Этот вечер я собирался спокойно провести дома.

Домом мне служил похожий на баржу шестнадцатиметровый жилой катер «Дутый флэш», причал Е-18, Бахья-Мар, Лодердейл.

Дом — это уединение. Задерни везде глухие ночные шторы, задрай люки, включи кондиционер, чтоб его мягкое гудение заглушило доносящийся снаружи шум, — и вот ты уже полностью отрезан от безалаберной жизни на соседнем судне. С таким же успехом можно находиться в ракете по ту сторону Венеры или затаиться под толщей полярных льдов.

Большую каюту я назвал салоном, ибо так величают ее моряки, и это слово напоминает о безделье, моем основном занятии.

Развалясь на угловом диванчике, я изучал карты рифов и отмелей, пытаясь раздуть в себе хоть слабую искру жизненной энергии, побуждающей отправиться на поиски нового места для стоянки «Дутого флэша». Пара «геркулесовских» двигателей по 58 лошадиных сил каждый выжимали верных 6 узлов. И все же не хотелось трогаться с места. Лодердейл мне нравился, но я болтался здесь так долго, что уже не мог разобраться — хорошо это или плохо.

Чуки Мак-Колл ставила какие-то бестолковые спектакли. Она обосновалась у меня, потому что тут было тихо и просторно. Распихала всю мебель по углам, принесла два зеркала из капитанской каюты и водрузила на столик свой маленький трескучий метроном. Она носила старый выцветший ржаво-рыжий леотард[1], залатанный в нескольких местах черной лентой. Темные волосы Чуки поддерживал легкий шарф.

Она много работала. Раз за разом повторяя сценку и постоянно что-то меняя в ней, добивалась наконец желаемого результата и тут же поспешно делала пометки в блокноте.

Танцовщице вообще приходится вкалывать, как шахтеру в забое. Она топала стройными ногами, шипела и корчилась, извиваясь всем телом, а тело у нее было чудо как хорошо. Несмотря на кондиционер, в салоне витал исходивший от нее слабый остро-сладкий запах — запах сильной и крепкой разгоряченной девушки. Отвлекаться и смотреть на нее было приятно. В неярком верхнем свете ее кожа лоснилась от пота.

— А, черт! — сказала она, мрачно изучая свои записи.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, ничего страшного. Просто надо точно определить, кто где будет стоять, а то получается, что они у меня лупят друг дружку руками и ногами. Я и сама иногда путаюсь.

Она принялась что-то вычеркивать, а я вернулся к изучению отмелей на северо-востоке от рифов Успокоения. Она поработала еще минут десять, снова занесла пару строк в блокнот и, тяжело дыша, оперлась о край стола.

— Трэв, милый…

— Да?

— Мы как-то говорили о том, чем ты зарабатываешь на жизнь… Ты меня тогда не дурачил?

— А что я сказал?

— Звучало диковато, однако я склонна тебе верить. Ты заявил, что если у X есть что-то ценное, но вдруг появляется Y, отнимает это что-то и у X нет абсолютно никакого шанса вернуть свое добро, то тогда появляешься ты, вместе с X отбираешь ценности у Y и половину оставляешь себе. Потом… Ты просто живешь на эти деньги, пока они не кончаются. Это и в самом деле так?

— Очень упрощенно, Чук, но в общем все верно.

— И ты никогда не попадал в переделки?

— Когда как. В положении Y большого шума обычно не поднимают. Поскольку я что-то вроде последней надежды, моя доля — пятьдесят процентов. Половина для X много лучше, чем вообще ничего.

— И ты потом держишь язык за зубами?

— Чук, я ведь пока еще не заказал себе визитных карточек. Что бы мне на них написать? «Трэвис Макги. Возвращатель»?

— Но Боже мой, Трэв, сколько таких дел ты сможешь отыскать, лежа на диване, в то время как деньги уже кончаются?

— Вполне достаточно, чтобы прикинуть и выбрать. Это сложная материя, дорогая. Чем замысловатей становится наше общество, тем больше относительно законных способов украсть. Иногда наводят на след старые клиенты. А если взять кипу газет и очень внимательно читать между строк, легко можно наткнуться на толстого счастливчика Y и на ломающего руки X; после чего разумный человек, немного потрудившись, обеспечивает себе очередной период заслуженного отдыха. Вместо пенсии после шестидесяти я пользуюсь им на протяжении всей жизни.

— А если бы сейчас подвернулось что-нибудь в этом роде?

— Давайте сменим тему, мисс Мак-Колл. Почему бы тебе не взять небольшой отпуск и не раскрутить Фрэнка? Мы собрали бы небольшую компанию и сплавали вниз к Маратону. Скажем, четыре джентльмена и шесть леди. Никаких пьянчуг, нытиков, разведенных баб, сомнительного секса, маньяков-фотографов, обгорающих на солнце, или не умеющих плавать личностей, или не…

— Макги, пожалуйста! Я говорю совершенно серьезно.

— И я тоже.

— Я хочу, чтобы ты встретился с одной девушкой. Я взяла ее в труппу месяца два назад. Она немного старше остальных. Раньше танцевала и, веришь ли, быстро вспоминает забытое. Но… Мне кажется, ей нужна помощь. И не знаю, к кому еще она могла бы обратиться. Ее зовут Кэтти Керр.

— Мне очень жаль, Чук, но сейчас у меня полно денег. А лучше всего я работаю, когда начинаю нервничать.

— Но она считает, что речь идет о баснословных деньгах!

Я уставился на нее:

— Считает?

— Ей не удалось увидеть.

— То есть?

— Однажды ночью она слегка перепила и много плакала, я прониклась к ней сочувствием. Ну, она мне все и выложила. Но пусть лучше сама тебе расскажет.

— Как она могла потерять то, чего никогда не видела?

На лице Чуки промелькнула довольная улыбка опытного рыболова: рыба заглотнула наживку.

— Правда, мне очень сложно это объяснить, не стоит и пытаться. Я могу все перепутать. Ну, как, Трэвис? Поговоришь с ней?

Я вздохнул:

— Ладно, приведи ее как-нибудь.

Гибким движением она потянулась ко мне, поймала за запястье и посмотрела на мои часы. Ее дыхание успокоилось. Леотард потемнел от пота и обтягивал ее тело почти так же плотно, как собственная кожа. Она склонилась надо мной.

— Я знала, ты будешь умницей, Трэв. Она придет через двадцать минут.

Я взглянул на нее снизу вверх:

— Вы прирожденная актриса, мисс Мак-Колл!

Она погладила мои волосы.

— Кэтти правда замечательная. Она тебе понравится.

Чуки вернулась на середину салона, снова запустила свой метроном, просмотрела заметки и вернулась к работе, подпрыгивая, приземляясь с глухим стуком и чуть похрюкивая от напряжения. На балете я никогда не сажусь в первый ряд.

Я попробовал вернуться к карте, но не мог сосредоточиться. Теперь придется разговаривать с этой девицей. Но я совершенно не собирался ввязываться в какую-нибудь идиотскую историю. Следующая, операция была уже на подходе, только и ждала меня. Да и других замыслов в запасе предостаточно. Еще одна авантюра казалась явно лишней. Меня позабавило, как Чук интересовалась, где я нахожу себе работу, хотя сама стала живым доказательством того, что не я ищу дело, а дело — меня.

Около девяти раздалось «бим-бом» судового колокола, который я подсоединил к кнопке в будке на пирсе. Если кто-нибудь, проигнорировав этот звон, перешагнул бы через мою цепочку, спустился по трапу и вступил на большой мат, устилающий палубу, он был бы встречен более громким и угрожающим «бом», за которым последовал бы ряд неожиданных и эффектных защитных мер. Жизнь отбила у меня охоту к сюрпризам. Слишком много я их повидал. Они меня огорчают. Устранение всякого риска, который только можно устранить, — вот наиболее надежный способ остаться в живых.

Я врубил свет на палубе и вышел из салона на корму. За мной, шумно дыша, последовала Чуки Мак-Колл.

Я поднялся по трапу и, сняв цепочку, впустил гостью. Подруга Чуки оказалась золотистой блондинкой со стрижкой английского школьника, когда из-под растрепанной соломенной челки на вас смотрят большие глаза. Ради визита ко мне она принарядилась в основном в черное, в ушах — жемчужные клипсы, в руках поблескивающая сумочка.

С трудом переводя дыхание, Чук представила нас друг другу, и мы прошли в салон. Теперь я видел, что по меркам Чук гостья и впрямь старовата. Лет двадцать шесть или двадцать семь. Крепкая блондинка с беспомощными скорбными глазами бассета. Вокруг глаз мелкие морщинки. В освещенной каюте я понял, что черный туалет ей дорого достался. Руки девушки оказались не слишком ухоженными. Под слегка присборенной юбкой безошибочно угадывались сильные ноги танцовщицы.

Чуки сказала:

— Кэтти, не стесняйся и расскажи все Трэвису Макги, как рассказала мне. Я закругляюсь, так что оставляю вас одних. Пойду приму ванну. Ты не против, Трэв?

— Да уж, пожалуйста, прими ванну.

Она дала мне подзатыльник и скрылась в капитанской каюте, притворив за собой дверь.

Кэтти Керр держалась очень напряженно. Я предложил ей выпить, и бурбон со льдом был принят с должной признательностью.

— Не знаю, чем вы сможете мне помочь, — сказала она. — Кажется, все это просто глупо. Я вообще не представляю, что тут можно поделать.

— Не исключено, что поделать ничего нельзя. Давайте сразу решим, что это безнадежно, и перейдем к делу.

— Как-то ночью я после выступления много выпила и рассказала Чук о том, о чем болтать вовсе не следовало.

Ее легкую, чуть в нос, манеру говорить дополнял певучий акцент, по которому без труда распознается уроженка островов.

— Я в некотором роде замужем, — сказала она с вызовом. — Он бросил меня три года назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. У меня пятилетний сынишка, он живет у моей сестры, на острове Кэндл-Ки, я и сама оттуда. Все это несладко, не столько для меня, сколько для малыша Дэви. А ведь так хочется, чтобы у твоего ребенка было все самое лучшее! Может, я слишком много мечтала. Не знаю, ей-богу…

Приходится мириться с тем, что каждый подходит к сути разговора на свой манер.

Она отхлебнула бурбона, вздохнула и поежилась.

— Когда все это случилось, мне было девять лет. Шел сорок пятый. Мой отец тогда вернулся со второй мировой войны. Сержант Дэвид Бэрри. Это моя девичья фамилия, Кэтрин Бэрри. Я назвала моего сына в его честь, хотя, когда мальчик родился, отец давно уже сидел в тюрьме. Я думаю, отец, когда воевал, сумел зашибить деньги, и похоже, большие. И нашел способ привезти их с собой. Какой — не знаю. Он воевал в Бирме и Индии, отсутствовал два года. Он пил, мистер Макги, но был сильным человеком и с характером. Вернулся с фронта морем и сошел в Сан-Франциско. Его собирались перевести куда-то во Флориду и уволить в запас, так что он скоро должен был оказаться дома. Но во Фриско напился и убил какого-то военного. Тут он понял, что, если его заберут, он нас вообще больше не увидит. Поэтому скрылся, бежал. Сумел добраться до дома. Этот побег здорово повредил ему в глазах судей. Суд был военный, трибунал, как положено в таких случаях. Отец появился у нас среди ночи и, когда мы проснулись, просто стоял на причале и смотрел на воду. День был пасмурный. Он рассказал матери о случившемся. Сказал, что скоро за ним придут. Никогда, ни до, ни после, я не видела, чтобы женщина так плакала. Как он и предполагал, его вскоре забрали и приговорили к пожизненному заключению — убитый был офицером. Отца отправили в Ливенуорт, в Канзас. Под Рождество мать села в автобус и поехала к нему. С тех пор, каждое Рождество, так и ездила, пока два года назад не умерла. Если удавалось наскрести достаточно денег, брала с собой меня или мою сестру. Я ездила дважды, сестра — трижды.

На какое-то время Кэтти полностью погрузилась в воспоминания. Очнувшись, взглянула на меня и продолжила:

— Извините. Он надеялся, что его рано или поздно все-таки выпустят. Думаю, его могли бы освободить, но все время что-то мешало. Он даже в тюрьме не хотел угомониться, как удается некоторым. Он был гордым человеком, мистер Макги. Но я должна рассказать вам об одном эпизоде. Это случилось еще до того, как его забрали. Мне было девять, моей сестре — семь. Он сидел на крыльце, обняв нас обеих, и рассказывал о разных прекрасных вещах, которые ожидают нас после его освобождения. У нас, говорил он, будут свои катера и красивые лошади. Мы объездим весь свет. Каждый день станем покупать новые красивые платья. Я никогда потом не забывала об этом. Когда стала старше, напомнила о том разговоре матери. Думала, она посмеется надо мной. Но она сделалась очень серьезной и велела никогда нигде об этом не болтать. Сказала, отец сам со всем разберется и в один прекрасный день у нас все будет хорошо. Как видите, этот день так и не наступил. В прошлом году к нам приехал некто по имени Джуниор Аллен. Человек, который улыбался. Он сказал, что провел пять лет в той же тюрьме и хорошо знал моего отца. Ему было известно о нас столько, сколько мог знать только тот, кому отец все рассказал. Поэтому мы его хорошо приняли. Он поведал, что у него нет своей семьи. Веснушчатый, улыбающийся, острый на язык мужчина с золотыми руками. Он поселился у нас, получил работу на бензоколонке. Деньги нам были тогда кстати. Моя мать уже плохо себя чувствовала, но могла еще присматривать за детьми, когда Кристина, моя сестра, и я работали. Два ее ребенка и мой Дэви — всего трое. Возможно, было бы гораздо лучше, если б Джуниор сблизился с Кристиной. Ее муж погиб в шестьдесят первом во время урагана: задавило обломками ракушечника. Его звали Джейми Хассон. Нашим мужчинам вечно не везло. — Она попыталась улыбнуться. — Беда редко приходит одна.

Бог знает сколько мы повидали. Но Джуниору понравилась я. Когда мы сблизились, моя мать была уже слишком больна, чтобы обращать на что-либо внимание. Есть такие люди, которые, болея, все больше и больше уходят в себя и ничего вокруг не замечают. Кристина знала, что происходит между нами, и осуждала меня. Но Джуниор считал, что после того, как Велли Керр так обошелся со мной, бросив на произвол судьбы, я все равно что разведена. Он, правда, объяснял, что, пока не пройдет семь лет без всяких вестей от Велли, на развод подавать бессмысленно. Теперь-то я знаю, что он лгал.

Я жила с Джуниором Алленом, была близка с ним, и я любила его. Когда мать умерла, мне было легче от того, что он рядом. Это случилось под Рождество. Она мыла овощи, и вдруг согнулась над раковиной, издала короткий звук, словно пискнул котенок, и стала сползать на пол. Больше она не встала, мистер Макги. Кристине пришлось бросить работу и сидеть с детьми, но я и Джуниор работали, так что на жизнь хватало. Была одна странность в том, как он вел себя, пока жил с нами. Я думала, что это из-за того, что он очень сблизился в тюрьме с моим отцом. Он обожал говорить об отце. Не уставал расспрашивать о нем: что тот любил делать, куда любил ездить. Словно пытался жить той же жизнью, какой жил мой отец до войны, когда мне было столько же лет, сколько сейчас Дэви. Теперь я понимаю, чем объяснялись всякие мелочи, которые тогда не казались такими подозрительными, как сейчас. Вспоминаю рыбацкую хижину, которую мой папа построил на маленьком безымянном островке. Я рассказала о ней Джуниору. Назавтра он ушел, весь день проплавал на ялике и вернулся смертельно усталый и страшно злой. Были и другие случаи вроде этого. Теперь я знаю, мистер Макги: он охотился. Охотился за тем, что спрятал, вернувшись, мой отец и благодаря чему мы должны были получить все эти платья, яхты и красивых лошадей. Под разными предлогами перекопал весь сад. Однажды мы проснулись, а Джуниора нет. И столбы по обеим сторонам дороги, ведущей к дому, выворочены с корнем. Мой папа давным-давно вытесал их из каменных глыб; слишком большие и шикарные для такой маленькой аллейки, они были поставлены словно на века. Джуниор повалил их и дал деру, а на месте левого осталось нечто такое, что я даже не могу толком описать. Чешуйки ржавчины, гнилая одежда, похожая на остатки военной формы, кусок проволоки наподобие большой скрепки, рассыпавшаяся маленькая цепочка и еще нечто, вроде крышки непонятно от чего.

А свои вещички он забрал с собой, так что я поняла: все опять как с Велли Керром. Значит, искать его бесполезно. Но три недели спустя он сам объявился на Кэндл-Ки. Не затем, чтобы встретиться со мной. Он вернулся повидать миссис Аткинсон. Это очень красивая женщина. У нее там новый большой дом, и, я думаю, он познакомился с ней на бензоколонке, заливая горючее в бак ее «вандерберда». Люди рассказали мне, что он живет на ее вилле. Вернулся шикарно одетый и на собственном катере и сразу поселился у нее. Рассказывали и смотрели, как я отреагирую. На четвертый день мы столкнулись в городе. Я попыталась заговорить с ним, но он отвернулся и зашагал в другую сторону, а я, кляня себя, побежала за ним. Он сел в ее машину, самой Аткинсон там не было, и с искаженным лицом стал хлопать себя по карманам и материться. Я плакала и все спрашивала его, как же так. Он назвал меня дешевой засранкой, велел возвращаться в эту помойку, из которой я вылезла, и умчался. Многие это видели и слышали, так что им было о чем посудачить. Большая яхта, его собственная, стояла неподалеку, прямо у причала миссис Аткинсон. Она заперла дверь, и они уплыли. Знаю, что она денег на ветер не бросает и купить ему такой катер не могла. Еще я знаю, что, живя с нами, Джуниор никогда не имел лишнего доллара. Но он все искал, искал, искал. И наконец нашел, уехал и вернулся с деньгами. Я не знаю, что тут можно предпринять. Чуки велела все рассказать вам, вот я и рассказала. Не представляю, где он теперь. Не знаю, известно ли это миссис Аткинсон, если она все еще с ним. Но даже если удастся его найти, то что можно сделать?

— Вы не заметили название яхты и порт приписки?

— «Плэй Пен» из Майами. Судно не новое, но надпись свежая. Некоторым он показывал бумаги, подтверждающие его права. Я сказала бы, что это таможенный катер метров двенадцать длиной. Белые надстройки, серый корпус с синей полосой.

— Потом вы покинули Кэндл-Ки?

— Вскоре после этого. Если работала только одна из нас, нам с сестрой просто не хватало на жизнь. Когда я была маленькой, одна туристка заметила, как я в одиночестве танцую, и каждую зиму, приезжая, давала мне бесплатные уроки. До замужества я два года была танцовщицей в Майами. Теперь снова занялась этим, неплохо зарабатываю и посылаю Кристине достаточно, чтобы они держались на плаву. Но в любом случае не хочу возвращаться на Кэндл-Ки.

Кэтти подняла на меня виноватые карие глаза. Она надела лучшее платье, чтобы прийти ко мне. Мир сделал все, чтобы унизить и растоптать эту женщину, но ее дух, здоровый и сильный, остался несломленным. Я почувствовал необъяснимую неприязнь к Джуниору Аллену, человеку, который так славно улыбался, а я бываю не на высоте, когда руководствуюсь эмоциями. Я им вообще не доверяю, как и многим другим вещам вроде пластиковых кредитных карточек, понижения зарплаты, страховых полисов, пенсионных выплат, сбережений на старость, тиканья часов, газет, закладных, проповедей, залогов, дезодорантов, регистратур, почасовой оплаты, политических партий, библиотечных абонементов, телевидения, актрис, торговых палат, карнавальных шествий, прогресса и предсказаний судьбы — им я тоже не доверяю.

Не доверяю всей унылой, мертвящей распланированной сумятице, которую мы затолкали в рамки такой неустойчивой сверкающей конструкции, что, кроме блеска и жалких следов неуклюжих ремонтных работ, смотреть в этом сооружении уже не на что.

Истина — в покорных глазах и невысказанное ужасное обвинение — тоже в покорных глазах измученной молодой женщины, потерявшей надежду и спокойно взирающей на тебя.

Но все это никогда не станет темой лекций жизнерадостного Трэвиса Макги. Кроме всего прочего, я не доверяю полной откровенности.

— Мне надо поразмыслить об этом, Кэтти.

— Конечно, — сказала она, отставляя в сторону пустой стакан.

— Выпьете еще?

— Спасибо, но я лучше пойду.

— Связаться с вами можно через Чук?

— Конечно.

Я проводил ее до дверей. И заметил одну маленькую трогательную деталь. Несмотря на все беды и невзгоды, ее походка, походка настоящей танцовщицы, была быстрой, легкой, уверенной и словно проникнутой странным подобием радости.

Пройдясь по салону, я постучал в дверь и вошел в капитанскую каюту. Чистая одежда Чук была разложена на моей постели, а промокшее от пота трико, словно сброшенная кожа, валялось на полу. Из ванной доносилось невнятное пение вперемежку с шумом и плеском воды.

— Эй! — крикнул я в полуприкрытую дверь.

— Входи, милый. Я не стесняюсь.

В ванной царствовало мыло и пар. Престарелый сибарит из Палм-Бич, на склоне лет заказавший себе эту увеселительную баржу, устроил много маленьких приятных сюрпризов. Одним из них была ванна, бледно-голубое сооружение двух с лишним метров в длину и полутора метров в ширину, наполовину утопленное в полу. Чук растянулась в ней во весь рост, чуть погружаясь и снова выныривая, вся в пару, окруженная облаком черных волос. Роскошная и восхитительная. Она сделала приглашающий жест, и я присел на широкий бортик у ее ног.

Думаю, Чук года двадцать три — двадцать четыре. Впрочем, по лицу можно дать немного больше.

Ее строгие глаза напоминают очи индианок с Дикого Запада, какими их изображают на старых рисунках. В лучшие минуты лицо Чук становится властным и значительным, излучая силу и величие; в худшие порой похоже на маску переодетого для шутовского кордебалета парня из Дортмута. Но это тело, которое я впервые увидел обнаженным, было женское, ослепительное, гладкое, под аккуратными девичьими округлостями — хорошо натренированные мышцы.

Это был откровенный вызов, и я еще не знал, как к нему отнестись. Только чувствовал, что нельзя позволить себе такое всегда и со всякой, особенно с девушкой вроде Чук, наделенной душевной силой и разборчивостью. Она бросила мне этот вызов, но, по сути, была не так вызывающа, как старалась показать.

— Как тебе Кэтти? — сказала она нарочито небрежным тоном.

— Слегка пообтрепалась по краям.

— Еще бы. Как насчет того, чтобы ей помочь?

— Сначала надо многое выяснить. Возможно, даже слишком многое. Я должен, как в сказке, найти то — не знаю что. Может быть, это будет слишком долго и слишком дорого.

— Но не можешь ли ты рассуждать об этом, совершенно ничего не разузнав?

— Я могу предполагать.

— И ничего не делать?

— Зачем тебе все это, Чук?

— Она мне нравится. И жизнь обошлась с ней жестоко.

— На свете полно симпатичных людей, которых постоянно бьют под дых. У них предрасположенность к несчастью. Что-нибудь случается, и небеса обрушиваются им на голову. И ты никак не можешь этого предотвратить.

Она изменила позу и насупилась. Левой рукой я опирался о край ванны. Вдруг она вскинула длинную, горячую, блестящую ногу и влажной голой пяткой прижала к бортику мою ладонь. Ее пальчики легли мне на запястье, и я почувствовал странное слабое пожатие. Смущенная собственной дерзостью, она настороженно взглянула на меня и сказала чуть хриплым голосом:

— В воде хорошо, не правда ли?

Это прозвучало несколько нарочито.

— Кого ты из себя строишь?

Она растерялась.

— Мне просто захотелось тебе это сказать.

— Ты, Чуки Мак-Колл, весьма решительная, честолюбивая и не склонная к импульсивным выходкам особа. Мы знакомы уже несколько месяцев. Я сразу подъехал к тебе, и ты тогда выпроводила меня очень вежливо и твердо. Что теперь у тебя на уме? Вопрос ясный и прямой.

Она убрала ногу.

— К чему эта въедливость, Трэв? Может, это действительно импульсивная выходка. Зачем подобные расспросы?

— Затем, что я неплохо тебя знаю. Догадываюсь, на твоем счету и так немало пострадавших.

— Что ты имеешь в виду?

— Чук, милая, для чисто сексуальных забав ты недостаточно банальна. Ты сложнее. И это лестное и неожиданное предложение должно быть частью какой-то хорошо продуманной программы, какого-то тонко рассчитанного плана.

Она отвела взгляд, и я понял, что попал в точку.

— Как бы там ни было, дорогой, ты здорово меня срезал.

Я улыбнулся:

— Если это, дорогая, просто развлечение, без претензий, условий и вечной скорби в конце, я к твоим услугам. Я тебя люблю. Настолько, чтобы не обманывать, даже если, как сейчас, безумно хочется поддаться искушению. Но потом ты увязнешь в самооправданиях, потому что, как я уже сказал, ты женщина не простая. Женщина сильная. И твое будущее — не я, даже если тебе временами что-то другое мерещится.

Я встал и еще раз взглянул на нее.

— Таковы правила, а решать тебе. Если надумаешь — только свистни.

Я вернулся в салон. Проявив характер, теперь решал, не умнее ли немножко побиться головой о стенку. На моих ладонях остались забавные маленькие канавки от ногтей. Мои уши удлинились, встали торчком и, пока я ходил взад и вперед, все время поворачивались к двери, ожидая тихих призывов.

Когда она наконец вышла, на ней были широкие белые брюки, черная блузка и красная косынка на влажных черных волосах. В маленькой полотняной сумке она уносила свой рабочий костюм. Вид был усталый, пристыженный и жалкий. Она медленно приблизилась ко мне, с моими глазами то и дело встречался ее быстрый взгляд. В этой одежде она казалась худой и совсем незрелой. Взяв пальцами, словно чашечку, ее подбородок, я поцеловал мягкий и теплый покорный индейский рот.

— Что это было? — спросил я.

— Мои счеты с Фрэнком. Довольно грязное дело. Похоже, я пыталась что-то доказать. Теперь чувствую себя последней дурой.

— Не стоит.

Она вздохнула:

— Если бы все случилось иначе, чувствовала бы себя еще хуже. Да. Рано или поздно. Так что спасибо. Ты меня понимаешь лучше, чем я сама себя.

— Мне это далось нелегко, моя дорогая.

Она взглянула на меня исподлобья:

— Что со мной такое? Почему я не могу любить тебя, а не его? Он совершенно ужасный человек. С ним я деградирую, Трэв. Но когда он входит в комнату, я порой чувствую себя готовой растаять от любви. Наверное, поэтому… я так сочувствую Кэтти. Фрэнк — это мой Джуниор Аллен. Пожалуйста, помоги ей.

Я ответил, что подумаю. Проводил Чук в ласковую теплую ночь и долго смотрел вслед ее маленькой машине, с шуршанием увозившей ее со всей нетронутой зрелостью обратно к угрюмому Фрэнку. Я ждал рева аплодисментов, грома фанфар, речей и медалей. Вместо этого слышались шепелявый шепот воды, мягкое жужжание машин, проносившихся по гладкому асфальту, отделявшему нашу бухту от общественного пляжа, мешанина бессмысленных фраз, смех на катерах, алкогольные легато и песня комара, садящегося мне на шею.

Я пнул бетонный пирс и отбил себе пальцы ноги. Нынешние времена — времена партнерства, полного неприкрытого мошенничества. Считается, что место действия кишит восхитительно аморальными красотками, для которых секс — синоним лестного общественного признания. Новая культура. Такие красотки действительно есть, и они доступны в опустошающих количествах, но на всем этом отпечаток удивительной безвкусицы. Не берегущие себя женщины не могут представлять собой большой ценности для мужчин. Они становятся маленьким милым удобством, вроде полотенца для гостей. И все же их характерные словечки и томные стоны, означающие удовольствие и раскрепощенность, так же нарочиты, как вышитые инициалы на гостевых полотенцах. Акта любви достойна только гордая, сложная женщина с душой, полной глубоких, сильных чувств. И только две возможности заполучить такую. Или лжешь, омрачая отношения ощущением собственной подлости, или берешь на себя бремя душевной ответственности, соучастия и постоянства, которые по праву принадлежат ей. Есть только два способа сказать: «Люблю».

Но желание расслабиться — тоже реальность жизни, и я направился к большому, ярко украшенному колесному пароходу. Им владел некто Тигр из Алабамы, и веселье продолжалось здесь денно и нощно. Меня приветствовали невнятными возгласами. Баюкая стакан, я становлюсь особенно дружелюбным, в меру загадочным и остроумным — в общем, то что надо. Внимательно оглядев компании за столиками, я выделил двух. Наконец остановился на цветущей рыжеволосой девушке из Вако по прозвищу Техас Лучше Всех Вас и по имени Молли Би Луччер. Аккуратно извлек ее, слегка подвыпившую, из колоды и отбуксовал на «Дутый флэш». Она встретила это с готовностью, нашла, что «Флэш» — восхитительное суденышко, носилась, словно котенок, взад и вперед, ахая и охая над разными деталями и приспособлениями, пока не подошло неизбежное время ложиться в постель и она не принялась исполнять свой очаровательный общественный долг с натренированной умелостью и врожденным прилежанием. Потом мы отдыхали, обменивались необходимыми комплиментами, она рассказывала мне о своих ужасных проблемах: то ли вернуться на последний курс в колледж, то ли выйти замуж за ужасно в нее влюбленного восхитительного парнишку, то ли, наконец, поехать в Хьюстон работать в одной шикарной страховой компании. Она вздохнула, одарила меня сестринским поцелуйчиком и дружеским шлепком, встала, привела себя в порядок, втиснулась обратно в шорты и прочую сбрую, и, после того как я смешал еще пару коктейлей в стаканах, которые мы прихватили с попойки Тигра, я проводил ее назад и побыл там еще минут пятнадцать, выразив тем самым некоторую благодарность.

Лежа в темноте в своей постели, я почувствовал себя одиноким, дряхлым, безразличным ко всему и обведенным вокруг пальца.

К моей жизни Молли Би имела отношение не большее, чем могла бы иметь резиновая кукла вроде тех, что моряки покупают в японских портах.

И в этой темноте мне вспомнились покорные карие глаза Кэтти Керр под копной соломенных волос. Молли Би, обладательница тугих белых грудей, слегка позолоченных веснушками, никогда не будет так унижена жизнью, потому что никогда не окажется в самой гуще этой жизни. Никто не растопчет ее иллюзий просто потому, что для них нет подходящей почвы. Когда старые иллюзии износятся, Молли всегда найдет новые. Кэтти же от своих неотделима. Иллюзия любви, злым колдовством превращенная в память о стыде.

В этот момент я презирал ту часть самого себя, которая ничем не отличалась от Джуниора Аллена. В какое изумление могли бы повергнуть мои ночные мысли беззаботных компаньонов жизнерадостного Трэвиса Макги — большого смуглого разболтанного морского бродяги, светлоглазого жестковолосого охотника за девочками, грозу рыб и рыбешек, праздношатающегося любителя джина и острого словца, искателя приключений, ниспровергателя, неверующего, спорщика, подвижного, покрытого шрамами парии общества точного расчета.

Но чувства сострадания, гнева и вины лучше прятать поглубже от любых веселых приятелей.

И доставать их ночью.

Макги, старина, ты ведь вправду знаешь, как жить.

Восхитительный старина.

Я собирался спокойно провести этот вечер дома. Но появилась Кэтти Керр и принесла тревогу. Я, наконец, смог себе признаться, что отдающий резиной эпизод с техасским рыжиком произошел не из-за того, что я не позволил себе принять ванну с Чук, а из-за того, что пытался проигнорировать призыв Кэтти. Еще много месяцев я мог бы дрейфовать спокойно. Но Кэтти заронила в мою душу зерна беспокойства, негодования и осознания постыдной необходимости вскарабкаться на верную клячу, стряхнуть ржавчину с доспехов, взять наперевес старое погнутое копье и завопить «Ура!».

Что ж, я принял решение. И немедленно заснул.

На следующее утро я отвязал свой велосипед и направился к гаражу, в котором держал «Мисс Агнесс», оберегая ее от солнца и соленых брызг. В свои преклонные годы она нуждалась в любви и заботе. Уверен, что «Мисс Агнесс» — единственный в Америке «роллс-ройлс», переделанный в пикап. Это машина благородного урожая 1936 года. Видимо, при одном из прежних владельцев с верхней половиной ее задней оконечности приключилось какое-то невероятное несчастье, и хозяин исправил положение таким вот экстравагантным способом. Она из племени больших автомобилей и, несмотря на жестокость хирургов, остается верна семейной традиции не издавать ни звука в течение дня, прожитого на скорости 130 километров в час. Другой идиот покрасил ее в ужасающий голубой «металлик». Увидев ее, съежившуюся и пристыженную, в последнем ряду гигантской автостоянки, я купил не раздумывая и назвал в честь своей учительницы рисования, которая красила волосы в голубой цвет того же оттенка.

«Мисс Агнесс» домчала меня до Майами, и я начал обходить торговцев катерами и яхтами, задавая им разные окольные вопросы. После ленча обнаружил наконец нужную контору «Кимби и Мейер». Согласно их записям, Амброз А. Аллен купил двенадцатиметровый таможенный катер марки «Штадль» еще в марте. В графе «Адрес» значилось: «Отель «Прибрежный». Самого маклера, по имени Джо Честно, не было. Ожидая его возвращения, я позвонил в «Прибрежный». А.-А.Аллен у них не проживал. Джо Честно появился в два тридцать, попахивая хорошим бурбоном. Это был подвижный человек с дубленой кожей, каждую свою фразу он сопровождал смешками и подмигиваниями, словно рассказывал очередной анекдот. Узнав, что я не потенциальный покупатель, он слегка загрустил, но вскоре вновь просветлел, когда я предложил выпить. Мы отправились в одно местечко неподалеку, где каждый знал его, словно родного, и не успели усесться у стойки на табуреты, как он уже отхлебывал из молниеносно поданного стакана.

— По правде говоря, я не верил, что ему действительно нужен катер, — сказал Джо Честно. — Уж я-то знаю, как выглядят люди, покупающие такие суда. А этот мистер Аллен больше походил на матроса, которого наняли прощупать почву. Грязь под ногтями, татуировка на запястье. Очень крутой тип, загорелый, широкоплечий, я бы сказал — могучий мужик. И все время улыбается. Я ему кое-что предложил, и он сразу шустро так заговорил о цене. Тут уж я начал принимать его всерьез. Он остановился на «Джессике-III», как она тогда называлась.

— Хорошее судно?

— Прекрасное, мистер Макги. Много плавало, но за ним хорошо следили. Двигатели сдвоенные, по сто пятьдесят пять лошадей, к тому же форсированные. Лучше не придумаешь, если нужны и скорость и дальность. Отличное оборудование. Если не ошибаюсь, спущено на воду в пятьдесят шестом. Минимум бортовой качки при большой волне. Вышли мы в море, он — за штурвалом, и мне понравилось, как управляет. А вот когда мчались обратно, заставил меня поволноваться. Я думал, мы снесем весь причал. Но тут он дал полный назад — я как раз стоял на носу, — и касание было как поцелуй ребенка. И осматривал судно он грамотно, знал, как и что проверять. Не понадобилось никаких пояснений. И купил катер не торгуясь. Ровно двадцать четыре штуки.

Джо Честно подвинул стакан бармену, посмотрел на меня и сказал:

— Вы сказали бы хоть, что именно вас интересует?

— Просто нужно найти его, Джо. Небольшая услуга нашему общему другу.

— Я малость поволновался за эту сделку и поделился своими опасениями с мистером Кимби, а он связался с адвокатом. Где бы Аллен ни взял эти деньги, по закону они уже наши.

— А чем его деньги не нравятся?

— Не похож он на тех, у кого водятся такие деньжищи. Вот и все. Но как спросишь, где их достал? Может, он какой-нибудь эксцентричный миллионер или скопидом. У него было пять чеков, все из разных банков, причем из нью-йоркских. Четыре по пять тысяч и один на две пятьсот. Разницу он доплатил стодолларовыми купюрами. Согласно договоренности, мы сменили название, взяли оформление документов на себя и оказали еще несколько услуг. Ничего существенного. Так, покрасили ялик, заменили якорный канат и все такое. Пока этим занимались, банк подтвердил прием чеков, так что мы встретились в доке, я вручил ему бумаги, и он принял судно. Знаете, он все время улыбался! Светлые вьющиеся волосы, выгоревшие чуть не до седины, маленькие голубые глазки и улыбка, улыбка, улыбка. По тому, как он вел катер, я все-таки решил, что покупает не для себя, хотя он даже регистрировал его на свое имя. Какой-нибудь фокус с налогами или что-нибудь в этом роде. Хочу сказать, уж больно лихо бросался он этими чеками. Одежда на нем была очень дорогая, но почему-то плохо сидела.

— И с тех пор вы его не видели?

— Не видел и ничего о нем не слышал. Но думаю, он остался доволен покупкой.

— А сколько ему лет?

Джо Честно сдвинул брови:

— Трудно сказать. На вид лет тридцать восемь. В прекрасной форме, быстрый и ловкий. Когда чалились, спрыгнул с борта и, пока я привязывал носовой канат, успел принайтовить и бортовой и кормовой. Чуть ли не бантиками их украсил.

Я заплатил за третью порцию для Джо и оставил его допивать в компании приятелей.

Джуниор Аллен понемногу обретал живые черты. И черты эти становились все более грозными. Он покинул Кэндл-Ки в конце февраля, сорвав там солидный куш. Перебрался в Нью-Йорк и обратил свою добычу в деньги — целиком или частично. Несколько недель спустя вернулся в Майами, купил этот катер и прибыл в Кэндл-Ки к миссис Аткинсон. Но для такого визита нужно быть очень уверенным в себе или очень безрассудным. Ни в каком другом случае человек с судимостью за плечами не стал бы сорить деньгами, особенно там, где разъяренная женщина вполне могла бы сдать его полиции.

Но сделка с катером была очень удачной. Прежде всего, у него теперь есть жилье. Бумаги в порядке, а купленное по всем правилам судно способно пройти осмотр береговой охраны. Теперь ему вряд ли станут задавать лишние вопросы: людей, владеющих посудиной длиннее десяти метров, редко в чем-нибудь подозревают. Я по собственному опыту знал, что судно вроде «Дутого флэша» — самое подходящее место для всякого рода бунтарей. Превратности жизни обходят тебя стороной, все к тебе снисходительны, и с первым же приливом можно смыться.

Но была одна закавыка, о которой Джунион Аллен, возможно, не знал. Парни из налоговой инспекции живо интересуются всяким регистрируемым судном длиной свыше шести метров. Они не любят выпускать людей с такими доходами из поля зрения. Так что эта сделка вполне могла заинтересовать какого-нибудь маленького въедливого чиновника где-нибудь в Джэксонвилле и возбудить в нем настойчивое желание переговорить с Аброзом А. Алленом, покупателем. Но сначала ему придется упомянутого покупателя найти. Любопытно, смогу ли я сделать это раньше?

Я посетил отель «Прибрежный». Он больше походил на континентальный — небольшой, тихий и полный неброской роскоши. Уютный холл напоминал гостиную частного дома. Бледный портье выслушал мой вопрос, растворился в полумраке и долго отсутствовал. Вернувшись, сообщил, что А.-А. Аллен в марте останавливался у них на пять дней и уехал, не оставив нового адреса. При регистрации в качестве адреса указал Кэндл-Ки, до востребования. Он занимал 301-й, один из самых скромных здешних номеров. Мы с портье улыбнулись друг другу. Он с трудом сдержал зевок, прикрыв рот холеной рукой, а я вышел из тенистой прохлады в душное шумное пекло майамского дня.

Теперь следовало обдумать план действий. Мне не хотелось слишком быстро приближаться к Джуниору Аллену. Когда выслеживаешь дичь, неплохо знать, чем она питается, куда ходит на водопой, и где отлеживается, и не имеет ли каких-либо дурных привычек, вроде склонности запутывать следы и кидаться на преследователя. Я не знал еще всех вопросов, которые придется задать, но уже знал, у кого искать ответы. Кэтти, ее сестра, миссис Аткинсон и, возможно, еще кое-кто в Канзасе. А еще неплохо было бы найти кого-нибудь, кто служил с сержантом Дэвидом Бэрри на той давней войне. Этот сержант явно получил неплохую контрибуцию.

Время приближалось к пяти. Я все думал о вопросах, которые задам Кэтти, и брел обратно к своей барже. «Мисс Агнесс» оставил рядом с домом — на случай, если самому придется съездить к Кэтти.

