самолеты летали под покровом темноты, их быстро разгружали, загружали и отправляли обратно. Все это происходило за считаные минуты, они даже не выключали двигатели.

Мы ждали рядом со взлетной полосой, когда услышали дурные вести. Полковник Байглоу сочувственно и смущенно сообщил нам, что получил приказ сверху: сенатору Байдену и его спутникам запрещалось лететь военным самолетом. Нам повезло — у нас был доступ к спутниковому телефону, но я знал, что звонить в Пентагон не стоит. Поэтому, стоя на холоде у рабочего трейлера полковника и глядя на одинокую взлетную полосу посреди Центральной Азии, я позвонил в Операционный центр Госдепартамента, и меньше чем через минуту со мной на линии был госсекретарь Колин Пауэлл.

— Господин секретарь, — сказал я. — Мне сообщили, что вы сняли меня с этого самолета.

— Я не снимал вас ни с какого самолета, — ответил Пауэлл. — Рамсфелд! Черт бы его побрал!

Потом он попросил меня передать трубку полковнику. Когда мы сообщили полковнику Байглоу, что его просит к телефону госсекретарь, полковник при звуке его имени явно воодушевился перспективой разговора с легендарной личностью. «Да, генерал, — отвечал он Пауэллу. — Никак нет, генерал… Хорошо, генерал». Байглоу вышел из своего жилища, улыбаясь во все тридцать два. Пауэлл связался с Центральным командованием во Флориде, и когда к телефону не смогли пригласить Рамсфелда, он насел на его заместителя, Пола Вулфовица, и тот дал свое разрешение. Мы могли лететь.

Незадолго до десяти часов вечера мы в кромешной темноте стояли рядом со взлетной полосой. Я не мог разглядеть даже лиц Пунита, Джоны и Норма, стоявших всего в нескольких футах от меня, но мы слышали, как на взлетной полосе ревут двигатели транспортного самолета. Пока солдаты его разгружали, я увидел, как мои спутники обнимают людей, охранявших нас в этой поездке. Мои люди были так признательны, что обещали угостить тех обедом и заплатить за реку пива, когда хоть кто-нибудь из них приедет в Вашингтон, и я разделял это чувство. Затем мы погрузились в самолет.

Я сидел в кабине, так близко к пилотам, что различал их очки ночного видения, а моих ребят — вместе с Томом Фридманом — пристегнули к красным откидным креслам. Члены экипажа двигались так быстро, что это походило на тщательно контролируемую панику.

— Что происходит? — вслух спросил Пунит.

Когда наше воздушное судно покатило по взлетной полосе со все еще открытым грузовым люком, кто-то стоявший за мной ответил ему:

— Сразу за взлетной полосой открыли трассирующий огонь.

— И что мы будем делать? — спросил Пунит.

— Валить отсюда!

Когда мы вернулись в Вашингтон, я открыто заговорил о том, что нужно было сделать для Афганистана. Я всегда начинал с того, что пока там все только начинает налаживаться. «Талибан»[103] казался поверженным, а «Аль-Каиду» мы обратили в бегство. Но я также давал понять, что нам еще многое предстояло сделать, и действовать нужно было быстро. Нам нужно было отправить в Афганистан больше американских солдат. Нам нужно было увеличить мощь многонациональных сил безопасности и отправить их в места, долгое время остававшиеся под контролем полевых командиров; это тот редкий случай, когда они будут рады иноземцам. Нас поддерживал весь мир, и мы должны были привлечь и другие страны к работе, а особенно к преследованию бен Ладена. Чтобы весь мир признал наш успех в Афганистане, нам нужно было схватить бен Ладена. Восстановление инфраструктуры и экономики Афганистана мало походило на отстройку Парижа, и все же без ответственного подхода и больших затрат было не обойтись. Но отчитываясь передо всем миром о деньгах, потраченных на восстановление Афганистана, мы не могли ждать международной конференции по вопросу спонсирования этого восстановления, которая должна была состояться в том же месяце; временной власти Карзая от США нужны были наличные, и срочно, чтобы он мог оплачивать работу своих чиновников и то, что в Америке принимают как данность: электричество, еду, питьевую воду и обеспечение безопасности на улицах. Если бы наши обещания помочь так и остались обещаниями, мы лишились бы поддержки афганского народа. Нам нужно было стереть с лица земли маковые поля и дать афганским фермерам возможность вырастить что-то другое.

Когда я в следующий раз увидел президента Буша, он был в благодушном настроении, и все еще внимательно меня слушал, но отвечал уклончиво. Я настойчиво повторил, что нам нужно больше солдат, но ответ президента нельзя было назвать воодушевляющим. Его люди говорили ему, что с «Талибаном»[104], вероятно, уже покончено, но беженцам с равнины Шомали, которых я встретил, было виднее. «Со всем уважением, мистер президент, но сколько мешков для трупов вы насчитали? — спросил я. — Вы утверждаете, что талибов было тридцать, сорок, пятьдесят тысяч человек. Хорошо, так сколько мешков для трупов? Тысяча? Две? Пять? Где они все?»

Госсекретарь Пауэлл вернулся из своей поездки в Афганистан на несколько дней позже меня и, насколько я слышал, советовал президенту то же, что и я. На публике президент ратовал за «план Маршалла» для Афганистана, говорил, что мы довершим начатое. Армитиджу удалось передать какие-то деньги Карзаю. Поговаривали, что и в команде Буша, занимающейся внешней политикой, многие разделяли взгляды Пауэлла. Звонившие мне тогда репортеры не уставали напоминать мне о потоке критики, которую я до терактов 11 сентября обрушил на политический курс Буша из-за проекта стратегической оборонной инициативы «Звездные войны», выхода из Киотского протокола и всего остального. «Разве вы не ошибались, Байден? Этот малый самый обычный республиканец-интернационалист. Эти ребята молодцы». Люди спрашивали, считаю ли я, что президент решительно покинул неоконсервативный унилатералистский лагерь, и хотя я надеялся на это, я не был в этом уверен. Казалось, что он двигается в нужном направлении. Я хотел верить в то, что он пошел новым путем. Я был убежден, что он все еще в игре.

Это было ошибкой.

Обращение Буша к Конгрессу в январе 2002 года, как оказалось впоследствии, возвестило о новой тенденции, которая прослеживалась все те годы, что Пауэлл еще мучился в администрации Буша, — тенденции, которую я тогда не мог постичь в полной мере. Президент Буш говорил то, что секретарь Пауэлл хотел от него услышать, но он уже тогда втайне наделял вице-президента Дика Чейни и министра обороны Дональда Рамсфелда властью и необходимыми ресурсами для достижения совсем другой цели. В сущности, Пауэлл и Госдепартамент пребывали в неведении таком же кромешном, что и тьма, окружавшая меня на взлетной полосе в Баграме. Оглядываясь назад, я понимаю, что, несмотря на то, как близок Пауэлл был к президенту, Джордж Уокер Буш, очевидно, умудрялся скрывать свою внешнюю политику от собственного госсекретаря.

Глава 18 Информированное добровольное согласие американского народа

В течение нескольких недель после того, как я вернулся, стало ясно: предприняв несколько успешных шагов в Афганистане, Буш увлекся. Министр обороны Дональд Рамсфелд выглядел особенно довольным. Он пришел в Пентагон с твердым намерением превратить армию в боевую силу, которая будет меньше зависеть от человеческого ресурса и больше от огневой мощи. Он был ярым сторонником нового дорогого и смертоносного оружия. Сопротивление переменам в Пентагоне было данностью. Военную машину такого размера, следующую намеченным курсом с давних времен, быстро развернуть не удалось бы никому. Я где-то читал, что пока 10 сентября 2001 года я выступал с речью о террористической угрозе, Рамсфелд говорил, что самую большую угрозу национальной безопасности представляет собой бюрократия Пентагона. Однако Рамсфелд казался мне человеком, которого трудности и конфликты только подстегивали.

Теракты 11 сентября предоставили ему возможность доказать свою правоту и создали нужный ему прецедент. Генерал Пауэлл отправил бы в Афганистан куда больше людей, и все они были бы проверенными в боях офицерами, но и того небольшого отряда, который послал туда Рамсфелд, в краткосрочной перспективе было достаточно. Несмотря на то что задействованный человеческий ресурс был совсем небольшим, применение мощных бомб позволило выполнить первоочередную задачу — свержение «Талибана»[105]. В боях с октября по декабрь 2001 года не был убит ни один американский солдат. И арабы, так беспокоившие президента, не поднялись в защиту «Талибана». Однако гордость Буша за это достижение, которую он по праву испытывал, начала превращаться в нечто менее достойное.

Президент продолжал говорить о своем «плане Маршалла» по восстановлению предприятий в Афганистане, но администрация не выделяла необходимых ресурсов на его реализацию. Хоть сколько-нибудь существенного роста численности миротворческих сил тоже не произошло. Настойчивых попыток обратиться к другим странам за помощью в вопросе безопасности я не заметил. Рамсфелд по-прежнему не давал НАТО присоединиться к преследованию бен Ладена и отказался изменить правила ведения боевых действий, что позволило бы уничтожить маковые поля и успешно бороться с торговлей героином. Было ясно, что следовало предпринять на местах, чтобы обезопасить Афганистан и отстроить его. Это было ясно мне, это было ясно Пауэллу. Президент Карзай и его министры знали, что нужно делать. Британский генерал, отвечавший за безопасность в Кабуле, знал, что нужно делать. Поэтому не было никаких сомнений в том, что и Рамсфелд тоже это знал. Но администрация ничего не предпринимала. Команда Буша упускала уникальную возможность.