Я разделся до плавок и целый час приводил в порядок «Дутый флэш»: извлек подгнившую секцию в левой части верхней палубы и заменил ее на новую, изготовленную по моему заказу. Солнце слепило глаза, и пот лил с меня градом. Еще одна секция — и с этой частью чертовой посудины будет покончено, а потом я поменял все покрытие на виниловое, удачно имитирующее тиковое дерево. Может, через годы напряженного труда мне наконец удастся довести «Дутый флэш» до кондиции, и для Поддержания порядка будет достаточно нормальных сорока часов в неделю.

Я выиграл этот катер в стад-покер[2] в Палм-Бич, после тридцати часов непрерывного напряжения. К концу четырнадцатого часа я располагал только тем, что уже лежало на столе, — около полутора тысяч. В этой игре я оставался с двумя двойками, двойкой червей сверху и двойкой пик снизу. Один уже бросил карты, и нас за столом стало трое. Они знали, как я обычно играю, и понимали, что у меня должна быть либо пара, либо туз и король в запасе. Я глядел на «две восьмерки», а другой игрок как раз получил парную карту, четверку. «Восьмерки» вычислили его четверки, я оказался между ними и сделал максимальную ставку в шесть сотен. «Две восьмерки» думал слишком долго. Он решил, что я еще не прикупаю, потому что это слишком рискованно при моих финансах, — решил, что я изображаю, будто уже что-то прикупил на мелочи, а сам придерживаю либо туза, либо короля червей. К счастью, ни одна из этих карт еще не выходила.

Он бросил карты. «Пара четверок» реально был вторым. Он пришел к тем же выводам. Я взял деньги, стасовал мои выигрышные карты и кинул их банкомету, но одна из них как-то выскользнула из моих пальцев и открылась. Черная двойка. И я знал: они запомнили этот дутый флэш и дальше уже играли все, что бы я ни заказывал. Да, они играли более двенадцати часов, и было подряд очень-очень много удачных партий и куча старых добрых денег на столе. В последние часы я поставил десять тысяч против этого плавучего дома, а когда проиграл — поставил еще десять, отыграл свои и потом поставил еще раз — и суденышко стало моим. Он захотел еще игру, опять по десять, и собирался поставить свою бразильскую любовницу, но друзья оттащили его прочь, на чем игра и закончилась. Я назвал корабль в честь той достопамятной игры «Дутый флэш» и продал старину «Крадущегося», на котором жил, пока был в стесненных обстоятельствах.

Покончив с физической работой, я побаловал себя теплой ванной и охлажденной бутылкой «Дос-экьюча», черного мексиканского пива, качество которого выше всяких похвал. Потом вытерся и надел костюм, подходящий для летней ночной жизни. С наступлением сумерек послышалось ауканье, показалась Молли Би с высоким бокалом в руке, обожженная солнцем до розовых пятен и по-детски, непосредственно болтавшая с темной гладкокожей хохотушкой, которой она собиралась показать мое восхитительное суденышко. Хохотушку звали Конни, и она была такой же штучкой, созданной для возни и игр, как и ее подружка. Конни все время выкидывала разные коленца, взглядами и недомолвками давала понять, что уже обсудила меня с Молли Би, полностью ее одобрила. Потом, поглядев на меня, вдруг прямо-таки обмерла и приготовилась уединиться со мной, сплавив Молли Би обратно к Тигру. Но по окончании обзорной экскурсии я отослал их обеих, запер лавочку и отправился в центр города, где в одном кафе подают туристские праздничные отбивные за будничную цену, приемлемую для аборигенов. Насытившись, зашагал к набережной, в «Багама рум», где вас приветствует Джой Моррис: «Мы начинаем наше большое летнее представление, в котором участвуют певица Шейла Моррейн и Чуки Мак-Колл со своими «Танцующими островитянками»! По понедельникам закрыто».

Джой Моррис был безвкусным постановщиком унылых пошлостей и непристойных поз. Оркестр — сборный, очень громкий и очень усталый. Шейла Моррейн обладала настоящим милым скромным голоском, деревенскими ухватками и мимикой, а также поразительной фигурой (42–25—38), задрапированной в ткань, напоминающую мокрую паутину. Но Чуки и ее шестеро-в-одной-упряжке были хороши. Она распоряжалась всем: костюмами, светом, хореографией, реквизитом, тщательно отбирала девушек и безжалостно гоняла их на репетициях. За ночь было три выхода, и именно на танцовщицах и держалось все заведение. Адам Тиболт, владелец-управляющий, хорошо знал это.

Первое отделение продолжалось часа два с четвертью, и по крайней мере семьдесят человек пришли посмотреть восьмичасовое шоу. Я нашел свободный табурет в самом конце гудящей как улей стойки бара, постарался не замечать Морриса и Моррейн и сосредоточил все свое внимание на «Танцующих островитянках». Гардероб всех семерых можно было уместить в одном котелке. В потоках голубого света я хорошо видел Кэтти Керр, танцующую в унисон с остальными. Улыбка, застывшая на ее лице, была немного искусственной, стройное мускулистое тело двигалось легко, быстро и без видимых усилий. Ни одной складочки на теле, как у всякого хорошего танцора. Некогда их отращивать, нечего с ними возиться. Только влажный блеск упругой золотой плоти выдает скрытое напряжение. Усталый оркестр, как всегда, старался для Чук изо всех сил, особенно в той части представления, которая остроумно пародировала все подобные шоу на побережье.

Когда номер закончился, я послал Кэтти записку и перешел в кафетерий отеля. Через пять минут она присоединилась ко мне — в старенькой блузке, дешевой юбке и в ярком сценическом гриме. Мы заняли угловой столик. За стеклянной стенкой были видны освещенный бассейн и его вечерние посетители.

— Кэтти, я попробую выяснить, удастся ли что-нибудь сделать.

Карие глаза изучали мое лицо.

— Я глубоко тронута, мистер Макги.

— Трэв. Сокращенно от Трэвис.

— Спасибо, Трэв. Как вы думаете, что-нибудь получится?

— Еще не знаю. Но нам следует заключить что-то вроде соглашения.

— Какого рода?

— Джуниор Аллен нашел то, что прятал ваш отец. Если я узнаю, что это такое или чем это было и где он это взял, то, возможно, найдется человек, которому это принадлежит по праву.

— Краденого мне не нужно.

— Если удастся хоть что-нибудь вернуть, Кэтти, сперва я вычту свои издержки. То, что останется, поделим пополам.

Она немного подумала.

— Мне это кажется справедливым. Ведь иначе я не получу ничего.

— И никому не рассказывайте, о чем договорились. Если спросят, я просто ваш друг.

— Начинаю думать, что так оно и есть. Скажите, а если ничего не получим, как же ваши издержки?

— Это мой риск.

— Неужели я когда-нибудь перестану брать в долг? Бог ты мой, я столько должна! Даже Чуки немного.

— Хочу задать вам несколько вопросов.

— Спрашивайте прямо.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто служил вместе с вашим отцом?

— Нет. Видите ли, он хотел летать. Он пытался добиться допуска к полетам, но был то ли недостаточно молод, то ли недостаточно тренирован, то ли еще что-то. Его призвали в сорок втором. Когда он уехал, мне было шесть лет. Его готовили где-то в Техасе, и в конце концов он оказался… в отделе воздушных перевозок, кажется.

— ВТА? Военно-транспортная авиация?

— Вот-вот. Точно. Так он и оказался в небе. Не управлял самолетами, но все-таки летал на них. Стал командиром экипажа. Мы получали часть его жалованья, и нередко это были стодолларовые чеки, так что дела у него шли хорошо. Однажды пришло сразу три за раз. Мама откладывала что могла, ожидая его возвращения. Как оказалось, делала это не напрасно.

— Но с кем он служил, вы не знаете?

Она наморщила лоб:

— Иногда в письмах упоминались какие-то люди. Он не часто писал. Моя мать хранила эти письма. Не знаю, может, сестра выбросила их после ее смерти? Или они еще лежат где-нибудь? Да, порой в них встречались имена.

— Можем мы завтра поехать к вам домой и поискать?

— Думаю, да.

— Я хотел бы встретиться с вашей сестрой.

— Зачем?

— Любопытно, что она скажет о Джуниоре Аллене.

— Она скажет, что предупреждала меня. Он ей не очень нравился. Могу я рассказать ей, зачем к вам обратилась?

— Нет. Лучше не стоит, Кэтти. Представьте меня как друга. Я сумею навести ее на разговор о Джуниоре Аллене.

— Но что сможет она вам рассказать?

— Может быть, и ничего. А может быть, что-нибудь такое, чего вы не замечали.

— Я буду рада лишний раз повидать Дэви.

— За что Аллена посадили в тюрьму?

— Он говорил, что это чудовищное недоразумение. Пошел в армию и решил стать кадровым военным. Попал в ВМС, был рулевым, плавал на маленьких судах-аварийках, как их называют. Потом перевелся в отдел снабжения, а в пятьдесят седьмом его арестовали за продажу армейского имущества одной гражданской компании. Он признал, что продавал понемногу, но не в таких количествах, как утверждало обвинение. Однако на него навесили все недостачи, разжаловали и упекли на восемь лет в Ливенуорт. Он, правда, вышел через пять. Там он оказался в одной камере с отцом и, когда приехал к нам, говорил, что отец очень просил его нам помочь. Вот такие сказки рассказывал.

— Откуда он родом?

— Из-под Билокси. Вырос на катерах, поэтому его и в армии определили во флот. Говорил, что друзей у него там не осталось.

— И вы в него влюбились?

Она взглянула на меня настороженно и взволнованно:

— Не знаю, была ли это любовь. Я не хотела, чтобы все было так… прямо в моем родном доме, при живой еще тогда матери, и Дэви здесь же. Да еще Кристина и двое ее малышей. Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь не понимаю, как такое могло случиться. Я же все-таки побывала замужем-, и у меня был еще один мужчина, кроме мужа и Джуниора Аллена. Но Джуниор — он совсем другой. Мне трудно без смущения рассказывать постороннему, но вдруг вам важно об этом знать. Так вот. В первый раз он принудил меня силой. Бывал и нежным и любящим, но после… Говорил, что извиняется. Но все равно всегда набрасывался, словно дикий зверь, слишком грубо и слишком часто. Утверждал, что с ним всегда так, вроде не может с собой совладать. И через некоторое время он так изменил меня, что грубость уже не казалась грубостью, и я перестала обращать внимание, сколько раз и где он на меня накидывался. Я жила словно во сне, никогда не просыпаясь до конца, чувствуя себя податливой и одурманенной, не обращая внимания на косые взгляды, зная только то, что он хочет меня и что я хочу его. Он сильный человек и за все время, что мы были вместе, не ослабил своего напора. Обращайся с женщиной так — и голова у нее пойдет кругом, потому что на самом деле это чересчур. Но остановить его было невозможно, а потом я уже и не хотела, привыкла жить этой сумасшедшей жизнью. Так что когда он вернулся и поселился у этой миссис Аткинсон… Я все думала и думала, как же…

Она вздрогнула, словно мокрый щенок, и с жалкой улыбкой сказала наконец:

— Как же он в два счета сумел сделать из меня такую дуру. Я была для него просто очень удобной ширмой, пока он искал то, что спрятал мой отец. А я-то думала все это время, что он интересуется мною. — Она взглянула на часы на стене. — Я должна идти, мне еще готовиться к следующему выступлению. Когда хотите отправиться?

— Может, зайду за вами в половине десятого?

— Лучше я сама подойду утром к вашему катеру, если вы не против.

— Совсем не против, Кэтти.

Она привстала и вдруг снова села, быстро и легко дотронулась до моей руки и тут же отдернула пальцы:

— Не причиняйте ему вреда.

— Что?

— Я не хотела бы чувствовать, что навела на него кого-то, кто причинит ему зло. Умом я понимаю, он дурной человек и заслуживает наказания, но сердцем не хочу, чтобы он поплатился слишком жестоко.

— Хорошо, если он меня сам не вынудит.

— Постарайтесь, чтобы не вынудил.

— Ладно, обещаю.

— Это все, чего я хотела. — Она тряхнула головой. — Мне кажется, вы умный человек. Но он хитер. Он хитер, как зверь. Вы понимаете разницу?

— Да.

Она снова дотронулась до моей руки.

— Будьте осторожны.

Кэтти Керр чопорно восседала рядом со мной на благородных кожаных подушках старушки «Мисс Агнесс». Мы быстро оставили позади Перрати, потом Нараино, потом Флорида-Сити, промчались через Ки-Ларго, Рок-Харбор, Тавернье и, миновав очередной мост, оказались на Кэндл-Ки. Когда Кэтти показала мне поворот, а затем, метров через сто, въезд в аллейку с двумя каменными столбиками по бокам, стало заметно, с каким нетерпением моя спутница ждет встречи со своим ребенком. Узкая дорога вела к старому бревенчатому дому на берегу. Выстроенный из черного кипариса и крепкой сосны, он изрядно просел и потемнел от времени, однако прочно стоял на своем фундаменте, готовый спокойно встретить ураганы, сметающие до основания куда более шикарные сооружения.

Ватага маленьких загорелых ребятишек с криками выскочила из-за сарая и атаковала нас. Когда вопли стихли, я увидел, что их всего трое, все с фамильными льняными кудрями. Кэтти крепко обняла и поцеловала каждого, а потом показала мне Дэви. Она выдала малышам по леденцу, и мальчишки умчались, визжа и облизываясь.

Из дома вышла Кристина. Она была крупнее и смуглее Кэтти. На ней были обрезанные выше колена выцветшие джинсы и разорванная на плече белая мужская футболка. Поправляя волосы, женщина направилась к нам. Ее походка ничем не напоминала грациозную танцующую поступь Кэтти, но Кристина тоже была по-своему привлекательна: неторопливая, сосредоточенная, с волнующим, притягивающим взглядом.

Кэтти представила нас друг другу. У сестры был чуть отсутствующий вид, будто гладкая кожа, плавность движений и излучаемое телом тепло надежно отделяли ее от остального мира. Она была из тех женщин, которые предпочитают приспосабливаться к окружающей жизни чисто физически, примитивно-чувственным образом. Они вынашивают своих детенышей, неосознанно стремясь к физическому удовлетворению. Обычно безмятежно неопрятные, даже запущенные, не ценят прелестей тонкой любовной игры и изящных поз. Питают слабость к земному многоцветью еды, солнца, крепкого сна, материнских забот и страстных ласк. В них скрыто неуловимое великолепие, горячее и буйное, как величие львиц.

Она поцеловала сестру, почесала свою голую руку, сказала, что рада меня видеть и не пройти "ли нам в дом, кофе как раз готов.

В доме было не убрано, повсюду лежал потрепанный травянисто-зеленый ковер, и громоздилась викторианская мебель черного дерева, вся исцарапанная, с обивкой выцветшей и в пятнах. Кристина внесла кофе в белых кружках — густой, терпкий и очень вкусный.

Потом она устроилась на диване, подвернув под себя загорелые ноги, и сказала:

— Я тут подумала, что Лорели Хату подыскивает себе работу, и она могла бы бывать здесь днем за двадцать пять в неделю, а мне, может, удалось бы получать сорок — сорок пять, устройся я официанткой в Кариби, но тогда придется ездить туда и обратно, а с нашим садом все в порядке, да еще шесть долларов я получила на прошлой неделе от Геса за крабов, так что, похоже, вся эта затея не стоит труда, пока с тем, что ты присылаешь, мы вполне справляемся. Но временами бывает одиноко, и поговорить-то не с кем, кроме маленьких детей.

— Ты разобралась с налогами?

— Я сама отвезла деньги, и мистер Олин объяснил мне, откуда набежали эти полпроцента в месяц. Квитанция там, в хлебнице, сестричка.

— Кристина, ну а как вообще все, насчет работы и прочего?

Она ответила Кэтти с легкой улыбкой:

— Макс все еще бывает здесь.

— Ты же собиралась его выгнать.

— Я еще не решила окончательно, — вздохнула Кристина. Потом оглядела меня: — Вы работаете вместе с Кэтти, мистер Макги?

— Нет. Мы познакомились через Чуки Мак-Колл. У меня тут одно дело, немного дальше, вот я и подвез вашу сестру.

Ни с того ни с сего Кэтти спросила:

— Ты выбросила папины письма из армии, когда разбирала мамины вещи?

— Думаю, что нет. Зачем они тебе понадобились?

— Хочу перечитать еще раз.

— Если они где и лежат, то скорее всего в сундуке в задней комнате, где-нибудь сверху.

Кэтти вышла. Я слышал ее быстрые шаги по деревянным ступеням.

— У вас с ней роман? — спросила Кристина.

— Нет.

— Вы женаты?

— Нет.

— Официально она еще замужем за Керром, но она может потребовать признания фактического развода и через полгода будет свободна. Она сильная, красивая и умеет работать. Сейчас выбита из колеи, но тот, кто подарит ей немного радости, увидит совсем другую женщину. Она умеет любить и, когда счастлива, все время смеется и поет.

— Похоже, ее выбила из колеи история с Джуниором Алленом?

Она удивилась:

— Вы все о нем знаете?

— Думаю, почти все.

— Вы, должно быть, очень ей понравились, если она рассказала вам о Джуниоре. Кэтти старше меня годами, но моложе душой. Она плохо разбирается в людях. Я хотела выставить его отсюда. Все смешки да улыбочки, а глаза холодные. Потом он взялся за нее, вскружил ей голову, и тогда уж стало поздно гнать. Поздно было даже рассказать ей, как он лапал меня при любой возможности и хохотал в лицо, когда я называла его разными словами. Я знала, он околачивается здесь не просто так. Он искал, это было видно. Но что и где, я не знала. Он подло с ней обошелся, мистер Макги, а потом смылся. Лучше бы он никогда здесь больше не появлялся. Но он вернулся с нашими деньгами, стал жить с богатой женщиной, и с этим ничегошеньки нельзя было поделать.

— А полиция?

— Полиция? Что бы он там ни нашел, один раз это уже было украдено. А полиция никогда не жаловала семью Бэрри. Когда твой отец умирает в тюрьме, начинаешь смотреть на полицию исподлобья.

— Когда Аллен в последний раз здесь показывался?

Безмятежное лицо напряглось, она вся сжалась от неожиданного подозрения:

— А вы случайно не из полиции?

— Нет. Ничего похожего.

Кристина молчала, ее подозрения таяли. Наконец она слегка кивнула:

— Он приезжал и уезжал. Они вместе уплывали на его катере или жили на ее вилле. А около месяца назад катер исчез, и она осталась одна. На воротах ее дома — объявление о продаже. Она почти не выходит и, говорят, в последнее время много пьет, так что оно, может, и к лучшему, что Джуниор Аллен отбыл.

— Может, и для Кэтти это к лучшему.

— Он позорил ее. Люди видели, что происходит. Они знали, что Керр ушел от нее, а Джуниор Аллен обзывал разными словами, и все это слышали. Над ней смеялись. Однажды я до крови расцарапала одному морду, так что при мне уже больше не смеются. Что Кэтти точно не нужно, так это новые неприятности. Помните об этом. Я не уверена, что какая-нибудь очередная соломинка не переломит ей спину.

— Я не собираюсь доставлять ей неприятности.

— Она теперь хорошо выглядит. Хрупкая, как девочка. — Кристина вздохнула. — А я, похоже, все толстею и толстею.

Кэтти с грохотом спустилась вниз, неся перетянутую резинками мятую картонную коробку.

— Они лежали в самом низу, — сказала она. — И еще там был этот снимок.

Она показала карточку Кристине, потом передала мне. Это была любительская фотография: крепкий мужчина, улыбаясь, сидел на верхней ступеньке крыльца старого дома. Безмятежная хорошенькая женщина в пестром платье сидела рядом. Мужчина одной рукой обнимал смущенную русоволосую девочку лет пяти, прижимавшуюся к нему. Младшая устроилась на коленях у матери, пальцы во рту.

— Прежние времена, — сказала Кэтти задумчиво. — Представь, кто-то пришел бы к нам в тот день и рассказал, чем все это кончится. Думаешь, что-нибудь изменилось бы?

— Хотела бы я, чтобы этот кто-то явился прямо сейчас, — сказала Кристина. — Я бы сумела воспользоваться его сведениями. Мы заждались удачи, сестренка. Мы обе.

Я встал:

— Поеду по своим делам и на обратном пути заберу тебя, Кэт.

— Ждать вас к обеду? — спросила Кристина.

— Лучше не ладо. Не знаю, на сколько придется задержаться.

Город на Кэндл-Ки вытянулся вдоль скоростной автострады. Остров в этом месте сужался. Неподалеку начинался мост, по которому машины выезжали с острова и мчались на юго-запад. Город здорово потрепало в 1960-м, но он выглядел свежим и начищенным, с новыми бензоколонками, прибрежными мотелями, ресторанами, магазинами сувениров и морских снастей, причалами и почтовыми отделениями.

Я остановился у большой бензоколонки. Управляющий составлял у стойки опись имущества. Это был сутулый сморщенный человечек, бледный, как утопленник, с неопрятной черной шевелюрой. Звали его Ролло Уртис. Он встретил меня настороженным взглядом, какой бывает у продавцов.

— Мистер Уртис, моя фамилия Макги. Я пытаюсь разыскать некоего Амброза Аллена. По нашим сведениям, он несколько месяцев работал у вас.

— Джуниор Аллен. Точно. Да, он здесь работал. А в чем, собственно, дело?

— Да дело-то известное. — Я достал из бумажника клочок бумаги, посмотрел на него и положил обратно. — Вот тут неоплаченный счет, двести долларов двенадцать центов. Из отеля «Прибрежный» в Майами. Еще мартовский. Они передали его в наше агентство, а в отеле он отметился как приезжий из Кэндл-Ки.

Управляющий обнажил в ухмылке крупные зубы:

— Это для него теперь мелочь, мистер Джуниор Аллен нынче не обращает внимания на такую ерунду. Если удастся его разыскать, скорее всего расплатится сразу, крупными купюрами, и обронит: «Сдачи не надо, это вам за труды».

— Я вас не совсем понял, мистер Уртис.

— Он уволился в феврале и внезапно разбогател.

— Получил наследство?

— Не уверен, что это точное слово. Люди разное болтают. Его не было около месяца, а вернулся на собственном большом катере, одетый с иголочки, с золотыми часами на руке не меньше долларовой монеты. Я сказал бы: устроил все так, что одна женщина сама отдала ему деньги. Он из тех, кто вынуждает женщин делать вещи, которые при трезвом размышлении им бы вовсе не понравились. Приехав сюда, сразу поселился у сестер Бэрри. Крутой, как сама жизнь. Тогда, в прошлом году, еще была жива их мать. Девчонкам сильно не везло, и той и другой. Кэтти хороша, как картинка, но он быстро заморочил ей голову. А когда получил деньги, бросил ее и переехал к миссис Аткинсон. Это моя давняя клиентка, и я готов был поклясться, что она на такие штучки не клюнет. Но клюнула. И в результате у меня стало одной клиенткой меньше. Бог знает, где Джуниор сейчас. Возможно, миссис Аткинсон знает, но вряд ли вам сообщит. Это для нее больная тема. Уже больше месяца Джуниора Аллена тут никто не видел, вот что я вам скажу.

— Как работник он вас устраивал?

— Если бы не устраивал, я бы его не держал. Нет, вполне годился. Расторопный, хороший ремонтник, просто незаменимый, когда время подпирает. Коллеги его любили. Все время улыбался и всегда находил, что нужно починить или подправить. Разве что был слишком вежлив с женщинами, которых обслуживал, имею в виду — с хорошенькими женщинами. Ну, втирал иногда очки. Но никто не жаловался. Откровенно говоря, я огорчился, когда он уволился. В нынешние времена люди не хотят работать.

— В денежных делах на него можно было положиться?

— Я думаю, да. Не верится, чтоб он остался кому-либо должен после того, как уволился, и если даже и задолжал, то наверняка сумел расплатиться через месяц, когда вернулся. По-моему, он каким-то образом вытянул эти деньги из миссис Аткинсон. Если так, она может жаловаться, а мне не на что.

— Где я могу ее найти?

— Видите вывеску впереди на шоссе? Сразу после нее поверните направо, поезжайте прямо до набережной и опять направо. Ее дом по правой стороне второй. Белый, невысокий и длинный.

Это был один из тех флоридских домов, которые я ненавижу. Всюду камень, кафель, стекло, алюминий. Ледяная, прямо-таки больничная атмосфера. Все эти дома кажутся просто сложной системой коридоров, тамбуром перед так и не построенным вместилищем настоящего тепла и уюта. Попав в эти комнаты, начинаешь ловить себя на мысли, что все время ждешь чего-то плохого. Чувствуешь, вот-вот распахнется дверь, тебя вызовут и прежде, чем тебя наконец отпустят, произойдет что-то ужасное. В таком доме жильцы не оставляют следов, и после их отъезда помещение выглядит так, словно здесь лишь недавно смыли кровь.

Чахлые высохшие кусты заполняли палисадник. Грязно-белый «тандерберд» примостился в двойном гараже. Свежая красно-белая вывеска гласила, что Джефф Бока будет счастлив продать это владение кому угодно. У главного входа я остановился и нажал пластиковую кнопку. В доме раздалось треньканье, потом послышалось приближающееся глухое шлеп-шлеп сандалий по кафелю. Белая дверь распахнулась, и я отбросил все, что успел навоображать о внешности миссис Аткинсон.

Она оказалась высокой стройной женщиной, на вид чуть за тридцать. Кожа резко белела в полумраке, словно изображение на мелкозернистой пленке, и чуть светилась, как у ребенка или у манекенщицы. Форма длинных прекрасных рук и хрупких запястий, темная волна волос и нежные подвижные черты точеного лица производили впечатление чего-то слишком тонко сработанного, слишком тщательно взращенного, слишком красиво изображенного и совершенно несовместимого с естественными жесткостями человеческого существования. Глаза большие, чуть раскосые, очень темные и широко расставленные. На ней были темные бермуды, сандалии и накрахмаленная бело-голубая блузка. Никаких украшений. Губы лишь слегка тронуты помадой.

— Кто вы? Что вам нужно? Кто вы?

Она говорила тихо, быстро и напряженно, прекрасные губы подрагивали. Казалось, она на грани нервного срыва и держит себя в руках с огромным трудом. От нее исходил густой и тяжелый запах бренди. Впрочем, и без того ее выдавали неуверенные движения и бегающий взгляд, который она явно не могла сфокусировать.

— Миссис Аткинсон, меня зовут Трэвис Макги.

— Ну? Ну? Что вам нужно?

Я попробовал принять обезоруживающий вид. Это я умею. У меня подходящее лицо. Загорелый американец. Светлые глаза и ослепительно белые зубы на смуглой скуластой физиономии. Удачные морщинки народного героя в уголках глаз и застенчивая подкупающая улыбка, если потребуется. Мне говорили, что, когда меня вынуждают применять силу, я становлюсь похожим на дьявола, выскочившего из самых жутких закоулков ада, но мне об этом ничего не известно. В зеркале я неизменно вижу лицо этакого молодого инженера из старых фильмов, строящего мост через реку, несмотря на всевозможные напасти, вплоть до отравленной стрелы, торчащей из его мужественного плеча.

Так что вид у меня был совершенно обезоруживающий. Когда тебе что-то дано, грешно этим не пользоваться. Многие грабители выглядят как люди, заслуживающие абсолютного доверия.

Ты используешь свое лицо, чтобы строить гримасы, играть роли, подхватывать реплики. Ежедневно при каждой встрече с любым другим человеком становишься таким, каким, по твоему мнению, тебя хотят видеть или, если у тебя другие цели, как раз таким, каким не хотят. Будь это не так, спрятаться было бы невозможно.

— Я всего лишь хотел поговорить с вами о…

— Я показываю дом только по предварительной договоренности. Таковы условия. Мне очень жаль.

Этот голос и эту дикцию им прививают еще в маленьких школах, в которые они ходят прежде, чем поступить в те большие колледжи, названия которых у всех на слуху.

— Я хотел поговорить с вами о Джуниоре Аллене.

Я предвидел с полсотни возможных реакций на эту фразу, но того, что случилось, никак не ожидал. Ее глаза потускнели, точеные ноздри расширились, челюсть отвисла. Вся ее великолепная стать пропала, и поза стала уродливой.

— Вот и началось, — сказала она дрожащим голосом. — Вот и началось. Я что, подарок? Что-то было оплачено?

Она повернулась и заспешила прочь, споткнулась и чуть не упала, шагнув налево в конце прихожей. Хлопнула невидимая дверь. Я постоял в тишине. Потом услышал приглушенный звук рвоты, отдаленный, совсем тихий, агонизирующий. Лучи полуденного солнца скользнули по светлой поверхности стен. Я вступил в полумрак дома, навстречу прохладному дуновению кондиционера. Соблюдая формальности, прикрыл дверь.

Ей все еще было дурно. Быстро и без шума я обследовал весь дом. Он был захламлен так же, как и дом Кристины, но это была другая разновидность мусора. Стаканы, грязные пепельницы, нетронутая еда, одежда, разбитые в гневе вещи. Но никакие жизненные бури не могли оставить на этом ледяном доме даже царапины. Пожарный рукав, тридцать секунд — и все заблестит в каплях росы. Кроме нас, здесь никого не было. В этом большом доме она жила словно слабое и больное животное в клетке.

Я услышал звук льющейся воды и постучал в закрытую дверь:

— С вами все в порядке?

Послышалось невнятное бормотание. Слов разобрать не смог, но голос звучал скорее утвердительно. Я бродил по дому, и он вызывал раздражение. В кухне я обнаружил гигантскую посудомойку. Найдя большой поднос, я прошелся по комнатам, собирая чашки, стаканы и тарелки. Пришлось сделать три ходки. Засохшую еду счистил в мусорный бак. Макги — домохозяйка. Включив машину, почувствовал себя немного лучше. Вернулся к двери и прислушался. Ни звука.

— Эй! С вами все в порядке?

Дверь отворилась, она вышла и прислонилась к стене прямо возле ванной. Лицо мертвенно-бледное, круги под глазами стали еще больше.

— Вы согласны сюда въехать? — спросила она без всякого выражения.

— Я пришел лишь затем…

— Утром я глянула в зеркало и подумала: с чего-то надо начать, так что я хорошенько вымылась. Несколько раз намылила голову, все терла, терла, потом застелила кровать, нашла даже ящик с чистым бельем, совершенно случайно. Вам везет, не так ли, а? Удивительное совпадение, если только вы хотите начать с чистой страницы.

— Миссис Аткинсон, не думаю, что вы…

В ее взгляде мелькнула жуткая пародия на чувственность, жалкое неприкрытое вожделение.

— Надеюсь, ты в курсе всех моих привычек и склонностей, милый?

— Да выслушайте же меня наконец!

— Надеюсь, ты не рассердишься, если я сначала выпью. После нескольких рюмок становлюсь гораздо лучше.

— Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

— Он ведь предупреждал тебя, я стала жутко костлявой и… — Она оборвала свое отвратительное повествование и уставилась на меня: — Что вы сказали?

— Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

Она отерла губы тыльной стороной ладони.

— Зачем же вы пришли ко мне?

— Хочу вам помочь.

— В чем?

— Вы сами сказали. С чего-то нужно начать.

Она смотрела на меня не понимая, потом — с тяжелым сомнением, и, наконец, постепенно в ее глазах отразилось доверие. Прежде чем я успел ее поймать, она обмякла и рухнула с размаху, ударившись коленями о каменный пол. Скорчившись у плинтуса, она замотала головой и разразилась воющими протяжными рыданиями вперемежку с жалобными. Я сгреб ее в охапку. Когда к ней прикоснулся, ее всю передернуло. Она показалась странно легкой. Я отнес ее в спальню. Когда я уложил ее на свежезастеленную кровать, рыдания внезапно прекратились. Она замерла, как засохшая ветка. Закусив губы, следила за мной пустыми остекленевшими глазами. Я снял с нее сандалии и накрыл пледом. Чтобы ослабить свет, прикрыл жалюзи. Она смотрела на меня все так же беспомощно. Я принес табуретку, поставил возле кровати, сел, взял ее узкую руку, покрытую испариной, и сказал:

— Ну вот. Как вас зовут?

— Лоис.

— Лоис, все в порядке. Поплачьте. Пусть горе выйдет из вас со слезами. Расслабьтесь.

— Я не могу, — прошептала она. И вдруг снова начала рыдать. Выдернув руку, она отвернулась от меня, зарылась лицом в подушки. Рыдания сотрясали ее тело.

Я мог лишь догадываться, что пойдет ей на пользу, а что — во вред. Приходилось действовать наудачу. Я основывался на своем знании психологии одиноких людей. Обычно они жаждут излить душу. Я погладил ее совершенно отстраненно, словно успокаивая испуганного зверька. Сначала она отшатывалась и дергалась при каждом прикосновении, потом лишь вздрагивала, но вскоре и это прошло. Икнув, Лоис свернулась клубочком и затихла, погрузившись в сон.

Я отыскал ключи. Оставив Лоис в затененной комнате, закрыл дверь. Узнав расписание автобусов, я вернулся к Кэтти и отвез ее на автобусную станцию, чтобы она вовремя успела на работу. Объяснил ей ситуацию, не вдаваясь в подробности. Она не спросила, почему я должен здесь задержаться.

Доктора звали Рамирес. Он похож на шведа. Лоис осматривал довольно долго.

Наконец вышел, и мы сели пить плохой кофе моего приготовления.

— Как она?

— Как вы в это впутались, Макги?

— Заехал задать ей парочку вопросов, и она грохнулась в обморок.

Он помешал свой кофе.

— Милосердный самаритянин, да?

— Что-то вроде того.

— Нужно оповестить ее близких.

— Думаете, таковые имеются?

— Тогда нужно учредить опеку. Каково ее финансовое положение?

— Понятия не имею.

— Прекрасный дом. Прекрасная машина.

— Доктор, как она себя чувствует?

— Тут действовало несколько факторов. Недоедание. И еще такая степень алкогольного отравления, что появились слуховые галлюцинации. Но первопричина ее состояния — сильнейший эмоциональный стресс.

— Ваш прогноз?

Он смерил меня оценивающим взглядом.

— Начистоту? Клубочек нервов и кусочек гордости — вот все, что у нее осталось. Держите ее на транквилизаторах. Восстановите силы, давайте ей столько калорийной пищи, сколько сможет съесть. Много сна. И главное — никакого контакта с тем, кто довел ее до этого срыва.

— Может женщину довести до такого мужчина?

— Да, мужчина определенного типа с женщиной подобного типа. Мужчина вроде того, который жил с ней.

— Вы его знали?

— Нет. Но слышал о нем. Сначала он был с Кэтрин Керр, потом вот с этой. Резкий взлет по социальной лестнице, а?

— Следует ли говорить с ней об Аллене?

— Если она захочет. Если сможет вам довериться, такой разговор пойдет ей на пользу.

— Хотел бы я знать, что все-таки случилось?

— Что-то такое, с чем она не могла примириться, с чем она не могла жить.

— С чем она не могла жить?

— Макги, думаю, можно без особого преувеличения сказать, что вы спасли ей жизнь.

— Но вдруг она не захочет довериться мне?

— Как и любому другому. Это тоже следствие душевного расстройства. Сомневаюсь, полезно ли ей оставаться здесь.

— Когда ей можно будет выходить?

— Я забегу завтра примерно в это же время. Тогда и смогу ответить на ваш вопрос. Давайте ей эти таблетки — по одной каждые четыре часа. Вы останетесь здесь с ней?

— Да.

— Омлеты, наваристый суп — столько, сколько она способна съесть. Если вдруг появится сильное возбуждение, пусть примет одну из этих пилюль. Уговорите ее поспать. И беседуйте с ней! Завтра подумаем о сиделке. Похоже, с ней скверно обращались, может, даже били, но у нее крепкий организм.

— Если я останусь здесь, кто-нибудь поднимет шум?

— Вы оба взрослые люди. И вы, Макги, не похожи на идиота-убийцу, который попробовал бы заняться с ней любовью при ее нынешнем состоянии. Я верю вам на слово. Это ускоряет дело. И уж если кому-либо не понравится ваше временное пребывание здесь в качестве санитара, скажите, что это прописал я.

— Я буду слишком занят по хозяйству, чтобы вести лишние разговоры.

— Она совершенно опустошена и разбита. Думаю, теперь проспит долго. Но лучше, чтоб кто-то был здесь, когда она проснется.

Пока Лоис спала, я собрал грязную одежду и постельное белье, отвез в город и сдал в прачечную. Накупил разной снеди. Когда вернулся, она лежала почти в той же позе, в которой я ее оставил, и тихо посапывала. До сумерек я прибирался в доме, время от времени заглядывая к ней.

В какой-то момент, войдя в спальню, я услышал тихий вскрик. Лоис сидела на кровати. Я включил свет. Она смотрела на меня широко раскрытыми и затуманенными глазами.

Соблюдая дистанцию в три метра, я произнес:

— Меня зовут Трэв Макги. Вам стало плохо. Здесь побывал доктор Рамирес. Он вернется завтра. Я останусь в доме, так что вы будете в безопасности.

— Я словно возвращаюсь откуда-то издалека. Я не видела снов, если только… если это не сон.

— Собираюсь приготовить вам немного супа. И дам таблетку.

— Я ничего не хочу.

Я зажег все лампы. Она разглядывала меня. Я уже знал, где что лежит, так что достал не слишком броскую ночную рубашку и халат из китайского шелка и разложил вещи у нее в ногах.

— Если вы в силах, Лоис, переоденьтесь и приготовьтесь ко сну, пока я сварю суп. Ванна вымыта.

— Что происходит? Кто вы?

— Мамочка Макги, — усмехнулся я. — Не спрашивайте. Принимайте все как должное.

Я разогрел консервированный суп, добавил в него сметаны и поджарил один тост с маслом. Когда я вернулся, она была уже в постели. Надела ночную рубашку и пижамную куртку. Свои спутанные черные волосы собрала на затылке и стерла с губ последние следы помады.

— Меня знобит, — сказала она тихим дрожащим голосом. — Можно мне выпить?

— Это зависит от того, как вы справитесь с супом и тостом.

— С супом — да, с тостом — нет.

— Вы можете есть сами?

— Разумеется.

— Примете таблетку?

— Что это?

— Доктор Рамирес сказал — слабый транквилизатор.

Я присел рядом. Она зачерпнула ложкой суп, ее рука дрожала. Ненакрашенные ногти обломались, на изящной шее лиловел старый синяк. Она нервничала, ощущая мой пристальный взгляд, поэтому я принялся болтать о том о сем. Ознакомил ее с умозрительной теорией Макги насчет туристов. Любому жителю Огайо, пересекающему границу Флориды, необходимо прикрепить к поясу металлический ящичек. Каждые девяносто секунд звонит звонок, и из ящичка выскакивает долларовая бумажка. Ближайший абориген хватает ее. Это полностью решает проблему чаевых. В местах, где скапливаются сотни приезжих, стоял бы постоянный трезвон.

Но Лоис было трудно рассмешить. Еще немного, и она бы совсем сломалась. Самое большое, чего я достиг, — это едва уловимая тень улыбки, быстро промелькнувшей на ее лице. Она справилась с двумя третями супа и дважды надкусила тост. Я отставил еду в сторону. Она прилегла и зевнула.

— Нальете мне?

— Попозже.

Она хотела что-то сказать, но глаза ее затуманились и закрылись. Через несколько секунд она спала. Во сне Лоис расслабилась и помолодела. Я погасил в спальне свет. Через час зазвонил телефон. Некто хотел продать мне симпатичную виллу в Марадон-Хейтс.

Пока она спала, я отправился на поиски личных бумаг и вскоре в гостиной за книгами обнаружил традиционную железную коробку. Она с готовностью открылась, легко поддавшись домогательствам согнутой скрепки.

Свидетельство о рождении, брачный контракт, постановление о разводе, ключи от банковского сейфа, разные фамильные документы, декларации о доходах.

Я разложил все это на столе и постепенно составил себе представление о ее нынешнем положении. Три года назад она получила при разводе долю имущества, частью которой был этот дом. Доход ей приносил капитал, помещенный в банк в Хартфорде, штат Коннектикут. Это были семейные деньги, они давали ей немногим больше семи сотен долларов в месяц без права распорядиться основным капиталом. В девичестве ее фамилия была Фейрли. Ее старший брат живет в Нью-Хейвене. Д. Харпер Фейрли. На столике в прихожей громоздилась куча нераспечатанной почты. Я просмотрел ее и обнаружил, что самые разные люди гневно требуют оплаты своих счетов. Еще я нашел конверты с чеками из ее банка, тоже нераспечатанные, за май, июнь и июль. Ее собственная чековая книжка лежала в верхнем ящике бюро в гостиной. Бюро представляло собой этакую новомодную штуку, встроенную в стену. Лоис уже некоторое время не производила перерасчет, и на глаз я прикинул, что у нее на счету еще осталась пара сотен долларов.

В девять тридцать я позвонил Д. Харперу Фейрли в Нью-Хейвен. Мне сказали, что он болен и не может подойти к телефону. Я попросил позвать его жену и услышал мягкий приятный голос.

— Мистер Макги, Лоис, возможно, говорила вам, что два месяца назад у Харпера случился тяжелый сердечный приступ. Уже несколько недель он прикован к постели, и сколько все это еще продлится, неизвестно. Уверяю вас, ее переезд сюда совершенно невозможен. Вы знаете, он ее единственный близкий родственник. А я-то удивлялась, что ее давно не слышно. Если она попала в переделку и нуждается в помощи, мы можем только надеяться, что скоро все уладится. Мы пока в самом деле ни на что большее не способны. У нас трое детей-школьников, мистер Макги. Я даже не хочу говорить обо всем этом Харперу. Боюсь лишний раз его волновать. Я даже врала ему, что Лоис звонила, что с ней все в порядке и она беспокоится за брата.

— Через несколько дней я точно выясню, что с ней и что нужно предпринять.

— Я знаю, что у нее там есть хорошие друзья.

— В последнее время — нет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне кажется, она порвала со своими хорошими друзьями.

— Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она будет в состоянии. Я очень переживаю из-за нее, но ничем не могу помочь. Я сейчас не вправе оставить Харпера и не имею возможности принять ее у себя.

Значит, отсюда помощи ждать не приходится. К тому же женщину слишком интересовало, кто я такой. Я почувствовал, что Лоис не очень ладила с женой брата. А я-то надеялся, что кто-нибудь явится сюда и возьмет на себя заботу о больной. Да, похоже, я встал здесь на прикол, по крайней мере временно.

Я постелил себе в соседней со спальней комнате. Обе двери оставил открытыми.

Среди ночи меня разбудил звук бьющегося стекла. Натянув брюки, я пошел посмотреть, что происходит. Ее кровать была пуста. Ночная рубашка и пижамная куртка валялись на полу. Рубашка была разодрана в клочья.

Я обнаружил Лоис в кухонной нише, где она воевала с бутылками. Включил свет, и в белом сиянии флюоресцентных ламп она обернулась ко мне — нагая, стоящая среди разлитого ликера и разбитого стекла. Женщина смотрела прямо на меня, но вряд ли узнавала.

— Где Фанка? — выкрикнула она. — Где Фанка? Я слышала ее пение.

Она была прекрасно сложена, но слишком худа. Под кожей проступали кости, жалко торчали ребра. Кроме худосочной груди и бедер, на теле не было ни грамма жировой ткани, а живот припух, как у голодающих. Я поднял ее на руки. Чудом она не порезалась. Вдруг с неожиданной силой она принялась вырываться, скуля, царапаясь и кусаясь. Я отнес ее назад в постель и, когда она перестала сопротивляться, заставил ее проглотить еще одну таблетку. Та вскоре подействовала. Я выключил свет и сел рядом с Лоис. Она крепко держала меня за руку и боролась с действием лекарства, то погружаясь в полусон, то снова пытаясь встряхнуться. Я мало что понимал из ее бормотания. Казалось, иногда она обращалась ко мне, иногда снова вспоминала недавнее прошлое.

Вдруг она совершенно внятно и твердо, с глубоким возмущением взрослого человека произнесла:

— Я не буду этого делать!

И тут же повторила, но уже дрожащим голосом готового расплакаться ребенка:

— Я не буду этого делать!

От такого контраста мое сердце едва не разорвалось.

Наконец она заснула. Я умылся, припрятал оставшийся ликер и вернулся в постель.

Утром Лоис уже была способна здраво рассуждать и даже почувствовала голод. Съела омлет и ломтик тоста, немного вздремнула, а потом захотела поговорить со мной.

— Вначале мне было очень нелегко, — сказала она. — Живешь здесь круглый год, и хочется, чтобы люди к тебе хорошо относились. Стараешься понравиться. Здесь ведь все про всех знают, всю подноготную. Я встретила его на бензоколонке. Он был очень приветлив и обходителен. Только немного дерзок. Если бы я сразу осадила его… Но я не слишком опытна в таких делах. Похоже, я всегда была застенчивой. Не люблю жаловаться на тех, кто меня обслуживает. А сталкиваясь с уверенным в себе человеком, не знаю, как себя с ним держать. Главное было в том, как он говорил со мной и как на меня смотрел. А однажды на бензоколонке — верх машины был опущен — стоял у двери с моей стороны и вдруг положил мне руку на плечо. Никто ничего не заметил. Он просто положил руку, а я попросила этого не делать. Тогда он засмеялся и руку убрал. И после этого случая вел себя со мной все более откровенно.

Я не пожаловалась на него начальству, а просто решила больше там не заправляться. И стала ездить на другую бензоколонку. Потом как-то забежала на рынок, а когда вышла, увидела, что он сидит в моей машине. Очень вежливо попросил меня подбросить его до станции. Я сказала: «Конечно». Чувствовала, он что-нибудь выкинет, сама не знаю почему. И решила: если устроит что-либо, я остановлю машину и велю ему выйти. В конце концов, средь бела дня… Но в тот самый момент, когда я села в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание, он повернулся и… обнял меня. Это было настолько… настолько немыслимо, Трэв, настолько неожиданно и ужасно, что просто парализовало меня. Я думала, что потеряю сознание. Мимо шли люди, но им не было видно, что творится в машине. Я не могла пошевельнуться, не могла ни слова сказать, не могла даже собраться с мыслями. Люди вроде меня уж если реагируют, то слишком сильно. Наконец, я отпихнула его и заорала, чтобы он убирался. Не переставая улыбаться, он не спеша вышел из машины. А потом сунул голову внутрь и спросил что-то, вроде, мол, не отнеслась бы я к нему получше, будь он богат. Я крикнула, что не продамся ни за какие богатства мира. Знаете, есть что-то завораживающее в его курчавых белых волосах, в смуглом лице и маленьких голубых глазках. Когда ему повезет, заявил он, он вернется и посмотрит, как я себя поведу. В общем, что-то в этом духе…

Четкость этой части повествования оказалась весьма нетипичной на фоне сумбура остальных воспоминаний Лоис. Ее мозг пока отказывался ей служить, но чувствовалось, что у нее был острый, проницательный ум. Уже засыпая, она искоса взглянула на меня и прошептала:

— Думаю, таких, как я, много. Мы реагируем либо слишком рано, либо слишком поздно, либо не реагируем вообще. Беспокойные, нервные — не от мира сего. Возможно, мы жертвы. А Джуниоры Аллены не сомневаются ни в себе, ни в нас. Они знают, как нас использовать, как завлечь нас дальше, чем мы хотим, прежде чем мы сообразим, как этому воспротивиться. — Она нахмурилась. — Похоже, они инстинктивно угадывают, как сыграть на нашем потаенном желании подчиняться такому диктату. Трэв, я была одинока. Я старалась быть приветливой и дружелюбной. Пыталась не выпасть из окружающей жизни, хотела стать ее частью.

Утром она плотно позавтракала и вообще выглядела бодрее, чем накануне. Я решил, что на время могу ее покинуть. Вывел из гаража «Мисс Агнесс», прихватил белье из прачечной, после чего позвонил Джеффу Бока, дельцу, чей рекламный щит красовался перед домом Лоис Аткинсон.

Его розовая круглая голова была похожа на детский мяч. Волосы полностью, почти до неприличия, отсутствовали, как бывает после некоторых болезней. Лысый череп, ни малейшего намека на брови и ресницы. На гладком лице выделялись янтарно-желтые глаза, а когда он заговорил, я увидел мелкие острые зубки того же цвета.

— Конечно, я в момент загнал бы эту хибару. В момент, если бы мог показать ее клиентам. А я не могу, пока эта идиотка гадит там в каждом углу. Я привозил туда покупателей. Дважды. Ну и чем это кончилось? Весь дом в дерьме, и она сама в дерьме. Первый раз держалась минут десять, потом начала орать на моих клиентов. Второй раз вообще не пустила на порог. Хибара принадлежит ей, целиком и полностью ей. Вот последний отчет. Ни одного минуса, ни малейшего пятнышка. Просторный дом с видом на море, в прекрасном районе. Я завтра же толкнул бы его тысяч за сорок пять — пятьдесят, но, приятель, никто ведь не станет покупать кота в мешке, в смысле дом, который нельзя осмотреть. — Он сердито тряхнул головой. — Буду в тех краях — сдерну свою табличку к чертовой матери.

— Если она все еще не передумает его продать, то после ее отъезда я оставлю вам ключи.

— А в каком виде?

— Будет все в порядке.

— Кстати, что вы имели в виду, когда говорили: «если она все еще…»?

— Ну, если, по трезвому размышлению, она не изменит своего решения…

— Лучше бы ей уехать. Здесь у нее были друзья. Хорошие, между прочим, люди. Пока этот ковбой с бензоколонки не переехал к ней и она не начала заливать за воротник.

— А вы, я вижу, этого не одобряете!

Он показал мне свои зубки:

— Это приличное место.

— Все они такие, приятель!

Я пошел прочь, а он стоял в дверях своего шлакоблочного офиса, и в ярких лучах солнца его лысый розовый череп отливал серебром.

С утра я решил копнуть Уильяма Колловелла из Трои, штат Нью-Йорк.

Шансов на успех не переоценивал. Если даже он пережил войну, не попал в поле зрения полиции и избежал гражданских неурядиц, он вполне мог оказаться непоседой и сменить в нашем быстро меняющемся мире уже десятка два адресов.

Однако в Трое жили даже двое — Уильям Б. и Уильям М. Предупредительный оператор узнал для меня номера телефонов обоих, и я попробовал набрать их в алфавитном порядке. По телефону Уильяма Б. нам дали другой телефон. Девушка проворковала, что это «Эй-Ай-Пластик», и через три минуты я услышал настороженный голос Уильяма Б. Летчик второй мировой? Да что вы, ему двадцать шесть, он инженер-химик, живет в Трое меньше года. Обнаружил Уильяма в телефонной книге, но ничего о нем не знает. Большое спасибо. Всегда пожалуйста.

Оператор не отключил меня, и я услышал, как по номеру Уильяма М. ответила женщина. Голос тихий, неуверенный. Но говорила очень официально.

— Сожалею, но вынуждена вас огорчить. Мистер Колловелл преставился еще в марте.

— Миссис Колловелл, примите мои соболезнования.

— Бог смилостивился над ним, я молила избавить его от земных страданий.

— Я только хотел уточнить, тот ли это мистер Колловелл, которого разыскиваю. Он ведь служил летчиком во время второй мировой?

— О Боже, разумеется нет! Вы, должно быть, имеете в виду моего сына. Мужу восемьдесят три.

— Могу я поговорить с вашим сыном, миссис Колловелл?

— Конечно, позвони вы вчера, вы могли бы с ним поговорить. Мы прекрасно провели время.

— А как мне с ним связаться?

— Телефонист сказал, что вы звоните из Флориды. Это очень срочно?

— Я бы хотел встретиться с ним.

— Подождите минутку. Тут где-то у меня записано. Живет-то он в Ричмонде, штат Вирджиния. Дайте-ка сообразить. Сегодня… сегодня у нас третье, да? До вторника, до девятого, он будет на конференции в Нью-Йорке. Собирался остановиться в отеле «Американка». Попробуйте поймать его там. Он, правда, говорил, что у него масса дел и он будет очень занят.

— Огромное вам спасибо, миссис Колловелл. Кстати, а где служил ваш сын?

— В Индии. Он всегда мечтал вернуться туда и взглянуть на эту страну еще раз. Он присылал оттуда такие замечательные письма, я их все храню. Может, когда-нибудь сумеет выбраться.

Я повесил трубку и допил остатки крепкого кофе. Позвонил в аэропорт. Один из рейсов, вылет в 14.50, меня устраивал. Лоис, казалось, очень расстроила перспектива снова остаться в одиночестве. Она сжимала челюсти так, словно боялась, что у нее от страха застучат зубы, и глядела на меня умоляюще. Собираясь, я дал ей массу разных указаний и заставил их записать. Почта, стирка, телефонные звонки, продукты, где включать кондиционер, если он вырубится, куда выбрасывать мусор, где найти врача, как запираться перед сном и еще — никакого телевизора по ночам. Если что — вот огнетушитель, и далее несколько специфических мелочей корабельной жизни. Закусив губу, она все старательно записала. Ни машина, ни велосипед не нужны, до любого места в городке, в том числе и до пляжа, можно дойти пешком. Принимать белую таблетку каждые четыре часа. Если начнет трясти, проглотить одну розовую.

У трапа я поцеловал ее, словно муж перед каждодневным отъездом на службу, велел беречься и заспешил к «Мисс Агнесс», проверяя на ходу деньги, ключи и кредитные карточки. Безработному кредитки недоступны, но у меня был поручитель, человек, для которою я сделал достаточно грязное и опасное дело и чье имя заставляло банкиров вытягиваться по стойке смирно и дышать через раз. Эти карточки удобны, но я терпеть не могу ими пользоваться. С ними я чувствую себя, как Торо[3] с фотоаппаратом и «Жизнью животных» под мышкой. Маленькие пальчики действительности, тянущиеся к вашему горлу. Человек с кредитной карточкой — заложник собственных представлений о себе.

Но время, когда имеешь право хоть на какой-нибудь выбор, уже кончилось. В нержавеющих роддомах будущего полисмены вытатуируют на запястье каждого визжащего розовощекого младенца совмещенный налоговый и кредитный номер, пока на другом запястье связисты станут изображать уникальный пожизненный номер телефона (наверняка уже видеотелефона). Умираешь — и твой номер освобождается. Уж он-то неподвластен даже смерти.

С утра я заказал разговор с Джорджем Бреллем в Харлингене. Лениво отозвавшийся оператор соединил меня с резкоголосой секретаршей. Та заявила, что мистер Брелль в конторе еще не появлялся. Поскольку звонок шел через телефониста в Харлингене и звучал для нее как местный, я пропустил мимо ушей ее вопросы и обещал перезвонить позднее.

Потом я связался со своей баржей и после трех гудков услышал тихий напряженный осторожный голос:

— Алло?

— Говорит ваша ночная сиделка.

— Трэв! Слава Богу!

— Что случилось? Что-нибудь не в порядке?

— Да нет, ничего конкретного. Просто… Сама не знаю… Какая-то тревога. Я так привыкла, что ты рядом. Слышу звуки, вскакиваю… И вижу дурные сны.

— Поджарь их на солнце.

— Я и собираюсь. Может, даже на пляже. Когда тебя ждать?

— Сегодня я отправляюсь в Техас.

— Куда?

— Хочу повидать там одного человека. Может, обернусь до пятницы, но не уверен. Принимай таблетки, милая. Не перевозбуждайся. Ешь, спи и не бездельничай. Бояться тебе нечего, там вокруг сотни катеров и тысячи людей.

— Трэв, звонила девушка, она очень хотела с тобой поговорить. Утверждала, что у нее срочное дело. По-моему, ее покоробило, что трубку сняла женщина и объявила о твоем отъезде. Я сказала, что ты, возможно, будешь звонить. Тогда она попросила передать, чтобы ты обязательно связался с ней. Мисс Мак-Колл, а имя очень странное, или я неправильно записала…

— Чуки.

— Точно.

Я велел ей полистать мою записную книжку, и Лоис продиктовала мне номер. В конце разговора ее голос повеселел. Я мрачно размышлял, полный ли я идиот, что не запер бар на ключ или хотя бы не договорился с кем-либо присмотреть за Лоис. Поспеши домой, мальчик Макги. Обычно люди носят самодельные доспехи, тщательно сконструированные из жестов, мимики и ни к чему не обязывающей болтовни.

Всю эту защитную оболочку с Лоис безжалостно сорвали, и я узнал ее лучше, чем это удавалось в прошлом или удастся в будущем кому-либо другому. Мне было известно о ней и ее жизни все, от молочных зубов до любимой яблони, от операции аппендицита в детстве до первой брачной ночи в юности. Теперь ей пора было обзаводиться новым панцирем, который отделит ее от меня. Я застал ее врасплох, вторгся в ее мир без спросу и хотел теперь, когда она выздоровела, перерезать связавшую нас пуповину.

Ночь за окнами моего номера уже превратилась в предрассветный полумрак, и в этот-то неурочный час я позвонил Чук. Она пришла в бешенство, но потом сменила гнев на милость и доложила, что Кэтти лежит в госпитале, безразличная ко всему, и дает на все вопросы тихие краткие ответы. Еще Чук навестила Лоис Аткинсон, и та ей очень понравилась. Норовистая, с дикими глазами, но славная. Они поговорили о танцах. Лоис в детстве училась в балетной школе, но потом слишком вымахала. А когда я собираюсь вернуться? Возможно, этим вечером, в пятницу. Во Флориде солнце уже встало, а до меня еще не добралось. Она пытается найти Кэтти временную замену. Новенькая очень старается, но совсем не умеет дышать, и ее сопение слышно за десять метров.

Я проспал до десяти. Проснулся, заказал авиабилет на вторую половину дня и позвонил со своими вопросами в Нью-Йорк одному старому другу, пронырливому и хитрому любителю бильярда. От случая к случаю он занимался всем на свете — от поддельных картин Брака до профсоюзных долгов, от заметок в бульварных газетенках до политических убийств. Я сказал, что еще свяжусь с ним.

Потом я выписался из мотеля, наскоро позавтракал и отправился к Джорджу Бреллю. Хорошенькая служанка, та самая, которую я видел ночью, заставила меня ждать у дверей, пока ходила докладывать о моем приходе. Наконец она вернулась и провела меня к Бреллю. Он сидел, откинувшись на подушки, в гигантской круглой кровати, задрапированной розовым покрывалом, читал газету и пил кофе. В этой большой, роскошной, откровенно женской спальне Джордж казался ссохшимся и неуместным, словно дохлый червяк в праздничном пироге.

Отбросив газету, он резко проговорил:

— Закрой дверь, Макги, пододвинь кресло и сядь.

Самолюбие быстро возводит заново рухнувшие было стены и по мере надобности перекраивает прошлое.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты очень умен, парень. Я напился, был жутко расстроен из-за Анджи, да и устал после трудного дня.

— Я обманул тебя, Джордж.

— Я чертовски много болтал и даже не могу толком вспомнить, что вчера плел. И вообще, я подцепил грипп.

— Да еще я был довольно груб с тобой, Джордж.

— Я хочу знать, Макги, как наши дела.

— То есть?

— Мой мальчик, я тебя предупреждаю: не пытайся играть против меня. Это станет самой большой ошибкой в твоей жизни. Я не собираюсь откупаться от тебя, если это то, чего ты добиваешься. Я тоже могу быть жестоким. Дьявольски жестоким.

— Ты и вправду решил действовать именно так?

— Пока я обдумываю все варианты.

— По-моему, если бы ребята из налоговой инспекции знали, где искать и какие исторические факты твоей биографии раскрывать, они бы вернулись к тебе не с пустыми руками, Джордж.

Он сглотнул, на ощупь вытащил из пачки сигарету и сказал:

— Тебе не удастся запугать меня.

— Мне кажется, нам стоит все забыть и простить друг друга, Джордж.

Он приподнялся и посмотрел мне в глаза:

— Ты ведь здесь не для того, чтобы подставить меня?

— По правде говоря, я не считаю тебя настолько богатым, чтобы возиться с тобой. Даже если бы такие дела были по моей части.

— Я состоятельный человек, — обиделся он.

— Джордж, ты живешь не по средствам, и я буду очень удивлен, если через пару лет у тебя останется хоть что-то. Мне нужна только информация, но я должен быть уверен, что ты не блефуешь. Я пришел затем, чтобы узнать, что Дэйв привез в Штаты. Насколько мне известно, наследники обнаружили то, что осталось от скряги. А осталось от него немного, после восемнадцати лет пребывания в тропическом климате.

— Значит, кто-то опередил тебя?

— Но он не мог уйти далеко, Джордж.

Он выдавил слабую улыбку.

— И что же тебе надо от меня?

— Я уже попытался объяснить тебе это.

Он сел.

— Когда бы ты ни приехал в долину, Трэв, мой дом в твоем распоряжении. Ты хочешь попытать счастья в другом месте, а у меня дела здесь. Даже не было времени заняться кладом Дэйва. Через десяток лет этот городок будет самым…

— Верно, Джордж…

Он окликнул меня, когда я выходил в холл. Я вернулся. Джордж облизнул губы.

— Если у тебя возникнут здесь какие-нибудь сложности, неприятности и…

— Лучше пожелай мне ни пуха ни пера.

Джордж выполнил мою просьбу, я послал его к черту, и он откинулся на подушки. Двигаясь через застекленную террасу к выходу, я случайно бросил взгляд во двор. Анджи и Джерри стояли на дальнем краю бассейна. Пользуясь тем, что было еще не слишком жарко, они загорали и что-то бурно обсуждали. На Анджи был строгий закрытый купальник, а мачеха надела бикини. Издали они казались ровесницами. Тот, кто знал, как волнующе выглядела Джерри в платье, почувствовал бы сейчас легкое разочарование. У нее была небольшая высокая грудь, но слишком длинное туловище. Гибкий торс плавно переходил в полные бедра и короткие крепкие ноги. Пока я разглядывал их, Анджела резко повернулась и побежала. Джерри догнала ее, поймала за руку и остановила. Анджела стояла, нахохлившись, пока мачеха ей что-то втолковывала. Затем девушка разрешила отвести себя к шезлонгу и вытянулась на нем, подставив лицо солнцу. Женщина придвинула белый металлический стул, села и, склонившись над падчерицей, все продолжала говорить. Может, это была только игра света и тени, но мне почудилось, что я заметил мокрую дорожку от слезы на щеке Анджи.

Эта семья была похожа на эквилибриста, балансирующего на крохотной дощечке, укрепленной на верхнем конце длинного шеста, раскачивающегося посреди толпы, которая вздыхает «а-а-ах», трепеща в ожидании неминуемой катастрофы. Тщеславный глуповатый мужчина, его беспечная молодая жена и несчастная девочка, с трудом сохраняющая равновесие на тонкой, натянутой, как струна, проволоке. Если они разорятся, их дом пойдет с молотка, а «линкольн» купит мексиканский дантист. Кто из них уцелеет? Вероятно, Джордж, ему-то падать не с такой головокружительной высоты, как остальным.

На длинном, мягко идущем под уклон юго-восточном участке скоростного шоссе Хьюстон — Майами, высоко над седым притихшим заливом, я вспомнил о суровом несгибаемом Дэвиде Бэрри и представил, как он волновался ночью, опасаясь, что кто-нибудь из домашних проснется и увидит его, оттаскивающего огромные каменные глыбы и зарывающего сокровища у основания массивного столба. Бэрри верил в свою звезду, давал себе клятву выжить и вернуться домой, понимая, что его жене не под силу такая сложная операция, как превращение голубых кристалликов углерода в деньги. И еще он знал, что никому не может довериться. И все же Джуниор Аллен сумел подобраться к нему, поскольку обладал врожденным нюхом на роковые тайны и способностью подглядывать, подслушивать, вмешиваться в чужие дела…

Возможно, Дэвид Бэрри в отчаянии решил заключить с Джуниором Алленом сделку. Но то ли старый летчик просчитался, то ли смерть пришла к нему слишком рано, однако Джуниору Аллену уже было известно, где искать. Потом он долго жил в доме Бэрри, все хорошенько обдумал, облазил окрестности и наконец нашел.

Ком воска, похожий на огромный толстый блин. Дожди, жара и соляные испарения разъели контейнер. И еще там наверняка были жуки, давно пристрастившиеся к этому воску. Сверкая на фоне бледных корневищ и грязи, они растерянно таращились на коленопреклоненного Аллена, удивленно слушали его прерывистое дыхание и гулкие удары сердца, которое бешено колотилось, когда он извлекал их вместе с остатками фляжки из земли.

Эти жуки по-прежнему будут есть воск, пожирать старую парусину. Но однажды произойдет мутация, и на свет появится новое поколение насекомых, переваривающих бетон, разлагающих на молекулы сталь, жадно пьющих кислотные лужи, жирующих на пластмассе, смакующих стекло. Тогда города падут, и человек будет отброшен обратно в океан, из которого в незапамятные времена вышел на сушу.

Когда я свернул с Бахья-Мар и обнаружил, что нахожусь уже недалеко от «Дутого флэша», то заметил свет больших желтоватых фар «Мисс Агнесс», прорезавший сумерки. Этот свет был удивительно приятен. Добро пожаловать, путешественник! Я посигналил, желая избавить Лоис от лишних волнений, перешагнул через цепь и двинулся внутрь. Но Лоис все же немного испугалась, когда я распахнул дверь в салон.

Она попятилась и улыбнулась.

— Привет, или добро пожаловать домой. Что-то в этом духе, Трэв.

За три дня с ней произошла разительная перемена. Темно-голубые брюки со смешными маленькими желтыми тюльпанчиками. Нежная бежевая блузка с рукавами ниже локтя. Волосы стали короче, а лицо, шея и руки покрылись золотистым загаром.

— Настоящая туристка! — сказал я.

— Я подумала, что в этом буду выглядеть не такой костлявой.

— Чертовка.

— Ты так считаешь? По-моему, мне идет.

Меня провели по всей яхте, пришлось признать, что я в восхищении. Стены коридора вымыты и вновь покрашены в более симпатичный цвет. В ванной новые шторки. Палубу она решила показать днем, чтобы я смог оценить ее труды по достоинству.

Я отнес чемодан в каюту, вернулся в салон и объявил, что она оказалась полезным гостем. Мы стояли и улыбались друг другу, затем она вдруг прижалась ко мне, всхлипнула и отошла, шмыгая носом.

— В чем дело?

— Ничего…

— Успокойся, Лоис. Что случилось?

Она резко обернулась:

— А разве что-нибудь должно случится? Может, я рада, что ты вернулся. Сама не знаю…

Она заново учится использовать все эти женские штучки: хитрит, пытается провести меня и увиливает от ответа. Что ж, это — награда за труды. Она выздоравливает, и я этому страшно рад. Мне совсем не хотелось тут же лишать ее в таких муках обретенного покоя. Просто она изменилась слишком неожиданно…

— Я приготовлю тебе выпить, — сказала она. — Я продала дом.

— Деньги получила?

— Скоро…

— Прости, но…

— Ты о доме? Это самое обычное жилище. Я ведь пряталась в этой Богом забытой деревушке, потому что мне казалось, что я никому не смогу быть хорошей женой.

Она принесла стакан и протянула его мне.

— Ты, кажется, немножко поправилась, дорогая? — спросил я.

Она лучезарно улыбнулась.

— Сегодня днем — сорок восемь.

— Это твоя норма?

— О, одна восемнадцатая. — Она похлопала себя по бедрам. — После одной двадцатой все идет сюда.

— Итак, если игра в прятки окончена, что ты собираешься делать?

Это был глупый вопрос, озадачивающий и прозаический. Но слово не воробей. Она вспомнила о долге. Она могла день за днем находить работу рукам, не поднимая головы. А я грубо разрушил такую хрупкую еще гармонию, воцарившуюся было в ее душе. Темные раскосые глаза Лоис сразу стали похожими на глазенки загнанного зверька, она прикусила губу и сжала кулачки.

— Не сейчас, — попытался я исправить положение, — когда-нибудь.

— Я не знаю. Как тебе Нью-Йорк, Трэв?

— Там было жарко, Лоис.

— А Техас, Трэв?

— Я бы не сказал, что весело, даже не соображу, как это назвать.

Она отмерила мне пол-улыбки.

— Мы идем куда-нибудь сегодня вечером?

— Нет, я сама приготовлю ужин, честное слово.

Я поглядел на часы:

— Мне нужно съездить в больницу. Засеки время, я вернусь минут через сорок. К этому времени ты должна принять душ и переодеться.

— Да, сэр. Ой, я должна тебе шесть долларов тридцать центов за телефонный разговор.

— Эти брюки очень сексуальны, миссис Аткинсон.

— Я звонила брату. И поболтала с Люсиль. Я ничего-ничего ей не сказала. Только сообщила, что болела, а сейчас чувствую себя лучше.

— Вы краснеете, миссис Аткинсон.

— Тогда не говори про эти штаны. Я купила их сегодня и подозреваю, что зря.

Кэтти лежала в шестиместной палате. Я пододвинул стул к кровати, поцеловал свою клиентку в лоб и сел рядом с ней. Надеюсь, она не заметила испуга на моем лице. Болезненно задумчивая симпатичная неуверенная мордашка исчезла. Передо мной был грозовой закат, спелый помидор, странно раздувшийся гриб. И единственная узенькая щелочка глаза. Левая рука — в бинтах.

— Привет, — проговорила она мертвым голосом, с трудом шевеля распухшими губами.

Я встал, задвинул занавески и снова сел, взяв ее за здоровую руку. Она так и осталась в моей — вялая, сухая и горячая.

— Джуниор Аллен? — тихо спросил я.

— Не стоит переживать за меня, мистер Макги.

— А я-то думал, что мы давно Кэтти и Трэв. Почему он это сделал?

Невозможно уловить выражение того куска мяса, в которое превратилось ее лицо. Она наблюдала за мной из-под странной маски унижения и боли.

— Это не имеет к вам никакого отношения.

— Я хочу знать об этом. Ты мой друг.

Щелочка глаза надолго закрылась, и я подумал, что Кэтти уснула. Но вот она снова взглянула на меня:

— Он заглянул в «Багама рум». Тут-то все и завертелось. Он меня увидел. Может быть, случайно, а может быть, уже слышал, что я там выступаю. Ну вот. Я побежала одеваться и заторопилась за ним, когда увидела, что он уходит. Выскочила на улицу, заметила, что он пересекает стоянку, догнала и крикнула, что хочу с ним поговорить. Он заявил, что говорить нам не о чем. Почему? Мы можем обсудить финансовые вопросы, — прошептала я. Он заколебался, а потом зашагал к берегу. Я сказала, что если он даст мне немного денег, хотя бы тысячу долларов, я не стану больше создавать ему проблем. Он поинтересовался, что я имею в виду под проблемами. Тогда я напомнила, что он присвоил чужую вещь, ведь так? Он рассмеялся коротко и грубо и пояснил, что я плохо себе представляю, что значит иметь проблемы. И тут он прыгнул ко мне, схватил меня одной рукой за горло, а другой сильно ударил меня по лицу и раза два в живот. Я потеряла сознание, пока он молотил меня, а очнулась уже в больнице. Сейчас… Сейчас даже не очень больно.

— Кэтти, почему ты не обратилась в полицию?

— Я уже почти собралась это сделать.

— И?..

— Не потому, что я его боюсь. Но ведь тогда всплывет вся эта история. И я уж точно не верну себе ни гроша. И… это может смешать твои карты, Трэв. Тебя же тоже потащат в полицию?

Ну что тут скажешь? Я поднес ее руку к губам и поцеловал разбитые пальцы.

— Ты молодец, Кэтти.

— Я почти умираю.

— Зато у меня неплохие новости. Никому не удастся выяснить, откуда взялись спрятанные твоим отцом сокровища и вернуть их прежнему владельцу.

— А что это было?

— Узнаешь все, когда отсюда выйдешь.

— Они не говорят, скоро ли меня отпустят. Но я все-таки встану на ноги! Даже в нищете, даже сбитая с ног, даже по шею в дерьме, я всегда держалась, как подобает настоящей леди! Так что, возможно, проваляюсь здесь не очень долго.

Когда я прощался с ней, она шепнула:

— Молодец, что навестил меня. Спасибо.

В тот вечер я долго разговаривал с Лоис, вкратце описав ей свои приключения. Затем отправился к себе. Засыпая, слышал, как она возится в душе.

Она плавно вошла в мой сон и оказалась в моей кровати, разбудив меня поцелуем. Как ни странно, я совсем не удивился, поскольку подсознательно ждал этого. Женщины — поразительные создания, такие утонченные, деликатные и чистые. На ней было нечто воздушное, державшееся на завязочках вокруг шеи, и оно с готовностью распахнулось, открыв моему затуманенному взору ее теплое и невероятно нежное тело. Она прерывисто дышала, одаривая меня сотней быстрых легких поцелуев. Ее ласки были мимолетными и трепетными, а тело пылало жаром и плавно скользило, словно изменяясь в этом захватывающе великолепном показе. Губы шептали «милый», а волосы были шелковисты и благоуханны. В темноте она походила на расположенную к вам кошку, упорно теребящую вас лапкой, мурлыкающую, трущуюся головой о вашу руку, настойчиво требующую внимания и ласки. Я хотел овладеть ею, лежа на спине, и осторожно готовил ее к этому, ожидая ответной реакции. Я ласкал ее тело, имитируя любовный танец, полный вопросов и ответов, требований и желаний, доводя его до кульминации, которую за неимением лучшего обозначения можно назвать пиком страсти.

Но вдруг что-то изменилось. Будто невидимая стена выросла между нами. Лоис пыталась разжечь в себе угасающее желание, но его вспышки стали все слабее и реже, и ее тело перестало чутко отзываться на мои прикосновения.

Наконец она шумно вздохнула и отстранилась, повернувшись ко мне спиной и сжавшись в комочек. Я дотронулся до нее. Она вся была словно натянутая струна.

— Лоис, милая.

— Не трогай меня!

— Милая, ты только…

— Гадкий, гадкий, гадкий! — сказала она дрожащим плачущим голосом, сильно растягивая гласные звуки.

Я попытался заставить ее выговориться. Она была в таком напряженном состоянии, которое обычно предшествует истерике.

— Гадкий и отвратительный, — простонала она. — Ты не знаешь всех этих мерзких штучек, и мне никогда больше не будет хорошо. А ведь я решила — будь что будет. Отважилась! И перестала сопротивляться.

— Дай себе время забыть, Лоис.

— Я… тебя… люблю… — всхлипнула она жалобно и протестующе.

— Ты пришла ко мне слишком рано.

— Я тебя хотела.

— Все еще впереди.

— Не у меня. Я не могу отключить память. Всегда будут всплывать воспоминания о том, что он со мной проделывал.

Я закинул руки за голову и погрузился в размышления. Ситуация, конечно, трогательная. Трепетная душа, которую отмыли, отскоблили, зашпаклевали и спрыснули духами, жаждала теперь награды за пережитые муки. Награды, достойно завершающей историю ее чудесного спасения.

Тогда, в темноте, Джуниор Аллен лишь издевался над Лоис, мгновенно растоптав все ее чувство собственного достоинства, так необходимое каждой женщине. Но Лоис упорно берегла свой дар, дар любви и нежности, и теперь мечтала осчастливить им меня. Однако он оказался вдруг кучей дерьма, упакованного в яркую блестящую обертку. Лоис слишком рано захотела отрешиться от прошлого, но я постарался, чтобы первые же мои прикосновения разочаровали ее: чем быстрее она столкнется с этой проблемой, тем менее тяжелыми будут последствия. Но хотел бы я знать, что легче: узнать правду сразу или перенести шок потом?

— Очень, очень плохо, милая Лоис.

— А?

— Печально. Навсегда потерянная и абсолютно безнадежная, с подмоченной репутацией, запятнанная на всю оставшуюся жизнь. Развращенная потаскушка из Кэндл-Ки. Господи, какая драма!

Она медленно и осторожно повернулась, сохраняя расстояние между нами и украдкой натягивая одеяло до подбородка.

— Не будь таким жестоким и отвратительным, — произнесла она бесцветным голосом. — Попытайся хотя бы посочувствовать.

— Это кому же? Здоровой тридцатилетней бабе? Не думаешь ли ты, что мне так нужна женщина, что я немедленно наброшусь на любую? Порой, когда я немного глупею или впадаю в депрессию, я поступаю именно так, но потом остается неприятный осадок. А все потому, что я неисправимый романтик и свято верю: отношения между мужчиной и женщиной не должны оставаться на уровне кроличьих инстинктов. Нет, дорогая, кролики нам не подходят. Милая моя, если бы я считал тебя клубком разврата, разве ты задела бы романтические струны моей души? Нет, Лоис, ты чистая и нежная, каждая клеточка твоего тела излучает свежесть и здоровье… И еще — ты очаровательная глупышка.

— Черт тебя подери!

— Я кое-что не сказал тебе, дорогая. Кэтти избил Джуниор Аллен. По ее словам, он схватил ее одной рукой за горло, а другой молотил по лицу, пока оно не превратилось в кровавую маску. Но она не стала ему мстить, и не потому, что испугалась. Кэтти подумала, что я ей помогал и, значит, тоже буду втянут в судебное разбирательство, а это может нарушить мои планы. Я сравниваю ее беду с твоими неприятностями, и на этом фоне ты выглядишь весьма бледно. Прикинь сама.

Она долго молчала. Я не мог угадать, что она мне ответит, но понимал: приближается тот критический момент, который определит, по какому пути пойдет ее дальнейшая жизнь. И в эту минуту я презирал себя вместе со всеми остальными психологами-любителями, доморощенными мыслителями и кабинетными мудрецами.

— Но я же болела! — проговорила она тонким, несчастным и очень смешным голосом. И через секунду до меня дошло, что с ней будет все в порядке. Я расхохотался, и вскоре мы уже смеялись вместе. Мы заливались до слез, как дети, то затихая, то вновь разражаясь хохотом, и я был страшно рад, что ей не приходится заставлять себя смеяться.

Затем она поднялась, бледная тонкая тень в темноте, отыскала свою призрачную накидку, завернулась в нее и тихонько выскользнула из моей каюты, осторожно захлопнув дверь. Я услышал шум льющейся воды и увидел под дверью полоску света. Через некоторое время он погас. Мне показалось, я знаю, о чем Лоис сейчас думает. И я ждал. Дверь негромко скрипнула. Застенчивая тень приблизилась ко мне, и все началось сначала.

Часто она замирала. И мне приходилось возвращать ее к действительности. Я был очень терпелив, ласков и мягок. И шептал ей всякие нежности. Наградой мне стал глубокий вздох, вырвавшийся у нее, когда она вслушивалась в свое вновь обретенное и с благодарностью принятое мною тело.

Позже Лоис свернулась клубочком у меня на груди, ее дыхание успокаивалось, сердце стало биться медленнее.

— Ты прелесть, — пробормотала она, погружаясь в сон.

Я бы тоже заснул сразу, если бы смог убедить себя, что все идет как надо. Но мне казалось, что я сам себя загнал в грязный тесный угол. Где кончается ответственность? Вот вы, например, рассылаете калекам ваксу и обувные щетки? Я почувствовал, что стал полновластным хозяином этого маленького спящего существа. Да, экземпляр попался великолепный: крепкий костяк, верное сердце и обольстительное тело. Она умела вкусно готовить, безмерно восхищаться мною и страстно меня любить. Оденьте ее в рубище и бросьте в грязь — все равно она останется истинной леди. С ней не стыдно появиться где угодно.

Но я не был создан ни для такой привязанности, ни для любых длительных и прочных отношений. Я мог только поднять ей дух, а продолжать нашу связь — значит разбить ее любящее сердце. Через некоторое время она, конечно, поймет, что прогадала. Но будет уже поздно…

Крошечные божки иронии должны смеяться, плакать и кататься в корчах на своем Олимпе, взахлеб рассказывая друг другу по ночам о некоторых изумительно неразумных мужчинах.

Я не представлял себе, какой она будет утром. Я лишь надеялся, что не увижу ее надутой, ребячливой или застенчивой. Когда я переступил порог камбуза, она разливала по стаканам сок и повернулась, подставив щеку для поцелуя, словно осознала, что это ее долг. Легкий кивок темноволосой головки, быстрый оценивающий взгляд чуть раскосых глаз.

— Температура и пульс в норме, пациент просит есть, — отрапортовала она.

— Что?

— Клиника доктора Макги. Утренний доклад.

— Болтушка.

— Так точно.

Завтрак прошел в молчании, но не напряженно.

После второй чашки кофе она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Меня волнует, что я доставляю тебе хлопоты, Трэв.

— А уж меня это как волнует!

— Спасибо тебе за терпение и участие. Ты завоевал премию Лоис.

— Добавляю к своим прочим наградам.

— Я любовалась с палубы рассветом. Было здорово, с зарницами. За это время я все обдумала. И пришла к выводу: пока в моей душе не выросло что-то большое и важное, не стоит пытаться отдавать… Иначе получится просто ерунда.

— Утром я что-то плохо понимаю некоторые слова.

— Если в будущем возникнут какие-нибудь осложнения, я обязательно поставлю тебя в известность.

— Звучит серьезно.