Я также заметил, что отношение к нашим союзникам стало гораздо менее великодушным. Северный альянс сражался отважно и одерживал победы, участие сил НАТО было и вовсе неоценимо. Было похоже, что Буш снова собирается делать все в одиночку. Президент удивил всех и каждого в Вашингтоне, кроме специалистов в консервативных аналитических центрах, когда назвал «осью зла» Северную Корею, Иран и Ирак и заговорил о доктрине упреждающих ударов. И хотя Усама бен Ладен и талибы все еще были живы и здоровы, начали поговаривать о возможности войны в Ираке. Администрация, по-видимому, не была заинтересована в мнении представителей Конгресса, поэтому в конце февраля 2002 года я решил стать настойчивее. «Члены администрации по праву гордятся теми результатами, которых добилась страна под их руководством на пути, проделанном с 11 сентября до сегодняшнего дня, — сказал я прессе. — Но боюсь, что гордость начинает превращаться в гордыню. …Возгордившись, они не посвящают никого в свои планы».

Вскоре после этого президент пригласил меня в Белый дом вместе с другими председателями комитетов по обороне и внешней политике обеих палат Конгресса. Но Буш хотел скорее высказаться, чем выслушать. В какой-то момент он сосредоточил свое внимание на мне: «Что это еще за разговоры про гордыню?»

Я сказал президенту, что он вправе делать что пожелает, но указал ему на то, что в последнее время он совсем перестал советоваться с нами. Буш начал отрицать сказанное мной, когда вмешался консервативно настроенный конгрессмен-республиканец Генри Хайд, ярый сторонник Буша.

— Нет, господин президент, это правда, — сказал он. — По вторникам, на совещаниях Республиканской партии я регулярно оказываюсь в неловком положении. Меня спрашивают о том, чем занимается администрация, а я ничего не могу им ответить. Вы больше ни о чем нам не сообщаете. Ваши люди больше ни о чем нам не сообщают.

— Мы разберемся с этим, — пообещал президент. — Почему бы вам не начать встречаться раз в неделю с Конди?

— Не стоит. Пусть с ней встречается Джо, — ответил он, шокировав этим всех присутствующих. — Он будет держать нас в курсе.

И я начал встречаться с советником президента по национальной безопасности Кондолизой Райс. Оговоренные президентом встречи на практике редко случались раз в неделю, а когда нам все-таки удавалось встретиться, я отнюдь не чувствовал себя в курсе дела. Я усердно трудился, чтобы сообщать ей обо всем, что мы делаем с Чаком Хэйгелом и Ричардом Лугаром, моими коллегами-республиканцами из комитета по международным отношениям. Тогда мы работали над тем, чтобы развить дипломатические отношения с Ираном и Северной Кореей. Я также пересказывал ей все, что, насколько я знал, происходило в Афганистане. Я отчетливо помню, как говорил ей, что полевые командиры снова начали поднимать головы, и мы должны были сделать что-нибудь, чтобы продемонстрировать нашу поддержку правительству Карзая. Иначе полевые командиры начнут своевольничать и страна опять расколется. Она посмотрела на меня и просто сказала, что у Афганистана все время проблемы с полевыми командирами и что с этим ничего нельзя сделать.

Я помню, как подумал: «Стоп. Погодите-ка. До сих пор администрация говорила совсем другое». В этот момент, в общем-то, и умерла моя надежда на то, что Белый дом всерьез собрался помогать Афганистану вернуть централизованную власть, единую армию и создать экономику, не опирающуюся на выращивание мака. Я вышел из кабинета и сказал своему начальнику отдела кадров комитета по международным отношениям, что Белый дом меняет политический курс.

С тех самых пор, как я вернулся из Афганистана, мне не давал покоя разговор с одним из министров Карзая. Он был несколько обескуражен тем, что администрация не отдала должное роли Северного альянса в свержении «Талибана»[106]. Его также беспокоила мысль о том, что США могут бросить Афганистан на произвол судьбы. Он радовался тому, что «Талибан» лишился своей власти, но боялся, что мы тут же протрубим о своей победе, бросим новое правительство и, быть может, вернемся ради еще одного трехнедельного блицкрига, если «Талибан» оправится настолько, чтобы вновь стать серьезной угрозой. Он опасался, что Америка просто «осушит болото», когда вода снова вернется. «Мы поддерживали вас, поэтому вы обязаны помочь нам, — сказал он мне. — А если вы этого не сделаете, в следующий раз мы вас не поддержим». В январе 2002-го я с чистой совестью убеждал афганского министра в обратном. Я действительно думал, что слова президента Буша о защите и восстановлении Афганистана не разойдутся с делом. Однако несколько месяцев спустя, по окончании встречи с советником президента по национальной безопасности Кондолизой Райс, я понял, что администрация Буша не сдержит обещания.

Слова госсекретаря Пауэлла в то время явно не долетали до президента. На самом деле я полагал, что неоконсерваторы в администрации крайне эффективно взяли в оборот Джорджа Буша-младшего, по сути, сыграв на его наивной вере в то, что он сможет обезопасить нас, насаждая демократию по всему миру. Поэтому я попросил своих сотрудников рассказать мне о том, что из себя представляют неоконсерваторы. Меня поразили несколько вещей в отношении главных представителей этой идеологии в министерстве обороны — во главе с заместителем министра Полом Вулфовицем. Это были чрезвычайно умные и вдумчивые люди с благими намерениями. И большинство из них действительно верили в свою миссию насаждения демократии в странах Ближнего Востока. Они были убеждены, что у Америки есть для этого все необходимое. Нетрудно было понять, как оптимистичный, амбициозный, но прискорбно неподготовленный и неосведомленный президент оказался захвачен этой перспективой. Он просто слишком мало знал, чтобы понимать, как это будет трудно.

Вместе с тем я заметил и признаки назревающего раскола в лагере неоконсерваторов, черту, отделявшую вице-президента Чейни и министра обороны Рамсфелда от искренних идеалистов, верящих в успех своей идеи. В руководителях было больше цинизма. Они могли сколько угодно разглагольствовать о демократизации Ближнего Востока, пока под этим подразумевались так необходимые им военные действия, но тратить серьезные ресурсы, чтобы помочь такой стране, как Афганистан, встать с колен, они не собирались. Они ясно дали понять, что в их планах не было построения государства. Они предпочли бы просто вернуться и «осушить болото», когда «Талибан»[107] вновь начнет представлять угрозу. Когда мы с сенатором Чаком Хэйгелом выступили с законопроектом о выделении дополнительных средств Афганистану, администрация высказалась против.

По мере того как я читал основополагающие труды неоконсерватизма, я начал понимать, что неоконсерваторы сходились в одном: в применении силы (и угрозы этого применения) в качестве основного инструмента для борьбы с террором. Они действительно верили, что избежать дальнейших и более кровавых войн можно было, использовав силу для запугивания потенциальных государств — спонсоров терроризма. Что толку быть единственной сверхдержавой, вопрошали они, если наши политические лидеры не хотят демонстрировать наше ошеломительное военное превосходство и пользоваться им? Слова «Шок и трепет» были не просто слоганом. Они верили, что можно было запугать страны, ставшие изгоями, и заставить их подчиняться.

Вулфовиц постоянно доказывал, что террористы не могут существовать без государств-спонсоров, что у бен Ладена и «Аль-Каиды»[108] просто обязано быть государство-спонсор. Они строили теории о том ужасном новом мире, в котором мы жили, и определяли самые большие угрозы — Северную Корею, Иран и Ирак. Чейни на пустом месте выдумал какую-то связь между иракским диктатором Саддамом Хусейном и терактами «Аль-Каиды»11 сентября. Свержение «Талибана» стало хорошим стартом для неоконсерваторов, но они думали, что справиться со всеми остальными недовольными мира и избежать более масштабной войны можно, убрав одного из лидеров «оси зла» так, чтобы остальные содрогнулись. Они хотели воспользоваться феноменальной военной мощью нашей страны, чтобы дать понять всем раз и навсегда: поддержите террористов, и мы сотрем вас с лица земли. И многим представителям неоконсервативного движения попытки найти союзников и партнеров по коалиции в войне с террором казались лишними. Они полагали, что если неодобрение всего остального мира не помешает нам воспользоваться своей военной мощью, диктаторы потенциальных стран-изгоев одумаются. Они поймут, что с нами шутки плохи и что Европа, демонстрировавшая трусость и безразличие, их не защитит. Вы или с нами, как любил говорить Буш о своей «войне с террором», или против нас.

Я считал этот подход огромной ошибкой. Практика показывала, что террористические группировки не строили тренировочных лагерей в странах под управлением сильных правительств или диктаторов; они находили приют в распавшихся государствах и крепли в вакууме власти. Другой большой ошибкой неоконсерваторов, по моему мнению, было использование угроз и военной силы в качестве основного инструмента для борьбы с террором. Неожиданными последствиями терактов 11 сентября стали проявления глубокой симпатии по отношению к США там, где никто не ожидал. Мой старый учитель, губернатор Гарриман, увидел бы в этом возможность завязать нужные связи. Я и мои коллеги-республиканцы по комитету Сената по международным отношениям усердно трудились, чтобы вступить в диалог как с нашими друзьями, так и с врагами. С согласия Кондолизы Райс мы с сенатором Хэйгелом работали над установлением контакта с Ираном; с сенатором Лугаром мы говорили о необходимости прямого взаимодействия с Северной Кореей. Мы считали, что единственный способ не дать Ким Чен Иру произвести еще больше оружейного плутония — это начать с ним переговоры, направленные на заключение пакта о ненападении. Вот чего северокорейский лидер добивался на самом деле. Я ратовал за то, чтобы неоконсерваторы воздержались и не угрожали ему «сменой режима», но это было все равно что просить католика отречься от Святой Троицы.

Тем временем, поскольку Буш поручил Рамсфелду начать разработку планов вторжения США в Ирак, поползли слухи по поводу свержения Саддама Хусейна. Буш решил, что из трех стран «оси зла» Ирак способен оказать наименьшее вооруженное сопротивление, и, полагал я, Чейни и Рамсфелд подталкивали его к идее вторжения. Президент уже изложил свою «доктрину Буша», переосмыслив правила защиты Америки. «На протяжении большей части прошлого столетия оборона Америки строилась на принципах сдерживания и устрашения, выработанных во времена „холодной войны“», — сказал он выпускникам Вест-Пойнтской военной академии США на церемонии вручения дипломов 1 июня 2002 года.

В некоторых случаях эти стратегии все еще применимы. Но новые угрозы требуют новых решений. Устрашение — обещание мощнейшего ответного удара по стране — не значит ничего для подпольных террористических группировок, которым не нужно защищать ни свою страну, ни своих граждан. Сдерживание невозможно, когда неуравновешенные диктаторы, располагающие оружием массового уничтожения, могут в любой момент отправить это оружие ракетой или тайно снабжать им союзников-террористов. …Войну с террором не выиграть, уйдя в оборону. Мы должны сразиться с врагом, сорвать его планы, противостоять самым страшным угрозам еще до того, как они возникнут. В этом новом мире единственный путь к безопасности — это путь действия. И эта страна будет действовать. …Наша безопасность потребует преобразования армии, которую вы поведете, армии, которая должна быть готова ударить в любой момент по любому уголку мира. И для нашей же безопасности все американцы должны быть дальновидными и решительными, быть готовыми к упреждающим действиям, когда это необходимо, чтобы отстоять нашу свободу и наши жизни… Вместе с нашими друзьями и союзниками мы должны помешать распространению оружия и противостоять режимам, спонсирующим терроризм, так, как этого потребует каждый отдельный случай.

Говоря об упреждающих мерах, чиновники администрации начали собирать веские доводы в пользу гипотезы, согласно которой Саддам Хусейн представлял собой серьезную угрозу. Вот уже добрых десять лет он игнорировал требование ООН разоружиться. Директор Центральной разведки Джордж Тенет и еще несколько человек провели для нас брифинг, посвященный оружейному арсеналу Саддама. В отчетах инспекторов ООН еще не были упомянуты тонны химического и биологического оружия, и передавали, что иракский лидер пытается воскресить свою зачахнувшую ядерную программу. Саддама неплохо сдерживал и весь остальной мир, и даже если бы он смог воссоздать негласную программу по разработке ядерного оружия, на создание ядерной бомбы у него ушли бы годы. Я не думал, что он представляет собой угрозу, и я не считал хорошей идеей развязывание войны в Ираке с целью запугать Северную Корею, Иран, Ливию и другие страны. Поэтому 31 июля 2002 года в комитете Сената по международным отношениям я организовал слушания по вопросам угроз, ответов на них и стратегии действий в Ираке. Так же, как и я, республиканец Дик Лугар считал, что важно начать национальный диалог об Ираке, чтобы проинформировать всех американцев. Мы намеревались хладнокровно взглянуть на угрозу, которую Саддам представлял для США и наших союзников, рассмотреть возможные ответы на эту угрозу и оценить последствия каждого такого ответа. «Мы должны задаться вопросом, во сколько нам обойдется интервенция, и рассмотреть ее потенциальное влияние на нашу экономику, — написали мы с сенатором Лугаром в нашей совместной авторской колонке в протоколе в день открытия слушаний. — Нужно определить, какой поддержки можно ожидать от наших союзников на Ближнем Востоке и в Европе. …Каковы будут наши действия после свержения Саддама Хусейна? Над ответом на этот вопрос мы еще не задумывались, хотя он-то, быть может, важнее всех остальных».

За месяц до этого президент лично заверил меня в том, что «никто не планирует» нападать на Ирак, и я был уверен, что госсекретарь Пауэлл пытался отговорить президента от вторжения. Пауэлл не раскрывал своих карт, и мы редко разговаривали, но иногда, когда мы обсуждали причины, по которым вторгаться в Ирак не стоит, он говорил мне: «Позвоните президенту. Скажите ему то, что сказали мне». И все же я чувствовал, что Пауэлл больше не имел былого влияния. Через десять дней после того, как Буш сказал мне, что «никто не планирует», вышел номер Washington Post, в котором сообщалось, что президент уже «подписал приказ разведки, предписывающий ЦРУ провести тайную и комплексную операцию по свержению Саддама Хусейна, включающий полномочия использовать смертоносную силу для захвата иракского президента». Поэтому я не просил администрацию прислать свидетелей — я не хотел их провоцировать. Посредством слушаний я намеревался предать гласности причины, по которым не стоило развязывать войну в Ираке. Я не хотел, чтобы у президента не осталось другого выхода, кроме как начать ее.

Эти два дня экспертных показаний стали хорошим началом информирования страны о колоссальных трудностях открытия еще одного военного фронта. Я никогда не забуду конец заключительного слова Энтони Кордсмана, эксперта по военной стратегии и Ближнему Востоку: «Легкомысленное отношение к этой войне, по-моему, повлечет за собой катастрофические последствия. Мне вспоминается цитата [Биона из Смирны], которой вот уже две тысячи лет: „Мальчишки в шутку бросают в лягушек камни, но лягушки умирают не в шутку, лягушки умирают всерьез“. Это не игра и не то решение, которое можно принять, не вставая с кресла».

Эксперты по вооружению и бывшие инспекторы пришли к единому мнению, что Саддам не представляет непосредственной угрозы для США. До создания ядерного оружия ему оставалось еще от пяти до десяти лет работы. (И если уж говорить о неподконтрольном ядерном вооружении, то волноваться следовало бы из-за того, что осталось на территории бывшего Советского Союза.) Никто не сомневался в том, что военной мощи США будет под силу свергнуть Саддама довольно быстро, даже учитывая риск атак с применением химического или биологического оружия, но свидетели дали понять, что мы не можем рассчитывать ни на военную коалицию, подобную той, что была у нас во время войны в Персидском заливе, ни даже, что весьма вероятно, на международную поддержку, которую нам оказали в Афганистане. Важным союзником могла бы стать Турция, но она вряд ли окажет хоть сколько-нибудь существенную помощь. Даже Саудовская Аравия, наш сильный союзник в регионе, не собиралась вкладывать серьезные деньги. Мировое сообщество поддержало бы нас в стремлении контролировать Саддама, но никто не собирался проливать кровь и тратить деньги, чтобы свергнуть его режим.

Пророческим оказалось выступление о том, чего стоило ожидать после вторжения. Союзники иракского изгнанника Ахмеда Чалаби давали обнадеживающие оценки политической ситуации на местах. Они утверждали, что нас воспримут как освободителей и что многие иракцы будут рады, если у руля встанет «Иракский национальный конгресс», коалиция эмигрантских сил, стремившаяся стать иракским правительством Чалаби после свержения Хусейна. Однако люди, хорошо знакомые с особенностями региона, этого мнения не разделяли. «Мы должны быть готовы оккупировать страну и надолго остаться там, не только опустошая казну, но и рискуя жизнями, — сказал комитету старший научный сотрудник Совета по международным отношениям. — После Саддама Ирак станет демократическим, только если мы будем готовы остаться там на очень долгий срок, принимая на себя, на мой взгляд, очень большой риск жертв и угрозы территориальной целостности Ирака. При демократическом режиме эта страна распадется на части, если только там не будет американских военных сил, которые настоят на ее единстве, и мы должны хорошенько подумать о том, хотим ли мы выступить в качестве инструмента для достижения этой цели». Он считал, что американским войскам придется оставаться в Ираке двадцать лет. Хорошо подкованный экономист полагал, что восстановление Ирака могло обойтись нам в триста миллиардов долларов. Нефтедобыча Ирака покрыла бы лишь малую часть этих затрат. И мало кто всерьез думал, что остальной мир будет щедро спонсировать наши начинания.

Эксперты предвидели возникновение серьезных проблем сразу после свержения Саддама. «Если на следующий же день в Багдаде не установится твердая власть, люди могут приняться мстить, сводить счеты и проливать кровь, особенно в городах», — утверждала профессор Фебе Марр. Исполнительный директор «Иракской организации» предсказывал беспорядки, но не хаос: «Система общественной безопасности рухнет, потому что не останется ни функционирующих сил полиции, ни гражданской службы, ни системы правосудия. …Будет чрезвычайно важно как с политической, так и с технической точек зрения как можно быстрее запустить иракскую экономику, создать рабочие места и заметно повысить уровень жизни в Ираке. Я не могу в достаточной мере выразить то, насколько важно, чтобы иракцы почувствовали — их жизнь стала не хуже, а ощутимо лучше, чем прежде».