— Но если ничего такого не произойдет, то даже не пытайся догадаться о моих мыслях. Прошлой ночью я набиралась уверенности в себе. Заранее.

— О’кей.

— Допивай кофе и пойдем поглядим, сколько сил я потратила на твою посудину.

Проделанная работа, безусловно, была достойна искреннего восхищения, которое я и поспешил выразить. Потом я погнал Лоис со всем ее купальным барахлом на берег. Через три минуты она вернулась, чтобы уведомить меня: она уже выздоровела и потому не может обещать, что отныне в ее жизни не будет ни одного романа. Лоис небрежно прошествовала в сторону пляжа, сверкая зеркальными солнечными очками и покачивая изумительными бедрами. Она казалась совсем юной — и в то же время древней, как море, по берегу которого шла.

Вилли Лазер — один из моих шапочных знакомых. У него большие зубы и большие ноги. Он ненавидит наш климат, наше правительство и свою жену. Тяжкий груз ненависти доставил ему больше горестей, чем радостей. А внешне Лазер похож на Фрэнка Синатру, будто с того содрали кожу и натянули на Вилли. Я знал, что он уходит со службы в шесть, с час пьет пиво, чтобы не идти домой, и помнил, где его можно поймать. В баре я подсел к нему. Он тупо уставился на меня, с трудом узнавая. Пивной час был на исходе. Я слегка подхлестнул его память.

— «Плэй Пен», «Плэй Пен»… А, я видел сегодня эту посудину.

— Двенадцатиметровая яхта, белая палуба, серый корпус с голубой полосой. Капитан — крепкий загорелый парень со светлыми вьющимися волосами, маленькими голубыми глазами и широкой улыбкой.

— Ну.

— Я хочу выяснить, где она причалила.

— Господи, Макги, откуда мне знать?

— Но ты помнишь его?

— Он платил.

— Зашел после пяти?

— Ну.

— Что за люди с ним, Вилли?

— Симпатичные ребята.

— Путешествующие студенты колледжа?

Некоторое время Лазер смотрел сквозь меня.

— Я знаю одну из них.

— Одну из этой компании?

— А о чем же, черт возьми, мы толкуем? Да, одну из них. Видел местечко над мостом справа, там потом понастроили домов? Этот район называется Чарли, заведение «Ша Бруа».

— Да, представляю.

— Я встречал ее там. Официантка. Молоденькая девчонка. Они прикалывают к блузкам маленькие карточки с именами. Ее зовут забавно… A-а, Дилин. Я не сталкивался с ней уже месяца два. Запомнил ее, так как она разревелась, когда принесла мне совсем не то, что я заказывал.

Это было все, что удалось выжать из Лазера.

Я поспешил назад к Лоис. Она держала в руке стакан бурбона: по виду напиток больше походил на охлажденный кофе. Лоис потерянно улыбнулась сквозь слезы, подняв на меня остекленевшие глаза. Я отобрал у нее стакан и повел в каюту. С тихим измученным стоном Лоис тяжело отшатнулась от меня. Я положил ее на кровать и снял с нее туфли. Через три минуты она сонно засопела. Я запер дверь и отправился на охоту за Дилин.

«Ша Бруа» провоняло горелым маслом, и она больше там не работала. Но работала ее подруга по имени Марианна, симпатичная особа с заячьей губой, из-за которой девушке никак не удавалось закрыть рот. Пожалуй, ей было лет девятнадцать. Убедившись, что я не полицейский, она согласилась поговорить со мной в подсобке.

— Ди уволили, когда поменялся управляющий. Прежний все время уводил ее на склад. И в конце концов кто-то об этом всем растрепал. Я сказала ей, что она ведет себя неправильно. Потом она работала еще в нескольких местах, но недолго, а затем куда-то пропала. Но недавно я ее встретила. Не знаю… Есть вещи, которые дурно пахнут, понимаете? Веселая жизнь — это, разумеется, здорово, но порой она становится очень и очень горькой… Однажды Ди явилась ко мне с человеком, который годился нам в отцы. Понимаете? Я же выяснила: она брала у него деньги! Сама мне их показала. Как она относится к тому, что я обо всем этом думаю? А думаю я, что она влипла в скверную историю. Так пусть хоть меня не втягивает! Не могу на это спокойно смотреть, понимаете?

— Где она живет?

— Если не переехала — она часто переезжает, — то в «Цитрус инн». Это прямо напротив дирфильдского пляжа, что-то вроде гостиницы, такой старый и грязный дом. Там Ди и обретается — в номере два А, вместе с девицей по имени Корри. Во всяком случае, так было, когда ее выгнали с этой работы.

Больше Марианна не могла говорить со мной. Она выскользнула из подсобки, разглаживая бело-голубую форменную нейлоновую юбочку. Похоже, она поняла, какие выводы я сделал из нашей беседы, и выглядела чуточку расстроенной. Ее крепко сбитая фигурка благодаря длинной шее и небольшой изящной головке казалась более хрупкой, чем была на самом деле. И еще у Марианны были красивые шелковистые русые волосы.

— Не впутывайте меня в это дело с Ди, — попросила она. — Я не хочу, чтобы вы подумали, что я наговариваю на нее. Просто в юности у нее был один неудачный роман.

— А сколько ей сейчас?

— О, уже двадцать.

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Девушке хотелось закончить разговор какой-нибудь значительной фразой. Как в телесериалах. Она облизнула маленькую заячью губку, закрыла глаза, раздула ноздри, изогнула спину, наклонилась и спросила:

— Скоро увидимся, а?

— Обязательно, Марианна, обязательно.

Храни их Господь, этих трогательных зайчиков. Им нет места в нашем беспокойном мире. Они ждут прекрасного принца, а их пустоватые прыщавые кавалеры, окончив университеты, немедленно сталкиваются с проблемой переизбытка квалифицированной рабочей силы и с необходимостью бороться даже за должность рассыльного в супермаркете. Зайчики трудятся, чтобы выжить, и имеют лишь то, на что смогли заработать. Все их достояние — безделушки и мелочевка, купленная в лавках и кафешках. Они болтают о моде и дорогих украшениях и мечтают о незнакомце, который вытащил бы их из этого мерзкого болота, отравленного безработицей и инфляцией, поделился бы с ними сладким куском своего пирога, осчастливил бы прелестными крошками и непринужденно ввел бы в тот круг, представители которого обитают в шикарных домах и после каждой трапезы причесываются перед роскошными зеркалами. Но большинство тоскующих женщин-зайчиков выходит замуж за недотеп и держится на плаву лишь благодаря работе. Вскоре они обнаруживают, что их мечты разбиты. А зайчики выросли с мыслью о том, что если ты улыбчив, честен, симпатичен и дружелюбен, значит, мир — твой, со всей этой сменой блюд, круглосуточным обслуживанием, визитными карточками, друзьями к обеду, кухонным комбайном, цветными фотографиями детей и идеальным воплощением верного рыцаря, с улыбкой и рассуждениями в стиле Рока Хадсона. С такими представлениями зайчики — сияющие, самоуверенные, ничему не обученные — и вступают в скрежещущую и гремящую шестеренками жизнь, а через несколько лет понимают, что нужно обламываться и черстветь, никому не доверять и всех ненавидеть. И их чистые сердца превращаются в руины и трущобы. Боже, благослови зайчиков! Ведь это новое поколение людей, а мы не оставляем им места рядом с собой. Заманиваем надеждой, словно морковкой, а потом заявляем: «Прости, дружок, тебе ничего не досталось». И школы, где мы не преподаем им науку искусства выживания, столь дивно разукрашены, но им никогда уже не жить в таких домах. Зайчики беззаботны и веселы до тех пор, пока не подхватят чего-нибудь неизлечимого.

В понедельник, когда я вернулся с почты с маленькой посылочкой от Гарри, Лоис возбужденно сказала, что звонил Говард Викер. Он просил передать: новый генератор будут устанавливать на «Плэй Пен» во вторник утром.

— Как быстро развиваются события! — воскликнула она изумленно.

Я вскрыл посылку и достал страз. Это была настоящая темно-голубая звезда размером с яйцо певчей птицы. И тут я сделал глупость. Нагнулся и пустил. Он покатился к Лоис. Она побледнела, задрожала и стремительно отшатнулась, словно к ней подползала ядовитая змея.

— Как похож! — прошептала она побелевшими губами. — Подними его сам.

Она еще долго стояла в замешательстве, но потом протянула руку, взяла камень, после чего потихоньку начала приходить в себя.

— Он вправду ненастоящий?

— Думаю, нет. Или мой приятель совершил ужасную ошибку.

— Как он прекрасен.

— Васильково-голубой. Когда-то, давным-давно, такие камни были амулетами влюбленных. Да, но знатока этим не проведешь.

— А Джуниор Аллен клюнет?

— Надеюсь, что да.

— Я умоляю тебя, Трэв, будь осторожен.

Я взял у нее страз, достал из коробочки салфетку, завернул камень и положил в карман.

На Лоис были голубые шорты, которых я прежде не видел, и блузочка в бело-голубую узкую полоску. Это утро мы впервые провели с ней вместе, но все получилось как-то неловко. Ночью я остался у нее, а когда нас разбудил рев мотора отплывающей рыбацкой лодки, мы занялись любовью. Никто не произнес ни слова. А потом она перевернулась на живот, уткнулась в подушку и заплакала, не объясняя почему и никак не желая успокаиваться. Потом она первой приняла душ, а когда я вышел, уже готовила завтрак. Маленький ротик, аккуратное личико, неуловимое выражение глаз.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— У меня кое-какие дела в связи с продажей дома. Думаю, это не займет много времени.

— Не забивай этим голову и постарайся поскорее освободиться.

Я предложил подвезти ее на «Мисс Агнесс», но она решила нанять одну из лодок, которые во множестве скользили вокруг.

Я расстелил карту и прикинул, что Джуниор Аллен со своей компанией юных счастливчиков должен отплыть около семи, чтобы к 10 прибыть в Робинсон-Рэнд. Внезапно план, казавшийся столь надежным, превратился в скопище упущений и недочетов. И почему я решил, что Джуниор прячет всю свою добычу на борту «Плэй Пен»? Хотя лучшего места и вообразить было невозможно.

Мастер на все руки, он, наверное, потратил немало времени, чтобы соорудить на судне тайник. Двенадцатиметровая яхта была настолько хорошо оснащена, что для ее тщательного обследования понадобились бы не одни сутки. Я снова задумался над планом действий и не обнаружил ни одной серьезной причины, по которой он мог бы не сработать. Да и случайные факторы обычно не так уж случайны. И если они не выйдут из-под контроля, то Аллену повезет больше, чем он того заслуживает.

Я завершал изучение личности Аллена. Теперь я знаю его как человека, знаю, чего он стоит. И надеюсь, что ни одна мелочь не упущена.

Переоценить возможности противника гораздо опаснее, чем недооценить их.

Он был хитрецом и счастливчиком, этот Джуниор Аллен. Набравшись наглости и терпения, прошел тот этап, когда был в этой жизни простым сержантом. Но сейчас, извлекая пользу изо всего, что подворачивалось под руку, он с безрассудной страстью предавался извращенным наслаждениям.

Здоровье — вещь относительная. Возможно, пять лет заключения попросту привели к чудовищному сексуальному перевозбуждению, которое теперь толкало Аллена на поиски все новых и новых жертв. Он упивался в тюрьме эротическими фантазиями, полными картин звериной страсти, грубого насилия и извращений, объектами которых становились смиренные трепещущие женщины. Но вот благосклонная фортуна выпустила его наконец на волю, и он смог претворить свои бредовые мечты в жизнь. Жертвами оказались и Кэтти и Лоис Аткинсон, а следующей будет Пэтти Девлан. И чтобы этот монстр испытывал все более острые ощущения, его жертвы должны быть все более ранимыми и беззащитными… Но человеку быстро приедаются однообразные удовольствия. И вы, разумеется, понимаете, что сколько веревочке ни виться, а конец будет один — убийство! Ведь Джуниору Аллену прекрасно известно, что даже самый маленький ротик не запрешь на замок.

Старый добрый Папаша… Ты всего лишь хочешь поплавать с симпатичными ребятами на славной посудине? А не будет ли это похоже на десятидневный кошмар?

Пять человек на борту судна, отрезанные от цивилизации, полные животной страсти, которой пропитан воздух тропических островов. Горстка людей на крошечном пространстве яхты, где есть выпивка, доступные девочки и пища для размышлений. Все это позволяло установить в компании те отношения, о которых мечтал Джуниор Аллен.

Он все лучше различал слабые сигналы тревоги, подаваемые мисс Пэтти. А вот Корри, Дилин и Пит, одуревшие от солнца и крепких напитков, не обращали на эти сигналы никакого внимания. Да, приятели вряд ли уберегут девушку от коварного и злобного Аллена.

Пэтти — бедняжка, обезумевшая от всего происходящего. Маленький клоун, скрывающий свое очарование за толстыми линзами очков, громким хохотом и преувеличенной неуклюжестью. Съешь какую-нибудь вкусную конфетку, малыш, и помаши на прощанье ручкой всем своим подругам, прежде чем умчаться с каким-нибудь славным парнем в его машине.

Рубашка и брюки высохли, и на палубе огромного корабля, куда я пришел к своему другу Тигру из Алабамы, никто не обратил на меня внимания. Он был остряком и весельчаком, этот парень, и знал не одну сотню способов ускоренного врачевания физических и душевных ран. Поинтересовавшись, кто тащил меня за ноги вниз по лестнице, он предложил мне, чтобы немного прийти в себя, временно воспользоваться услугами любой из его медсестер-любительниц. Но я сказал ему, что лучше возьму у него напрокат «Рут Край». Он не спросил зачем, а просто кивнул: «Бери».

«Рут Край» — лодка с шестиметровым корпусом, большими баками и двумя модными двигателями на корме. Она могла пришвартоваться к яхте борт о борт и была достаточно легкой и маневренной. Щебечущая стайка девочек Тигра помогла мне снять парус, отвязать канаты и отчалить от берега, а как только взревел мотор, эти куколки дружно замахали мне на прощание. Устроившись поудобнее на небольшом прорезиненном сиденье, я включил бортовые огни и, описав красивый полукруг, повел лодку в Атлантику. Как только вышел из канала, сразу же прикинул приблизительный курс на Бимини. Достигнув сорока узлов, я заметил, что с лодкой не все в порядке: стрелки приборов трепетали и прыгали. Я почувствовал неустойчивость суденышка, услышал шумы и перебои в работе двигателя. Вибрация корпуса в каждой моей ссадине отдавалась острой колющей болью. Я вновь выверил курс, переведя стрелку обратно на 30 узлов, и, когда перестал сомневаться в том, что двигаюсь в нужном направлении, вырубил бортовые огни. Дул юго-западный ветер, морское течение не менялось. Я решил, что Аллен делает узлов 15. Значит, за час я легко могу пройти столько, сколько он за два. Судя по бакену, он опережает меня на два часа. Нет, положим, на полтора. Я засек время: четверть десятого. Итак, 45 минут плюс 10, пока разгляжу его и подберусь к нему вплотную, прибавим на всякий случай еще 20. И если все мои предположения верны, то я долечу до «Плэй Пен» к половине одиннадцатого.

Проплывая мимо длинных песчаных отмелей, я сбрасывал скорость до минимума и шел с предельной осторожностью. Потом встал и, держа руку на штурвале взлетающей на гребни волн лодки, принялся все пристальнее вглядываться в залитую лунным светом морскую даль. Когда я наконец увидел огни к северо-востоку от своего суденышка, мое сердце екнуло, но, получше приглядевшись к темной громадине, я понял, что это лег в дрейф какой-то грузовой корабль.

Я снова сел, оперся подбородком о штурвал и задумался, ощупывая языком во рту непривычное место, где у меня откололся кусочек зуба. Бесстрашный слюнтяй и дурак Макги… Кстати, «Плэй Пен» могла идти и без огней. Джуниор Аллен был достаточно хитер и осторожен, чтобы поступить именно так. Он же отлично управляет яхтой и знает в районе Кэндл-Ки множество укромных уголков, где можно спрятаться от погони.

Холодный свет звезд действовал на меня угнетающе. Жалкий человечек в маленькой лодке, вытянувший ноги, в безбрежном океане… Небольшая волна разбилась о борт и оросила лицо морской водой, соленой, словно слезы.

Скорее всего, власти не снизойдут до того, чтобы броситься в погоню в кромешной тьме. Они будут ждать рассвета, а тогда уж вызовут лесную авиацию и парочку самолетов из резерва, пригласив ребят, которые хотят налетать побольше часов.

Вдруг я заметил, что с поверхности моря исчез серебряный глянец. Я взглянул на небо. Большая грозовая туча закрыла луну. Сквозь черную завесу пробивалась лишь неширокая голубоватая полоска света. Надвигался шторм, и я должен был совершить невозможное, чтобы уйти от бури и не потерять времени. Я медленно дал задний ход и выправил отклонившуюся от курса лодку. И еще я посмотрел на берег, где в необъятной розовой дымке виднелся Майами.

Внезапно краем глаза я зафиксировал голубоватый отсвет молнии. И еще кое-что. Это была какая-то крошечная точка, вначале я даже подумал, что она мне просто померещилась, но затем снова увидел ее. Никаких огней, лишь черная точка на фоне бледной полоски лунного света во мраке ночи. А потом эта точка вдруг показалось мне такой громадной, что потерять ее было уже невозможно. Я держал курс прямо на нее. Совсем близко сверкнула еще одна молния, ярко осветив яхту. Это была «Плэй Пен».

Я сдал назад и двинулся за ней с ее скоростью, выдерживая дистанцию в двести метров. Она находилась как раз между мной и штормом и делала 10 узлов. Наверное, экономила топливо. Взглянув на компас, я удостоверился, что она держит курс прямо на юг Бимини. Но она могла также войти в Багама-бэнк, бросить там якорь, а с первыми лучами солнца отправиться к островам Бэрри, заправившись на Фрейзерс-Хот-Кай.

В любом случае передо мной стояла проблема: как подобраться, не выдав себя шумом? Когда я переодевался, случайно нашел маленький удобный пистолет и засунул его за ремень, но в схватке он будет слабым подспорьем и не сделает меня менее уязвимым, когда пойду на абордаж.

А стихия бушевала, вспышки молний участились, резко запахло озоном, слышались звуки надвигающегося дождя. И вдруг буря взметнулась вокруг «Плэй Пен», поглотив его. Я увеличил скорость, чтобы больше не терять его из виду. И тут дождь забарабанил по корме моего суденышка. Я вывернул руль и помчался к «Плэй Пен», выжимая из своих двигателей все, на что они были способны. О лучшем прикрытии, чем гроза, нельзя было и мечтать. Рев движущейся лодки заглушал все — и раскаты грома, и шум дождя. Я следовал за яхтой вслепую, но вскоре снова увидел ее. Рискуя упустить руль, нащупал веревку, достал ее и быстро закрепил на носу лодки. Зажав другой конец веревки в зубах, я дал задний ход. Яхта оставляла за собой шлейф белой пены, и если бы я быстро проскочил его, то проплыл бы рядом с «Плэй Пен» в спокойной воде. Было жутко холодно, и тяжелые капли дождя падали словно крупные градины. После двух фальстартов я все-таки пересек шлейф пены в том месте, где хотел, заглушил двигатели и перегнулся через борт, крепко держась за поручни. Повиснув на них, разглядел в свете молний Джуниора Аллена, сгорбившегося над штурвалом. Я быстро повернулся, схватил канат и пошел на абордаж «Плэй Пен». Даже не предполагал, что канат с балластом упадет так тихо. Проделав все в считанные секунды, оказался на борту «Плэй Пен» и кинулся искать Джуниора Аллена. Молния осветила самопроизвольно вращающийся штурвал. Аллен ушел.

…— А что бы вы делали, если бы у вас погасли бортовые огни?

Стояла жаркая июньская ночь с понедельника на вторник. Было уже за полночь, и прилив только начался. Мошкара устремлялась на нас несметными полчищами, едва стихал ветер.

Я сидел в скифе[4] под мостом вместе со своим приятелем Мейером. Это был первый автомобильный мост после Маратона по направлению к Ки-Уэст.

Мой холостяцкий плавучий дом «Дутый флэш» стоял на якоре в Маратоне уже с субботы. С тех пор, как во второй половине дня я позвонил из Бахья-Мар в Лодердейл Мейеру, где он живет на своем крейсере. Конечно, это можно было сделать и пораньше, но у меня появилась одна превосходная идея. Я сказал Мейеру, что, если он соизволит добраться до Маратона автобусом, я отвезу его на рыбалку к омуту в самое подходящее время года, при самой лучшей луне и приливе, а потом он сможет вернуться со мной на «Дутом флэше» в Бахья-Мар, так что мы попадем туда в среду вечером, что, впрочем, не так уж и важно.

Лучшей компании, чем Мейер, не сыскать, потому что он знает, когда следует говорить, а когда лучше промолчать, никогда не отлынивает от работы.

До того, как я попросил его приехать и услышал его «да», мне казалось, что лучше бы провести несколько дней в полном одиночестве.

Я только что проторчал десять дней на «Флэше» в компании старого друга по имени Вирджиния, более известной как Виджи. Она метеором принеслась из Атланты, вся в растрепанных чувствах, пытаясь вспомнить, кем же она была три года назад, до неудачного замужества.

После трех лет жизни с Чарли она стала мрачной, резкой, издерганной и не могла ответить без истерики на самый простой вопрос. Вот я и взял ее с собой поплавать. В такой ситуации человеку нужно выговориться. Она чувствовала себя страшно виноватой в том, что их брак с Чарли не удался. Но чем больше она говорила, тем лучше я понимал, что иначе и не могло быть. Она была слишком пассивной, слишком покладистой, слишком покорной для такого эмоционального фашиста, как Чарли. Он все время перегибал палку. Он подорвал ее уверенность в себе и во всех ее способностях — от общения с людьми до готовки обеда и вождения машины. В конце концов он прошелся и по ее сексуальным возможностям. На мой взгляд, обсуждение сексуальных способностей следует приравнять к кастрации. Люди типа Чарли идут напролом к постоянному и полному превосходству. Они просто паразитируют на своем партнере. И Виджи даже не осознавала, что бегство от него было своеобразной формой самосохранения, попыткой спасти свою личность и последние крохи своей гордости.

Поначалу она говорила не переставая, но все равно не могла ничего понять. Она все повторяла, каким он был классным парнем и как она все делала не так. На третий день, став вечерком на якорь в тихом уголке Флоридского залива, я ухитрился влить в нее изрядное количество сыворотки правды доктора Трэвиса Макги — чистого, неразбавленного «Плимутского джина». Во время спора я выдвигал все новые и новые доводы и тем самым умудрился-таки подвести ее поближе к истине. И за последние полчаса, перед тем как отрубиться, она наконец сломала этот барьер и принялась описывать, как она действительно ненавидела бесчинствующего, самодовольного сукина сына Чарли. Это был весьма красочный рассказ, и она понятия не имела, что я записывал его на пленку. На следующий день, проспав более половины суток, она была покорной и жалкой. А вечером, когда она опять попыталась мне изложить все те же сказки про Чарли и про то, как она все делала не так, я прокрутил ей записанную накануне пленку. У нее началась истерика, завершившаяся хорошими долгими рыданиями. После этого она достаточно проголодалась, чтобы справиться с солидным бифштексом. Затем снова проспала больше двенадцати часов и проснулась с намерением не предпринимать никаких попыток для восстановления своего брака. Когда-то давно у нас с Виджи были не совсем тривиальные отношения. Мы оба хотели от жизни одного и того же, но скрывали это от самих себя до тех пор, пока в дело не вмешалась суровая реальность.

Все попытки оживить приятную ностальгию провалились с треском. Чарли так основательно прошелся по ее сексуальности, что от той и следа не осталось. Она была уверена, что стала фригидной.

Я испробовал еще одно из патентованных средств доктора Макги. Я поднял ее рано утром и устроил отличный денек с купанием, рыбалкой, нырянием, подводным плаванием, а также легким ремонтом и работой на кухне. Я устроил ей денек, напомнивший бы любому моряку об учебном лагере для новобранцев. Вечером, под прибывающим месяцем и сильным бризом, разгоняющим комаров над палубой, когда она была слишком вымотана для того, чтобы нервничать, волноваться и предаваться мрачным предчувствиям, я перелез к ней на надувной матрас и осторожно вытряхнул ее из шортиков. Она тихо замурлыкала, наполовину удовлетворенная, наполовину сонно протестующая. И когда вдруг окончательно проснулась, ей было уже не до того, чтобы будоражить себя всеми этими дурацкими мыслями, которые внушил ей Чарли. Она была настолько счастлива и уверена в себе, что, погружаясь в глубокий сон, время от времени начинала радостно смеяться.

Я отнес ее к себе в каюту, где несколько часов спустя в золотисто-оранжевых лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь зашторенные иллюминаторы, она доказала себе самой, что это была вовсе не счастливая случайность.

Когда я высадил ее во Фламинго, она выглядела помолодевшей года на два. И начала снова приходить в себя. Руки не дрожали, голос утратил визгливость и резкость, она часто беспричинно улыбалась. По корабельно-береговой морской связи Майами я добрался до ее сестры, и та приехала за Виджи во Фламинго.

Мне пришлось отвести сестрицу в сторонку и объяснить ей, что если Виджи вернется к Чарли, он может доконать ее окончательно. В ответ сестра спокойно, сухо и без лишних эмоций сказала, что если у Виджи появится хотя бы слабое желание вернуться к этому монстру, она лично, перевязав ленточкой, вышлет ее мне обратно в Лондервилль, так сказать, в готовом виде. Я думаю, она заметила, что такая перспектива не вызвала у меня особого энтузиазма.

Конечно, в миссионерской работе было нечто приятное, но после близкого контакта с клубком нервов у вас потом неделями будет звенеть в ушах. Она была неплохим воспоминанием для того, чтобы вызвать легкую ностальгию, но не настолько замечательным, чтобы я бросился за ней очертя голову. Что больше всего действовало мне на нервы, так это необходимость жестко контролировать все, что я говорил далее в течение десяти дней. Я старался восстановить ее моральное состояние и вернуть независимость, так что любое неудачное замечание могло моментально все испортить.

На самом деле чувствуешь себя легко и непринужденно только с теми людьми, которым ты можешь сказать все, что на ум взбредет, будучи уверенным, что они отреагируют должным образом и что любое недопонимание будет сразу высказано, а не похоронено в глубине, угрожая обернуться внезапным взрывом.

Виджи, как и множество других милых и мягких людей, была прирожденной жертвой. Судьба так хорошо обходилась с ней до двадцати лет, что ей так и не пришлось встать на ноги и духовно окрепнуть. Когда она любила, она отдавала себя полностью. И стала бы потрясающим подарком для какого-нибудь парня, сумевшего оценить это. Сотни таких Виджи никогда не узнают, что они жертвы. Они живут среди подходящих людей. Но если одной из них на роду написано повстречать такого вот Чарли, то ее сожрут. Их можно встретить потом, призрачных, молчаливых и рассеянных женщин, стоящих на краю жизни, время от времени они нервно улыбаются и изредка, как бы извиняясь, покашливают.

Когда я отплывал из Фламинго, высадив там свою пассажирку, меня не покидало предчувствие, что Чарли, этот цветущий коротышка с громким смехом, яркими галстуками, плоскими шуточками и намечающейся лысиной, снова ее поймает и удвоит наказание за попытку к бегству. У меня что-то барахлило давление в правом двигателе, и я вспомнил об одном приятеле в Маратоне, который мог бы посмотреть, в чем там дело, не пытаясь при этом выискать какое-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы вывернуть мой карман, и взял курс туда.

А мои карманы были изрядно тяжелы. Их содержимого было вполне достаточно, чтобы в очередной раз насладиться временной отставкой. К концу года придется браться за расследование очередного дельца, если кто-нибудь будет озабочен тем, чтобы вернуть свою законную собственность, и захочет отдать мне половину за возможность получить ее назад. Половина — это все же лучше, чем ничего.

Поломка оказалась сущим пустяком. Я бы и сам с ней справился, если бы знал, в чем дело. Потом я услыхал об омуте и вспомнил, как Мейер умеет подманивать хорошую рыбку поближе. Вот так и получилось, что в ночь с понедельника на вторник мы оказались под мостом во взятом напрокат скифе, привязанном к одной из мостовых опор. Начался прилив, и клев был потрясающий. Я добился блестящих результатов, используя «раненое привидение» — леску с прикрепленными на ней железками, которой болтал в воде, пугая рыб, чтобы поднять их со дна. Нам попалось по меньшей мере десять штук, семь мы потеряли, вытягивая между опорами моста, зато три вытащенных были от трех до пяти килограммов каждая.

Нас охватил настоящий азарт. В июне в понедельник после полуночи движение на мосту почти прекращается. Тот пролет, под которым мы сидели, возвышался над водой метров на восемь, и его тень делала нас совершенно невидимыми. Внезапно наверху взвизгнули тормоза. А мгновение спустя вниз полетела девушка. Ногами вниз. Светлая юбка задралась, обнажая длинные ноги. Промелькнула и, окатив нас брызгами, скрылась под водой в полутора метрах от борта. Мотор взревел, и машина умчалась прочь.

Она пролетела метров шестнадцать. Восемь метров в воздухе и восемь — в воде. Может, я бы подождал, пока она всплывет, если бы не одно обстоятельство. Она попала прямо на мою удочку. Поплавок оказался совсем рядом, и она потянула его за собой на дно, так что вытащить теперь удочку, зацепившуюся за драгу, было невозможно.

На этой катушке у меня висел пятикилограммовый груз. Я дернул за него, но леска лишь натянулась, как струна. Я швырнул бумажник на дно скифа, передал свою удочку Мейеру и попросил держать ее покрепче. Потом сбросил ботинки и прыгнул за борт, вдохнул поглубже, выдохнул половину и заскользил вниз, сжимая леску большим пальцем и подушечками остальных. Скоро в кромешной тьме я коснулся плавающих волос, запустил в них пальцы, покрепче схватился и попытался поднять ее. Две руки с необыкновенной нежностью меркнущего сознания мягко сошлись на моем запястье.

Пытаясь понять, почему мне не удается оторвать ее ото дна, я опустился ниже и почувствовал двойной выступ провода, врезавшегося в нежную кожу. Провод уходил вниз и был пропущен сквозь одно из трех овальных отверстий в тяжелом бетонном блоке. Я быстро нащупал место, где он был закручен, почувствовав, как крепко он примотан к блоку. Я понимал, что стоит мне подняться, чтобы глотнуть воздуха, а потом вернуться, как девушки не станет. Мои легкие уже пытались втянуть воздух, так что приходилось собрать всю волю, чтобы не открыть рот под натиском окружающей темной массы. Я понял, как можно раскрутить этот толстый провод — плоскогубцами. Повредив себе кожу на подушечках пальцев, я схватился за карман рубашки, оторвал его, обмотал им острые концы провода и стал раскручивать изо всех сил. От недостатка кислорода я потерял ощущение реальности. Но провод стал отматываться, и свободные концы упрощали дело, давая больший размах. Мне хотелось вытянуться, зевнуть, запеть какую-нибудь старую, печальную песню и всплыть на поверхность в ласковый прилив. Провод был отмотан. Я вытащил концы из цементного блока, посильнее оттолкнулся и медленно всплыл, видимо, улыбаясь, чуть покачивая головой, небрежно поддерживая бедра девушки. Сперва, выбравшись из недр вечного сна, я яростно откашливался и отплевывался в неровном лунном свете, а затем постарался держать ее так, чтобы лицо не касалось поверхности воды. Потом я увидел темный силуэт Мейера, стоящего в скифе и осторожно вытягивающего нас, как двух больших рыбин. Вскоре я смог помочь ему. Он стал на колени, принял девушку и втащил ее в скиф со стороны плоской кормы. Ухватившись за борт, чтобы отдышаться перед тем, как влезть, я увидел, что он грубо швырнул ее лицом на сиденье, сам встал над ней, широко раздвинув ноги, подсунул ладони под тело, медленно приподнял, отпустил и с размаху шлепнул по спине, чуть повыше талии.

Мои ноги стало относить в сторону усиливающимся приливом. Упади она на пять минут позже, я бы до нее ни за что не добрался из-за сопротивления приливной волны.

Я перелез через борт и сел, тяжело дыша.

— Пока ты там был, — голос Мейера был прерывистым от усилий, — я успел смотаться в город и выпить пару банок пива.

— Старик, она была жива, когда я туда спустился. За запястье меня ухватила. Пришлось мне кабель отматывать, освобождать ее от якоря.

— Какой-то галантный рыцарь, — сказал Мейер, — никак не мог решиться сообщить ей, что между ними все кончено, у него просто сердце разрывалось. Таких легче убить, чем нанести подобный удар.

— Это что, лучший способ воскрешать утопленников?

— Заткнись. Это мой метод. И, по-моему, срабатывает.

Я на ощупь нашел ящик с инструментами и достал свой фонарик. Ее мокрая юбка задралась, прикрывая лишь бедра. Как жаль, подумал я, сбрасывать с моста такую чудную пару длинных и стройных ног. Я положил фонарик так, чтобы он освещал ее колени, нагнулся и плоскогубцами перекусил провод. Освобожденные от пут ножки слегка раздвинулись, босые ступни были развернуты вовнутрь. Нагнувшись, я увидел свое «раненое привидение», впившееся в левое бедро. Крючки заднего ряда глубоко впились в ногу. Я выдернул первый прямо за ушко, но не успел я это сделать, как девушка зашлась сухим хриплым кашлем, выплюнула воду и застонала.

— Будешь еще критиковать? — спросил Мейер.

— А изо рта в рот не пробовал?

— Это слишком возбуждает и потому отвлекает, Макги.

Дав ей еще немного прокашляться, Мейер, ловкий как косолапый медведь, перевернул ее и посадил на дно скифа, прислонив спиной к планширу. Я посветил ей в лицо. Темные волосы сползли на один глаз. Она медленно подняла руку, убрала прядь за ухо, прищурилась и, отвернувшись от яркого света, сказала:

— Пожалуйста…

Я опустил фонарь, пораженный до глубины души тем, что лицо ничуть не уступало ножкам, — оно было нежное, овальное, милое, с глазами, похожими на ягоды терновника.

Отправляясь вынимать удочки, Мейер сказал:

— Ты чертовски везучий, Трэвис. Только без девушки остался, как тебе новую сбрасывают. Кончай вздыхать и давай мотор заводи, ну!

Вернувшись в Маратон, я подвел скиф к корме «Дутого флэша», пришвартованного у пристани Бахья-Мар в Лодердейле.

Пока Мейер удерживал скиф, я влез на борт, перегнулся через перила, подхватил девушку и втащил ее на борт. Потом попытался поставить на ноги и еле успел поддержать, чтобы она не упала. Мейер уплыл на скифе, чтобы вернуть его обратно на лодочную станцию.

Я повел ее в салон, потом дальше, через камбуз к себе в каюту. Она едва держалась на ногах, ухватившись за спинку стула и склонив голову, пока я зажигал свет и зашторивал иллюминаторы со стороны пристани. Потом она взглянула на меня и попыталась что-то сказать, но у нее так стучали зубы, что ничего нельзя было разобрать. Я вытащил из стенного шкафа свой самый толстый халат и положил на широкую кровать, потом достал с верхней полки полотенце и тоже бросил на кровать, сказав:

— Снимайте все мокрое и хорошенько вытирайтесь.

Потом отправился к бару, нашел бренди «Метакса» и налил добрых полбокала. Отнес к дверям каюты, постучал, и она дрожащим голосом разрешила войти. Я передал ей стакан. У нее зубы стучали о край. Выпив три глотка, она передернула плечами и, съежившись, села на край постели.

В дверях появился Мейер:

— Знобит? От шока. Реакция организма. Мисс, если у вас хватит сил, надо принять горячий душ или, даже лучше, горячую ванну. И еще выпить. Идет?

Она еле заметно кивнула, и Мейер собрал мокрую одежду. Вскоре я услышал шум воды, наполняющей огромную, элегантную и роскошную ванну, установленную здесь первым владельцем, потакавшим вкусам своей бразильской любовницы, еще до того, как — я выиграл у него это судно — правда, без любовницы — в покер на Палм-Бич.

— У м-ме-меня… что-то в-в-в ноге, — сказала она.

Я взял тонкие плоскогубцы и хорошие кусачки; доктор Мейер ассистировал. Мы уложили ее ничком на огромную кровать, также доставшуюся мне от предыдущего владельца. Мейер завернул халат, обнажив еще один ряд рыболовных крючков. Я поставил большую настольную лампу так, чтобы она освещала наш операционный стол сверху. Для таких ног, как эти, существует слишком много банальных слов. Слоновая кость. Мрамор греческих статуй. Лично я привык к ногам коричневым.

Эти же были смугловато-бледными. Время от времени их сводило судорогой. И когда судорога пробегала по этим элегантным икрам и бедрам, в них бугрились мускулы, длинные и крепкие мускулы танцовщицы.

Нам приходилось оперировать в перерывах между судорогами, хотя они становились все слабее — бренди подействовало. Сперва Мейер фиксировал плоскогубцами трезубец вошедшего в кожу крючка, а я аккуратно отсоединял основание с помощью кусачек. Два крючка засели глубоко, по самую зазубрину. Пока Мейер держал трезубец, я откусил свободный крючок.

— Сейчас будет больно, милая, — сказал Мейер.

— Давайте.

Есть только один способ вытащить рыболовный крючок. Приходится протолкнуть его дальше и вытащить острием вперед в другом месте.

Мейер изменил угол и захват плоскогубцев, дождался окончания небольшой судороги, а потом медленно, но твердо довернул руку. Два зазубренных острия изнутри приподняли кожу двумя бугорками и, с трудом пробуравя упругую и плотную, какой бы нежной она ни была на вид, мякоть человеческого тела, одновременно прорвались наружу. Она не издала ни звука, даже не шевельнулась. Я заглянул ей в лицо, проверить, не обморок ли это. Она лежала абсолютно расслабленная, с открытыми глазами.

Я осторожно откусил зазубрины. Темные капельки крови выступили на бледной коже. Я продернул крючки сквозь гладкую поверхность, а Мейер, не меняя захвата плоскогубцев, повернул руку и вытащил кривые кусочки проволоки обратно, через тот же канал, куда они вошли. Затем капнул йодом в каждую из четырех дырочек и еще смазал их вокруг.

— Доктор, — сказал я, — было большой честью ассистировать вам во время операции, носящей ваше имя.

Прикрывая ее ноги халатом, он гортанно произнес:

— Можете охставить пхедмет, кодорый ми вынулы, зебе на памать, дьетка.

— Паяцы, — пробормотала девушка. — О, Боже мой!

Мейер быстро вышел и выключил воду в ванной.

— Ваша ванна готова, миледи. Через несколько минут я постучу, войду, глядя в сторону, и протяну вам второй бокал в направлении ванны. Вода очень горячая. Заставьте себя влезть в нее. Как вас нам называть?

Она медленно села, поглядела по очереди на каждого из нас. Ее темные с желтизной глаза казались двумя одинаковыми входами в глубокие-глубокие пещеры. В этих пещерах не было ничего живого. Остались лишь горстка костей, каракули на стенах да немного серого пепла на месте костра.

— Джейн Доу[5] вполне подойдет, — сказала она.

— С вами на арене Мейер и Макги, — произнес он. — Мейер, известный под псевдонимом Мейер. А красавчик — это Макги, известный также как Трэвис, и находимся мы в его маленьком и простеньком плавучем доме, Джейн Доу.

— Очень приятно, — выговорила она, почти не разжимая губ, потом встала, прошла мимо нас в ванную и прикрыла за собой дверь.

Я пошел в каюту для гостей, где жил Мейер. Там под кроватью был выдвижной ящик. Как-то его в шутку окрестили «большой помойкой», и, к сожалению, я так и не придумал лучшего названия. Там я нашел женскую пижаму, домашнее фланелевое платьице в белую и голубую полоску. Нашел также какие-то черные морские брюки из дакрона двенадцатого размера и мятую белую блузку с длинными рукавами, с кружевной отделкой на воротнике и манжетах, тоже из дакрона. И вытащил небольшой, еще не вскрытый пакетик, из тех, какими обеспечивают гостей женского пола в лучших отелях, если друзья из авиакомпании доставили их багаж совсем не в то место назначения. Основные предметы туалета со стилизованным изображением блондинки или брюнетки на гибком пластике.

Я сложил все на огромную кровать хозяина яхты, поразмышлял о том, стоит ли менять постель, но вспомнил, что Макги спал на этих простынях всего раз или два, а в ее состоянии люди не особо привередничают. Как раз когда я выходил из каюты, показался Мейер, относивший ей бренди в ванную.

— Пойдем поглядим, — сказал он. Я двинулся за ним на камбуз. Он налил в тазик пресной воды и положил туда ее одежду, чтобы отполоскать соль. Матушка Мейер.

— Чем мы располагаем, доктор Ватсон, — сказал он, — так это блузкой без рукавов из натурального шелка и шерстяной юбкой с запахом, на обоих предметах метки чего-то, называющегося, Бог в помощь, «Кукольный домик», Бровард-Бич. Еще у нас есть эти голубые трусики и в тон к ним лифчик, размера, эдак, Б-3, на мой взгляд, прекрасного качества и безо всяких меток, видимо, из магазина готового платья. Туфель нет. И, как вы могли заметить, ни часов, ни драгоценностей. Однако уши проколоты, след от кольца на пальце правой руки и, хотя она и не загорела, бледная полоска на левом запястье, как раз там, где носят часы.

Я прошел за ним в салон.

— А возраст, мистер Холмс?

— Примесь восточной крови усложняет дело. Я бы сказал, этак двадцать шесть, ну, плюс-минус два.

— А как насчет длинных ногтей с маникюром, мистер Холмс? Слишком длинные для работы руками, нет? И обломанные ногти до фаланг на среднем и безымянном пальце правой руки, предположительно во время борьбы.

— Очень хорошо, доктор Ватсон, хорошо, дружище. Больше ничего, что следовало бы отметить?

— Ну, шрам на правой щеке?

— Сам по себе ничего не означающий. Ну давайте!

Я сдался. Он сказал:

— Я вам немного подскажу, доктор. Представьте себе, как бы повела себя другая женщина в тех же обстоятельствах.

Я подумал о Виджи. Она бы так спокойно не терпела боль при извлечении рыболовного крючка. Она бы билась, и вопила, и несла всякую чушь, и уж точно потребовала бы врача и полицию. Когда я неуверенно промямлил, что реакция Джейн Доу, наверное, не случайна, он смерил меня презрительным взглядом и объяснил, что шикарная фигура и отношение к сложившейся ситуации указывают, видимо, на принадлежность к сфере развлечений. Возможно, это так называемая экзотическая танцовщица, исполнительница танца живота в портовом кабаке, пышечка из секс-клуба, певичка на каком-нибудь второсортном теплоходике. По всем признакам она была на волосок от смерти, но эмоционально приняла это спокойно, словно обладала каким-то сверхъестественным чутьем. Словно знала, что мир — это такое место, где рано или поздно вас сбрасывают с моста.

Мы услышали, как открылась дверь, забулькала вытекающая из ванны вода, потом раздался звук закрывающейся двери. Через несколько минут мы, как комитет из двух членов, постучались к ней в дверь, и она разрешила войти. Она лежала посреди огромной кровати под покрывалом, одетая в полосатую пижаму, голова в тюрбане из коричневого полотенца покоилась на двух подушках. Цвет лица улучшился. Мы остановились в ногах.

— Ну, как, намного лучше? — спросил Мейер.

— У меня голова чуть-чуть кружится от такого количества бренди. И к тому же я, кажется, с утра ничего не ела.

— Так мы вам с легкостью что-нибудь приготовим, Джейн Доу, — сказал я.

Она нахмурилась:

— Не знаю, как насчет обычной пищи. По-моему, я к ней долго не притронусь. Может, немножко теплого молока и парочку таблеток аспирина, мистер… Я забыла, как вас зовут.

— Трэвис Макги. А волосатый — Мейер. А как насчет гоголя-моголя с ванилью и ореховой пастой сверху?

Она задумалась.

— Джи, когда я была совсем маленькой… иногда… Это будет здорово, правда. — Она взглянула на стул, где была сложена одежда. — А что, на борту есть девушка?

Иногда, когда пытаешься казаться небрежным, это вовсе не удается. Думаешь, что прошло, что вроде бы зажило, и вдруг, когда меньше всего ожидаешь, понимаешь, это никогда не проходило. Когда я произнес:

— Девушка, которой это принадлежало, умерла, — у меня дрогнул голос.

Обычно на это автоматически отвечают, что, дескать, очень жаль, но она сказала:

— Тогда это вполне подойдет. Вот я лежала в этой огромной голубой ванной и думала, может, это я умерла, и когда ты мертв, все, что мерещится, становится более реальным. Видимо, завтра, когда проснусь, буду знать наверняка.

— Утром, — сказал Мейер, — будете чувствовать себя лучше и сможете рассказать обо всем полиции.

И снова я увидел все ту же абсолютную пустоту в этих темных глазах и еще ледяной черный юмор, тот юмор, с которым произносят что-нибудь эдакое, пока палач затягивает петлю.

— А о чем рассказывать? — сказала она. — Я пыталась покончить с собой, и мне не удалось.

Я добавил:

— Взяли под мышку цементный блок и с перил сиганули.

— Это было непросто. А вы про гоголь-моголь не забыли?

Мейер, абсолютно небрежно и как бы между прочим, пробормотал что-то, состоящее из одних гласных.

Она сказала:

— Нет, я… — потом остановилась и посмотрела на него, сощурившись и до крови прикусив губу: — Фискал чертов.

Мейер радостно улыбнулся.

— Джейн Доу с Главной улицы Гонолулу[6]. Прошу прощения. Я только заметил в вашем голосе легкий островной акцент. И эта неповторимая гавайская смесь кровей, милая.

— Угу. Я оттуда. — Никогда еще не слышал, чтобы женщина говорила о себе с такой горечью.

Мейер обернулся ко мне:

— Индонезийская кровь, и добавьте еще гавайской, и французской, и немного японской, перемешайте как следует в течение нескольких поколений в тропическом климате — и результаты опровергнут суждения всех противников смешения рас. — Он взглянул на девушку. — Я экономист, милочка. И проводил опрос на Островах за несколько лет до получения ими статуса штата.

Вы можете увидеть, как срабатывает волшебство Мейера, но так и не поймете, как это происходит. У него шкура и размеры среднего черного медведя. Он может пройти по набережной, заглянуть в любой бар, подойти к бильярду, покорив людей таким превосходством, какое бывает у голубой саржи над корпией, и новые друзья верят, что знают его целую вечность. Может, это потому, что он действительно слушает и его действительно заботит то, о чем говорят, и он заставляет верить, что этот день пропал бы для него впустую, ну абсолютно бессмысленно, если бы ему не посчастливилось встретить вас. Он задает вопросы, которые вам хотелось бы услышать, так что вы можете излить душу, отвечая на них, снимая внутреннее напряжение и расслабляясь. И это вовсе не искусные проделки. Он мог бы стать величайшим гипнотизером всех времен. Или великим психиатром. Или основать новую религию. Мейеризм.

Однажды, когда Лондервилль был местом сборища школьников, я наткнулся на Мейера, сидящего на пляже. Рядом расположилось по меньшей мере сорок ребят, не сводивших с него восхищенных глаз. Лица их сияли от восторга. Каждые несколько минут раздавался взрыв хохота. И это были крутые ребята. Мейер каким-то чудом стал частью этой группы. Когда я приблизился, сорок пар глаз просто заморозили меня взглядом, а Мейер обернулся и подмигнул; я подошел. Парнишка медленно подбирал аккорды на гитаре. Сидящий в центре Мейер что-то декламировал. Позднее я спросил его, какого черта он там делал. Он сказал, что это были отличные ребята. С потрясающим чувством абсурда. Он сымпровизировал пародию на Гинсберга[7] под названием «Путаница», а еще он выдумал монолог девицы, пытающейся изложить понятие социальной значимости белому рабу, ведущему ее самолет в Ирак, и озаглавил его «Двухдолларовое непонимание». Потом он распределил между ними роли и устроил представление в стиле выступления Ричарда Бертона и Лиз Тейлор в саду Белого дома на приеме в честь деятелей культуры.

А еще однажды я видел, как типичная почтенная матрона, побеседовав три минуты по душам в уголке с Мейером, причем не выпив ни капли, вдруг бросилась ему на широкую грудь, всхлипывая, как обиженный ребенок. Он так и не сказал мне, что это ее вдруг прорвало. Его кодекс чести запрещает такие откровения, и, возможно, в этом-то и состоит один из его секретов.

Его маленький, удобный крейсер «Джон Мейнард Кинес» стоит на рейде в трех метрах от «Слип Эф-18». В часы заката Мейер обычно толкает речь перед абсолютно разными людьми, постукивая по доскам кубрика, усаживаясь на перила или сидя на краю пристани и болтая в воде ногами. И вокруг всегда полно юнцов от шестнадцати до двадцати, у которых глаза слезятся от преклонения, счастливых просто от того, что они рядом с ним. Будь он побеспринципнее — мог бы нести чушь до бесконечности, на средства обожающих его юнцов. Но вместо этого в среднем раза три в год он возится с одной из представительниц того племени, которое он сам, скорее с теплотой, чем с иронией, окрестил железными девушками. Это суровые, зрелые, агрессивные женщины, которые уже показали миру, на что способны, и, видимо, намереваются и в дальнейшем это доказывать. Сложившиеся актрисы, музыкантши, директора домов моделей и прочих конкурентоспособных фирм, администраторы, издательницы, управляющие. Он обращается с ними ласково, но так, словно они очаровательные юные дурочки, уезжает с очередной железной женщиной на пару недель, и когда он привозит их обратно, то их губы становятся нежными, голоса утрачивают командный тон, а глаза полны такой преданности, которую ни с чем не спутаешь. Когда я как-то проявил излишнее любопытство, он посоветовал мне прочитать, что писал Марк Твен о том, как надо выбирать себе любовницу. Он сказал, что обнаружил еще один фактор, пропущенный Твеном. Сказал, что женщина, добившаяся власти и положения, обычно столь умна, что ловит на лету все, когда ты ей объясняешь. Она знает, как помолодеть, став на некоторое время несчастной и глупой и выключив машину превосходства. Ей хочется почувствовать, что с ней обращаются не просто как с женщиной, но как с маленькой девочкой до того, как она заперла себя в клетку, безжалостно возносящую наверх.

— Им хочется, чтобы был бантик в волосах, — объяснял он. — И чтобы был кто-нибудь, кто совершенно не собирается использовать то, чего они добились. Кто никогда не будет размахивать их скальпом на острие копья после того, как они вернутся на тропу войны. И даже не посмотрит на них снизу вверх на каком-нибудь приеме в посольстве или в служебном кабинете.

На этот раз он протянул руку и потрепал колено Джейн Доу через покрывало и простыню.

— Милая, вы теперь должны как следует выспаться. Только постарайтесь пока не заснуть, чтобы успеть отведать знаменитый гоголь-моголь Макги.

Она улыбнулась почти радостно:

— Хорошо.

Когда я внес гоголь-моголь, она уже почти уснула, но подняла голову, оперлась на локоть и стала отпивать по нескольку глоточков, пока не допила почти все, сонно посмотрела на меня и сказала:

— Я ведь могла сейчас лежать там, внизу, мертвая.

— Мы вполне реальны.

Она допила, протянула мне высокий бокал.

— Вы реальны. Но насчет Мейера — не знаю.

Я выключил свет. Сказал в дверях «спокойной ночи», но она уже спала.

Мейер в светлых пижамных штанах сидел на кровати в каюте для гостей, почесывая свою мохнатую черную шкуру на груди.

— Отрубилась? — спросил он.

— Как в колодец ухнула.

— Я думаю, вам следует перебазировать меня, капитан. Я могу поспать в салоне.

— И жаловаться потом на это всю оставшуюся жизнь? Нет уж, спасибо.

— Именно этого ответа я от тебя и ожидал. Ты только посмотри на время! Десять минут третьего. Я-то уж свой отдых заслужил. Пока ты там девице гоголь-моголь спаивал, я вышел на палубу, быстро разделал наших храбрых рыбин, завернул каждое филе в фольгу и положил на вторую полку в большом холодильнике, за бифштексами.

— Спасибо. Я совсем забыл про них.

— Я чуть не забыл, Трэвис. Эта девица способна отвлечь от чего угодно. Отвлекаясь от того, что она лакомый кусочек, что ты об этом думаешь?

Я оперся о комод и наклонился поближе:

— Скажу, что не нравится мне все это. Знаешь, что говорят, когда охотятся на пантеру? Что никогда не ясно, кто кого выслеживает. Мейер, она себя чертовски хорошо контролирует. И похоже, убивали ее очень профессионально. Не то что муж надоедливую жену сбросил. Значит, у кого-то был очень неслабый повод. И этот повод дала им она. Они ничего не сделали, чтобы облегчить ей дорогу. Нет бы веслом пристукнуть, перед тем как вниз сбросить. Мне кажется, она изрядно потрясена, но ни за что в этом не признается. И уж фараонов не позовет. Она крепкий орешек, Мейер. У меня такое впечатление, что… ну, что у нее нервы настоящего игрока. Попробовала и проиграла. И смирилась с проигрышем. Потом вдруг получила неожиданную передышку, на которую и прав-то не имела. Я чувствую, тут деньгами пахнет. И она играет с крутой командой.

Мейер вздохнул:

— Я думаю, кое-какие ответы мы от нее получим, если она решит, что сможет нас каким-нибудь образом использовать. Я одно отметил. У любой девушки, которая настолько привлекательна, всегда есть в запасе дюжина чисто автоматических штучек: то, как она держится, смотрит на мужчину, разговаривает с ним. Она не кокетлива, но это еще не означает, что она не знает об оружии, которое всегда при ней, или о том, как им можно пользоваться. Я тут попытался перебрать в уме все категории женщин, которые хорошо управляют этим арсеналом, вооружаясь им по своему желанию: опытные медсестры, преданные своему делу актрисы, балерины… и шлюхи. И мы никогда не узнаем, почему эти двое сбросили ее с моста, пока она сама не решится сообщить нам хоть что-нибудь.

— Двое мужиков?

— По меньшей мере двое, а то и больше. Между тем моментом, когда притормозила машина, и тем, как она плюхнулась в воду, прошло слишком мало времени, чтобы выволочь ее из седана с этим блоком, прикрученным к коленям, и я сомневаюсь, что они ее, как дохлую мышь, к ограде прикрутили. К тому же я не слышал, чтобы они хлопали дверцей машины. Она так с моста рванула, что у того, кто ее сбросил, едва ли было время сесть за руль. Кроме того, мотор они даже не выключали. Я так и представляю нервного мужика за баранкой, а сильного и властного — на заднем сиденье, вместе с ней. Сильного и проворного. Он выскочил из машины, выволок ее — пятьдесят килограммов девушки плюс цементный блок, — швырнул через парапет. Она полетела вниз ногами, он сиганул в машину, и тот, кто сидел за рулем, газанул. Я думаю, они останавливались на берегу, у самого моста, с выключенными фарами, чтобы убедиться в том, что никто не едет ни в том, ни в другом направлении. А так как она знала, что ее ждет, то это ожидание было поистине ужасным. Но, готов поспорить, она не хныкала и не молила о пощаде.

Я восхищенно покачал головой:

— Профессор, а вы никогда не сомневались в своих предположениях?

— У меня с логикой все в порядке, Макги. Я делаю выводы обо всех возможных событиях и рассчитываю вероятность их осуществления, исходя из тех данных, которыми располагаю. Боже мой, старик, по сравнению с туманной экономической теорией и практикой, мир реальных событий кажется почти тривиальным. Там наименее специфический элемент — это какое-нибудь корпоративное финансовое утверждение. Если человек может читать между строчками, он может с тем же успехом хранить деньги в дупле. «У злодея ярко-голубые, обрамленные морщинками, маленькие, улыбающиеся глазки и нос картошкой». Не переоценивай мои таланты, мальчик. Твои функции в том и заключаются, чтобы заниматься теми областями, где я беспомощен, как ребенок. Я не смог бы нырнуть за ней или заставить себя продержаться там, внизу, даже если бы понял, что это единственный способ ее спасти.

— Макги — сплошь рефлексы и мускулы.

— И иллюзии. Один из последних романтиков, старающийся убедить самого себя в том, что он прожженный портовый циник. Ты, Трэвис, позволяешь себе роскошь высказывать моральные утверждения в мире, внушающем нам, что человек — это всего лишь продукт своего происхождения и окружающей среды. Ты считаешь, что обладаешь критическим взглядом и чертовской гибкостью, но ведь тебя можно убить и не сгибая. В такой гибкости — и твоя сила, и твоя слабость.

— Профессор, а не слишком вы погорячились нынче?

Он прикрыл ладонью громкий и широкий зевок:

— Боюсь, что да. Есть у меня такое смешное предчувствие, что не принесет нам эта мисс Джейн Доу ничего хорошего. И я видел, как ты воспринял эту загадку. Влез по уши. Аж прослезился. И негодование заставляет тебя идти на дурацкий риск. Потом это замечательное, ироничное расследование полетит ко всем чертям, когда обнаружишь дракона где-нибудь в кустах поблизости. Я не хочу, чтобы ты удостоился такого же высокопрофессионального обслуживания, что и она. Мне тебя будет не хватать. Где мне потом искать другого голубка для королевского гамбита? Или для того, чтобы показать Мейеру рыбное место? Спокойной ночи, голубок.

Угнездившись на большой желтой кушетке в салоне и выключив свет, я простил Мейеру все его подначки. Ему свойственно сгущать краски. Временами, разумеется, я действительно чересчур близко сходился с клиентами, и если не можешь им помочь, то это надолго оставляет что-то вроде синяка. Но я уже бывал там, за гранью, и всегда возвращался обратно, так что мой билет прокомпостирован. И независимо от того, как я отношусь к этим жирным котам, занимающимся узаконенным воровством, я научился не давать им ни малейшего шанса проколоть загорелую кожу Макги. Это уже случалось достаточно много раз для того, чтобы осознать: несмотря на все чудеса современной медицины, больница — это место, где тебе делают больно, и потом, когда ты уже совсем готов, ты обливаешься ледяным потом и в глазах у тебя темнеет. Я понял, что у меня есть некоторые составные части, которые в случае чего никто не в силах заменить, и что в уютной могилке среди червей не останется ни единого шанса ни выступить на стороне наивных и обиженных, ни вырвать мясо из пасти жирного кота.

Скелет с косой не вызывает у Макги особой теплоты и симпатии. Кроме того, мне вполне хватило бы на ленивую беззаботную жизнь в течение нескольких месяцев, чтобы плавать на яхте, нырять, весело проводить времечко с добрыми друзьями, развлекаться с веселыми хорошенькими пляжными кисками, хлопать комаров да подкалывать всех дураков, попадающихся на моем пути. А когда придется взяться за следующее выгодное дельце, это будет спасение кого-нибудь куда более беспомощного, чем наша евразийская Джейн Доу.

Но вот ножки у нее действительно фантастические.

Я рано принялся возиться на камбузе, оба гостя наверняка еще спали. Я даже удивился, когда появился Мейер. Он прошел по задней палубе и тихо постучал в запертую дверь салона. Я вышел и впустил его.

— Запираешь двери? А зачем?

— Затем же, зачем встал вчера вечером и закрыл на яхте все, что можно, после того как ты отрубился. Я вдруг подумал, не остался ли кто-нибудь на мосту — убедиться, что она не выплывет. Вряд ли, конечно. Но и запереться невелика работа.

— Мейер, а где ты был?

— Да так, утренняя разминка. Вид с моста. Три километра туда, три обратно. Нагулял аппетит для шести яиц на завтрак. Хотел проверить кое-какие догадки.

— А именно?

— Судя по звуку, они, похоже, уехали в сторону Майами. Я проверил следы шин. Они свернули на встречную полосу на мосту, чтобы избавиться от своего нежного груза. След от торможения. И потом те же следы там, где они газанули и встали на свою полосу. Они останавливались почти в самом конце моста, и в середине он основательно приподнят, так что с того места, где они остановились, нельзя увидеть дорогу сзади. Но с верхней точки подъема открывается отличный обзор километров на пять в южном направлении. А с того места, где они ее сбросили, видно километра на два вперед. У них были выключены фары, так что никто, кто ехал из Маратона, не мог их заметить, когда они встали не на ту полосу. Но им нужно было в этом убедиться. Поэтому я прошел дальше, метров двести к югу от моста, там достаточно места, чтобы припарковать машину и оглядеться. Шины примяли траву. — Он достал из кармана рубашки длинный окурок сигары, не менее семи сантиметров, в папиросной бумаге. Положил на свою огромную ладонь, потыкал толстым волосатым пальцем. — Помнишь, вчера около восьми был сильный дождь? Так вот, это под дождь не попало. Неплохая находка, а? Я его нашел там, у самых кустов, его выбросили из машины. Не думаю, что с шоссе его можно так далеко забросить. И потом, такой длинный обычно не выбрасывают. Только в том случае, если закуриваешь, чтобы успокоить нервишки, а потом кто-то говорит: «Поехали!» — и минуту спустя тебе придется перебрасывать девчонку через перила моста. Тогда и приходится выбросить хорошую сигару. Отличные зубы, Трэвис. Большие резцы. Сильно вдавленные отметины будут заметны и после того, как окурок высохнет. Так что, будь добр, уважь престарелого экономиста и спрячь его куда-нибудь в надежное местечко. Может, один из нас еще встретится с этим типом.

Он снова аккуратно завернул окурок и отдал мне.

— Что-нибудь еще, инспектор?

— Ах да. Прикинувшись ничего не ведающим туристом, я поинтересовался у старичка-прохожего насчет глубины. Всюду, кроме главного пролета, не больше метра при низкой воде. Исключение составляет лишь омут, где мы удили, там прилив устраивает настоящий водоворот. Метров пятнадцать в диаметре и пять — девять метров в глубину. Местные жители знают об этом и очень осторожно ведут периодическую подрубку столбов моста. Над главным пролетом парапет значительно выше, слишком высокий, чтобы перекидывать девушку. Так что либо человек с сигарой, либо тот парень, что запускал двигатель, либо третий, если таковой был, хорошо знает все эти обстоятельства. На самом деле, милый мой, там, внизу, может оказаться несколько бетонных блоков с пустыми петлями проволоки. Когда крабы и прочие твари, питающиеся падалью, объедают мясо, связки перетираются, и скелет распадается на отдельные части. Тонкие кости икр выпадают из петель, как только съедена ступня, но к тому времени, думаю, это уже все равно. Мы могли бы обнаружить целый юго-восточный склад лишних шлюх. Таковы фатальные последствия не одной темной ночи, а, мой мальчик? Ты только представь себе, последний медленный танец при погружении в ледяную пустоту и тьму, распущенные волосы плавают вокруг, и бессмысленные взмахи ручек, и медленно покачиваются от подводного течения холодные бедра, и…

— Мейер! Может, в восемь утра не стоит, а?

— Просто я страшно голоден, и это усиливает мое поэтическое воображение. Трэвис, приятель дорогой, тебе что, нехорошо?

— Да, стало как-то не по себе на минутку. Видишь ли, Мейер, я-то там был. Там черным-черно. И когда я запустил руку в волосы, чтобы поднять ее, у нее хватило сил дотянуться и обхватить руками мое запястье, мягко так, словно это делает больной ребенок. Не схвати она меня за руку, я бы не продержался там столько, сколько потребовалось, чтобы отвязать ее. Да, Мейер, там глубоко и темно. И не особо приятно.

— Я иногда впадаю в вульгарность. Извини. У нас еще осталась хотя бы одна сладкая луковка, чтобы покрошить в мою яичницу из шести яиц?

Мы допивали по второй чашке кофе, когда услышали, как она включает воду наверху. Вскоре она появилась в дверях камбуза в черных брюках и белой блузке с кружевной отделкой. Мы сидели в кабинке при камбузе.

— Доброе утро, Мейер и Макги, — сказала она. — Если здесь, на яхте, действительно нет другой женщины, то один из вас — просто золото, что постирал белье.

— Всегда к вашим услугам, мисс Доу, — объявил Мейер.

Потом встал.

— Садитесь сюда, милочка. Напротив Макги. Владельцы яхты ждут, стоя на четвереньках. Я и шеф-повар и прачка. Но подождите, настанет и ваш черед. Сперва горячий черный кофе?

— Будьте добры. — Она, с трудом сгибаясь, влезла в кабинку и сморщилась, усаживаясь.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Так, словно кто-то пытался сломать мне спину.

Ставя перед ней кофе, Мейер сказал:

— И за это тоже можете меня поблагодарить. Я вас положил ничком на сиденье и, выбивая воздух из легких, каждый раз чувствовал ребра. Но я был достаточно осторожен, чтобы не сломать их.

Утренний свет заиграл на ее лице, когда она уселась напротив. Расчесанные до блеска волосы были распущены, две темные волнистые пряди, обрамлявшие чудный овал лица, свешивались вперед всякий раз, когда она наклоняла голову, поднося к губам чашку. Она аккуратно подкрасила губы, воспользовавшись помадой из гостиничного пакета. Нижняя часть лица была довольно вытянутой и бледной. Посредине лба пробегала горизонтальная морщинка, дважды выгибавшаяся над полукружьями бровей. И чуть более глубокая поперечная линия на тонкой шее. На коже, цвета слоновой кости, там, где она была туго натянута на высокие восточные скулы, выделялись поры, но больше никаких следов и отметин, если не считать маленького шрама в виде звездочки на щеке. Меня поразил цвет ее глаз при дневном свете. От солнца зрачки сузились. Радужные оболочки оказались вовсе не такими темными, как мне показалось вначале. Они были желтовато-коричневыми, чуть-чуть темнее янтаря, с крохотными зелеными точечками вокруг зрачков. Типично азиатские толстые верхние веки да мешочки под глазами, напоминавшие о недавней близости к смерти. Она взглянула на меня через стол и приняла восхищение с тем профессиональным отсутствием всякого интереса, с каким смотрят в объектив кинозвезды, читая при этом текст с телесуфлера.

— А в остальном как? — спросил я.

Она чуть приподняла плечи, потом опустила:

— Я прекрасно спала. Вам, ребята, придется ответить на некоторые вопросы. Где мы?

— Стоим на якоре в Маратоне.

— А вчера вечером, после того как я отключилась, не пошли ли вы, милые мальчики, вопить и трезвонить, хвастаясь собутыльничкам, что за диво из моря выловили? — Она говорила мягко, но губы подрагивали.

Мейер улыбнулся:

— Не знаю уж, как Макги на это отреагирует, но лично я нахожу такие подозрения оскорбительными. Сколько вам яиц?

— Уф… два. И прикройте ненадолго.

— А как насчет кусочка соленой рыбки? И еще ломтика лучшей хомстедовской мускусной дыни?

— Да… Да, будьте добры. Мистер Мейер?

— Просто Мейер.

— Хорошо, Мейер. Извините, что я это сказала. Просто мне уже мерещится.

— Извиняю, — сказал Мейер. — Мы вопили, милая. Выложили все и смылись. Но трезвонить — это никогда.

Он обслужил ее и долил нам обоим кофе, потом пристроился рядом со мной.

— Я даже не знаю, как вы меня спасли, — сказала она.

Мейер ей объяснил, как мы там оказались, что видели и слышали и кто что сделал. Пока он объяснял, она ела настолько жадно, насколько позволяли хорошие манеры, поглядывая время от времени то на меня, то на Мейера.

— Макги там проторчал достаточно долго, чтобы у меня кровь заледенела в жилах, — сказал Мейер. — Знаю точно, что не меньше двух минут.

Она смотрела на меня, глаза сузились. Она размышляла о чем-то, но мне не удалось прочесть по ее лицу о чем именно. Я сказал:

— Когда я до вас добрался, то понял, что вы живы. Так что единственное, что мне оставалось, если я хотел вас спасти, это распутать провод, оставаясь как можно дольше под водой.

— А вы слышали, как уехала машина?

— Вы еще и дна не успели коснуться.

Ее тарелка опустела. Она отложила вилку, та слегка звякнула.

— Значит, только мы трое, сидящие здесь, знаем, что я жива. Правильно?

— Правильно, — сказал Мейер. — Наши планы до того, как вы… э-э, простите, свалились нам на голову, состояли в том, чтобы отплыть сегодня утром в Майами. Хотите отправиться с нами?

Она пожала плечами:

— А почему бы нет?

— Похоже, милочка, — сказал Мейер, — что вчера вечером вас кто-то активно невзлюбил.

— Это вопрос?

— Только в том случае, если вы захотите на него ответить. Мы не собираемся особо любопытствовать. Так что вам нет никакой необходимости отвечать. Скажите нам только то, что считаете нужным, или вообще ничего не говорите.

— Ему… одному из них — их там было двое, — ему это не понравилось. Он хотел как-нибудь обойтись без этого, так что ничего бы не случилось. Но он знал, и я знала, что мы зашли уже слишком далеко, так что уже не свернуть. Я страшно испугалась. Не смерти, нет. Когда рискуешь и проигрываешь, так и должно быть. Что ему больше всего не понравилось, так это то, что ему велели сделать это мучительно. Он считал, это нехорошо. И это то, чего я так боялась — умереть в муках. Оказаться в воде и не иметь ни малейшего шанса что-либо предпринять, задержать дыхание и продержаться там, на дне, так долго, как только смогу. Я его шепотом попросила вырубить меня до того. Он знает как. Я думала, он согласится. Он мог это сделать, чтобы Ма… чтобы другой ничего не услышал. Но потом они остановились, и он выволок меня, и провод так больно врезался, а потом он сбросил меня. Я поняла, что он и не собирался облегчить хоть немного…

Она сделала паузу, и во взгляде мелькнуло жестокое удовлетворение.

— Я набрала побольше воздуха, чтобы заорать во всю мочь, но потом поняла, что если не издам ни звука, то тот, другой, решит, что Терри врезал-таки мне по горлу перед тем, как вышвырнуть, и ему придется доложить об этом, и тогда для Терри наступит тяжелое времечко. Я уж точно должна была устроить ему это, поэтому даже не пикнула, и это… Мне кажется, это немного меня отвлекло от всего прочего, и, по меньшей мере, когда я попала на дно, мои легкие были полны воздуха, вместо того чтобы истратить его на вопли. Смешно, что это могло иметь какое-то значение.

— И по-видимому, имело, — сказал Мейер. — Именно потому, что вы вошли в воду без единого звука, я и решил, что кто-то пытается избавиться от тела. Хорошо, что Трэвис тут же нырнул.

— Боже мой, если они только обнаружат, что кто-то меня вовремя выловил!

Я заметил, что ее всю передернуло. Она нервничала гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Ее голос странно не соответствовал бледно-смуглой элегантности. Это было густое, хорошо контролируемое контральто, она металась между напускной вульгарностью и откровенной необдуманностью. Я даже не мог сказать, было ли глупостью или проявлением присутствия духа желание устроить Терри «тяжелое времечко» именно в тот момент, когда ее убивали.

Она удивленно вскинула брови и сказала:

— Знаете, а ведь я вас даже не поблагодарила! Ладно, ребята, спасибо вам. Макги, я должна сказать, нужна недюжинная смелость, чтобы отправиться туда, вниз, за мной, и так благородно совершить это ради кого-то. Я мало помню. Только то, что вокруг темно и страшно, а потом кто-то тронул меня за волосы и стал ощупывать, может, рыба какая приплыла, чтобы съесть. А потом запах рыбы вокруг, и кто-то меня бьет, и вода все вокруг заливает. И вот я здесь. Спасибо вам.

— Не стоит благодарности, — сказал Мейер. — И вот вы здесь, как будто родились заново. Все, что случилось со вчерашней ночи, можно записать в чистую прибыль. Так как вы собираетесь распорядиться второй жизнью?

Этот вопрос, похоже, взволновал ее.

— Понятия не имею! Мне никогда не приходилось такие вещи обдумывать. Мне всегда говорили, что делать, и мне, братцы, лучше было бы слушаться. У меня нет желания обдумывать, что мне следует делать. — Она прикусила губу и взглянула по очереди на каждого из нас, слегка склонив голову. — У вас, ребята, похоже, что-то есть в жизни. Я хочу сказать, эта яхта и все такое, и вы такие крутые. Это не то что съездить на рыбалку — и обратно к жене и работе. У вас что-то происходит, может, я смогу как-нибудь вписаться?

Это было в своем роде трогательно. Семья уехала, оставив домашнего кота проситься и царапаться в новую застекленную дверь.

— Я экономист, милочка, как я уже вам говорил, а Макги тут занимается спасением имущества по контракту.

— Это хуже, чем я думала, — тоскливо произнесла она. — Видимо, все сводится к тому, чтобы снова попасть в лапы этим людям, с которыми я повязана, и они предпримут новую попытку. А они дважды не ошибаются.

— Если хотите получить совет, — сказал Мейер, — мы не сможем вам его дать, не зная, в чем, собственно, состоит проблема, мисс Доу.

— Ванжи, — поправила она. — Хотя бы свое настоящее имя я должна вам сказать, правда? Уменьшительное от Еванжелина. А полное имя вас совсем убьет, честное слово. Еванжелина Бриджит Танака Беллемер. «Беллемер» по-французски означает что-то типа красивого моря. Черт, вот оно, море, в него-то меня и сбросили — в красивое море. Боюсь, мне надо успокоиться и хорошенько все обдумать. Когда мы попадем в Майами? После обеда?

Меня это позабавило.

— Завтра вечером, часов в пять-шесть.

Она явно обрадовалась:

— Хорошо бы через месяц или через год. По крайней мере, у меня больше времени, чем я думала, и мне это здорово поможет.

— Попросите совета, если решите, что он вам нужен, — сказал Мейер. — А сейчас вы достаточно хорошо выглядите, чтобы временно вступить в должность судомойки.

Она так и уставилась на него:

— Вы что, шутите?

— На этом судне, — сказал я, — работают все.

— Я не больно сильна в домашних делах, — пожаловалась она с грустью в голосе, однако смирилась со своей судьбой.

После того как я разобрался со счетами за стоянку и топливо, а Мейер — с удочками, я вывел «Флэш» из дока и уселся перед приборами в рубке, прямо над солярием. Когда мы вышли в пролив, Мейер спустился вниз. Немного погодя Ванжи поднялась ко мне наверх и попросила разрешения посидеть в кресле рядом. Она где-то выкопала мою белую рубашку и накинула поверх чужой блузки, раздобыла забытую кем-то из гостей на яхте соломенную шляпу с остроумными изречениями и гибкими полями, почти метр в диаметре, нашла темные очки. В руке у нее был высокий бокал с чем-то фатально темным, словно холодный кофе.

— Ничего, что я себе выпивку притащила? — спросила она. — Хотите, схожу и вам тоже принесу?

— Попозже, может быть. Вы здесь не перегреетесь?

— Да нет, сейчас совсем неплохо, с ветерком. На меня так солнце действует… Я должна это посмотреть. Знаете, Мейер такой душечка, правда? Я вымыла эту чертову посуду. А он сказал, что она осталась жирной, и я должна перемывать. Я ему ответила, что мы договаривались лишь про один раз, так он там внизу сейчас посуду перемывает. Бог ты мой, теперь я понимаю, почему плыть в Майами так долго. Эта штука действительно ужасно медленная.

— Зато уютная.

— Что здесь здорово, Трэвис, так это действительно шикарная обстановка, все по высшему разряду, и мебель, и все такое. Можно насажать гуляк и грести бабки.

Она помолчала, почти не притрагиваясь к своему напитку. Крохотные глоточки, да и то изредка. Я чувствовал, что она наблюдает за мной, бросая время от времени долгие взгляды из-под темных стекол.

— Слушайте, а этот спасательный бизнес, я так поняла, это как обычное дело. Вы хотите получить контракт, и многие тоже рвутся его заключить, потому что это дает кучу денег. Но любым бизнесом лучше заниматься, когда крыша есть над головой, верно? Я просто тут обдумывала некоторые возможности смягчить этих ребят, чтобы они стали подружелюбнее. Если им захочется, чтобы вы на них поработали, вы могли бы сделать это, наверное, чуть подняв цену.

— Извините, милая. Это не пойдет.

Еще помолчали. Мы проплывали отмель, где штук сорок пеликанов стояли единой группкой. Я ей показал на них, а она сказала:

— Ага. Птицы.

Большинство людей так же слепы, как и Ванжи. Они не находят никакой эстетической ценности в том, что видят.

Мало-помалу содержимое ее бокала уменьшалось. Внезапно она принялась задавать вопросы насчет моего плавучего дома. Я действительно его владелец? И могу куда угодно доплыть? А до Нью-Йорка могу? Иди, может, до Галвестоуна? А я часто им пользуюсь или слишком занят своим спасательным бизнесом? Ведь многие сдают свои яхты внаем на время, чтобы хотя бы частично окупить их, ага? Такая яхта, а вы никогда не задумывались над тем, чтобы превратить ее в настоящую золотую жилу? Что-нибудь типа экскурсий по выходным, чтобы все со вкусом.

Наконец я понял, что у нее на уме. Ей нельзя было рисковать, оставаться в районе Майами. Но если бы я согласился уплыть в другие воды, она помогла бы мне наладить всякие там экскурсии. Взяла бы трех-четырех забавных парнишек, наняла бы повара и горничную, запаслась бы бифштексами и шампанским и предлагала бы экскурсии по выходным для усталых бизнесменов по тысяче долларов с каждого.

— Всего с трех пассажиров уже можно делать не меньше штуки в чистом виде, Макги, уж поверьте мне.

— Пока кто-нибудь нас обоих с моста не сбросит, а, Ванжи?

— Ну, давайте, давайте! Я-то вляпалась кое во что покруче, чем это. Мне следовало бы об этом знать, когда я была самой обыкновенной энергичной девушкой. И надо же мне было дать себя уговорить на… в общем, на другую работу. Большую часть времени я не позволяла себе беспокоиться из-за этого. Но как-то раз одного из простаков угораздило оказаться не таким, как все. И тогда я решила, что ему бы следовало договор заключить получше. А это оказалось так не к месту. И вот… Черт побери, я выпила пару раз и размякла, ну и намекнула о том, что с ним должно случиться. Я могла все дело погубить, всех подставить. Они до него добрались раньше, чем он до закона, вот так вот. А со мной было кончено. Они больше не решались меня использовать, но и не доверяли, опасаясь, что настучу на них, если меня из дела выкинут. Так что оставался единственный выход — это убрать меня вовсе. Я это понимала. Мне кажется, я сорвалась потому, что у меня нервы на пределе были. Когда в таком деле долго участвуешь, тебе начинают сниться эти парни и то, что с ними потом стало. Начинает казаться, что за тобой следят. Если бы я не попыталась вывести этого из игры, он был бы следующим или тот, что после него. Слушай, тебе не подходит идея об экскурсиях, а?

— Нет, Ванжи, спасибо. А в каком деле ты участвовала?

— Если не знаешь, здоровее будешь. Что мне следовало бы сделать, так это настучать на всю компанию. Но это будет ужасно по отношению к двум другим девушкам, которых в это втянули, как меня в свое время. Мне кажется, они тоже рано или поздно сломаются. Да и, помимо всего прочего, законники бы так взбудоражились, что мне еще, чего доброго, не удалось бы и о себе договориться. Когда поднимаешь крышку с горшка с червями, они ведь повсюду расползаются, можешь мне поверить. Я вот о чем думаю: я не была блондинкой с тех пор, как мне семнадцать стукнуло и когда у меня волосы стали сечься и выпадать. У меня есть немного денег, чтобы это сделать. Если они, конечно, лапу не наложили. И еще можно операцию с носом сделать или что-нибудь с глазами, ну, что там делают, чтобы внешность изменить. И еще я слышала, что, если нужные контакты завести, можно потом в Австралии неплохо устроиться. Плохо то, что… у всех нервы сдают.

— Почему?

— Потому что появляется чувство, что все не ладится. Потому что если они меня схватят, то уж отыграются за то, что я их напугала, смывшись. Они еще заставят меня умолять о том, чтобы я снова оказалась там, внизу, под водой, прикрученной к булыжнику.

Появился Мейер и принес мне обычную одиннадцатичасовую бутылочку «Тьюборга». Она обернулась к нему и сказала:

— Вы обиделись, да?

— А должен?

— Наверное, должны были бы. Но со мной вот в чем дело, Мейер. Я пробыла некоторое время в исправительном доме, и мне приходилось там делать всю черную работу. Я поклялась, что никогда в жизни больше этим не займусь, даже если деньги для еды придется на горничную потратить.

Он обошел ее и облокотился на перила. Мы поговорили. Он вежливо спрашивал. Она наконец допила свой бокал, спустилась вниз и вернулась с новым, таким же полным и темным. Я подозревал, что ее нервозность по поводу своего будущего повышала болтливость в беседе со мной. А в начале второго бокала у нее еще больше язык развязался. Она стала пытаться в довольно явной форме шокировать Мейера, чтобы он не воспринимал ее так спокойно и дружелюбно, так что наговорила нам много, выдав кучу зацепок, иногда ложных. Но все равно, соединив все вместе, можно было восстановить последовательную и правдоподобную историю.