«Господин председатель, — сказал сенатор Лугар во время слушаний, — позвольте мне заметить, что все вышесказанное привело меня к мысли о том, что заниматься планированием этого вторжения должно не только министерство обороны, но и другие части государственного аппарата. …Наша задача в Ираке не сводится к устранению угрозы. Появление стабильного, мирного Ирака в наших же интересах. Я предлагаю (что можно счесть сегодня провокацией) составить план. Не просто военный, а всеобъемлющий план, который позволит нам создать коалицию. Если мы сможем грамотно продумать его и представить другим, нас поддержат и Россия, и Франция, и многие другие, и совместными усилиями мы решим иракскую проблему».

Одно из самых поразительных моих наблюдений, сделанных в итоге изучения сотен страниц докладов, было лишь небольшим отступлением. «Если все дело в терроризме, — сказал один из специалистов по Ближнему Востоку, — то мы должны понимать, что вследствие наших действий мотивация терроризма на Ближнем Востоке не исчезнет. И может даже усилиться».

Больше всего меня пугало то, что иракская война может пойти по образу и подобию афганской — быстрая победа плюс несущественные усилия по обеспечению безопасности и восстановлению. С учетом того, что Чейни и Рамсфелд устроили в Афганистане, у меня не было никакой уверенности в том, что эти двое собираются сделать все необходимое, чтобы восстановить Ирак. Я боялся, что он станет очередным болотом, которое они будут периодически осушать. «Учитывая стратегическое местоположение Ирака, его большие запасы нефти и страдания иракского народа, мы не можем позволить себе заменить деспота без гарантий порядка. Было бы ужасно сместить тирана в Ираке, — сказал я на слушаниях, — только для того, чтобы оставить после себя хаос».

Слушания действительно положили начало дискуссиям, в которые включилось множество зрелых специалистов по международным отношениям. Пока Буш проводил большую часть августа в рабочем отпуске на своем ранчо в Кроуфорде, штат Техас, бывшие доверенные лица его отца начали давать ему советы через статьи в газетах. Через несколько недель после окончания слушаний советник Джорджа Буша-старшего по национальной безопасности Брент Скоукрофт предостерег младшего Буша в статье Wall Street Journal. «Доказательств связи Саддама с террористическими организациями мало, а доказательств его причастности к терактам 11 сентября и того меньше, — писал Скоукрофт. — Планы Саддама и в самом деле имеют мало общего с намерениями террористов, которые угрожают нам, и действовать с ними сообща не в его интересах. Он вряд ли рискнет своими вложениями в оружие массового уничтожения и уж точно не станет рисковать своей страной, передавая его террористам, которые используют оружие в своих целях и оставят Багдад в качестве обратного адреса».

Джеймс Бейкер, госсекретарь Буша-старшего, советовал президенту заручиться серьезной поддержкой международного сообщества, прежде чем взяться за Саддама: «Затраты во всех областях будут намного больше, как и политический риск, внутренний и международный, если мы в конечном итоге сделаем это в одиночку или всего лишь с парой других стран».

И я, и Дик Лугар чувствовали, что слушания имели успех, и, быть может, даже слишком большой успех. Двадцать шестого августа на выступлении перед ветеранами зарубежных войн вице-президент Чейни начал публичную кампанию по опровержению всего того, что было сказано на слушаниях, играя на иррациональных страхах людей перед оружейными запасами Саддама Хусейна, а также перед его готовностью пустить в ход оружие.

Иракский режим действительно увлекся усилением своего потенциала в разработке химического и биологического оружия. Ирак продолжает работать над ядерной программой, начатой много лет назад. Это не оружие, направленное на защиту Ирака, это наступательное оружие с целью массового уничтожения, разработанное затем, чтобы Саддам мог угрожать кому угодно в своем регионе или за его пределами. …Многие из нас убеждены, что скоро в руках Саддама окажется ядерное оружие. …Проще говоря, нет никаких сомнений в том, что в распоряжении Саддама Хусейна теперь есть оружие массового уничтожения. И он, вне всякого сомнения, собирает его, чтобы обратить против наших друзей, против наших союзников и против нас.

Разногласия между Пауэллом и Чейни-Рамсфелдом казались серьезнее, чем когда-либо, и я не был уверен в том, кому из них удалось склонить президента на свою сторону. За отношениями Чейни и Буша было интересно наблюдать. Оказавшись в комнате с ними двумя, тут же понимаешь, кто здесь главный — и это Джордж Уокер Буш. Президент обращается с Чейни так же, как он обращается со своим правительством, со своими сотрудниками и со всеми вокруг себя. Я бы не удивился, услышав, что Буш говорит: «Дик, принеси-ка мне чашечку кофе», — и увидев, как Чейни вскакивает и уточняет, добавлять ли в кофе сахар и сливки. Когда я присутствовал на собраниях, где были они оба, Чейни говорил мало. Он просто сидел и слушал, похожий на большую лягушку на бревне. Но когда все уходили, Чейни оставался. Как я предполагал, для того, чтобы дать свой совет.

Во главе с Бушем администрация все еще не говорила ничего определенного. Президент сделал решительный шаг в верном направлении, отправившись 12 сентября в ООН, чтобы доказать, что мир обязан заставить Саддама Хусейна выполнить свое обещание разоружиться после войны в Персидском заливе в 1991 году. Газета Washington Post похвалила президента Буша за то, что он призвал ООН к действию: «Чтобы к требованиям [Совета безопасности ООН] в Багдаде относились серьезно, — гласила редакционная статья, — они должны каждое сопровождать сроком выполнения и санкционировать применение силы в случае неповиновения». Я публично поддержал президента, потому что считал, что он поступил правильно, обратив внимание общественности на Саддама. Если международное право — не пустой звук, то Организации Объединенных Наций пора привести в исполнение резолюцию десятилетней давности, призывавшую Ирак разоружиться и так, чтобы это могли проверить ее инспекторы. «На протяжении более десяти лет Саддам пренебрегал волей международного сообщества, неоднократно отказываясь от своего обязательства уничтожить иракские запасы оружия массового уничтожения, — сказал я на следующий день после выступления Буша. — Наш президент правильно поступил, отправившись в ООН и напомнив всем о том, что Саддам Хусейн — это проблема мирового уровня, и что они обязаны действовать».

Примерно в то же время некоторые чиновники Госдепартамента начали делиться своими опасениями по поводу Чейни, Рамсфелда и неоконсерваторов в министерстве обороны. «Черт бы побрал этих придурков за рекой [в Пентагоне], — жаловался мне по телефону один высокопоставленный чиновник Госдепартамента. — Они просто чокнутые. Они сумасшедшие». Но я все еще был уверен, что президент мог по достоинству оценить то, что делали чиновники Госдепартамента, и что госсекретарь Пауэлл и высокопоставленные генералы из Пентагона могли удержать Буша от развязывания ненужной войны в Ираке.

Примерно через неделю после визита Буша в ООН Белый дом направил в Конгресс проект резолюции, которую они хотели принять. «Президент, — говорилось в нем, — уполномочен использовать все средства, которые он сочтет целесообразными, включая применение силы, для обеспечения выполнения упомянутых выше резолюций Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, а также защиты интересов национальной безопасности США от угрозы, исходящей от Ирака, и начала международного мирного процесса с обеспечением безопасности региона». Текст можно было трактовать широко. В резолюции фактически утверждалось, что даже после того, как Саддам Хусейн разоружится, президент сможет развязать войну из-за отказа Ирака вернуть пленных Бахрейна. Один из моих коллег-республиканцев в комитете по международным отношениям, Чак Хэйгел из Небраски, только качал головой, глядя на свободу действий, которую Белый дом просил Конгресс предоставить президенту. «Там было написано „весь регион“! — скажет Хэйгел одному репортеру несколько лет спустя. — Они могли отправиться и в Грецию, и вообще куда угодно. Входит ли Центральная Азия в этот регион? Думаю, что да! Черт возьми, было ясно, что они имели в виду весь Ближний Восток. Что угодно. Буквально все. Никаких границ. Никаких ограничений». Незадолго до этого Белый дом уже рассматривал возможность обойти Конгресс. Юрисконсульт Белого дома Альберто Гонсалес уже направил президенту докладную записку, в которой говорилось, что ему не нужна одобренная Конгрессом резолюция, чтобы развернуть военные действия в Ираке.

Хэйгел, Лугар и я немедленно приступили к разработке резолюции с формулировками, дающими президенту право применять военную силу для разоружения Саддама только в том случае, если иракский диктатор откажется выполнять требования ООН — и только после того, как другого выхода не останется. Наш проект резолюции обязывал Белый дом докладывать Конгрессу о своих дипломатических успехах в ООН и твердо стоять на том, что оружие Саддама будет представлять серьезную угрозу для США, если Буш развяжет войну без поддержки ООН. Мы также призвали Белый дом докладывать Конгрессу об успехах в поисках союзников для любых военных действий в Ираке. После слушаний, состоявшихся прошлым летом, мы втроем хотели убедиться, что американский народ понимает, во что на самом деле обойдется решение президента Буша втянуть нас в войну в Ираке. Я хотел убедиться, что люди знают о величине расходов на военные действия в долларах. В прогнозе советника Белого дома по экономическим вопросам значилась сумма в 100–200 миллиардов (и эта оценка стоила ему работы). Судя по тому, что я слышал на слушаниях в комитете по международным отношениям, цена обеспечения мира будет еще выше. С учетом значительного снижения налогов Бушем нам пришлось бы отказаться от многих внутренних программ — или взвалить на плечи следующих поколений немалый долг. Американский народ имел право располагать этой информацией. И уж точно заслуживал, взвесив все варианты, знать, насколько мы можем задержаться в Ираке. «Мы должны ясно дать понять американскому народу, что обязательства по Ираку мы возьмем на себя надолго, — говорил я после слушаний. — Считаные дни вполне могут растянуться на десятилетие».