Когда она была еще ребенком, ее братья подорвались, играя на гавайском пляже. Выкопали что-то, от чего взлетели на воздух. После войны мать привезла шестилетнюю Ванжи в Штаты. Сама она приехала следом за морским офицером, обещавшим развестись со своей женой и жениться на ней. Офицер ее бросил. Мать устроилась официанткой и обзавелась брутального типа дружком. К тому времени, как Ванжи исполнилось десять, она стала совершенно неуправляемой. Когда ей пригрозили исправительным заведением для малолетних нарушителей, она, не поддаваясь запугиваниям, стала нарушать все правила столь бесстыдно, что они были просто вынуждены отослать ее туда. Когда она пробыла в этом заведении два года, грузовик размазал ее мать по стенке ресторана, где та работала. В тринадцать, выглядя на все восемнадцать, она соблазнила директора, проживавшего в исправительном доме по месту службы, и стала шантажировать его, требуя избавить от работы служанкой, предоставить особую пищу и прочие привилегии. Год спустя кто-то донес об этой ситуации в министерство юстиции штата, и директор, спасая собственную шкуру, вытащил ее оттуда и пристроил на работу девушкой по вызову в районе Вирджиния-Бич. Там из нее повыбили все бунтарские замашки. Она переходила с одной станции на другую и к двадцати четырем годам оказалась девушкой по вызову в Джэксонвилле, зарабатывая больше всех в округе. Два года назад ее втянули в опасную игру, которую она не захотела описывать.

Тогда она многое перенесла. Обстоятельства превратили ее в клубок нервов. Можно прослезиться, представляя себе гавайскую малышку, не понимающую, что же произошло с ее старшим братом, который носил ее раньше на плечах.

«Дутый флэш» шел на северо-восток в полуденном зное. Я снял рубашку и откинулся на спинку кресла, изредка поглядывая на знакомые отметины, положив ноги на штурвал и придерживая его большими пальцами. Спрятав лицо в тени огромной шляпы, мисс Ванжи все говорила своим густым контральто, а рядом преданный слушатель Мейер, опираясь на перила, поглядывал и подбадривал ее.

Она перескакивала с одного времени на другое, порой уходя в сторону фантазии и самообмана. Ее манера говорить менялась от имитации герцогской элегантности до клинической недоразвитости. Постепенно в повествовании заполнились все графы, как проявляется рисунок, когда гравер сделает десять тысяч крохотных углублений на ледяной тарелке. Наверно, какой-нибудь профессор социальной психологии отдал бы все свои шансы получить степень в обмен на полную запись этого бессвязного пересказа. Поначалу было довольно интересно. Мне кажется, любому нормальному человеку любопытно узнать о внутренней структуре организованной проституции, об опасностях, которых следует избегать, об откупах, о механизме поиска клиентов и способах вытягивания дополнительной платы, если удается хорошенько зацепиться.

Но со временем она стала повторяться и весьма наскучила. Слишком детальное описание мебели в апартаментах домов свиданий или гардероба девушки. Жизнь рабочего, роющего туннель под рекой, кажется увлекательной, пока не приходится выслушать подробное описание каждой лопаты гравия. И поэтому, когда Мейер отправился готовить обед, а она, решив, что, наверно, получила слишком большую дозу солнца, последовала за ним, воцарившаяся тишина была как нельзя кстати.

Я молча раздумывал, к какой категории ее отнести. Двенадцать лет подобной работы лишили ее какой бы то ни было надежды на спасение. И хотя я был крайне далек от нелепой мысли проявить сентиментальность или романтизировать шлюху, тем не менее я все же уважал определенную силу духа, которой обладала Ванжи. Она не разревелась перед лицом смерти. Она не шелохнулась и не издала ни звука, когда мы вынимали крючки у нее из ноги. Она рванула прочь от самого края смерти с потрясающей жизнестойкостью. Ее болтливость казалась лишь симптомом пережитого потрясения. Немного я знавал женщин, способных перемахнуть через такие ужасы.

Я почувствовал, что горжусь ею. Эта реакция была столь неестественной, что даже озадачивала. Я попытался докопаться до ее источника. Я вспомнил, как проговорил однажды всю ночь напролет с чертовски способным хирургом. В какой-то момент нашей ночной беседы он заговорил об одном из тех, кого отправил обратно сквозь Большие Ворота, когда и не имел права ожидать, что это получится.

— Они становятся твоими родственниками, — сказал он. — Твоими детьми. Тебе хочется, чтобы все у них было хорошо, потому что они получили эту жизнь от тебя. И ты хочешь, чтобы они хорошо ею воспользовались. И когда они в дерьме копаются, растрачивая то, что дал им ты, чувствуешь себя несчастным. А когда они ее используют как надо, чувствуешь себя великолепно. Может, потому, что, для поддержания своеобразного баланса, они должны добиться того, чего достигли бы другие, те, которых ты потерял черт знает почему.

Я знал, что рисковал ради спасения человека, крепко цепляющегося за жизнь. И мне нужно было верить, что у нее хватит силы духа и твердости, чтобы выбраться.

В половине четвертого, после того как Ванжи ушла спать, ветер переменился и подул нам навстречу. Наверху у приборов стало так жарко, что я поставил Мейера к штурвалу, чтобы самому натянуть брезент для тента. Потом мы сели в тени поговорить о своей пассажирке, сойдясь на том, что ее болтливость была своего рода истерической реакцией.

— А еще, — сказал Мейер, — ей приходится повышать свой уровень в наших глазах. Она не может удержаться, чтобы не добавлять всякие там мелочи, но в целом это правда. Может, она и не хотела бы рассказывать о своей карьере. Может, хотела притвориться кем-нибудь другим. Но как бы это обернулось по прибытии в Майами? Сказать, что, как манекенщица, отправляется обратно в свое агентство? Обратно к мужу и детям? Обратно за свой секретарский стол? Не завышая свой уровень, она как бы просит помощи и совета, как ей уйти от мести этих людей, которые непременно совершат вторую попытку.

— Но она повышала его отнюдь не все время.

Я рассказал ему о той части разговора, которую он пропустил.

— Трэвис, она ходит кругами, постепенно приближаясь к истине. Мне кажется, ей хочется рассказать нам все и снять этот грех с души. Чем бы она там ни занималась последние два года, это заставляет ее чувствовать себя виноватой. Но перед ней стоит настоящая дилемма. Если она нам расскажет, мы можем настучать властям, и ее подружки пострадают вместе со всей компанией. Но даже если по-прежнему будем принимать все как есть, мне кажется, она все же соберется с духом, хотя бы из-за последней призрачной надежды, что мы сможем подсказать ей, что делать дальше.

— У тебя есть какие-нибудь догадки о том, чем она занималась? — спросил я.

Он с раздражением произнес:

— Ты ее слушал так же, как и я. Шантаж ее пугает. Не пугают ни конспирация, ни воровство, ни пагубные привычки, ни вымогательство, ни нанесение телесных повреждений. Остается, между прочим, не так уж и много.

— Но, по меньшей мере, это ее расстраивает.

— Конечно расстраивает, за два года это стало просто выводить ее из себя.

Мы сочли Тэрпонский залив удачной промежуточной стоянкой. Как раз на середине пути. И, после того как я вышел из восточной части пролива, сбросили огромный якорь на прекрасное дно и выключили двигатели. Она вышла, зевая и потягиваясь в закатных лучах, спросить, что, похоже, мы в каком-то озере и почему мы остановились, что, вылетело что-нибудь?

Я объяснил, что мы не хотим платить сверхурочные капитану за то, чтобы плыть всю ночь, а потому остановка на ночь — это вполне стандартная рабочая процедура.

Было совсем безветренно и страшно жарко. Я запустил большой добавочный генератор, и мы законопатили все окна и двери, включив кондиционеры на полную мощность. Угасающий день освещал салон оранжево-золотистым светом сквозь правый ряд окон. Я показал ей, как пользоваться музыкальной системой, и, когда ей не удалось выбрать ничего по душе из всех моих пластинок и записей, я включил радио, и она водила настройку туда-сюда, пока наконец не остановилась на какой-то голливудской станции, передающей, согласно терминологии Мейера, псалмы спаривающихся жуков. Она усилила басы и установила громкость на чуть-чуть меньший уровень, чем тот, что используют для пыток. Мой огромный усилитель посылал этот адский шум в укрепленные на стене стереоколонки, выдавая нам все частоты и полутона вплоть до верхнего диапазона, который человеческое ухо уже не в состоянии различить.

Я дал ей покопаться в широком сундуке. Она, конечно, оставила его открытым, разбросав все ненужное на полу вокруг, так же как она забывала пустой бокал в том месте, где допила, снятые вещи — на ковре, а открытую бутылку бурбона — на камбузе, раскидывала туалетные принадлежности, пачкала полотенца губной помадой и оставляла в раковине темные волосы. Абсолютно безразличная к соблюдению чистоты и порядка, она тратила все время, свободное от болтовни, еды и сна, на работу над своей внешностью. Она фантастически долго сидела перед зеркалом и пришла в восторг, обнаружив в большой «помойке» маникюрный наборчик, что дало ей возможность необыкновенно старательно обработать ногти на руках и ногах, аккуратно подпилив обломанные. Если бы каким-нибудь самым невероятным образом ей удалось остаться на борту надолго, мне бы пришлось строго ограничить расход воды для ее душа. Она могла исчерпать возможности даже баков пресной воды на «Дутом флэше», значительно превышавших стандартные размеры.

Покопавшись в «большой помойке», она появилась в обтягивающих коричневых шортах и оранжевой блузке без рукавов, которую не стала застегивать, а просто запахнула перед тем, как заправить в шорты, так что та очень привлекательно облегала бюст. Потом принялась танцевать босиком на ковре салона с недопитым бокалом все того же темного напитка в руках, извиваясь, переходя с места на место, периодически меняя направление. Мы с Мейером опустили доску откидного столика и сели друг против друга сыграть одну из тех партий в шахматы, в которых из-за обоюдной небрежности заставляли центральные клетки сложными комбинациями фигур, с постоянной угрозой шаха, так что каждый ход требовал долгого анализа. Пока он взвешивал варианты, я наблюдал за Ванжи. Она словно и не замечала, что на нее смотрят. Никакого выражения на лице, глаза полуприкрыты. Она двигалась и извивалась в такт музыке, не теряя чувства меры и контроля над собой. Я не мог с точностью определить, поглощена ли она музыкой или собственными мыслями. Почти все люди старше девятнадцати, пытающиеся повторить танцы современной молодежи, выглядят до неприличия вульгарно. И я ожидал, что Еванжелина не окажется исключением.

Но когда она наклоняла голову и черные крылья волос устремлялись вперед, в ритмичных наклонах верхней части тела из стороны в сторону, в мерном покачивании и поворотах бедер чувствовалась странная, почти юношеская невинность, при которой предельно сексуальные телодвижения становятся просто символическим напоминанием о сексе.

Я знал, она понятия не имеет, что время от времени мы за ней наблюдаем, и попытался разобраться, благодаря чему ей удается танцевать именно так. Короткие шорты подчеркивали длину, грациозность и стройность ее ног. Она запахнула блузку так, что та чуть расходилась на груди, подчеркивая контуры. Но главное — это стройная талия, бока, бедра, ягодицы. Они казались налитыми и округлыми, но это впечатление создавалось лишь тем тонким слоем жира поверх сильных мускулов, что придает женщинам мягкость. Никакого вихляния, никаких седлообразных подушечек жира на бедрах, тугая талия, никаких складок на животе. Только ровный изгиб чуть ниже последних позвонков, ровная поверхность с двумя ямочками на здоровой плоти, а под ними круглые, твердые ягодицы, не плоские и не обвисшие. И потом эта упругость юного тела, придающая танцу какую-то своеобразную печаль, задумчивость, обращенность вовнутрь. Когда тело упруго, танец превращается в странную церемонию. Казалось, она исполняет какой-то ритуал торжественного предчувствия будущего, и было как-то жутко при мысли, что его аккуратно имитирует женщина, давным-давно утратившая всякую надежду на любовь.

Когда подошло время моего хода, я отметил, что Мейер не нарушил, как я ожидал, равновесия сил в центре доски. Он пошел слоном, усилив защиту. Я принялся изучать ситуацию, а он вышел и вернулся с тем, что называет своей маскировкой под туриста — огромным черным футляром с фотокамерами и их всевозможными принадлежностями. Поставил его на пол, нагнулся, запустил туда лапу и выбрал никоновскую камеру и средний телевик.

Подставил ладонь, чтобы выбрать ту же освещенность, что на ее лице, установил экспонометр. Потом установил выдержку и диафрагму, опустился на одно колено, наводя на нее объектив снизу. Музыка заглушала щелчки. Он выбрал новый угол зрения, снова и снова ловя ее в объектив, пока она, повернувшись в своем ритуальном танце, не заметила его и, замерев, не сказала:

— Ой, ну давай!

— Это чисто любительские, — объяснил он, стараясь перекричать музыку. — Мертвые рыбины, сломанные морские раковины, старые каменные стены и милые мордашки.

— Тогда вот что тебе нужно, Мейер, ради Бога, — сказала она. Потом откинула волосы, повернулась к нему в профиль, облизала губы, выгнула спину, положила руку на бедро и склонила голову, глаза полуприкрыты, губы разошлись на вдохе, стилизованно завлекающе посмотрела в объектив.

Так она продемонстрировала три позы, а Мейер их старательно отщелкал, хотя я и знал, что такого рода съемки его абсолютно не интересуют. Когда он, поблагодарив ее, убрал фотоаппарат, она подошла к приемнику, убавила звук и сказала:

— Я кучу раз позировала как модель. Может, вы меня даже видели в каком-нибудь журнале для девушек. Я только последние два года этим не занималась. У меня такое хорошее тело, мне большие бабки платили, чтобы сфотографировать, но, уж поверьте мне, эта работенка потруднее, чем кажется на первый взгляд. Это было здорово, чтобы деньжат подзаработать, когда нам передавали по секрету, что надо залечь на дно на недельку-другую. Ну и потом, это совсем другое дело, когда вешаешь лапшу на уши, будто ты модель и у тебя есть журналы и всякие там статьи. Они тогда лучше верят.

Мейер вернулся к шахматам. Она не стала увеличивать громкость, оставила как есть, пошла, нашла себе еще выпить и, вернувшись, уставилась на доску, где я как раз пошел на размен фигур, который должен был повлечь за собой большой обмен и освободить центральное поле.

— Может, — сказала она, — вместо этой дурацкой игры вы, ребята, одолжите мне для начала двадцатку и мы на троих в картишки перекинемся? По четверти цента, а?

— Может, потом как-нибудь, — сказал Мейер.

— Черт, я прошу прощения, — сказала Ванжи, снова прибавляя громкости, и вернулась к своим танцам, время от времени делая паузу, чтобы пригубить свой бокал.

В ту ночь мне опять приснился тот старый сон. Я спал на желтой кушетке в салоне, отключив кондиционеры, открыв окна и двери на «Флэше», чтобы легкая прохлада ночного бриза проникала в открытые люки до самой кормы.

Просыпаясь, я всегда вспоминаю, что мне это снилось уже много раз, но во сне все переживаешь заново. Я опять был в том полуразвалившемся сарае на склоне холма и, оперев ствол винтовки о деревянную раму, пытался расправиться с галлюцинациями, вызванными горячкой, чтобы окончательно не сойти с ума. Мне казалось, что эти люди приближаются по склону в полосах лунного света, и я палил в них, давая им тем самым возможность обнаружить себя и прикончить, а потом дождаться девушки, ушедшей за лекарствами, и убить ее тоже. Потом что-то коснулось моего плеча, и я понял, что окружен.

Когда сон сменился явью, я с трудом перевернулся со спины на бок, отполз от края кушетки, а рука сама выхватила маленький, безобидный и невесомый пистолет 38-го калибра. Я шумно откатился к стенке, где сгущались тени, быстро и молча протянул руку к выключателю. Я успел заметить тень, метнувшуюся от кушетки. Прищурившись, чтобы внезапно включенный свет не слепил глаза, я бросился ничком и нажал кнопку.

От меня пятилась Ванжи. Она уставилась на меня с открытым ртом, отводя глаза в сторону от неожиданно вспыхнувшей лампы, испуганно поглядывая на смертельное дуло. Я расслабился, перевел дух и временно убрал оружие в ящик стола.

— Спасательный бизнес! — сказала она со следами гнева в голосе. — Спасатель! Боже упаси!

Я зевнул.

— Я не собирался пугать тебя. Это ты меня напугала. Тут в округе есть люди, которые меня не слишком ценят.

Ванжи была голой, волосы спутаны со сна. Покачав головой, она снова подошла к кушетке. Соски выделялись большими, темными, почти красными пятнами, отчего сама по себе грудь казалась меньше, чем на самом деле. Ровный, мускулистый изгиб бедра. Глубокий, сильный скат живота, уходящий вниз, в густые волосы между бледными округлостями бедер.

Она села на кушетку и сказала:

— Бог ты мой, у меня аж колени трясутся. Только я к тебе прикоснулась, чтобы разбудить, как ты вдруг взлетаешь, как ракета какая-то.

Я наклонился над столом.

— Что ты хотела сделать?

С невольным раздражением испуганного человека она ответила:

— А что, тебе показалось, я хотела сделать? Может, я сюда прокралась в темноте, чтобы ты меня в шахматы играть поучил, а?

Она вздохнула и легко откинулась назад, расслабилась, поерзав и раздвинув ноги, положила руку под голову локтем вверх. Ее тело представляло собой зрелище весьма специфическое. Оно, казалось, было создано исключительно для земных функций. Так распускаются некоторые большие цветы и кажутся так явно предназначенными для этого процесса, что на них невозможно смотреть с чисто эстетической точки зрения.

Я дотянулся до стула, взял свою рубашку и бросил ей. Она поймала, взглянула на меня и сказала:

— Это своего рода послание, да? — Потом пожала плечами: — Ну, что же, это не совсем то, что называется великолепным началом, дружок. — Она натянула рубашку через голову, привстала, чтобы продернуть снизу под собой. Рубашка доходила ей почти до колен. Ванжи провела рукой по волосам и положила ногу на ногу.

— Почему я сюда пришла, Макги, так это потому, что стоит мне ночью проснуться, как уже не могу снова заснуть. И что-то меня толкнуло пойти сказать «привет» или «спасибо». Может, просто для того, чтобы потом было легче заснуть. Тебе следовало бы знать, что я не собиралась трепаться об этом направо и налево.

Я сел верхом на стул, скрестив руки на спинке и упираясь в них подбородком.

— Я и не думал, что ты собираешься.

Она нахмурилась.

— Но это могло показаться неудобным, потому что вообще-то я надеюсь попробовать раскрутить тебя дать мне взаймы. Может, ты не понял, это действительно взаймы, честно. Два куска, а?

— Ладно.

Она наградила меня одной из тех гримасок, которую изображала, позируя Мейеру. Голос зазвучал взволнованно:

— Тогда у меня есть две причины говорить спасибо, Трэвис.

— Того, что ты сказала, уже достаточно, Ванжи.

Она изучала меня.

— Слушай. Я знаю, что вокруг полно мужиков, которые просто взвиваются, узнав, что девушка служила приманкой. Но, Трэвис, я и не собиралась вешать тебе лапшу на уши, честное слово. Я действительно хочу это сделать как следует. Может, это будет и не самое великое потрясение, но уж и не из тех, что сразу забываешь, можешь мне поверить.

— Ванжи, кончай подначивать меня, ладно? Ты роскошная женщина, и я не больно щепетилен и ценю этот жест, но ты вовсе не состоишь у меня в долгу и…

— И спасибо, но — спасибо, не надо? Ясно. — Она зевнула. — Никаких обид, Трэв. Мне кажется, все зависит от того, к чему привык. Какой-нибудь дурацкий зануда, просидевший последние двадцать лет безвылазно за своей конторкой, наверно, счел бы, что я предлагаю величайшую вещь со времени сотворения мира, но, боюсь, такой мужик, как ты, да еще с такой яхтой, лишь пополняет свой список, где и когда ему захочется. — Она встала, подмигнула мне, взяла со стола сигарету и закурила, помахав спичкой в воздухе, чтобы та погасла. — Мы ведь все еще друзья, мистер. Может быть, я даже не знаю… еще лучше после этого. Забавно иметь друга — мужчину. Мужики либо торгуются, либо норовят отхватить побольше. Вы с Мейером забавные, чокнутые выродки. У меня такое чувство, что… Ну ладно, забудь.

— Какое чувство?

Она подошла поближе и встала прямо передо мной:

— Это глупо. Чувство, что вы двое меня любите. Я лежала в этой огромной кровати и думала об этом. Вы знаете обо всем этом дерьме, в которое я вляпалась, а все равно такие милые. — Внезапно в ее янтарных глазах показались слезы. Губы задрожали, она отвернулась, отошла подальше и встала ко мне спиной.

Потом хрипло, почти шепотом, произнесла:

— Я в такое замешана, что лучше бы вам не сидеть тогда под мостом. И если они меня снова найдут, то, может, это не так уж и плохо. Я вот, когда проснулась, подумала, что нет ничего такого, что заставило бы вас стать другими. От того, что вы знаете, никуда не спрятаться. А с кем-нибудь, типа меня, это еще круче. Перед тем как я сюда прокралась в темноте, я все обдумывала всякие дурацкие идеи, типа заплатить миру за свои дела тем, что пойти работать в лепрозорий, если они еще существуют. Сейчас потрясные лекарства, наверно, уже всех вылечили.

Я подошел, положил руку ей на плечо и развернул к себе. Она не поднимала глаз.

— Ванжи, мы тебя любим, даже если ты не моешь посуду. И мы бы постарались тебе помочь, если бы знали хоть немного больше.

На мгновение мне показалось, что она сейчас скажет. Но она вздохнула и отвернулась.

— О, черт, Трэвис, это не такое уж предательство — скрывать от вас, какая я дрянь.

Она попыталась приободриться, криво усмехнулась и сказала:

— Через год я уже обо всем этом забуду. Я хорошо научилась забывать. Слушай, как ты думаешь, мне стоит заглянуть к Мейеру?

— Я думаю, все будет точно так же, как и со мной.

— Да и я так думаю. Во всяком случае, кажется, теперь я хотя бы засну.

Быстро по-сестрински чмокнув меня в щеку, она удалилась. Я выключил свет и снова устроился на кушетке, переложив оружие под подушку, где оно и лежало раньше. Мне ее ни капельки не хотелось, и я даже знал почему. Белыми нитками шито. На самом деле я все-таки по-своему старомоден, пару раз у меня были нетривиальные отношения с женщинами с достаточным, так сказать, послужным списком, и из-за этого мне бывало не по себе. Слишком трудно придавать большое значение тому, что дама щедро раздавала до встречи с вами. У меня было такое чувство, что существует определенная таинственная квота, причем для каждой женщины — своя. И отдается она или продается, но стоит превысить какое-то число, стоит паре жадных рук крепко сомкнуться вокруг ее округлых бедер, как все меняется, и ее вкус вместо меда отдает кислятиной, глаза превращаются в стекляшки, сердце — в камень, а рот — в продуваемую ветром пещеру, откуда с каждым влажным вздохом долетает слабый запах смерти.

Я не мог желать ее ни в коем случае. Но я мог любить ее. И желать ей добра.

На следующий день, начатый ею с прекрасного «доброго утра», Ванжи стала более послушной и неутомимой, и мы отплыли на север.

Когда днем она пришла посидеть со мной наверху у приборов, я спросил, решила ли она, что делать дальше.

— Слезть с этой посудины, Трэвис, когда стемнеет. Боже мой, стоит лишь какой-нибудь обезьяне меня встретить и упомянуть не в той компании, что он видел Ванжи, они тут же примутся искать. Не знаю, смогу ли я снова спокойно высидеть. Боюсь, у меня слишком много сил ушло, и если они меня схватят, буду орать как резаная. Самое умное, конечно, — это купить на эти две сотни билет на автобус куда-нибудь подальше, опять стать блондинкой и устроиться официанткой или еще кем-нибудь, пока хороший контракт не обломится, чтобы опять сбиться с пути праведного. Это то, что мне следует делать.

— Но?..

— Есть что-то подозрительное в этом спасательном бизнесе, Трэвис. И насчет тебя, и этой яхты, и этого пистолета вчера ночью. И когда ты меня выловил из океана, то тебе и в голову не пришло позвать фараонов, и рот ты на замке держал. Я не знаю, кто ты на самом деле, знаю только, что не качок дешевый. Может, даже законник. Но ты знаешь, что делаешь, и, похоже, умен, хитер и хладнокровен.

Появился Мейер и сказал:

— Частная беседа?

— Нет, милый. Присоединяйся. Я тут твоему приятелю собираюсь кое-что предложить. Я за всю свою жизнь и десяти центов не скопила. А за последние два года тридцать две тысячи наличными отложила. Вы это, наверное, назовете грязными деньгами, но пусть только кто-нибудь посмеет сказать, что я каждый цент из них не заработала; это всего лишь небольшая часть из всей прибыли. Я их хорошенько припрятала. И об этом я вам все расскажу. Я работала с парнем, которого зовут Грифф. Он дико крутой, мощный и ловкий. Сейчас он верит, что я отдала концы. Он знал, что я откладываю деньги, но понятия не имел, куда и сколько. Наверняка он будет их искать, возможно, уже перевернул всю квартиру вверх дном, и в вещах поискал, и в мехах, и в драгоценностях, и в цветном телевизоре, и в моем милом автомобильчике, и старается как только может. Я думаю, он там все на кусочки разнес в поисках денег. Но они действительно хорошо припрятаны, и если удача еще не совсем от меня отвернулась, он их пока не нашел. С этими деньгами я действительно смогу сбежать. Но если Грифф денег не нашел, то наверняка следит за квартирой, потому что откуда ему знать, вдруг я кому-нибудь рассказала и этот кто-то придет за ними? Во всяком случае, мне кажется, я смогу найти парня, который мне поможет ровно настолько, чтобы я успела войти и выйти. Это один буфетчик, которому можно доверять. У него для меня всегда анекдотик попохабнее находился. По меньшей мере я смогу подобраться достаточно близко, чтобы выяснить, насколько риск велик.

— А что потом? — спросил я.

— Потом я вернусь и спрячусь здесь, на яхте, и скажу тебе, где деньги, а ты пойдешь и принесешь их мне, Трэв. И часть себе оставишь.

— Тебя интересовало, не связан ли я с законом. В данном случае, Ванжи, я связан с ним достаточно для того, чтобы не идти вызволять деньги, принадлежащие кому-то другому и тащить их тебе.

— Кому-то другому! — Она сорвала темные очки и заглянула мне прямо в глаза. Этот темный янтарь был таким же безжалостным, пустым и жадным, как глаза больших хищных кошек.

— Мертвым они принадлежат, — сказала она. — Ты хочешь нанять бухгалтера, чтобы поделить и позакапывать к ним в могилы? Хочешь жить в тревоге, ожидая, когда все мертвецы за ними явятся? Мой уход — делу не помеха. Введут на мое место другую девушку. Послушай, это лишь крохотная часть всей прибыли, и она моя!

Я взглянул на Мейера и понял, что его это потрясло не меньше, чем меня.

— Тебе десять тысяч, — сказала она. — Ну, как?

— Мой обычный гонорар — это половина всей суммы. Если я ее вызволю, то есть если я за это возьмусь. А об этом мы поговорим, когда ты вернешься.

— Если мне потребуется возвращаться. Если мне не удастся войти и выйти уже с деньгами. Половина — это чертовски большой куш, Макги.

— А половина от ничего — это по-прежнему ничего.

— Милочка, — сказал Мейер, — если с тобой может произойти все, что угодно, не будет ли тебе спокойнее, если ты изложишь все в письменном виде, запечатаешь в конверт и оставишь его на мое попечение?

Она коснулась его щеки:

— Ты замечательный человек, Мейер. Такой замечательный, что тебе придется донести на все предприятие. Это прикончит моих подруг, а сама я окажусь в пожизненном розыске. Если я доберусь до своих денег, пусть лучше меня считают мертвой.

— Зная, что твои… друзья продолжают убивать ради собственной выгоды?

— Люди везде умирают и по самым разным причинам, Мейер, и если я смогу выйти сухой из воды, меня это больше не трогает.

Когда окончательно стемнело, она опустилась по кормовым сходням, одетая в черные брюки и белую блузку, в темных очках и белом шарфе вокруг головы, с моими двумя сотнями в заднем кармане, махнула мне на прощанье и скрылась в ночи. Мейер перебрался к себе на крейсер. Я проследил за Ванжи, запомнил номер такси, на котором она уехала, и записал его, вернувшись. Потом закрыл все окна и двери на «Дутом флэше», зашел за Мейером, и мы отправились в китайский ресторанчик. Когда мы пришли обратно и спустились вниз, он достал портативную пишущую машинку и сочинил примерно следующий текст:

«В течение двух последних лет мисс Беллемер, опытная двадцатишестилетняя проститутка, действовала в этом районе в составе некой группы, занимающейся чем-то более выгодным и опасным, чем обычная проституция. В дело были замешаны три женщины. Можно предполагать, что две остальные выполняли те же функции, что и мисс Беллемер. Одну из них она называла Ди-Ди-Би, точное написание неизвестно. Создается впечатление, что каждая из рабочих единиц состояла из двух человек, мужчины и женщины. Одно время она работала с человеком по имени Франк. Позднее ее партнером стал некто Грифф. Имена остальных сообщников пока неизвестны.

Логика подсказывает, что вся операция представляла собой нечто вроде игры на доверие, и ее успех зависел от умения женщин, участвующих в деле, привлечь клиента. Мисс Беллемер признала в косвенной форме, что она пожалела одну из жертв и предупредила его, хотя и сознавала, что тем самым навлекает на себя большую опасность. По всей видимости, несмотря на ее предупреждение, жертва пострадала. Судя по тому, что за ее ошибку сообщники приговорили мисс Беллемер к смерти, можно предположить, что и с жертвами расправлялись путем убийства.

Были сделаны довольно прозрачные намеки о существовании некоего единого управления всеми рабочими единицами, состоящими из мужчины и женщины. По всей видимости, в настоящее время главарей двое, оба мужчины, и один из них был шофером в машине, доставившей мисс Беллемер к тому месту, где ее, как считалось, утопили.

Проверка, проведенная в таксопарке, которому принадлежит машина, увозившая мисс Беллемер из этого района, подтвердила, что она просила отвезти ее на Бровард-Бич. Это соответствует меткам на ее одежде, в которой она была, когда ее вытащили из воды. Можно предположить, что она и человек, которого она называла Гриффом, живут в одном и том же доме или в соседних домах на Бровард-Бич. Она уехала в надежде нанять одного буфетчика, имя которого неизвестно, возможно также работающего где-нибудь поблизости, чтобы забрать 32 тысячи долларов, отложенных ею в течение двух лет. Возможно, она попытается сделать так, чтобы буфетчик выманил Гриффа и увел подальше от ее дома на достаточно долгое время, чтобы она смогла достать спрятанные деньги и скрыться незамеченной.

Наблюдения и предположения, имеющие отношение к делу:

1. Мисс Беллемер проявила определенный актерский талант, который, по-видимому, был весьма полезен при ведении игры на доверие.

2. Серия однотипных убийств может оказаться успешной лишь в том случае, если у жертв нет ни друзей, ни родственников, предпринимающих интенсивные поиски.

3. В этот район приезжает много одиноких и преуспевающих мужчин с целью начать новую жизнь.

4. Беседуя с Мейером, мисс Беллемер между делом проявила хорошую осведомленность на тему магазинов на островах Карибского моря, от Каракао до Больших Багамских, которые можно посетить во время круиза, но потом внезапно сменила тему.

5. При сбрасывании тел в море не возникает никаких проблем в связи с исчезновением пассажиров, однако такая ситуация кажется весьма любопытной и сложной с точки зрения организации.

6. Хотя это может показаться бессердечным, но не так уж и трудно представить себе, что несколько человек, подобных мисс Беллемер, проводящих одно убийство за другим, обеспечили себе какой-то способ понизить степень риска.

7. Операция продолжается и приносит немалую выгоду, что гарантируется быстрым и безжалостным истреблением любого, кто попытается поставить ее под удар.

8. По приблизительным оценкам размеров операции, предполагая, что сбережения мисс Беллемер составляют пятьдесят процентов от причитавшейся ей доли и что она получила двадцать пять процентов сбора с каждой отдельной операции, можно вывести цифру в 400 тысяч долларов на три пары за двухлетний период. Возможно, что ей оставалось меньше двадцати процентов, и общая прибыль может подняться до трех четвертей миллиона долларов».

— Мейер, — сказал я, — ты любопытно мыслишь.

— И заодно, — с легкостью отозвался он, — располагаю потрясающими фотографиями этой сучки.

— Ты еще забыл, что она начала было называть имя того водителя, что-то с «Ма…», как в начале «Макс», «Манчи», «Мануэль» и тому подобное.

— Забудь об этом. Я хочу другое дописать. Она сказала, что им с Гриффом приходилось по окончании дела залегать на дно. А значит, круиз — это вполне подходящая идея.

— И еще один пункт. Так, догадка. Им пришлось завербовать и обучить новую девушку, чтобы та работала с Гриффом.

Мы как раз подошли к пункту о выяснении вопросов. Это было нечто почти материальное, клубившееся по полу кубрика между нашими стульями, испарявшееся в теплом ночном воздухе. Я приберег свой дневной рацион табака, одну трубку за вечер. Вытащил из бокового кармана кисет, расстегнул молнию на том отделении, где лежала трубка «Шаратон», присланная мне много лет назад одной милой и благодарной клиенткой с хорошим вкусом. Эта форма называется «дублинский колокол». Прямые волокна, высокое качество. Перед тем как послать ее мне из Лондона, она набрала маленькие серебряные цифры на дверце сейфа. Двадцать четвертое июня, незабываемая ночь, короткий код, расшифровав который ее муж, сэр Томас, наверное, бросился бы на поиски Макги, что закончилось бы хлыстом и апоплексией в начальной стадии. Я аккуратно упаковал эту трубку вместе с «Эринморскими хлопьями». Всякий раз, перебирая свою небольшую коллекцию, я добираюсь до «Шаратона» и, хотя это отличная трубка, чувствую себя немного пустым и претенциозным. Я так и не смог полностью преодолеть сознание «мидл-класса» и принять двухсотпятидесятидолларовую трубку как нечто само собой разумеющееся. Я закурил.

Угловатая девичья тень, скользившая по пристани, остановилась, и послышался голосок:

— Привет, Трэв. Привет, Мейер.

— Здравствуй, Сэнди. Как поживаешь?

— Просто замечательно. А я и не знала, что вы вернулись.

— Когда причалили, уже темно было. Что новенького?

— Бабе родила. Близняшки, как док и предсказывал. Мальчишки-близнецы. Позавчера. А Барни ушел в море на полдня, на той неделе еще, в четверг, кажется, и угодил в водяной смерч. Потом смерч прошел, покружился вокруг и чуть снова до Барни не добрался. Но никто не пострадал. Он антенну кренделем завязал, всю оснастку поднял и унесся прочь. Вы бы слышали, как он об этом рассказывает, ей-богу, ничего смешнее в жизни не слышала. Я тут Лью ищу. Вы его не видели?

— Нет.

— Я просто решила заглянуть, может, он с Тигром пьет. Если увидите, пожалуйста, передайте, что я дома и что доктор звонил из Орлеана, он хочет этот трехдневный фрахт завтра вечером начать, пассажиров будет трое.

Она скрылась в темноте. Мы слышали звуки музыки, хохот в ночи, стрельбу в каком-то боевике по телевизору. Мейер спустился вниз и, вернувшись с двумя стаканами пунша, сел, тяжело вздохнул и сказал:

— Стоит ли в этом участвовать, вот в чем вопрос.

— Обсудим. Я-то знаю, за что проголосую.

— Я все это записал, чтобы внести ясность и собраться с мыслями. Она и понятия не имеет, как много нам тут наговорила. Может, этого и хватит, может — нет. Это уж скорее по твоей части. Ты знаешь, какие шаги предпринять дальше. А я — нет. Лезть ли за этой девчонкой в воду — тут вопросов не было, ты действовал инстинктивно. О чем сейчас идет речь, так это о жизни некоторых людей, что ходят вокруг. На глазах у тридцати человек девушку убивают ножом. Парень умирает от ран на тротуаре в Нью-Йорке, а прохожие обходят его, как ручей огибает валун на своем пути.

— И перед тобой кнопка, — сказал я. — Стоит тебе ее нажать, как десять штук твои, но десять тысяч китайцев умрут. И если человек настолько туп, чтобы попасться в мышеловку…

— И если дерево падает в пустыне, а вокруг ни души, производит ли оно шум?

— Мейер, я передумал. Я собирался сказать «нет». Теперь я голосую «за». Я только подумаю насчет этого «нет» до завтрашнего вечера. У меня в сейфе достаточно капусты, чтобы до Рождества не думать о том, как бы подыскать кого-нибудь, кому нужен помощник для разрешения его маленькой проблемы. Но…

— Ты прав. «Но…»

— Не ты ли сам говорил, что это опасное слово?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей:

— Наша Ванжи, какой бы умудренной опытом она ни была, вляпалась во что-то, что постоянно держало ее в напряжении, пугало и мучило, пока в один прекрасный день она не попыталась сорвать все дело. Это импульсивное стремление разрушить все оказалось самоубийством. Смотри, Трэвис, насколько антисоциальной фигурой она была два года назад. По ее понятиям, в этом насквозь продажном и безразличном мире главное было — выжить. Возможно, она даже по-своему гордилась, что оказалась на что-то способной. Пыталась убедить себя, что убийство ради денег — это просто замечательно, если удается потом скрыться. Но за два года принадлежность к такой группе подточила ее ложное представление о себе. И вот поэтому-то, дружок, у нас и есть причина для всей этой беседы. Женщина, ищущая себя. Старающаяся себе объяснить — как свидетель в суде. Она так стоически перенесла свое падение с моста, потому что чувствовала вину, влекшую за собой наказание. И хотя она неустанно повторяла, что ничего нам не скажет про эти два года, маленькие обрывки в ее рассказе проскальзывали. Имена. Терри, Грифф, Ди-Ди. Намеки и аллюзии. Это была двухдневная исповедь, Трэвис. И…

Я вскочил, позабыв о том, что на «Джон Мейнард Кенес» был низкий потолок. И стукнулся достаточно крепко, чтобы вокруг зарябило, а на глаза навернулись слезы. Мейер удивленно уставился на меня.

Придя в себя, я сказал:

— Слушай, может, хватит упражнять мозги по поводу сучки, а?

— Что с тобой происходит все это время, а, Трэвис?

— Происходит? Ничего не происходит!

— Сядь. Здесь все равно во весь рост не выпрямишься. Ты никогда не жил на таком крейсере. Уединенно, напряженно, дисциплинированно.

Я сел, ощупывая шишку на голове.

— Я десять дней лечащим врачом проработал.

— Ну, не совсем так, потому что, когда мы отправились на рыбалку, ты выглядел прекрасно. А теперь вдруг раздраженно вспылил.

— Я устал об этой суке разговаривать.

Я сверкнул глазами. И вдруг Мейер широко улыбнулся. С Мейером просто невозможно быть раздраженным. Он кивнул и хихикнул.

— Я бы и сам об этом вскоре догадался, — сказал он.

— Поведай мне, о мудрый человек.

— Опытный археолог с невероятным риском для жизни ныряет в подводную пещеру и возвращается с прекрасной статуэткой. Он настоящий знаток. Он хорошо разбирается в древнем искусстве. А эта и редкая и красивая. Его сердце старого романтика готово из груди выскочить. А потом он ее переворачивает и видит на подставке странную надпись: «Сделано в Скрэнтоне, штат Пенсильвания». Так что она не имеет ни малейшей ценности. Дешевая безделушка. Но она так чертовски красива, что наш бедный археолог сидит и любуется и размышляет о том, чем она могла оказаться.

— Очень смешно.

— И немного грустно, малыш. Ты привык любить женщину как человека. Ты не думаешь о ней как о предмете, милостиво оставленном провидением для того, чтобы ты пользовался им для своего же удовольствия, так что в этом смысле ты вовсе не женолюб. Но ты лелеешь мечту разгадать таинственную романтическую шараду. Друг, у тебя просто мрачное настроение. Ты прижался носом к витрине кондитерской, хотя и знал, что все сладости в ней — из папье-маше. Даже если ты ее разобьешь и их налопаешься, у тебя живот будет болеть до скончания века. Может, лет пять назад ты бы попытался совершить чудовищную ошибку, пытаясь изменить эту сучку силой своей любви, потому что она так красива, сильна и даже умна по-своему. Теперь ты достаточно мудр, чтобы понимать, что она слишком погрязла в своих грехах, чтобы ее можно было исправить, но это все равно приводит тебя в мрачное расположение духа, уныние и депрессию.