Резолюция Байдена-Лугара быстро набирала популярность. «Господину Бушу следует принять эту резолюцию, — гласила статья Washington Post от 2 октября 2002 года. — Она объединит Конгресс, создав ему надежный тыл, и укажет ему верный путь вперед…» Но когда Белому дому стало ясно, что наша резолюция начинает получать сильную поддержку в Сенате от обеих партий, Буш и Чейни (как я узнал много позже) обратились к Тренту Лотту, лидеру республиканцев. «Требования Буша были весьма настоятельными, — писал Лотт в своей автобиографии. — „Остановите резолюцию Байдена, — инструктировал он меня, — и сделайте так, чтобы его формулировки так и не увидели свет“». Он утверждает, что его также попросили заставить Дика Лугара разделить точку зрения Белого дома. Однажды около десяти вечера мне домой позвонил Лугар, чтобы сообщить мне, что чиновники администрации Буша уговорили конгрессмена-демократа Дика Гефардта помочь им составить более созвучную намерениям Белого дома резолюцию. Лугар сказал, что Лотт и Буш пытались и его заставить отказаться от нашей собственной резолюции, но он дал им понять, что будет стоять на своем. Он сказал, что написание компромиссного варианта Гефардта продвигается быстро, поэтому он считает, что нам лучше выпустить резолюцию Байдена-Лугара за пределы комитета по международным отношениям и выступить с ней перед полным составом Сената на нашей обычной деловой встрече на следующий же день, в противном случае мы рискуем потерять некоторых республиканцев, которые были готовы поддержать нас.

Чтобы иметь возможность представить резолюцию за пределами комитета, мне нужно было, чтобы за нее проголосовали демократы. Поэтому я позвонил лидеру большинства Тому Дэшлу и попросил его провести собрание демократов в комитете, что он и сделал. На следующее утро мы встретились в зале заседаний лидера большинства, и я начал обрисовывать все преимущества резолюции Байдена-Лугара, делая упор на существенные ограничения, которые она наложит на действия президента. Том Дэшл поддержал меня. Но Пол Уэлстон из Миннесоты сказал, что из принципа не может поддержать мою резолюцию. Остальные либералы комитета сказали в сущности то же самое. И тут на меня полились лекции о принципах.

«Избавьте меня от лекций, — сказал я. — Я думал, что нашей целью было сделать все возможное, чтобы предотвратить войну, которой можно избежать. А вы говорите мне, что если мы собираемся наделить президента этими полномочиями, существенно ограниченными по сравнению с теми, что описываются в резолюции, за которую нам придется проголосовать, то вы останетесь верны своим принципам? Неужели хоть кто-то из присутствующих здесь думает, что у Белого дома не найдется пятидесяти пяти голосов в пользу их резолюции, если мы не предложим альтернативу?» Я умолял их хотя бы проголосовать за то, чтобы резолюция Байдена-Лугара была представлена за пределами комитета, но они ясно дали понять, что не сделают этого — из принципа. Им было важно остаться незапятнанными. Я знал, что если не привлеку на свою сторону большинство демократов, более консервативные республиканцы тоже отрекутся от резолюции Байдена-Лугара.

Тем временем сенатор Джо Либерман одобрил формулировки, выработанные Гефардтом в сотрудничестве с Белым домом. Команда Буша добилась многого из того, чего хотела, но не всего. Те из нас, кто оставался на стороне резолюции Байдена-Лугара, были разочарованы, но президент лично заверял всех и каждого, что он исчерпает все возможности дипломатии, прежде чем втянет страну в войну. И было ясно, что ни Пауэлл, ни члены Объединенного комитета начальников штабов не горели желанием воевать в Ираке.

Имея все это в виду, я решил проголосовать за резолюцию. На своем выступлении в сенате 10 октября 2002 года я сказал:

Нам следует поддержать принуждение Ирака к выполнению обязательств перед ООН — так как, несмотря на то что незаконные программы Ирака по разработке и производству оружия массового уничтожения не представляют непосредственной угрозы нашей национальной безопасности, рано или поздно они начнут представлять опасность, если останутся неподконтрольными. А также потому, что убедительное голосование в Конгрессе увеличит вероятность создания новой, более жесткой резолюции ООН об инспекциях вооружений, что, в свою очередь, снизит вероятность новой войны. Это не карт-бланш на применение силы против Ирака по любому поводу. Это разрешение на применение силы тогда, когда это необходимо, чтобы заставить Ирак разоружиться, как он и обещал после войны в Персидском заливе… Эта резолюция не ставит своей целью устранение Саддама. Поступив так, мы рискуем оттолкнуть другие страны, которые не ставят перед собой этой цели и чья поддержка необходима нам для разоружения Ирака и, возможно, его восстановления. Это ослабило бы наши позиции в Организации Объединенных Наций… Соединенные Штаты Америки обладают исключительной способностью действовать в одиночку, когда это необходимо. Мы должны — и порукой тому эта резолюция — сохранить наше право на это. Но действовать в одиночку в Ираке значит потерять намного больше людей, потратить намного больше денег и лишиться влияния по всему миру. Действовать в одиночку — это последнее средство, а не дерзкий ответ тем, у кого наша линия поведения вызывает сомнения… Я также считаю, что у нас есть время разобраться [с Ираком] таким образом, чтобы в изоляции оказался Саддам, а не США; чтобы применение силы стало последней нашей опцией, а не первой; чтобы это привело к желаемым результатам, а не к нежелательным последствиям… Задача Организации Объединенных Наций и Конгресса Соединенных Штатов — помочь [президенту] не сбиться с этого курса. Совет Безопасности ООН должен принять новую жесткую резолюцию, которая наделит инспекторов по вооружениям полномочиями, необходимыми для выполнения этой работы. В резолюции должны быть установлены четкие сроки ее выполнения. И ясно описаны последствия отказа Саддама Хусейна разоружиться, включая разрешение желающим членам ООН применить силу для принуждения к повиновению. …Крайне важно также, чтобы Совет Безопасности ООН правильно понял намерения Конгресса. Его члены не должны сомневаться в нашей готовности решить проблему, связанную с иракским оружием массового уничтожения, включая нашу готовность применить силу в случае необходимости. Активное голосование в Конгрессе за эту резолюцию увеличит вероятность того, что Совет Безопасности примет более жесткую резолюцию.

Я считал, что принятая Конгрессом резолюция обеспечит госсекретарю Пауэллу крепкий тыл, необходимый для того, чтобы Совет Безопасности ООН принял и привел в исполнение новую резолюцию, которая вернет инспекторов в Ирак, удержит Саддама под контролем и тем самым поможет избежать войны. В этом я был не одинок. Я помню, как Пауэлл позвонил мне через несколько месяцев после голосования, когда он проталкивал в ООН идею написания новой резолюции против Саддама Хусейна. В ноябре 2002 года Пауэлл уже добился единогласного принятия Советом Безопасности ООН решительной резолюции; он мастерски прилагал все усилия в ООН, и это должно было стать кульминационным моментом президентского срока Буша. Принятие второй резолюции не обещало быть легким делом, и «ястребы»[109] правительства были этим недовольны, но Пауэлл не сдавался. «У нас может выйти, — решительно сказал он мне. — У нас может получиться избежать войны. Разве это плохо?»

Глава 19 Моя ошибка

Я совершил ошибку. Я недооценил влияние вице-президента Чейни, министра обороны Рамсфелда и других неоконсерваторов; я сильно недооценил их лицемерие и некомпетентность.

Итак, Джордж Буш снова вступил в войну, и именно так, как этого хотели неоконсерваторы — без значительной международной поддержки. Администрация не то чтобы усердно искала поддержки у остального мира и не собиралась заручаться информированным добровольным согласием американского народа. Вице-президент Чейни делал ставку в основном на поддержку иракского народа. «А если вы ошибаетесь и нас воспримут не как освободителей, а как завоевателей, и иракцы начнут оказывать сопротивление, особенно в Багдаде, — спросил вице-президента журналист Тим Рассерт на передаче „Meet the Press“ за три дня до вторжения, — как вы думаете, готов ли американский народ к долгой, дорогостоящей и кровопролитной битве со значительными потерями с американской стороны?»

Чейни ответил так:

Ну, я не думаю, что дела будут обстоять таким образом, Тим, потому что я действительно верю, что нас встретят как освободителей. За последние несколько месяцев я лично разговаривал со многими иракцами, приглашая их в Белый дом. Мы с президентом встречались с ними, различными группами и отдельными лицами, людьми, которые посвятили свою жизнь попыткам изменить извне ситуацию внутри Ирака. Как и Канан Макийя, профессор Брандейского университета, иракец, хорошо знающий свою страну, автор, написавший о ней несколько прекрасных книг, и член демократической оппозиции и сопротивления. То, что мы читаем о народе Ирака, вполне однозначно: он хочет избавиться от Саддама Хусейна и будет приветствовать США как освободителей, когда мы придем, чтобы сделать это.

К сожалению, администрация Буша не связывалась ни с кем в самом Ираке. Они говорили с Ахмедом Чалаби, иракским изгнанником, преувеличившим доказательства жизнеспособности оружейных программ Саддама и откровенно лгавшим о том, что его возвращение с американскими войсками встретит широкое одобрение иракского населения. До меня дошли слухи, что троица Рамсфелд-Чейни-Вулфовиц купила разведку Чалаби оптом. Вскоре после того, как американские войска взяли Багдад и сбросили с пьедестала статую Саддама, стало ясно, почему не следовало полагаться на ненадежного Чалаби. У нас было достаточно людей, чтобы разгромить иракскую армию, но для того, чтобы обеспечить мир, нужно было вдвое больше. Министр Рамсфелд просто не разработал план обеспечения безопасности Ирака; он проигнорировал предупреждение сенатского комитета по международным отношениям о том, что после войны нам потребуется от пяти до шести тысяч обученных военизированных полицейских. Когда в Багдаде начались грабежи, Рамсфелд просто отмахнулся. «Всякое бывает! — заявил он на пресс-конференции. — Свобода — это беспорядок, и свободные люди вольны ошибаться, совершать преступления и поступать плохо. Они также вольны жить своей жизнью и совершать замечательные поступки и создавать удивительные вещи, и так здесь и будет».

Несколько дней спустя я позвонил одному из ключевых сотрудников комитета по международным отношениям, который работал под моим началом, Пуниту Тальвару, и застал его в удивительном месте — в офисе, где Пол Вулфовиц собрал группу иракских эмигрантов, чтобы создать послевоенное правительство, действующее из Багдада. Мои сотрудники следили за послевоенным планированием, но существование этого связанного с ним объекта привлекло внимание Пунита только несколько недель назад, когда кто-то передал ему запись телешоу «60 Minutes», в котором Вулфовиц во время интервью упомянул эту группу. У Пунита ушло почти две недели на то, чтобы получить доступ к секретному объекту — целому этажу в одном из множества зданий оборонного подрядчика в Кристал-Сити. Так вышло, что я позвонил Пуниту, когда он отправился туда на экскурсию, и он был явно встревожен этой самодеятельностью. Пространство делилось на небольшие кабинетики, рассказывал он, под будущие министерства нового иракского правительства, которое, по-видимому, будет управляться Чалаби. С примерно равными промежутками к перегородкам вместо табличек были приклеены развернутые горизонтально листы бумаги: «Министерство обороны», «Министерство финансов», «Министерство внутренних дел» и так далее. Пуниту удалось поговорить с несколькими эмигрантами — будущими министрами, — хотя часть из них уже отправилась в Кувейт. Эмад Дахия, например, вскоре возглавит Совет по восстановлению и развитию Ирака при американском посольстве. Остававшиеся в США эмигранты были явно довольны свержением Саддама, но готовиться к правлению они начали всего за несколько месяцев до вторжения в марте 2003 года и, похоже, мало что знали о функциях различных министерств, которые им придется возглавить в Багдаде. Ни один из них — ни до, ни после вторжения — не имел ни малейшего представления о том, что происходит на местах в Ираке. Багдад в это время горел. Вообще-то большинство министерств было разграблено, руины зданий все еще тлели. Итак, эти ребята готовились быть министрами или «консультировать» министерства, которые разрушались по мере того, как они строили свои планы. Они, как сказал бы Пунит, «не были готовы к прайм-тайму».

Эти люди, спонсируемые министерством обороны, не знали ничего о тщательном сборе информации, который проводил Госдепартамент, и его же плане развития послевоенного Ирака. И ни один из неуклюжих эмигрантов Вулфовица не знал о том, что Госдепом был разработан также и политический план. Америка находилась в состоянии войны, и разлом Сан-Андреас, расколовший надвое внешнеполитическую команду администрации Буша, стал шире, чем когда-либо. Теперь стало ясно отношение президента ко всему происходящему. Буш, в сущности, отложил решение проблемы государственности в Ираке на потом и возложил на Рамсфелда и министерство обороны задачи по обеспечению безопасности и восстановлению страны. Самое неприятное было в том, что комитет Сената по международным отношениям и Госдепартамент уже предсказали возникновение многих проблем, с которыми мы столкнулись: плачевное состояние иракской инфраструктуры; высокую вероятность начала грабежей и сопротивления после войны; неспособность иракской нефтедобычи покрыть затраты на восстановление страны; нужду в пяти тысячах полицейских из числа международных военных сил, которые помогли бы обучить иракских. И, быть может, что самое прискорбное, — очевидно стало все безумие надежды на то, что эмигрантов поддержит местное население.

Я никогда не считал неоконсерваторов вроде Вулфовица плохими людьми; они действовали исходя из самых лучших побуждений и действительно хотели помочь иракскому народу. Свержение Саддама сделало Ирак и весь остальной мир лучше. Но они пребывали в таком безнадежном плену идеологических концепций, которые они выдумали в своих аналитических центрах за последние двадцать лет, что были абсолютно оторваны от реальности.

Джей Гарнер, который был назначен ответственным за Ирак в первые недели после свержения Саддама, начал говорить людям, что если у Белого дома и были какие-то планы по обеспечению безопасности и восстановлению Ирака, с ним ими никто не делился. Тем временем администратор Агентства США по международному развитию публично утверждал, что мы можем восстановить Ирак, потратив всего 1,7 миллиарда долларов. «Таков наш план», — заявил он.

Первого мая 2003 года президент Буш прилетел с визитом на авианосец, находившийся в мирных водах у Сан-Диего, и с транспарантом, возвещавшим о выполнении миссии, объявил, что основные боевые операции в Ираке завершены. Меньше чем через месяц президент скажет: «Мы нашли оружие массового уничтожения». Он ошибался.

Когда человек, которого Рамсфелд выбрал в преемники Гарнера, пришел ко мне, я по-настоящему забеспокоился. Он сразу же начал рассказывать мне все об Ираке и о том, что он собирается сделать, чтобы взять ситуацию в свои руки. Пол Бремер хорошо знал, что именно он должен делать как глава Временной коалиционной администрации в Ираке, но его подход, как мне показалось, совершенно исключал какое-либо знание о том, как там на самом деле обстояли дела. Никаких свидетельств существования плана восстановления по-прежнему не было, поэтому мы с Диком Лугаром решили съездить в Ирак, чтобы посмотреть и послушать, что там происходит. Мы попросили сенатора Чака Хэйгела присоединиться к нам.

Одним из первых, с кем мы встретились в Багдаде, был Пол Бремер. Большая часть нашего разговора была посвящена трудному вопросу о том, как быть с иракскими военными. Мы все опасались, что недавнее решение Бремера о роспуске армии превратит бывших военных в толпу озлобленных безработных мужчин с военной подготовкой. Бремер сказал нам, что недавно он решил снова начать выплачивать жалованье некоторым нижестоящим офицерам, но не собирать армию. Так что теперь, подумал я, нам придется иметь дело с озлобленными безработными мужчинами с военной подготовкой, которые к тому же еще и при деньгах. Затем Бремер заговорил о том, что планирует распродать промышленные предприятия, принадлежавшие государству, и это показалось мне неразумным решением, уходящим корнями в идеологию и мгновенно превратившим Ирак в лабораторию рейганомики на Ближнем Востоке. Это не имело никакого смысла. Ирак был мало приспособлен к такому подходу, и я считал, что из-за этого решения уровень безработицы может возрасти, и тогда мы обеспечим повстанцев потенциальными рекрутами.

В какой-то момент мне надоела уверенность Бремера в том, что все его замыслы увенчаются успехом. «Перед вами стоит очень тяжелая задача, — сказал я ему. — И даже если бы Господь Всемогущий снизошел до нас и дал нам 60 % правильных ответов, наши шансы на успех в этом деле все равно стремились бы к нулю». Но Бремер был непоколебим. Он продолжил, подчеркнув, что ситуация с безопасностью улучшилась с тех пор, как он прибыл в страну. Бремер рассказал нам, что за два месяца, прошедших с момента падения статуи, Временная коалиционная администрация уже обучила тридцать тысяч иракских полицейских. Я позволил себе в этом усомниться. Проведя достаточное количество времени в Косово и Боснии, я знал, сколько в действительности требуется времени, чтобы должным образом подготовить полицию. Поэтому мы отправились в полицейскую академию Багдада, чтобы проверить, как идут дела. Когда мы проезжали мимо площади, где раньше стояла статуя Саддама, я думал о наших шансах на хороший исход в Ираке. И я знал, что команде Буша придется в корне изменить свой план, чтобы из этого вторжения вышло что-то хорошее.

Вне зависимости от того, что делал президент Буш и чьим советам он следовал, я хотел, чтобы мы добились успеха в Ираке. Буш был единственным, кто действительно мог способствовать нашему успеху. Его успех был успехом Америки, а его неудача — неудачей Америки. В июне 2003 года я все еще думал, что у нас есть возможность сделать жизнь в Ираке лучше, чем она была до нас. Я никогда не верил, что мы сможем создать там либеральную демократию, но я был убежден, что мы сможем объединить страну на федеративных началах с соответствующим правительством, где все основные общины — шииты, сунниты и курды — будут иметь своих представителей и долю доходов от нефтедобычи. Ирак будет страной, где уважаются права суннитского меньшинства, страной, которая не станет рассадником или убежищем для террористов, страной, которая не будет представлять угрозы ни для нас, ни для своих соседей.