Я взвесил выслушанный диагноз. Потом откинул голову назад и расхохотался над самим собой. Смелый рыцарь отправился на подвиг — страдать и сражаться за латунное кольцо да обрывок кружев, вооружившись ржавой пикой, зная, что все, что ему светит в случае удачи, — это новый поход в никуда.

— Добро пожаловать обратно, — сказал Мейер. — Так какова будет дальнейшая программа?

— Подождем и посмотрим, вернется ли она за помощью. Если вернется, будем играть без нот, по ситуации, помня о том, что надо расколоть ее полностью и заставить дать показания адвокату, который в свою очередь покопается хорошенько в законах, чтобы ей досталась минимально возможная порка. Если она не вернется, тогда мы сами отправимся на поиски недостающих кусков, проведем широкую операцию и передадим этот сброд в руки закона.

— Мы?

— Ты тоже нужен, Мейер. Моих мозгов рядового на это не хватит.

— А мои упражнения мозгов?

— Уравновесят привычки Макги пробивать себе дорогу, стреляя и круша посуду. А если еще и поживиться удастся, то поделимся.

На следующий день в пять вечера я сидел на скамейке в коридоре полицейского участка на Бровард-Бич. Прождав минут десять, я увидел сержанта-детектива Киббера, подвижного мужчину средних лет с лицом фермера-арендатора, в коричневых брюках и ярко-синей спортивного покроя рубашке. Он вошел, сел рядом и спросил мое имя, адрес, род занятий. Я показал ему водительские права, выданные во Флориде. В графе «род занятий» там стоит «консультант по спасению».

— А как по-вашему, мистер Макги, кто она?

— Это всего лишь подозрение, сержант. У меня вчера вечером должно было быть свидание в Лодердейле с девушкой по имени Мари Воуэн. Первое свидание. И она не пришла. И, ну… черт побери, сержант, я просто не помню, когда меня в последний раз накалывали. Мы должны были встретиться в баре. А она так и не появилась.

— Адрес ее знаете?

— Я думал, что вчера вечером узнаю. Мы как-то оказались вместе на одной вечеринке, и я помню, она говорила, что у нее здесь друзья какие-то или семья, что-то в этом роде. Так что когда описание неизвестной жертвы передали по радио и сказали, что никто ее опознать не может, я подумал, что, может, смогу, ну… удостовериться.

— Ее действительно до сих пор не опознали, зато нашли машину. Кто-то ее бросил на пустой стоянке, в жилом квартале. До этого она была угнана прошлой ночью со стоянки у торгового центра где-то до одиннадцати. В это время ее владелец вместе со своей женой был в кино. «Олдсмобиль» этого года выпуска. Похоже, будто детки шалят. У нас тут этого более чем достаточно. Она вся была чисто вытерта, но для этого у самого тупого из деток ума хватает. Обычно, когда они угоняют машину целой компанией, хоть один обязательно расколется. Так всегда бывает, ребенка не хватает надолго, чтобы держать что-то в секрете.

Он открыл чистую страничку в своем блокноте, написал на ней что-то и протянул мне:

— Пойдите с этим на городское кладбище и отдайте записку тому, кто будет дежурить в морге. Это в шести кварталах к западу отсюда. Если это та самая ваша Мари Воуэн, позвоните оттуда мне, а если нет — спасибо за старание.

Я взглянул на записку и вышел. Меня как током ударило.

«Дай подателю сего взглянуть на Джейн Доу. Киббер».

Серая дама за стойкой приема посетителей указала направо. Лестница вниз оказалась в конце коридора. Во Флориде редко бывают подвалы. На полу был линолеум, все стального цвета. Бесцветный молодой человек сидел на стальном табурете и читал рваный «Плейбой» под свисающей сверху лампой. Он взял записку, скомкал и швырнул в корзину с мусором, потом встал и провел меня к массивной двери, с размаху открыл ее и включил свет. Это была небольшая холодная комнатушка с кучей труб и проводов на потолке. Там стояли установки, напоминающие тяжелое оборудование для офисов. Серые стальные двери около двух метров в длину по горизонтали и полметра в высоту. Судя по высоте, каждый из саркофагов был рассчитан в среднем на четыре тела. Их было три. Я увидел, как блеснул тусклый отсвет на краю ближайшего к выключателю саркофага с пятью ящиками. Из тех, что находились в середине, два были рассчитаны на четыре единицы и один — на три.

Он взялся за одну из дверных ручек, поднял ее и вдвинул вглубь, над отделением с телом. Потом выдвинул полку, на которой лежало тело. Она легко выехала по роликам. Доехав до штырька, определяющего конец пути, лязгнула и остановилась, и тут же автоматически включилась встроенная система освещения. Свет был направлен на белую простыню, покрывавшую тело. Я почувствовал на лице холодок — еще сильнее, чем в маленькой комнатке.

Он взялся за угол простыни и медленно отвернул. Отвернул до самой талии и слегка сдвинул в сторону.

Наверное, они оставили глаз открытым, чтобы легче установить личность убитой. Другую часть головы и половину лица с трудом можно было бы опознать. Внизу под простыней было нечто, не принадлежащее человеческому существу и не имеющее женских форм, только бугры, словно на плохо заправленной кровати. Плечо с изуродованной стороны было странно и пугающе вдавлено.

Я посмотрел на этот глаз. Высохший глаз всегда выглядит странно и кажется каким-то пыльным. Словно дешевый стеклянный глаз в чучеле совы. Он был того самого цвета, какого я и ожидал. Темнее янтаря. С зелеными крапинками вокруг зрачка.

Я взглянул на парня. Он стоял поодаль, глазея на ее грудь, которую вовсе и не обязательно было открывать, его нижняя губа сильно оттопыривалась.

— Ты!

Он слегка вздрогнул:

— Да… Вы можете опознать тело?

— Извини, нет.

Он снова прикрыл ее. Едва он начал задвигать полку вовнутрь, как свет погас. Он вытащил дверцу и с шумом опустил, раздался щелчок. Когда мы направились к выходу, я спросил:

— А что ты себе живую не заведешь?

— Че? — Он выключил свет и захлопнул дверь. Потом вытер губы тыльной стороной руки. — А, друг, точно. Если бы нашел себе такую. По этой даже в таком искалеченном виде заметно, что была ух как сложена. Единственное, что осталось, — буфера, так и то видно, что с этим у нее все в порядке было. Было за что подержаться, дружок. — Он сел, подмигнул, взял свой «Плейбой» и сказал: — Заходи еще.

…Это случилось сразу после полуночи на улице в деловой части города. Владелец газетного киоска на углу оказался настоящим экспертом, из тех, кто начинает выступать, предоставляя всем, оказавшимся в радиусе пятнадцати метров, насладиться его анализом ситуации.

— Время ночное, друг, улица словно вымерла, все закрыто. Но вы же знаете этот город, улица его с севера на юг пересекает, кто там только не проезжает. Фонарей почти нет, и полно боковых улочек. Я открылся по-настоящему рано, и утром, перед тем как открыться, вышел, осмотрелся и все просек. Эти ребятки мчались как полоумные, не глядя по сторонам. И прямо посреди квартала вдруг эта женщина, по всему видать, что набралась, и выходит, покачиваясь, прямо перед их носом. А на такой скорости пареньку, что за рулем, и думать нечего о том, чтобы остановиться. Так какой для них самый логичный выход? Что бы я на их месте сделал, а, друг? Мы бы с тобой рванули к тротуару и врезались бы в бортик, прямо перед ней. Так? И вот она видит несущиеся на нее фары и, вместо того чтобы продолжать идти — тогда все было бы в порядке, — разворачивается и пытается двинуть в обратном направлении. Бам! Так вот. Он себе летел во весь опор, да так и сбил ее, там, в полуметре от тротуара, правой стороной украденного автомобиля задел. Там еще осколки стекла валялись, где ее сбили, да еще полицейские кровь мелом присыпали или чем-то в этом роде. Я так вычислил, что бедняжка метров десять пролетела. Они потом все шлангом смыли. Но тогда, утром, видно было, где она ударилась, прямо напротив банка, под окном второго этажа, и отскочила от каменной стены, скользящий удар такой, а приземлилась-то на тротуар уже мертвой, еще на пять метров дальше. Так что и получается, как сообщили, в пятнадцати метрах от того места, где была сбита, и, друг, могу на что угодно против доллара поспорить, что она, бедная, и не почувствовала ничего. Если здраво рассуждать, становится ясно, почему следов от торможения не было и почему никто в машине не почувствовал удара, когда ее сбили. Они понимали, что нет никакого смысла выяснять, насколько сильно она пострадала. Однажды, лет пять или шесть назад, я ехал по штату ночью в заданном направлении по семидесятой дороге, прямой как струна, пустой абсолютно, и вдруг откуда ни возьмись крольчиха на дорогу выскочила, ну, я ее и задавил насмерть, метров на пять отлетела, стукнулась о радиатор и на капот шмякнулась. Я резко на тормоза нажал и съехал в кювет, почти на краю поля остановился, то есть метрах в пятнадцати от шоссе, хорошо еще, жив остался. Я вам вот что скажу: когда на что-то живое наезжаешь, такой глухой звук раздается, аж сердце замирает. Но ни крольчиха моя, ни эта женщина так и не узнали, что их сбило.

Видимо, Ванжи знала, что ее должны будут сбить. Догадываюсь даже, что она могла и ехать в той машине, которая ее сбила. После того как они ее высадили, она стояла в тени, в ожидании, когда машина отъедет на несколько кварталов, а за спиной у нее стоял мужчина и крепко держал за локти. Наверно, им понадобилось два-три квартала, чтобы набрать приличную скорость и уж быть абсолютно уверенными. Потом она увидела стремительно приближающиеся фары, может мигнувшие пару раз, чтобы нельзя было перепутать с другой машиной, почувствовала, что ее держат крепче, и, должно быть, постаралась обхватить его ногами, но ее грубым толчком швырнуло вперед, с тротуара, а тот, кто ее держал, резко отскочил, чтобы его не забрызгало кровью, потом быстро свернул за угол, прошел полквартала, сел к себе в машину и спокойно уехал. Я думал о том, сломалась ли Ванжи на этот раз, умоляла ли их, просила, намочила ли штанишки и пришлось ли с трудом удерживать ее в вертикальном положении прежде, чем швырнуть навстречу хромированной колеснице.

Это покажется странным, но я был уверен, что кто-то расскажет мне, как все произошло. И отнюдь не по собственному желанию.

Ну что ж, пойдем дальше, благородный смельчак…

Не стал ли этот мир чуть-чуть лучше без одной неряхи? А что, малыш, ты так сильно рассчитывал на очередную добычу на блюдечке с голубой каемочкой? Или твое сентиментальное ирландское сердце сжалось при виде милашки, одиноко покачивающей бедрами в танце без партнера? И откуда ты знаешь, что все это не было ложью от начала до конца, что она вовсе не собиралась обманывать сообщников и забирать себе всю добычу? И откуда ты знаешь, что вся эта операция не была целиком придумана ею самой?

Наверное, единственную правду о ней я узнал там, внизу, под давлением черной массы нарастающего прилива, когда запустил руку в волосы и почувствовал, как девичьи руки слабо обхватили в ответ запястье, и потом добирался до перетянутых проводом коленей. Быстрая потеря ею жизненных сил, мое отчаяние, упрямый провод и спешка — все это было непросто. Ощущаешь себя всемогущим, совершив такое. А потом, когда хватают то, что ты спас, и проверяют, насколько высоко могут размазать по каменной стенке, чувствуешь себя изрядно задетым.

Хорошо, герой. Не отбивай хлеб у фараонов. Это их работа.

Но ведь где-то плавают эти тридцать две тысячи. Им нужен новый дом. И две сотни ты уже в это дело вложил.

Вечером, когда Мейер позвонил, а потом вошел, было без четверти десять. Он протянул большой конверт и сказал:

— Мне для этого немало пришлось полюбезничать. Жена Хомера ждала, когда ее сводят в кино. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы объявился какой-то там старый приятель по фотоклубу со своими проблемами. Как фотограф Хомер удивительно ограничен в своих интересах. Делает крупные фотографии диких цветов на северо-востоке. У него их тысячи. Но зато он классно работает в этой темной комнате.

Я вытащил снимки. Там был один большой, и я внимательно его рассмотрел. Черно-белый, на полуглянцевой бумаге с рамкой, вертикальный снимок примерно двадцать пять на тридцать, с очень близкого расстояния, так что черты ее лица казались крупнее, чем в жизни. Она смотрела вниз, темные пряди волос заслоняли от объектива часть щеки. Глаза были полуприкрыты.

Все просто лучилось красотой, и выбранный угол зрения особенно подчеркивал ее восточную внешность. Казалось, она замечталась. Я долго изучал снимок.

— Шикарно получилось, Мейер.

— Я и не надеялся, что так выйдет. Тридцать процентов за рамкой. Когда-нибудь этот снимок еще принесет мне немного бабок. Тебе должно понравиться название, которое я для него придумал: «Невеста с островов».

Я вспомнил о том, что сделали каменная мостовая и асфальт с этим личиком, отложил фотографию и взялся за остальные. Там было четыре сильно увеличенных снимка, все десять на двенадцать, глянцевые, в фокусе. Это были те четыре кадра, что он отснял, когда она стала позировать.

— Я решил, что эти больше всего подойдут, а, Трэв?

— Точно. А где маленькие, такие, чтобы в бумажник умещались?

— Там же, в конверте из-под глянцевой бумаги. Точно такие же, как и десять на двенадцать.

— Ага, нашел. Отлично.

— Трэв, тебе не кажется, что я мог бы чем-нибудь помочь в этом?..

— Может, позже. Если мне удастся зацепиться за что-нибудь. Я хочу найти там какое-нибудь местечко, чтобы залечь. Когда буду нуждаться в твоей помощи, позвоню.

— Только не теряй осторожности.

— Никому еще не удавалось рассмотреть ее хорошенько и не потерять осторожности.

Я увидел, что уже начало одиннадцатого. Дотянулся до кнопки и включил маленький японский телевизор. В это время по свободному каналу как раз передают местные новости. Какой-то юный тип, гримасничая бровями, протявкал международный выпуск. Один из тех, кто произносит «Витньям».

Вскоре добрались и до нашей девочки:

— Сегодня полиции Бровард-Бич удалось установить личность таинственной женщины, сбитой вчера ночью машиной. Поступил ответ на запрос об отпечатках пальцев, оказавшихся точным совпадением с отпечатками мисс Еванжелины Беллемер, двадцати шести — двадцати семи лет. Последним значившимся в досье адресом был адрес в Джэксонвилле. Не установлено, проживала ли она в этом районе. На ее счету несколько арестов за приставание на улице, проституцию, непристойное поведение, вымогательство и попытку вымогательства. Полиция ведет интенсивные поиски водителя, которого видели в ту ночь за рулем украденного автомобиля, и, согласно хорошо информированным источникам, собирается арестовать его в самое ближайшее время.

Я щелкнул тумблером и вырубил этого типа.

— Ну и чего она там рассказывала, — сказал Мейер, — насчет того, что у нее есть надежная крыша?

— Проверь, и найдешь какие-нибудь подтверждения, но лично я сомневаюсь, что это стоит затраченного времени. Стандартное соглашение, Мейер. Фараоны, стоящие на стреме, должны время от времени приводить нескольких девиц, чтобы скамья подсудимых не пустовала. Девицы в свою очередь признают себя виновными, платят штраф и получают условный срок. Закон остается на высоте, а с точки зрения тех, кто правит порочным бизнесом, девицу, имеющую приводы в полицию, гораздо легче держать на крючке.

— Макги, иногда ты заставляешь меня почувствовать себя наивным.

— Оставайся таким же милым, как это тебе свойственно. Одну партию успеем сыграть?

— Обещаешь не открывать игру этим королевским гамбитом, если тебе достанутся белые? Он меня просто бесит.

Действие происходит на юге Бровард-Бич, вдоль дороги А-10. Старые мотели, ощетинившиеся неоновыми вывесками, пригнувшиеся к освещенным песчаным пляжам, расположенным вдоль всего побережья, перемежаются тут с магазинчиками самообслуживания, коктейль-барами, киосками с соками, пиццериями, магазинами уцененных товаров, ракушечными фабриками, конторами по аренде недвижимости, магазинами инструментов и хозяйственных мелочей, небольшими круглосуточно работающими супермаркетами, кабинетами нетрадиционной медицины и кегельбанами. Дорога вьется дальше в сторону городов-спутников, таких как Силвермур, Квендон-Бич, Фаравей и Калипсо-Бей.

Я оставил свой почтенный «роллс-ройс» в стойле на привязи. У меня не было повода волноваться из-за чего-нибудь подозрительного, такого, например, как голубое свечение старой «Мисс Агнесс», которая в самое темное время суток была спрятана маньяком в мусороуборочную машину. Я ехал на «форде», взятом напрокат для «неподозрительных» случаев, и остановил свой выбор на мотеле под названием «Бимини Плаза». Не знаю, было это в Силвермуре или в Квендон-Бич, а впрочем, какая разница. Просто он выглядел чуть побогаче остальных и в нем, если верить вывеске, было три бассейна, три бара и неповторимая пища. И в нем было нетрудно найти свободный номер — обычная июньская проблема сама собой разрешается к июлю. Я снял лучший номер с двумя лоджиями и видом на море. У меня были две двуспальные кровати, два карниза со шторами, застекленная душевая, огромный унитаз, биде, лед для коктейлей, кондиционер, цветной телевизор с пультом управления и лавандового цвета ковер с ворсом до колен. За девять долларов в сутки.

Повсюду сверкали зеркала. Одно длинное, во всю спальню, по высоте человеческого роста напротив двуспальных кроватей, по одному на дверцах шкафа и по обе стороны двери в ванную. В ванной тоже была зеркальная стена, и еще одна, поменьше, в спальне, в алькове, где стоял туалетный столик.

Видимо, архитектор надеялся, что это привлечет джазистов и бездельников из тех, кто жалуется на доходы баров и, по-видимому страдает нарциссизмом до такой степени, что готов башмаки с себя снять, лишь бы обозревать собственную персону с ног до головы. Слабое место в этой концепции состояло в том, что не все проезжие коммерсанты — красивые люди. И это абсолютно не подходит для семейных номеров, так как к весу стройных куколок, возникавших в воображении тех, кто украшал зеркалами номер, следует прибавить суммарный вес, который пожелали бы сбросить супруги вместе взятые.

Расхаживая взад-вперед по комнате и разбирая привезенные с собой вещи, я постоянно краем глаза замечал свое отражение, которое никак не ожидал увидеть. Кусок коричневого мяса повыше среднего роста, ноги враскоряку и расхлябанная походка — вот критически составленный портрет Макги-сан, наивно полагающего, что все драконы, которых ему придется убивать, окажутся не больше коккер-спаниеля, их зубы и челюсти притупились от поедания храбрых рыцарей, а огненное зловоние выдохлось и выветрилось. В тихой комнате с искусственной прохладой, где зеркала населяли пространство множеством Макги, я старался выхватить из памяти нечто давно забытое и наконец вытащил на свет Божий то, что хотел. Шесть дней и ночей в гостиничном номере Лас-Вегаса с таким же невероятным количеством зеркал, как и тут, я провел вместе с одной эмоционально неустойчивой наследницей, которая совершила страшную ошибку, отказавшись выйти замуж за полицейского из Сиэтла, но при этом наделила его властью поверенного в делах. Полномочия истекали через шесть дней, и он выложил весьма внушительную сумму за то, чтобы ее убили до того, как они истекут. Вначале, когда мы вселились, то буквально не отходили друг от друга, не в силах расстаться ни в постели, ни вне ее. Но зеркала и вынужденное пребывание вместе постепенно развели нас в разные стороны, все дальше и дальше друг от друга. Она считала, что все ее трагические и вовсе не из приятных вспышки раздражения являются признаком душевной глубины и тонкости, которые я просто не в состоянии оценить. Мой юмор висельника оскорблял ее. Ей казалось, что любая шутка, любая попытка коснуться запретной темы, даже в самой обтекаемой форме, — это проявление тривиальности моего мышления.

К концу срока зеркала превратили нас в толпу трагических платоновских одиночек, и множество самодовольно ухмыляющихся Макги пересекались и наслаивались, проходя сквозь отражения друг друга в бесчисленных зеркалах, словно толпа незнакомцев, слоняющихся вокруг остановки в ожидании автобуса. После того как беда, нависшая над ее очаровательной головкой, миновала, она со мной расплатилась, проиллюстрировав, как вынужденная интимная обстановка охлаждает чувства и убивает желание снова в ней оказаться. В аэропорту она пожала мне руку, словно однокласснику, одарив беглым взглядом и рассеянной улыбкой, которой проводила бы знакомого, чьего имени в точности и не помнит.

Я дал высокую оценку дружкам Ванжи и решил не расставаться с почти невесомым стражем. Он легко умещался в боковом кармане брюк и был изготовлен специально по моему заказу одним талантливым кубинцем. Кобура со встроенной пружиной крепится прямо к карману. Сунь руку в карман, нажми вот так — и пистолет аккуратно выскочит в руку. Снаружи его совершенно незаметно, карман не оттопыривается. Во Флориде правила ношения огнестрельного оружия не менее любопытны, чем в любом другом месте. У меня есть акр твердой, как камень, земли в свиноводческом округе на севере Флориды. Налог на него составляет 4 доллара 11 центов в год. Выполняющий обязанности шерифа раз в три года возобновляет мое разрешение на ношение оружия. Во Флориде можно держать оружие в машине, дома или на яхте безо всякого разрешения. В некоторых местах его также разрешается носить повсюду, но только открыто и чтобы его постоянно было видно. А вот чего они не любят — это когда его убирают с глаз долой.

Я никогда не могу носить пистолет, чувствуя его слабую тяжесть на правом бедре и испытывая легкие угрызения совести за это идиотское театральное устройство. Ношение при себе оружия дает мальчишке почувствовать себя впитавшим эрзац мужественности; если парень страдает от несоответствия собственным требованиям, ему приходится поддерживать свое сексуальное Эго куда более специфическим символом мужской доблести. Это не относится к людям, чья работа заключается в том, чтобы убивать других, и использование пистолета для них служит конечным звеном подобного дурацкого процесса. Единственное время, когда следует носить пистолет, — это когда попадаешь в зону, где малая степень утечки информации сочетается с высокой вероятностью совершения ошибки из-за невнимательности.

Я положил снимки Ванжи форматом десять на двенадцать под клетчатую бумагу, устилавшую ящик стола. Маленькие фотографии лежали в бумажнике. У меня был образец ее почерка из расписывания пульки, и я написал поверх карточки с откровенно завлекающей позой, имитируя ее руку: «С любовью от твоей Ванжи».

Зеленые чернила. По-детски косой почерк. Кружок вместо черточки над «й» в слове «твоей».

Пора начинать. Из окна моего номера был виден бассейн во внутреннем дворике гостиницы. Пятеро малышей плескались в огороженном веревкой лягушатнике. До меня долетали сварливые крики одной из красно-коричневых юных мамаш, стоявшей на деревянном настиле, блестя от крема для загара; ее лицо становилось уродливо перекошенным, когда она орала на малышей. Другая молодая мама загорала на одеяльце с абсолютно безразличным выражением лица.

Порой необычные фрагменты реальной жизни причудливо сочетаются в уме. Они образуют коллаж, неизменный на несколько мгновений, и у тебя возникает такое чувство, словно ты стоишь на пороге чего-то гораздо более значительного, чем все остальное. Элементами такой картинки стал и сухой янтарный глаз Ванжи, и вопящие по ходу игры дети, и почти неощутимый вес пистолета, и оттопыренная нижняя губа работника морга, и украшение уже начавшего полнеть тела отдыхающей юной матроны таким крохотным обрывком ткани, что к ее выводку, того и гляди, незаметно прибавится еще одна светлая головенка.

Весьма возможно, что все эти впечатления вторичны.

Та благосклонная леди, что подарила мне очень дорогую трубку, сделала еще один ценный подарок. Когда она стала настаивать на том, чтобы я почитал стихи У.-Х. Одена[8], я сперва решил, что она тронулась. Когда в конце концов мне надоело над ней подсмеиваться, я обнаружил, что это не похоже на то, что я ожидал. И теперь эта составленная из кусочков сцена вызвала из памяти один из его непочтительных отрывков:

Я нашел «Кукольный домик» на набережной в Бровард-Бич. Это был торговый центр, состоявший из множества дорогих магазинов. Я поставил машину и вошел в магазин. Там было тихо и прохладно, пахло тканями и духами. Светильники освещали сверху витрины и манекены. Проходя мимо, я попал в луч «электронного глаза». Тут же звякнул звоночек, и откуда-то сзади появилась темноволосая хорошенькая девушка в свободном платье для беременных.

— Доброе утро, сэр. Чем могу быть полезна?

Ее беглый взгляд уже оценивающе скользил по моей одежде, выбранной с расчетом произвести особое впечатление. Я хотел выглядеть обладателем больших и легких денег, из тех, что прибывают сюда на своем кече[9] или яхте. Корабельные ботинки, штаны цвета хаки, темно-зеленая шелковая рубашка спортивного покроя, тонкий край бледно-желтого шейного платка у самого горла, белый хлопчатобумажный пиджачок с деревянными пуговицами небрежно переброшен через руку. Мне гораздо лучше удаются строители и рыбаки, но со временем пришлось выработать в себе талант, присущий стукачам и актерам, и достаточно убедительно имитировать таких людей. То, что было на мне надето, подразумевало доброжелательный тон, приятные манеры и такой вид, словно я могу купить эту часть города целиком, если несколько надежных людей в кулуарах шепнут, что это выгодно.

Я улыбнулся и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

— Мило. Очень мило. «Кукольный домик» полон куколок.

На минуту внимательная вежливость отодвинулась на второй план.

— Я на седьмом месяце, с точки зрения морали это вполне нормально.

— Вы должны работать? Или вы владелица?

— Меня наняли помогать. А владелица — это мисс Гейтс. И мне полезно не бросать работу, благодарю вас. Это уже шестой.

— Что ж, эту маленькую нотку гордости вы честно заслужили. Я-то подумал, что у вас первый ребенок.

— Это тоже очень приятно. Благодаря вам у меня будет прекрасный день. Вы ищете подарок кому-нибудь?

— Нет. Как-то получилось, что передо мной встала довольно странная проблема. Может, я сейчас и транжирю время, но, как правило, я, наоборот, бываю слишком занят.

— Вы не одиноки.

— Я столкнулся с этой проблемой из-за того, что у меня не очень хорошая память на имена. Год назад я останавливался в вашем городе В то время здесь жил один из моих друзей. Сейчас он переехал. Он собрал тогда небольшую компанию, мы пили на яхте, и все это переросло в долгую и шумную вечеринку. И среди этих людей была одна девушка, о которой я подумал, что с удовольствием встречусь с ней как-нибудь снова. Тогда она была не одна. Но… вы же знаете, как это происходит, она нашла возможность дать мне знать, что будет рада, если я позвоню ей в свой следующий приезд. Она дала мне свою фотографию. Я так понимаю, что снимок был сделан для какой-то публикации. Я бросил его в ящик стола у себя на яхте. Сегодня утром у меня полчаса ушло на то, чтобы раскопать его, но вот ее имя никак не могу вспомнить. Я пытался набрести на какой-нибудь ключик и вспомнил, что случайно слышал, как, беседуя с моей подружкой, она назвала свой любимый магазин одежды в Бровард-Бич — «Кукольный домик». Вот я и решил, что воспользуюсь этим крохотным шансом. Может, у вас знают, как ее зовут.

Я вытащил маленький снимок, тот, что с дарственной надписью, протянул ей и медленно проследил, как она подносит его поближе к одному из светильников. Рассмотрела, бросила на меня быстрый взгляд, который мог означать и разочарование, а потом сказала:

— Она не из постоянных посетителей. Но заходит довольно часто. Ею всегда Андра… то есть мисс Гейтс занимается.

— А как мне найти мисс Гейтс?

— Она у себя в кабинете, сэр. Если вы несколько минут подождете, я могу сходить и узнать.

Стало прохладней. Девушка раздвинула и захлопнула двери. Я стоял, глядя на глянцевое стилизованное лицо пластмассового манекена. Он стоял на круглой подставке, поднимавшей его почти до моего роста. Руки пластмассовой девушки были выгнуты так, словно только что кто-то выхватил у нее банджо, но она еще не успела среагировать. На ней была короткая рубашка из грубой синей ткани с огромной латунной молнией от горловины до самой кромки: вверху, у выреза, молния была закреплена маленьким латунным висячим замочком, а внизу к подолу была пришита пружина и на ней аккуратно закреплен ключик от этого замка. Светильник над головой освещал ее прямые, густые, синтетические волосы.

— Солнышко, — сказал я ей, — твое послание дойдет до цели. В один прекрасный день какой-нибудь пластмассовый паренек отстегнет ключик и снимет твои пластиковые оковы.

Я справедливо верил в то, что сильно рискую. Ванжи говорила о своем милом автомобильчике, о квартире. И если у нее уже были приводы в полицию и она играла в тайные и опасные игры, то все это было зарегистрировано на другое имя. Иначе полиция очень быстро раздобыла бы ее местный адрес.

Бесшумно ступая по ковру, появилась маленькая мама и протянула мне снимок вместе с карточкой из плотной бумаги. Еще раньше я слышал стук пишущей машинки. На карточке было напечатано: «Мисс Тами Вестерн, 8000, Кав-Лейн — квартира 7Б, Квендон-Бич».

— Извините, что заставила ждать вас так долго, сэр. Так как мисс Вестерн всегда платит наличными, мисс Гейтс пришлось просмотреть всю картотеку доставки. Это где-то в пяти километрах к югу от города.

— Большое спасибо.

— Мы рады, что могли помочь вам, сэр.

Я двинулся было к дверям, но потом вернулся:

— Это, конечно, не мое дело, но вот я пришел улучшать вам день и вдруг оказался невыгодным клиентом. Может, будет лучше, если я куплю что-нибудь?

— Я буду рада подождать, пока вы выберете, сэр.

— Давайте-давайте, выкладывайте, что у вас на уме и почему этот снимок так вас расстроил?

— Я даже не знаю в точности, кто вы… — Внезапно она умолкла и поджала губы. — Может, вы со мной и дела иметь после этого не захотите, мистер…

— Макги. Трэвис Макги.

— Миссис Вустер. Карина. Вы производите впечатление человека, который всегда сможет выкрутиться, мистер Макги. И если вы в жизни ее не видели, этот снимок — своего рода послание. Но вы провели с ней вечер. Тут больше нечего говорить. Не хочу потерять постоянного покупателя.

— Я просто был околдован «Черным бархатом». С двух часов не переставая. Крепкие напитки с шампанским, один к одному. А они прибыли на борт часам к шести. Если вы никогда не пробовали этот волшебный напиток…

Она засмеялась:

— Конечно пробовала. Все видится в таком милом свете.

— Потому-то ее имя и выпало из моей памяти. Мне кажется, она работает где-то в сфере развлечений. Я имею в виду, судя по снимку.

— Мистер Макги, вы загнали меня в угол. Больше я никаких моральных суждений не выношу. У нее очень милое лицо и хорошая фигура. И мы можем гарантировать вам, что она прекрасно одета. Но сделайте лишь одно — взгляните снова на этот снимок, и давайте просто скажем, что она вовсе не поет, и нигде не танцует, и не играет в театре или мыльной опере. И давайте скажем так, что она раздает немало таких фотографий.

Я снова взглянул на фотографию.

— Мисс Вустер, возможно, вы спасли меня от того, чтобы попасть в очень неприятное положение.

Она понизила голос:

— Если бы был хоть один шанс из ста, что я ошибаюсь, самый маленький шанс, я бы держала рот на замке, поверьте. Но примерно пять месяцев назад она была здесь как-то с одной рыженькой подружкой, и они долго обедали и пили. Подружку звали Ди-Ди или Би-Би, что-то в этом роде. Потом они обе ушли в заднюю комнату для подгонки одежды, и там была еще одна хорошая посетительница, и эта посетительница сказала нечто такое, что задело рыженькую. Я бы сказала, что рыженькая… получила лучшее воспитание, чем мисс Вестерн. Но, желая шокировать ту, другую женщину, эта рыженькая, которая сидела и ждала, пока для мисс Вестерн подгонят костюм по фигуре, вдруг вскочила и… словно цирковой зазывала или что-то в этом роде, стала изображать торговлю с аукциона, поглаживая мисс Вестерн, поворачивая ее и так и этак и… демонстрируя ее прелести… объявляя, сколько стоит то и это… И все это было настолько неприличным, что я в жизни не слышала ничего подобного. Мисс Вестерн просто покатывалась со смеху. А та, другая посетительница выбежала в слезах. И они… они не шутили. Это было так, словно совершенно внезапно они обе вдруг превратились во что-то, чего здесь никогда раньше не видели. И когда они обе уходили, то просто тряслись от хохота. А когда мисс Вестерн пришла сюда в следующий раз, мисс Гейтс попросила, чтобы она никогда больше не приводила свою подругу. Она восприняла это как должное. Вы просто не похожи на человека, который… который хочет разыскать девушку такого сорта, ой, извините, которому нужно разыскать.

— Теперь вы улучшили мой день, но что заставило женщину выбежать в слезах? Нехорошие слова?

— Эта рыжая сделала несколько безобразных сравнений. Андра навестила ту женщину, извинилась перед ней и сказала, что никогда не допустит, чтобы рыженькая переступила порог ее магазина. Но она так больше и не пришла сюда.

— Боюсь, после этого вы — единственный мой друг в этом городе, — сказал я.

Она вздохнула:

— Знаете, это просто стыдно. У меня на примете прекрасная девушка. Но она гостит у сестры в Чикаго. Будь я на вашем месте… то есть я хочу сказать, что если бы я была мужчиной, заехавшим сюда всего на несколько дней… а вы, наверно, принадлежите к чему-нибудь такому, что как-то связано с яхт-клубом. У них есть бассейн, и теннисные корты, и тому подобное, там вас хорошо встретят и можно чудно отдохнуть. Но вот чего бы я не стала делать, так это бродить по Сэнд-Элли. Это такая полоса вдоль всех пляжей. И она из тех, о которых говорят «открыта для широкой публики». Скажем так, что там много разных девушек того же сорта, что и Тами Вестерн, и что там подают довольно странные напитки.

Ардентаун находился в темном пригороде Бровард-Бич, к западу от города. По мере приближения к нужному мне кварталу Пятидесятая улица несколько улучшилась. Маленькие деревянные коттеджики, сдающиеся тут внаем, были выкрашены не так давно, изгороди починены, а во дворах не валялись запчасти старых автомобилей.

Я затормозил у ее дома в последних лучах заката, не обращая внимания на множество глаз, провожавших меня вдоль всего квартала. Выйдя из машины, я остановился перед белой калиткой, понимая уже, что нет никакой необходимости открывать ее и идти к крыльцу. Грузная женщина с черной-черной кожей в платье из набивного ситца выплыла на крыльцо и спросила:

— Вы что, опять насчет телефона?

— Мне бы хотелось побеседовать с Корин.

— Да, она здесь живет. Моя средняя дочь. А по какому поводу?

— Хочу ей работу предложить, там, на побережье.

— Тогда конечно, — сказала толстушка. — Она только что вернулась. Переодевается.

Я вернулся к машине и сел за руль, потом протянул руку и открыл дверь со стороны пассажира. Вскоре я заметил женщину, спускающуюся с крыльца и недоуменно покачивающую головой.

Корин оказалась стройной молодой женщиной с очень длинными ногами и тонкой талией. Она была светлее, чем ее мать, цвет ее кожи напоминал старую монету. У нее было дерзкое негритянское лицо, широкие ноздри, большие губы. Красивые, широко посаженные миндалевидные глаза. Острая грудь выпирала под вязаной кофточкой.

— Спршвали об мне, мистер?

— Я звонил вам днем, но мне кто-то ответил, что вы будете дома около шести.

— Хтите нанять прслугу на побрежье? — Она наклонилась и смотрела на меня подозрительно.

— Может быть, вы сядете в машину и мы немного поговорим, миссис Волкер?

— Нет нужды, сэр. Я не иметь дней свободных совсем совершенно. Может, я смогу найти кого-то вам, скажите пзвонить вам куда.

Я вытащил ключи зажигания, бросил их на сиденье, поближе к ней, и сказал:

— Миссис Волкер, вы можете взять ключи от машины и оставить дверь открытой.

— Хотите нет работы никакой прислуги?

— Нет.

— А что хотеть вы тогда?

У меня в кармане рубашки лежала свернутая пятидесятидолларовая купюра, я ее вытащил, распрямил и засунул одним уголком под ключи. Она отскочила в сторону, и вдруг я понял, что она обходит машину сзади, чтобы взглянуть на номер.

Потом вернулась и посмотрела на меня:

— А че вы кпить хотите?

— Один разговор.

— Вы птаетесь подставить меня как-нибудь, вам кто-то неправильно сказать. Перепутать с кем-то меня. С белыми людьми никогда замешана не бла, с законом непрятностей не быть. Я тяжело работающая женщина — вдова, два мальчика в доме там, лучше вам своей дорогой отсюда ходить.

Я вытащил фотографию Ванжи и поднес поближе, чтобы она могла ее разглядеть.

— Так это мисс Вестерн. Я работаю у она долгая время, на Кав-Лейн.

— Вы работали у нее. Она мертва.

Впервые она взглянула мне прямо в лицо, поджала губы, и я заметил, что в ее глазах блеснул острый ум.

— Просто так на негритянских женщин больших денег не выбрасывать, можт, помеченные они, а вы приехать обратно найти, в город меня отвезти, гврите, украдены они, за решетку, кто вы думать сделать это.

— Нет, я не законник. Я просто хотел узнать, что тебе известно про Тами Вестерн. Это может мне помочь поймать на крючок тех, кто ее убил. Я хочу узнать побольше о ее привычках. И чем дольше мы будем говорить, тем больше ваши соседи заинтересуются тем, что здесь происходит.

— Друг большой мисс Вестерн, можт быть? — На лице была написана вежливость, взгляд ничего не выражал.

— Она была дешевой, неряшливой и жадной сучкой. Где мы можем побеседовать?

— А вы откуда, мистер?

— Из Лодердейла.

— Там, может быть, вдруг вы знать такой Сэм Дикки.

— Я работал с ним как-то раз. Один общий друг в беду попал.

— Случись, может, знать он ваше имя?

— Трэвис Макги.

— Пожалуйста, подождите время, мистер.

Я ждал минут десять. Несколько ребятишек выбежали посмотреть и пристроились наблюдать с безопасного расстояния.

Она вернулась и, как и раньше, наклонилась к двери. Улыбка ее показалась мне усталой и вымученной.

— Просто чтобы убедиться, мистер Макги, я попросила мистера Сэма вас описать. Он это сделал весьма подробно. Все сходится. И он сказал, что я могу вам доверять на все сто, а Сэм не так уж и часто говорит это про ваших. То, что вы с ним знакомы, сберегло вам немало времени. Я надеюсь, вы понимаете, что обычная маскировка… просто необходима. Если можете, возвращайтесь сюда в девять вечера. Я думаю, так будет лучше всего. Через четыре квартала отсюда увидите светофор. Там на углу аптека. Остановитесь у аптеки и помигайте фарами.

В пять минут десятого я туда приехал. Она быстро открыла дверцу машины и села.

— Просто вокруг поездим?

— Нет. Поезжайте прямо, а потом я скажу, где свернуть. Это место, где мы сможем поговорить.

Узкий проезд вел на задний двор, окруженный высокой изгородью гниющих стволов. Небольшое застекленное крылечко, удобно обставленное, свет включен. Я прошел туда следом за ней. Она успела переодеться в темно-зеленый сарафан и белую блузку с длинными рукавами и бантом.