Я считал, что вернее всего судить об успешности первых предпринятых шагов можно по наличию и состоянию сил полиции. Я уже давно полагаю, что безопасность — это основное требование для любого правительства. Все вытекает из безопасности. В ее отсутствие восстановление не сможет продвигаться, а простые граждане не будут доверять правительству. В ее отсутствие нешуточные разногласия среди иракского населения стали бы еще более заметными. Меня поразил и ободрил тот простой факт, что в тот, первый мой визит некоторые иракцы не представлялись нам как шииты или сунниты, но уже были иракские лидеры, эксплуатирующие межконфессиональную вражду, чтобы отделить шиитов от суннитов, суннитов от курдов и так далее. У нас не было времени, чтобы все исправить. И меня не обрадовало то, что я увидел на основной площадке полицейской подготовки.

Отвечавшего в то время за программу обучения Бернарда Керика нигде не было. Вид самого здания уже давал повод для тревоги. Здание выпотрошили, оставив только торчащие из стен гвозди, и электропроводка, и водопровод оказались выставлены на всеобщее обозрение. Один из американских чиновников на объекте объяснил ситуацию: в Багдаде до войны было много полицейских, но от ветеранов сил полиции было бы мало толку, ведь на самом деле они были просто хорошо вооруженными головорезами Саддама Хусейна. Я помню, как чиновник указал на пяти- или шестиэтажный жилой комплекс неподалеку и рассказал, что если бы в этом здании произошло, например, убийство, они просто повесили бы объявление внизу, в котором всем было бы сказано явиться в полицейский участок. А тех, кто не пришел бы, саддамовская полиция, скорее всего, убила бы. И все это знали. Они были, как нам сказали, немногим больше, чем отрядом наемных убийц. У них не было ни показателей раскрываемости преступлений, ни патрульных машин, ни той подготовки, которая требуется от полицейских в США. Большинство не знали даже, как регулировать дорожное движение.

Когда я спросил, сколько времени потребуется, чтобы подготовить семьдесят пять тысяч профессионалов, мне ответили, что пять лет и еще пять тысяч профессиональных тренеров. Когда я спросил, есть ли у них места для заключенных под арест, мне сказали, что на их обустройство уйдет не меньше двух, а то и трех лет, и то если будет финансирование. В какой-то момент стажеров выгнали на плац, чтобы устроить для нас небольшую демонстрацию. Когда им по-арабски выкрикнули приказ, новобранцы очень старательно, но абсолютно хаотично поспешили построиться. Это было в духе комедий немого кино, и было бы смешно, если бы не было так грустно. Я не мог отделаться от мысли, что эти люди либо невероятно храбры, либо отчаянно нуждаются в жалованьи. Я все еще иногда вспоминаю их, марширующих по этому двору в новеньких синих мундирах, и задаюсь вопросом о том, сколько из них все еще живы; полиция стала первой и самой заметной мишенью повстанцев и вооруженных отрядов непримиримых религиозных фанатиков. Перед отъездом мы спросили иракского офицера, в чем они больше всего нуждаются. Он ответил, что им нужна зеленая форма.

— Но ваша форма совсем новая, — сказал я.

— Полиция Саддама носила зеленое, — пояснил он. — Нас будут слушаться, только если мы будем в зеленом.

Я вышел из этого отделения полиции, мрачно прикидывая наши перспективы в Ираке. Все приложенные до сих пор усилия оборачивались катастрофой.

Американские и британские войска проделывали невероятную работу, но их просто не хватало, чтобы обеспечить безопасность Ирака и его населения. Когда мы вернулись домой, я начал агитировать за отправку в Ирак большего числа военных, а также улучшение подготовки полиции. Помимо этого я призвал администрацию просить другие страны разделить с нашими солдатами чрезвычайное бремя, которое выпало на их долю. В течение следующего года на NBC, CNN, на выступлениях в Сенате и на слушаниях там же, на частных встречах с чиновниками администрации я говорил так громко, как только мог, потому что считал, что мы не можем зря терять время.

Наши эксперты утверждают, что сейчас нам нужно пять с половиной тысяч полицейских, европейских полицейских. Сейчас нам нужно еще двадцать пять тысяч солдат. И это означает, что либо они будут нашими, только нашими, либо мы будем делать это сообща с кем-то еще. И единственный способ сделать что-то сообща — это передать другому не только часть бремени, но и право принимать некоторые решения… Ираку нужны пять с половиной тысяч первоклассных европейских полицейских, жандармов, которые помогут обеспечить мир и безопасность граждан, остановить грабежи, заставить работать светофоры, расследовать убийства и изнасилования, пока мы готовим восемьдесят тысяч новых полицейских… поэтому я умоляю президента переступить через то, что он чувствует в отношении европейцев, и в частности французов и немцев, и обратиться к ним за помощью, потому что я верю — они готовы помочь. Нужно только попросить. …Нам нужны еще тридцать тысяч солдат из других стран, чтобы облегчить нагрузку на наши войска… Нам нужно больше войск. Нам нужно больше полицейских. Нам нужно больше гражданских специалистов. Мы были совершенно не готовы, но сейчас у нас там есть замечательные невероятные люди, у которых нет ресурсов.

Около года спустя, уже во время поездки делегации Конгресса под предводительством лидера демократов Тома Дэшла, я еще раз проверил программу подготовки полицейских. Рамсфелд хвастался, что одел 210 000 иракцев — солдат и полицейских — в форму, поэтому я запланировал посещение главного учебного центра, который к тому времени находился уже посреди иорданской пустыни. Программу обучения вел частный подрядчик, и чиновники провели нашу делегацию через большой зал, в котором новобранцы проходили аудиторную подготовку. В классе, в этом ангаре эхо было настолько сильным, что трудно было расслышать даже кого-то в десяти футах от себя.

Нашими проводниками были весьма компетентная американка и канадский конный полицейский, обучавшие там новобранцев, а также представитель иорданской полиции, сопровождавший нас на всякий случай. Когда они начали рассказывать нам, какую грандиозную и успешную программу они проводят, я оборвал их, подошел ближе и закрыл дверь. Они говорили о шести-, восьминедельной программе подготовки людей к выходу на улицы. «Не нужно этого, — сказал я. — Хорошо?» И попросил их рассказать нам правду о положении дел. У них не было времени на настоящую подготовку. «Эта программа гроша ломаного не стоит, не так ли?» — спросил я.

И тогда один из них просто ответил: «Да, не стоит».

Новобранцы полицейских сил в Иордании обучались в течение пяти месяцев. В Канаде новобранцы обучались в течение шести месяцев. И во всем мире будущих полицейских в течение по меньшей мере полугода обучали боевые офицеры. Эта программа была просто неадекватной. Эта программа была просто-напросто несоразмерна.

Каждые восемь недель инструкторы должны были сажать тысячу иракцев на самолеты и доставлять их на учебную базу в Иордании. Из тысячи, которая должна была отправиться, появлялось, как правило, чуть больше семисот. Не было ни медосмотров, ни психологических обследований. Девять из каждых ста новобранцев были неграмотны. Иногда некоторые новобранцы оказывались уголовными преступниками или даже убийцами, и таких тоже приходилось отправлять обратно домой.

Мы засыпали инструкторов вопросами:

— Вы не знаете, отмечаются ли они в полиции?

— Нет.

— Предусмотрено ли у вас какое-то последующее наставничество?

— Нет.

— Вы имеете хоть какое-то представление об их дальнейшей судьбе?

— Нет.

Они даже толком не знали, попадали ли стажеры вообще потом в полицейские участки. Административные сотрудники программы обучения признались, что на самом деле им нужно было шестнадцатинедельное обучение и следующая за ним шестимесячная менторская программа. В какой-то момент канадец поблагодарил нас за финансирование покупки новых автомобилей для иракской полиции. Он сказал, что надеялся обучать новобранцев здесь, в Иордании, уходу от преследования на машине, но большинство новобранцев никогда не водили машину, поэтому в основном они просто учили их убирать машины с дороги, чтобы те не мешали движению.

Весной и летом 2004 года движение повстанцев набирало обороты. Число погибших американских солдат и мирных иракцев неуклонно росло, и конца этому не было видно. Число погибших американцев приближалось к тысяче. Тем не менее Рамсфелд настаивал на том, что мы добились значительного прогресса, и продолжал утверждать, что Америка одела 210 000 иракцев в военную форму.

Бывали моменты, когда я начинал даже сочувствовать президенту. Мало того что он сам был не осведомлен, несведущ и некомпетентен, так еще и советники, на которых он полагался, обманывали его. Во-первых, Рамсфелд делал рискованные заявления о силах безопасности, в которых не было ни слова правды и ни крупицы политического смысла. Если у иракцев сейчас 210 000 человек отвечают за безопасность, говорил я тогда, то зачем мы отправили туда 130 000 военнослужащих? Как мы можем оправдать отправку в Ирак американских сыновей и дочерей?

Разумеется, небольшому числу американских семей пришлось отпустить кого-то в Ирак. Тяжесть войны легла на плечи среднего класса и бедных американцев, сформировавших подавляющую часть вооруженных сил в Ираке. Солдаты, которых я встретил на Ближнем Востоке, с радостью отправились в Ирак и героически действовали в обескураживающих и постоянно ухудшающихся обстоятельствах. Они были отправлены в Ирак плохо экипированными, недостаточно подготовленными для этой миссии, и их количества не было достаточно для борьбы с повстанцами, которых сбросили со счетов большие шишки из министерства обороны. Во время одной из моих поездок в Ирак я встретил высокого лысого сорвиголову — офицера морской пехоты, который прикладывал все усилия к тому, чтобы ему дали больше людей. «Черт бы их побрал, сенатор, — сказал он мне. — Первое, чему учат в военном училище, — это противодействие повстанцам. Принцип прост — сметать и удерживать. Я посылаю своих парней в провинцию Анбар, и они надирают повстанцам задницы. Они проносятся, зачищают местность, а затем уходят. Мы не можем держать их там, потому что у нас недостаточно войск. Они не могут занять позиции и удерживать их. Они не могут охранять периметр. Они не могут предотвратить проникновение повстанцев на нашу территорию. Повстанцы снова набираются сил, и еще несколько наших ребят погибают, еще раз прочесывая тот же район. Все дело в численности».

Когда я путешествовал по стране, я чувствовал, что американцы разрываются между инстинктивным желанием поддержать нашего президента в военные времена и грызущим их сомнением в том, что у него есть действенный план обеспечения безопасности в Ираке, который позволит им вернуться домой в целости и сохранности. Каждый раз, когда я посещал Ирак, ситуация на местах становилась все хуже. В багдадском аэропорту мы совершили посадку штопором, чтобы по нам было труднее попасть. Солдаты быстро вывели нас из военно-транспортного самолета «С-130», завернули в бронежилеты и вместе с двумя солдатами посадили в вертолет Black Hawk, с боков которого свисали пулеметы. Мы летели со скоростью сто пятьдесят миль в час, в ста футах над Багдадом, с его слоями гигантских бетонных стен, в Зеленую зону[110]. Затем нас повезли на машине со скоростью сорок миль в час, сильно петляя, на встречи, назначенные в безопасной зоне площадью в четыре квадратные мили[111]. Нам больше не разрешалось выходить из машины без веских причин. А точнее, нам не разрешалось выходить из машины, пока специально обученный отряд охраны не откроет дверь. И это в «зеленой зоне»!

Даже тогда, когда их собственные генералы забили тревогу по поводу растущей проблемы межконфессионального насилия, — и ЦРУ начало предупреждать, что Ирак может оказаться на пути к гражданской войне, — гражданские чиновники министерства обороны отказались пересмотреть свою стратегию. Лучше не становилось, а Рамсфелд и Чейни не умнели. Становилось все более очевидно: из-за того, что эти два человека попрали Женевские конвенции, наша страна потеряла моральное превосходство. Они навязывали политические решения, допускавшие отвратительное насилие над заключенными в Абу-Грейбе в Ираке, и поощряли жестокое обращение с мусульманскими заключенными в нашей тюрьме в Гуантанамо на Кубе. Я не стеснялся поносить Рамсфелда. Вскоре после того, как в апреле 2004 года разразился скандал по поводу пыток и издевательств над заключенными в тюрьме Абу-Грейб, меня начали спрашивать, не считаю ли я, что Рамсфелда нужно уволить. И я недвусмысленно отвечал: «Да. Если бы я был президентом, я бы его уволил. Решение, разумеется, за президентом, но что стало с благородным понятием ответственности? — Я думал, что это обязательный тест, который проходят республиканцы. — Подать в отставку для министра будет делом чести. И причина, по которой он должен оставить свой пост, заключается в том, что другие страны просто отказываются с нами сотрудничать. Они не хотят с ним работать».

А потом, когда мы с президентом Бушем и вице-президентом Чейни говорили об Ираке, президент вдруг спросил: «Почему вы продолжаете придираться к Рамми?» Я чувствовал, что это не пустое любопытство — он был зол. «Господин президент, — ответил я, — при всем моем уважении, давайте кое-что проясним: я не призывал к его отставке. Меня спросили, как поступил бы я, будь я президентом. И я сказал, что уволил бы его».

Президент Буш спросил, с чего бы мне его увольнять, и я посмотрел на Чейни. «Господин вице-президент, — сказал я, — я буду полностью откровенен: если бы вы не были должностным лицом, избранным конституционным способом, вас бы я тоже уволил. Причина проста, господин президент: можете ли вы назвать мне хоть один дельный совет, данный вам по поводу войны в Ираке, который сработал бы в итоге? Вот почему, господин президент».

Чейни просто сидел, раскачиваясь, и молчал.

Недавно, на дне рождения жены моего коллеги, я оказался на заднем дворике с сенатором Лугаром и Колином Пауэллом. Хозяйка звала нас внутрь, но Пауэлл явно намеревался остаться во внутреннем дворике, чтобы поговорить. Он жаловался, что Белый дом критикует его за призыв к закрытию тюрьмы Гуантанамо. «Ох уж эти придурки, — помнится, сказал он. — Теперь они злятся на меня. Никакого покоя с ними».

Мы начали вспоминать о том, как имели дело с Бушем в преддверии вторжения в Ирак. Пауэлл покачал головой, рассказывая, как считал, что убедил президента: «Думал, мне удалось до него достучаться. Думал, он согласен. А потом он делает ровно противоположное. Я не знаю, что с ним не так». По мнению Пауэлла, на него просто наседали Рамсфелд и Чейни.

Я помню, как в тот вечер думал о том, как Пауэлл обманывал себя насчет Буша, как будто до сих пор не мог смириться с тем, что два ушлых старикана обошли его в политической игре. Он все никак не мог признать, что президент Буш просто принимал неверные решения. В каком-то смысле я делал то же, что и Пауэлл, — перекладывал вину на приспешников Буша, отобранных им самим. Но в конце концов виноват был президент — и только президент.

Я не ставлю под сомнение мотивы Джорджа Буша. И я понимаю, насколько трудную задачу мы взяли на себя в Ираке. Как я сказал Бремеру, даже если бы Господь Всемогущий каждый раз помогал президенту делать трудный выбор, наши шансы действительно изменить жизнь в Ираке к лучшему стали бы лишь немного выше — настолько это было трудно. Я до сих пор так думаю. Но я считаю, что президент Буш не смог руководить. История сурово осудит его не за ошибки — все мы ошибаемся, — но за упущенные возможности.

Я по-прежнему считаю, что самой большой ошибкой президента было его нежелание говорить с американским народом о том, что потребуется для победы в Ираке. Казалось, он просил лишь небольшой процент населения пожертвовать чем-то, чтобы выиграть войну. Он не сказал им, что за долгие годы в Ирак отправится более ста тысяч солдат. Он не сказал им, что на это может уйти больше трехсот миллиардов долларов. Он не сказал им, что даже заплатив такую высокую цену, они могут не справиться, потому что никому прежде еще не удавалось насильственно изменить жизнь целой страны, не говоря уже обо всем регионе.

Вместо этого он повел нас на войну, по сути, в одиночку, тогда, когда в этом не было необходимости, сразу после самого большого и самого однобокого снижения налогов в истории, с половиной того, что было необходимо для успеха. Администрация Буша посылала отряды на поиски несуществующего оружия массового уничтожения и оставляла сотни тонн боеприпасов без охраны до тех пор, пока их просто не растащили будущие повстанцы. Администрация так и не удосужилась понять, как трудно примирить шиитское большинство, которое так долго истекало кровью при Саддаме, суннитское меньшинство, остававшееся у власти, не говоря уже о курдах, в чьих руках находилась большая часть иракской нефти и которые, несмотря на это, жили в страхе перед вторжением Турции, и сильное центральное правительство в Багдаде.

Президент не дал французам, немцам и русским заключить контракты по восстановлению и отверг предложение президента Франции Жака Ширака — он говорил мне о своей готовности ввести войска в Ирак, если Буш согласится уступить часть контроля НАТО.

Даже летом 2004 года, когда его кампания против Джона Керри получила серьезную поддержку, Джордж Уокер Буш все еще мог разделить тяжесть иракской проблемы с международным сообществом. В этом сила американского президентства. Но тогда потребовалось бы наладить отношения, которые он разорвал в преддверии вторжения, и, возможно, даже проявить некоторое смирение. Предъявляемые к главе страны в связи с этим требования были серьезны как никогда, но то, что мы получили бы взамен, было неоценимо. «Я уверен, что вокруг президента есть люди, которые посоветуют ему отказаться [от идеи обращения к миру]», — сказал я тем летом.

Они скажут ему, что, обратившись к другим странам, он будет выглядеть слабым, что это будет признанием поражения. Я бы сказал им, что час гордыни и высокомерия давно миновал. Пришло время мудрого руководства. И прямо сейчас его может обеспечить только президент США.

Мир не последует за нами, если мы только и будем что потрясать оружием и требовать верности нашему видению просто потому, что верим в свою правоту. Мы должны дать другим причину, по которой они захотят посмотреть на некоторые вещи с нашей точки зрения и проникнуться нашим видением. И эта причина в кои-то веки должна сопровождаться не дешевым лозунгом про свободу и демократию. И не повторным утверждением провальной политики. Ей должна сопутствовать мудрость, с которой мы будем готовы признать свою неправоту, когда ошибемся, и решиться сменить курс и пойти верным путем.