Когда я прошел за ней на веранду и мы сели в удобные кресла по обе стороны от журнального столика, она сказала:

— Здесь живут мои друзья. — Вытащила из сумочки сигарету и закурила. — Я понимаю, высокая степень конспирации. Но мы тут привыкли к этому, мистер Макги. Мистер Сэм сказал, что я могу вам доверять. Дело в том, что я один из региональных директоров КОРРа[10]. Окончила Мичиганский университет. До замужества работала учительницей в школе. Муж умер от рака два года назад, и я вернулась сюда. Работа горничной предоставляет большую свободу действий, и вероятность оказаться под постоянным наблюдением меньше. В отношении расового вопроса я воинствующий оптимист. Я верю, что люди доброй воли, принадлежащие к обеим расам, добьются своего. Так что теперь вы можете перестать волноваться насчет меня и того небольшого спектакля. Спрашивайте, что вас интересует. Вы мне показали… очень аккуратно сделанную фотографию Тами Вестерн. Не уезжай она так часто, я бы ее давно из своего списка вычеркнула. Эта женщина могла за двадцать минут всю квартиру превратить в бедлам. Все, что я могу о ней сказать, — это то, что у нее всего было слишком много. Лишние деньги, одежда, которая ей надоела, подарки от мужчин, которые она не знала, куда девать. Но почему-то временами у меня от нее… мурашки по телу шли. Всякий раз, когда мы оставались наедине и я занималась работой по дому, а она не спала, не красилась и не принимала очередной получасовой душ, она вечно пыталась убедить меня, насколько бы мне лучше жилось, согласись я продаваться белым мужчинам. Говорила, что во всем мне поможет и с нужными людьми познакомит, и три-четыре сотни чистыми я безо всяких хлопот в неделю зашибать буду. Мне ничего не оставалось, как повторять ей, что никакая богобоязненная баптистка не может на такое пойти, не отправившись непременно в ад. Я действительно была потрясена, когда вы мне сказали, что она умерла.

— Убита. Вы долго у нее работали?

— Мне кажется… месяцев пятнадцать. Да, так.

— И как часто она уезжала?

— Круизы. Корабельные круизы по Карибскому морю. Обычно от пяти до пятнадцати дней. Она мне сообщала, когда уедет и когда вернется. Она отплывала из Порт-Эверглейдз. И обычно привозила мне какой-нибудь небольшой подарочек. Эти корабли, вы же знаете, и летом и зимой — круглый год ходят. Пока я у нее работала, она раз двенадцать уезжала.

— И был какой-нибудь обычный распорядок?

— В своем роде да. Когда она возвращалась, то сидела дома, никуда не выходила. Спала до полудня, ставила эту музыку, телевизор смотрела и делала свои упражнения. Надо сказать, мистер Макги, что эта женщина всегда следила за своей фигурой, чтобы все хорошо сидело. Уляжется на пол, зацепится ногами за край кушетки, пальцы за затылком сцепит и начинает садиться и ложиться, раз пятнадцать и как можно медленнее. Время от времени примеряла все, что у нее было, и оставляла раскиданные вещи после себя, чтобы я снова все повесила в шкаф. И еще у нее две подруги были. Временами, когда она дома сидела, ни одна не зайдет. В другое раз то одна, то другая, а несколько раз и вместе приходили. Баловались с волосами, причесывали друг друга по-разному. Или в карты играть усаживались. Такого языка нигде не услышишь.

— А вы знаете имена подруг?

— Одну из них звали Ди-Ди. Маленькая, рыженькая, чуть тяжеловата. Так, дайте подумать. Они иногда, смеха ради, ее полным именем величали, чтобы позлить, это было… Делила Дельберта Бантри. Но обычно Ди-Ди звали Ди-Ди-Би. Она, похоже, была более образованной, чем две другие, но выражалась хуже всех. Она примерно того же возраста, что и мисс Вестерн, где-то двадцать шесть — двадцать восемь, мне так кажется. Третья девушка была помоложе, лет двадцати с небольшим, и очень худенькая. Натуральная блондинка с хорошими, густыми волосами, совсем бледного оттенка, и она обычно так причесывалась, что личико словно выглядывало из этой копны, хорошенькое такое личико, черты остренькие, брови и ресницы черные. Не от природы, просто для большего контраста. Полного имени не знаю. Они ее называли Дел.

— А какая машина была у Тами Вестерн?

— Красный «мустанг» с белой крышей.

— И долго она сидела дома после очередного круиза?

— Неделю или около того, дней десять. Потом начинала выходить, накупала кучу всяких вещей. В такие дни вечером она обычно уезжала. А потом вообще домой не возвращалась по три-четыре дня в неделю. Когда она бывала дома и я тоже, ей иногда звонили, и она, валяясь на кровати, ворковала с любовником по телефону, но стоило мне пройти мимо, подмигивала и рожицы корчила. Однажды она прямо-таки рыдала в трубку, умоляла кого-то, но это ничего не значило. Те же подмигивания и гримаски. Потом, через некоторое время, она собирала вещи и уезжала в очередной круиз.

— А мужчины в квартиру заходили?

— Нет. У нее был свой пунктик. Она говорила, что это ее жилище, и за его границами можно выходить за все границы вообще.

— Человек из квартиры 7С знал ее. Грифф.

— Да, знаю. Большой такой, со злобным взглядом. Не знаю даже, какие у них отношения между собой были. Он звонил иногда, и она на некоторое время уходила в соседнюю квартиру.

— А каковы ваши догадки об этих отношениях?

Она нахмурилась и прижала длинный и тонкий палец к уголочку рта. Когда Корин выходила из своей роли горничной, в ней появлялась слегка натянутая элегантность образованной негритянки, непрерывно предлагающей вам принять ее такой, как она есть, или, в противном случае, она будет бороться с предубеждением, которое вам внушает. Я даже не могу осуждать их за полное отсутствие чувства юмора. Они мертвым грузом тащат на себе лишения своего народа и, хотя признают умом, что примитивный менталитет является результатом окружения, держат в резерве некоторый запас эстетики, чтобы требовать расового равенства. Они говорят «Сегодня», зная, что лишь пятнадцать процентов всей негритянской Америки может с достаточной ответственностью отнестись к реалиям «Сегодня» и справиться с ними. На расистском Юге, наверно, процентов семьдесят белых высказывают желание принять определенные обязательства «Сегодня» по отношению к неграм. Но они не знают, куда направить свою энергию, кроме как на притеснение большинства черных американцев, что приводит к крови, позору и конфликтам.

Я надеялся, что эта милая киска с лицом цвета старой монеты не станет слишком часто совать головку под полицейские дубинки и что ее не будут слишком часто вызывать для допроса. И если, по словам одного из их умнейших адвокатов, Сэма Дикки, она доверилась белому человеку, проявив тем самым слабость, рано или поздно гарантирована ответная бомбардировка.

Моя расовая нетерпимость весьма своеобразна. Если бы существовали зеленые или ярко-синие люди, я бы просто постоянно и примитивно забывал о разнице между нами на том уровне наблюдательного животного, что достался нам в наследство от пещерного человека. Но я бы особенно любил тех, кто избегал нерях, дураков и зануд так же старательно, как я сам избегаю белых нерях, дураков и зануд.

— Из того, что я слышала, — сказала она, — я могла догадаться, что эти трое цепляли мужчин на удочку и брали их с собой в круиз. Они были шлюхами, старавшимися по мере возможности придать своему занятию пристойный вид, чтобы не выглядеть обычными проститутками, и стригли мужчин как овечек. Так что им, видимо, нужна была какая-нибудь защита, чьи-нибудь мускулы на случай, если клиент поведет себя не должным образом. Я думаю, с этим Гриффом у них примерно такие отношения и были, причем он их держал в страхе. Возможно, на первых порах, он даже помогал им каким-нибудь образом в поисках клиента.

— А в беседах никогда не всплывали еще какие-нибудь мужские имена?

— Эти двое поддразнивали ее каким-то мужчиной. По имени Терри. Они довольно грубо шутили по этому поводу, и она страшно злилась. — Она покачала головой. — А больше я никаких имен не помню.

— Откуда вы знаете, что у нее было много наличных денег?

— Она всегда и за все платила наличными, даже за квартиру. Но это все, что мне известно. Ой, погодите. Как-то раз, довольно давно, я закончила уборку, и пришло время заплатить мне двенадцать долларов. У нее было совсем немного денег в сумочке, и она велела мне подождать. Ушла с сумочкой на кухню и дверь за собой закрыла. Потом вышла и отдала десятидолларовую банкноту. Я не думаю, чтобы у нее были хоть какие-нибудь сомнения насчет моей честности, во всяком случае после того, как я взяла ее хорошенькую плиссированную блузочку к себе домой, чтобы постирать и погладить. Она была итальянская, ручной работы, купленная в Нассау. Только я ее намочила, смотрю — в кармашке что-то темное, и это оказались четыре стодолларовые банкноты, сложенные в три раза и скрепленные бумажной ленточкой. Я деньги высушила и отдала ей в следующий свой приход, и она сказала, что ничего смешнее в жизни не видывала. Я ей ответила, что мы, добрые баптистки, в жизни чужого не возьмем, но она меня заставила двадцать долларов взять за то, что я все вернула.

— А на этот раз она сказала вам, что уезжает?

— Нет. Я должна была зайти в понедельник и, отпирая замок, думала, что застану ее еще в постели. Но она собрала вещи и уехала. Я огляделась и поняла, что она взяла все свои лучшие вещи и все чемоданы — значит, это надолго. А уж какой там был беспорядок, можете мне поверить, вещи повсюду разбросаны, пустые стаканы, все ящики выдвинуты. Все выглядело так, словно ей пришлось уехать внезапно. Так что я все прибрала, натянула свежее постельное белье и решила, что она сама со мной свяжется, когда вернется.

— Только один момент, миссис Волкер. Вы не знаете, куда она обычно отправлялась, когда уезжала по вечерам?

— Я бы сказала, в приличные места на набережной. Судя по спичкам из баров, до того как она курить бросила. «У камелька», «У Раймона», «Добавка». В такого рода места. И когда другие женщины приходили, они иногда подобные бары обсуждали, кого там встретили, ну, и тому подобное.

— Я просто не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность.

— Я бы хотела спросить, что с ней случилось, но у меня такое чувство, будто вы не очень хотите отвечать.

— Давайте договоримся так. Когда с этим будет покончено, в один прекрасный день я разыщу вас и расскажу, как и почему это случилось, потому что тогда эти сведения уже не будут для вас представлять никакой опасности.

Она кивнула.

— И мы с вами ни о чем не беседовали.

— Правильно.

Мы вышли к машине. Она остановилась и сказала:

— Отсюда я до дома пешком дойду, мистер Макги.

— Корин, мне никакого труда не составит вас подвезти. Здесь темновато, фонарей почти нет.

Она повернулась, и свет с веранды упал на ее лицо. Внезапно она печально усмехнулась, и в глазах ее блеснул огонек.

Корин сделала большой шаг назад, и после неуловимого движения ее правой руки я увидел десятисантиметровое лезвие. Было видно, что она держит его со знанием дела, рука сверху, рукоятка упирается в ладонь, большой палец поверх сдвинутых остальных.

— Не тронь меня, ублюдок, не смей приставать к девушке. Прочь с моей дороги!

— Я просто потрясен.

Она выпрямилась, вздохнула, убрала лезвие и бросила его в карман сарафана. Посмотрела на звезды без какого-либо особого выражения на лице.

— Нам, горничным, приходится держать ухо востро. Это не гетто, и здесь совсем другие законы, чем снаружи. Мы веселые, улыбающиеся чернокожие с потрясающим врожденным чувством ритма. Нас ударишь, да с ног не собьешь. Мы всегда будем милыми и лихими, разве что только коммунисты нас баламутить примутся. — Она посмотрела на меня, и во взгляде была горечь. — В этом штате, друг мой, негр, обвиняемый в убийстве негра, получает в среднем три года тюрьмы. А негра, изнасиловавшего негритянку, и судить-то, как правило, не будут, если только девочка не моложе двенадцати лет. Санта-Клаус и Христос белые, мистер Макги, а у кукол для маленьких девочек и солдатиков для маленьких мальчиков белые лица. Моим парнишкам два с половиной и четыре года. Что я с их жизнью сотворю, если позволю им тут вырасти? Нам нужно выбраться отсюда. В конце концов, это просто. Мы хотим туда, где есть законы, где преуспеваешь или терпишь неудачу лишь в зависимости от своих чисто человеческих качеств. Разве это так уж много? Я не хочу иметь белых друзей. Не хочу общаться. Знаете, какими мне кажутся белые? Как вам альбиносы. Я надеюсь, что никогда не окажусь в постели с белым мужчиной. Я не хочу интегрироваться. Я не желаю чувствовать себя интегрированной. Мы хотим лишь получить свою квоту в системе управления этой цивилизации, мистер Макги, и когда мы ее получим, то за преступление будет полагаться одно и то же наказание, будь его жертва белой или черной, и муниципальные услуги будут одинаковыми, в зависимости от района, а не цвета кожи. И хороший человек будет считаться достоянием человеческой расы. Извините, конец лекции. Горничная выговорилась.

— Когда я встречусь с Сэмом, то скажу, что эта его Корин Волкер — блеск, а не девушка. И еще раз большое спасибо.

Развернувшись и выехав из тупика, я увидел ее впереди, идущую по темной улице. Вернее, даже не ее, а взмахи рук в длинных рукавах белой блузки под темным сарафаном.

Как-то раз один очень способный в прежние времена рулевой очень заботливо обучил меня прекрасному искусству притворяться, что ты очень сильно надрался.

В полночь, переодевшись в костюм «должностного лица на отдыхе», я вновь появился, уже набравшимся до чертиков, в баре «Добавка». Я шел, контролируя каждое свое движение, словно человек, идущий по тридцатисантиметровой досточке на уровне сорокового этажа через Парк-авеню. Я усаживался на табурет у стойки, как в замедленном кино. Уставившись тут же на горлышки бутылок, я краем глаза заметил довольного хорька, приближающегося, чтобы протереть идеально чистую поверхность стойки.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он, слегка выделив это слово, отдавая дань уважения полученному раньше доллару. — «Плимут» со льдом?

Я перевел на него взгляд, медленно, безо всякой спешки, сфокусировав его метра на три в стороне, а уж потом на нем самом. Я говорил медленно, разделяя слова паузами, чтобы они звучали правильно:

— Я уже заходил сюда раньше. У вас очень хорошая память, молодой человек. «Плимут» — это замечательно. Действительно замечательно. Да. Большое вам спасибо. У вас тут замечательное местечко.

— Благодарю вас, сэр.

Поставив передо мной бокал, он остался стоять рядом. Я смотрел прямо перед собой, пока он не повернулся, чтобы уйти, а потом сказал:

— Завтра, и завтра, и завтра.

— Сэр?

— Как вас зовут, мой дорогой друг?

— Альберт, сэр.

— Завтра, и завтра, и завтра. Слова одного поэта, Альберт. Я много денег в этом месяце сделал. Просто неприлично много.

— Поздравляю, сэр.

— Спасибо, Альберт. Ты меня понимаешь. Это было редкое везение. Мои адвокаты сделали так, что я почти не платил налоги, почти всю сумму себе оставил. Мои партнеры трясутся от зависти. Моя женушка снова начнет мне улыбаться, завтра, и завтра, и завтра, Альберт. И я должен молиться, чтобы в одно из этих завтра сорвать еще одну сливу с дерева жизни. Но имеет ли это значение? В чем скрытый смысл?

— Ну, деньги — это деньги. Я хочу сказать, что счастья не купишь, сэр, но уж несчастным наверняка не будешь.

— Несчастным. Я знал, что ты меня поймешь. И скучающим, Альберт. Все дни стали похожими друг на друга. — Я повернулся на табурете и посмотрел на помост. Пианистка с коричневой грудью сменилась на другую, в голубом платье с треугольным вырезом до пупка и, видимо, с каким-то внутренним приспособлением, чтобы удерживать его точно на сосках. Когда развернулся обратно, слегка качнулся, на минуту прикрыл глаза, потом поднял бокал и взглянул на салфетку.

— Да. Конечно. «Добавка». Альберт, я сегодня вечером во многих местах побывал. Я говорил со столькими, столькими людьми. Меня мало кто понимает. Они не могут понять, в чем величайшая трагедия нашего времени. Кто-то мне предложил сюда вернуться. Уж не помню кто. Может, меня и накололи. Я помню такое грубое чувство. Вечер становится грустным. Вот что с вечерами происходит. Они все грустные, сливаются в один и теряют какое-либо значение. Завтра, и завтра, и завтра. Альберт, я знаю, ты меня понимаешь. Ты мне это доказал. Но терпим ли ты к чужим ошибкам?

— Я так понимаю, что всякий может ошибаться, сэр. Верно ведь?

— А ты еще и философ. Моя ошибка — тактическая, Альберт. Большой такой парень, не помню, в каком месте, предположил… сейчас слово подберу, Альберт, — предположил, что здесь я найду ушко, маленькое кошачье ушко, которому смогу поведать свой сказ о печали и жажде радости. Мужчина — одинокий зверь, Альберт. И любое место — место одиночества. Если я попросил об услуге, которую в вашем заведении не хотят, не могут, не должны оказывать, я прошу извинить за то, что тебя побеспокоил. Я прошу прощения, прошу покорно, мой милый друг.

Он принялся натирать до блеска и без того блестящий бокал.

— Ну, сэр, я вам так скажу. Лучшего заведения вы на всем побережье не сыщете. Теперь предположим, что сюда придет какая-нибудь девушка. Только поймите, не авантюристка какая. Я хочу сказать, первоклассная девушка, и она места себе не находит. Что-то произошло у нее, с парнем поссорилась, и ей больно немного. Вы меня понимаете? Значит, она у меня в баре, и перебрала немного, и, может, рассуждает не очень хорошо, и какой-нибудь подонок начинает к ней приставать. Что я делаю? Когда я говорю «подонок», я имею в виду, что, может, у него и костюм за двести долларов, и бумажник трещит, но для меня он все равно подонок. Так что я делаю? Я помогу ей отцепиться от этого подонка и, если удастся, прослежу, чтобы она познакомилась с кем-нибудь из тех, по ком сразу видно, что он настоящий джентльмен, вроде вас, сэр. И так все довольны. Никто ни о чем не жалеет. Всякий раз, когда помогаешь двум милым людям найти друг друга, чувствуешь себя прекрасно.

— Альберт, ты продолжаешь меня удивлять.

— Еще подлить, сэр?

— Отличная мысль. Но давай снова вернемся к теме, ведь это значит, что в нужный момент я должен быть под рукой. То есть наша беседа носит сугубо теоретический характер.

— С одной стороны — да, сэр, но с другой стороны — нет. Это просто великолепное совпадение, что вы снова пришли сюда сегодня вечером, и мы завели эту беседу. Сама судьба, или что-то в этом роде. Здесь есть одна девушка, она официанткой работает. Она действительно чудесная девочка. Просто чудесная. И ее беда в том, что…

Я поднял ладонь, сделав ему знак остановиться. Закрыл глаза, слегка нагнулся, схватился за перила стойки.

— Все в порядке, сэр?

— Я бы не хотел отвергать твое предложение, дорогой друг. Мне только нужно было вспомнить имена, которые этот верзила упомянул. Они, несомненно, большие его друзья и, если я верно понял, хорошо здесь известны. Какая-то мисс Тами Вестерн, какая-то мисс Бантри или какая-то мисс… э, имя выпало. Дел какая-то там. Стройная.

Альберт нырнул обратно в свою хорьковую норку и плотно закрыл дверки. Ему требовалось время, чтобы проанализировать ситуацию, поэтому он извинился, спустился вниз и обслужил нескольких посетителей, сидевших за его столиками.

Вернувшись, он сказал:

— Ни одна из этих дам сегодня не приходила. — В его голосе зазвучало окончательное решение.

— Альберт, мы, похоже, утратили связь. Я что-то сделал не так?

— Не так? Не так? Один посетитель спрашивает про другого, здесь ли он, а я отвечаю, здесь или нет. Хорошо?

Моя рука легла на стойку ладонью вниз. Я отодвинул слегка большой палец со сложенной двадцатки, чтобы он разглядел достоинство купюры.

— Такой добрый, ловкий и понимающий толк малый, как ты, Альберт, должен знать, как с ними связаться.

Он странно замешкался, а потом двадцатка мгновенно исчезла, только что дымок не пошел. Он бросил осторожный взгляд на бар, потом наклонился ко мне. Внезапно он заговорил совершенно по-другому:

— Дружище, может, вам и не понравится то, что вы сейчас купили за двадцать долларов. Но это стоит тех денег, что вы заплатили. Вы купили совет. Я не знаю, пришли ли вы сюда разнюхивать или кто-то вас наколол смеха ради. Но это дела не меняет. Ни этот кабачок не хочет, чтобы в игру лезли, ни эти женщины, Вестерн, Бантри и Битни. Все, что я об этом деле знаю, — это то, что вам там места нет. Я оказываю вам большую услугу. Забудьте об этом. Я за полсуммы обеспечу вам хорошую, чистенькую и трудолюбивую девочку. Если вы хотите получить что-то такое, что долго не сотрется в памяти, то за две такие бумажки получите пианистку, если, взглянув на вас, она согласится, а скорее всего, именно это она и сделает, потому что еще не занята. Она просто не берет старых и толстых, что-то у нее есть насчет этого. Или за ту же сумму девочку на всю ночь. Но вы сюда приходите, называете мне эти имена. У меня прямо все внутри опустилось. Вы следите за тем, что я говорю?

— Завтра, и завтра, и завтра.

— О, Боже ты мой!

— Говоря по-вашему, милый мальчик, тот мой знакомый меня просто поимел?

— Он вас под колеса послал.

— А этот качок, которого вы упомянули, он что, так опасен?

— Лучше поверьте мне на слово. Эти женщины могут сыграть очень даже неплохо, но если кто-то их намеков не понимает, то получает гораздо более доходчивый намек, такой ощутимый, как, например, бампером по коленной чашечке.

— Но вот стиля нет, милый мальчик. Вонючки, одно слово.

Он печально покачал головой:

— Вы не хотите мне верить, сэр. Это не игрушки. Помяните мое слово. Я никому не рассказываю того, о чем вы попросили. Я вам оказываю большую услугу.

Я изобразил дрожь и внезапно возникшие трудности в том, чтобы сфокусировать свой взгляд на Альберте. Потом положил на стойку пять долларов.

— Знаешь, дружок, я понял, что мне просто необходима пустая постель, безо всяких в нее вторжений. Я это увидел в джине. Джин со льдом. Я думаю, мы сможем продолжить наше обсуждение этих вопросов, когда у меня будет чуть меньше рябить в глазах.

Альберт усмехнулся, втягивая слюни, и сказал:

— Завтра, и завтра, и завтра, сэр?

— Точно. Мы оба обрели верного друга, а значит, этот вечер не пропал впустую. — И я пошел по своей тридцатисантиметровой дощечке к выходу.

Меня удивило, что явно набравшийся до чертиков и размякший человек не стал для них лакомым кусочком. Возможно, они просто не могли откусить так много за один присест. Если они еще не заменили Ванжи — Тами, две остальные в данный момент могли быть попросту заняты. Могли обе уехать в круиз. Могли залечь поглубже на дно, чтобы предыдущие неприятности не накалили обстановку и не привлекли к ним нежелательного внимания. Или они могли прикармливать новых голубков, и это означает, что казнь Тами не заставила их группу принять решение о сворачивании операции. По крайней мере до тех пор, пока они не убедятся, что она не оставила им никаких неприятностей в качестве посмертных подарочков.

Некто Мак вел машину, остановившуюся на мосту прямо над рыбным омутом. Некто Терри сбросил ее вниз. И ее новое появление, когда бармен, или буфетчик, о котором она говорила, очевидно, обманул ее доверие, должно было стать для этих ребят настоящим шоком. Я понимал, что нет ни малейшей логики в моей абсолютной уверенности в том, что Ванжи не выдала им меня как своего спасителя, как бы они ее ни пытали. Должно быть, наплела им какую-нибудь правдоподобную историю о своем спасении. Какой-то рыбак под мостом. А ее возвращение за деньгами должно было послужить доказательством, что она не выдала всю шайку. Удалось ли им сломать ее настолько, чтобы она назвала им место, где спрятала деньги? Я понял, почему так сильно сомневаюсь в этом. В своем полете с моста, зная, что это конец, она смогла подавить инстинктивный вопль, чтобы устроить Терри сладкую жизнь. Полагая, что вторая попытка наверняка окончится для нее летально и она уже ничего не купит на те деньги, что когда-то припрятала, Ванжи отправилась за ними.

Мои размышления насчет следующего шага носили двоякий характер. Возможность разыскать друга-буфетчика представлялась мне маловероятной. Вполне зрелый верзила Грифф с лопатообразной челюстью будет страшно раздражен, еще раз на меня наткнувшись. Но меня страшно заинтриговали те пять минут, что Ванжи провела на кухне. Это была маленькая кухонька, и не потребуется много времени на то, чтобы выяснить, там ли еще деньги или старательные поиски Гриффа завершились успехом.

Проникнуть в 7Б во второй раз будет значительно труднее, но я мог быть уверен в одном. Что имею дело отнюдь не с ранними пташками. Из гостиной во внутренний дворик вели выдвижные стеклянные двери на алюминиевых полозьях. Они просто созданы для того, чтобы открывать их железным ободом.

Было пять минут третьего. Я снял трубку и попросил разбудить меня без пятнадцати пять.

На этот раз я прикрыл наружную дверь. Задвижка на стеклянных дверях открывалась медленнее некуда, потом слабо звякнула, и они разъехались. Пройдя по темной квартире, я захлопнул за собой кухонную дверь, спустил венецианские алюминиевые жалюзи, зажег свет и приступил к работе. То, что Ванжи потребовалось некоторое время, чтобы достать деньги, означало, что она выбрала какое-то труднодосягаемое место, надо было что-то отсоединить или переставить. Плита исключается. Холодильник исключается. Некоторые из этих штуковин для домашней работы были разобраны, демонстрируя тем самым, что кто-то уже побывал здесь первым, но не было никакого способа узнать, был ли в какой-нибудь из них клад. Я остановился и нагнулся над хозяйственным столом возле мойки. Проверил отсоединяющую часть. На это не нужно и пяти секунд, и к тому же там, внутри, места было явно недостаточно.

Около раковины стояла табуретка на встроенных роликах, которые втягиваются вверх, если поставить на нее ногу, так что табуретка встанет твердо. Она служила для того, чтобы дотянуться до верхних полок одного из кухонных шкафчиков, повешенных слишком высоко, чтобы доставать до них с пола. Ничего, наводящего на след, ни на одной из них.

Я посмотрел на светильники, укрепленные на потолке. Один из них, тот, что над раковиной, в виде двух флюоресцирующих колец, прикреплялся к потолку вращающимся винтом в центре основания. Я пододвинул табуретку к раковине, выключил свет и открыл жалюзи. Быстро светлело, и вскоре сюда начнут проникать горизонтальные оранжевые лучи солнца, встающего над Атлантикой. Без особого оптимизма я вывернул винт. Основание светильника опустилось и повисло на проводах сантиметрах в тридцати от кухонного потолка, недалеко от пустотелого кирпича, вставленного туда для улучшения акустики. Из распределительной коробки свешивались провода. Основание было круглым, сантиметров тридцати в диаметре. Дальше виднелось неправильной формы отверстие, грубо пробитое в пустотелом кирпиче. Я дотянулся до него, просунул руку сбоку от распределительной коробки. Первая вытащенная оттуда пачка имела сантиметров пять в толщину и была перетянута двумя красными резинками. Верхней лежала пятидесятидолларовая купюра, внизу — двадцатка. Вторая была тоньше, с сотней с одной стороны и десяткой с другой. Самой толстой была третья, с двадцатками на обеих сторонах. Последняя оказалась средней, с десятью и пятидесятью долларами вверху и снизу. Я запихал их под рубашку и снова застегнулся. Потом вернул основание на место, снова ввернул винт, слез и откатил табуретку подальше. Ванжи сделала весьма хитроумный выбор. Место и на виду и необычно.

Я ушел тем же путем, что и пришел сюда, с приятным горбиком и радующей душу тяжестью под рубашкой и железным ободом в руках. Но только я прикоснулся к шпингалету на воротах, как сзади раздался хруст скачков по коричневой гальке, и не успел я увернуться, как что-то быстрое и твердое ударилось в правое ухо. Цель этого удара была вовсе не в том, чтобы я свалился замертво. Все получилось так, как и было задумано. Я прислонился спиной к воротам, перед глазами плыли белые и красные круги. Железный обод звякнул о гальку. Такого рода удар вызывает в горле приступ тошноты, то поднимающейся, то отступающей, возвращающейся несколько раз все слабее и слабее по мере того, как проясняется зрение.

В рассветных лучах я увидел, что в темных очках верзила смотрится куда приятнее. У него были маленькие и воспаленные, должно быть от вечного сидения весь день на пляже, глазки, а ресницы оказались бледными, редкими и ломкими. И взгляд как у слона — тяжелый и первобытно дикий. Он профессионально держался на некотором расстоянии и, держа наготове один из самых надежных и смертоносных пистолетов, тяжелый «люгер», наводил его мне то на грудь, то на живот. Я понял, как аккуратно он меня изловил. Прятался за кустами справа от ворот, абсолютно уверенный в том, что меня дождется, потому что это единственный путь отсюда. Он зацепил железный обод большим пальцем ноги и отбросил далеко в сторону.

— Вечно тебе, приятель, не тот ключ достается.

— А ты за этой квартирой неплохо присматриваешь.

— Еще бы, у меня японское сигнальное устройство, провод через стену прямо к своей кровати провел и включил на полную громкость. Девятивольтовых батареек на неделю хватает. Так что тебя мне было слышно громко и четко. Я ждал кого-нибудь. Не тебя. Кого-то, кого знаю получше. Теперь медленно повернись. Поворачивайся, поворачивайся кругом. Прекрасно. Руки на ворота. И держи их там. Шаг ко мне сделай. Еще чуть-чуть. Еще капельку. Замечательно.

Даже теперь он действовал осторожно. Тянулся издалека. Ощупывал меня, быстро перебирая пальцами. К счастью, он наткнулся на горбик под рубашкой быстрее, чем обнаружил небольшое уплотнение в правом кармане брюк. Но даже поспешный полицейский обыск не сразу обнаружил бы столь необычное оружие в столь невероятном месте.

— Теперь продолжай держаться левой рукой за ворота, а правую опусти, расстегни рубашку и вытряхивай все оттуда, парень.

Четыре пачки упали вниз. Он ощупал рубашку на талии, чтобы убедиться, что больше там ничего нет. Потом велел отойти на несколько шагов в сторону, оставаясь все в той же позе. Краем глаза я заметил, что он нагнулся и собрал пачки, переложив при этом пистолет в левую руку. Положил деньги к себе за пазуху. Потом выпрямился.

— И где они были, черт побери?

— В потолке, под большим светильником над раковиной.

— Я там пятьдесят часов проторчал. Значит, тебе сука все рассказала?

— Или просто я не так туп, как ты, Грифф.

— Не думай, что я совершу такую ошибку и позволю вывести меня из равновесия. Я это очень спокойно воспринимаю, парень. И мне плевать, кто ты. Все, что мне нужно, — это не забывать об игре, пока она не закончится. Так, теперь ты очень медленно откроешь ворота, и давай-ка пошире. Потом медленно пойдешь вниз, к машине, а я за тобой. Обойдешь машину, сядешь на пассажирское сиденье и медленно передвинешься за руль. Пошли, тут дверь сломанная осталась и обод железный. Если что, так предупредительный выстрел дам — и пуля у тебя прямехонько в позвоночнике окажется. Мне ничего не стоит доказать в суде, что ты влез сюда, парень. Так что не забывай об этом. Я чист, как девочка-скаут.

Никогда не оттачивайте свое остроумие на людях опытных. Любитель с пистолетом в руках весьма опасен, но зато вам почти всегда гарантируется некоторая задержка, потому что им надо собраться с духом, чтобы выстрелить в живого человека. Опытные люди не колеблются и не медлят.

Когда я сел за руль, он закрыл дверь, привалился к ней и направил свой «люгер» мне в живот, уперев его в левое бедро и положив толстый палец на курок.

— Доставай, парень, ключи и заводи машину. Держись Тридцать пятой. Въедешь на автостраду — свернешь на юг.

Я человек понятливый. Мне вовсе не хотелось лишиться незаменимых, неповторимых и удивительных частей своего драгоценного тела.

— Далеко ехать-то? — спросил я.

— Поезжай.

Через пару километров я сказал:

— А во второй раз они тоже Терри это делать заставляли?

— Его не было. Заткнись.

— Может быть, ты совершаешь ошибку, Грифф?

— Тогда я немного порыдаю, когда узнаю об этом.

Показалась прибрежная полоса. Он велел мне ехать помедленнее, став в правый ряд, пока на дороге совсем не осталось и без того редких утренних машин. Потом я свернул направо, пересек автостраду, съехал в песчаную колею и притормозил перед огромным плакатом о том, что участок земли, сорок километров атлантического побережья, сто двадцать метров от автострады до линии прибоя, продается или сдается в аренду.

Оранжево-красное солнце поднималось из моря, все больше и больше отрываясь от сизо-голубой линии горизонта. Он не совершил ошибки, выведя меня из машины. Мы шли по песчаным холмикам мимо зарослей прибрежной травы. Наконец вышли в болотистую низину между коричневыми дюнами, показавшуюся ему подходящей.

— А теперь, парень, ты очень медленно ложишься на спину.

— Подожди минутку.

— Будешь тянуть — цены возрастут, ты это должен понимать. Маленькие шарики не в ту дырочку попадут. Давай ложись, мальчик. У тебя в руке «люгер» найдут. И после того, как всажу тебе пулю в голову, я еще разок выстрелю твоей рукой в сторону моря, на случай, если какой-нибудь козел парафиновый тест сделает. Историю этого «люгера» не проследишь, и отпечатков я на твоей машине не оставлял. Здесь нас никто не видит. Дюны загораживают. А при таком прибое кто услышит пару выстрелов? Я спал в плавках. Так что заверну сейчас добычу в одежду и пойду пешком вдоль берега. Кто знает, может, ракушка красивая попадется. Давай, парень, укладывайся.

— Сигаретку одну можно?

— Я не курю.

— У меня свои. Ну, так как?

— Хватит откладывать, давай… А, ладно, выкури одну. Будет выглядеть так, словно ты все обдумал и решил концы отдать.

Я хлопнул по нагрудному карману, сунул руку в правый карман брюк. Маленький страж мигом очутился в моей ладони, и я выстрелил, упал вправо и откатился в сторону, чувствуя, как натянуты нервы в ожидании пули. Я замер, прижавшись к земле, опираясь на локти, левой рукой сжимая пистолет сверху, чтобы он перестал дрожать. Он лежал. Я видел его правую руку на песчаном склоне, пальцы то разжимались, то сжимались в кулак. В полуметре от него дулом вниз застрял в мягком песке «люгер». Я подошел к нему и опустился на колени, держа под прицелом. Перегнувшись, подобрал его пистолет и отшвырнул шагов на двадцать назад. Справа по верхней части груди расплывалось красное пятно, просачиваясь сквозь желтую ткань спортивной рубашки. Он слабо покашливал, и из уголка рта на прибрежный песок стекала кровь. Воспаленные глазки смотрели довольно мутно.

— Ловкий ублюдок, — почти прошептал он. — Сообразить бы следовало, что ты слишком легко об этом болтаешь. Я тебя должен был обыскать получше. О Боже, внутри все рвется.

— Где Терри?

— Пошел на хер, парень.

— Грифф, ты еще не настолько тяжело ранен, как тебе кажется. Чем скорее ты ответишь, тем скорее я вызову «скорую».

Он повернул голову и покашлял, выпустив в песок еще большую струю крови.

— Анс Терри. Он и эта сука Уитни. «Моника Дей».

Внезапно глаза его распахнулись, он откинул голову назад и уставился в небо. Его тело выгибалось, падая с глухим звуком, потом он вбил каблуки в песок, дернулся и окончательно замер. Видимо, пуля задела одну из больших артерий в правом легком. А это оставляет мало времени. Я медленно встал, сунул пистолет обратно во встроенную кобуру. Огляделся. Сквозь рев прибоя изредка пробивался шум машин. Это всегда действует ошеломляюще, даже тогда, когда не перестаешь задавать себе вопрос, а был ли у тебя другой выбор. Кто-то ведь смотрел, как он подтягивается к прутьям колыбельки и встает, воркуя и пуская слюни, и думал при этом о том, что он чертовски очаровательный малыш. Вдали, на пляже, я заметил семейку ранних пташек, не спеша двигающихся в мою сторону. Две большие фигуры и две поменьше. Я быстро нагнулся, рванул желтую рубашку на талии и вытащил четыре пачки, сунув их к себе за пазуху. Я подумал было о том, чтобы вложить ему в руку «люгер» и пустить еще одну пулю в то же отверстие, но кто стреляется в правую сторону груди?

Я заметил в прибрежной траве доску, отколотый кусок сантиметров семьдесят длиной. Склонившись над самой глубокой частью низины, торопясь изо всех сил, используя эту щепку как лопату, я вырыл ему нору примерно той же ширины, как и он сам, и достаточно глубокую для такого толстяка. Заглянул к нему в карманы, ничего не нашел, посмотрел в сторону пляжа и заметил, насколько приблизилось ко мне семейство. Я положил тело параллельно вырытой канаве и перекатил его туда лицом вниз. Затем подсунул обломок доски под «люгер» и сбросил около его уха, вдавив его деревяшкой в песок. Я ползал вокруг, как бульдозер в ночном кошмаре, обеими руками толкая доску, словно щит бульдозера, покрывая песком мертвеца с головой, сгребая со всех сторон холма, чтобы заполнить полуметровую впадину над его толстой коричневой шеей, и, поймав себя на том, что временами издаю дурацкое похныкивание, крепче стиснул зубы. Потом встал, усталый и взмокший. Семья двигалась обратно, туда, откуда пришла, наверно, возвращаясь в мотель к завтраку. Песок был слишком сух, чтобы сохранить компрометирующие меня отпечатки. Он тут же засыпал ямки от шагов. Я присыпал песком кровь. От него не осталось ни следа. Может, ветер и отроет его через сутки. Или закопает на три метра вглубь. Я пошел к машине. Мне приходилось задумываться над обычными и естественными движениями ног при ходьбе: поднять стопу, согнуть колено, установить стопу и теперь то же самое другой ногой.

Отъехав задним ходом от плаката, я с замиранием сердца остановился, расслабился и выехал на шоссе, не встретив никого, кроме пары огромных грузовиков, едущих в разные стороны.

Вскоре после полудня я оказался на борту «Дутого флэша». Когда температура снаружи подскакивает за 35° (198°), я ставлю кондиционеры на режим циклической работы.

Дождавшись, пока температура несколько снизится, я пошел в трюм со своим кирпичом банкнот. Мой сейф представляет собой обычную алюминиевую коробку. Ее и ребенок открыл бы ключом от часовни. Но ребенок, которому удалось бы ее найти, здорово бы меня напугал.

Внизу, под ватерлинией, со стороны пристани у меня была секция, имитирующая часть корпуса. Открой отверстие — и море, бурля, хлынет внутрь и будет прибывать, потому что открыт кингстон, позволяющий набрать около двухсот сорока литров. На определенном уровне кингстон закрывается, уровень аккуратно выверен. Я закрываю кингстон. Потом вот так надавливаю на корпус. Тогда можно дотянуться до рычажка и открыть. Люк повиснет на бронзовых стержнях. Литров сто или около того устремятся в трюм, и автоматически включается помпа. Тогда нужно влезть внутрь двойной секции корпуса и извлечь коробку из поддерживающих ее скобок. Сверху у нее хорошая резиновая прокладка, плотно прилегающая к крышке. Я открываю коробку, кладу туда пачку банкнот и задвигаю до упора обратно в скобы. Потом ставлю на место тяжелый, изогнутый деревянный верх и открываю кингстон. Слышен булькающий шум воды, снова наполняющей заборный клапан. «Фальшивый корпус» расположен там, где всегда немного влажно. Набегает около чашки морской воды в день, что не имеет большого значения. У меня есть и второй сейф — крепко сбитая штуковина, довольно неплохо припрятанная. Я там держу несколько дорогих вещей. Не слишком много. Достаточно для того, чтобы не особо разозлиться от разочарования. Если человек найдет что-нибудь, то не будет искать дальше.

Итак, в пятницу я отправился из Бахья-Мар прямо в Порт-Эверглейдз, узнать что-нибудь о «Монике Дей». Точнее, о «Монике Д.», «Д» означало судовладельческую компанию «Де Дорио». «Дей» — это итальянское произношение буквы «Д». Штаб-квартира компании в Неаполе. С ноября по июнь они устраивают круизы на двух небольших однопалубных судах с каютами одного класса. На обратном пути я вспомнил, что мне напоминает это название. Второй корабль назывался «Вероника Д.».

Переехав через мост, я увидел три судна, стоявшие на якоре. Одним из них была «Вероника Д.». Вокруг нее полная тишина. Я въехал в порт и поставил взятую напрокат машину у большого таможенного навеса. Там было несколько человек, стояла влажная и бесцельная атмосфера активной деятельности. С грузовика сгружали ящики с провизией, ставили их на ленту конвейера, и они ехали в грузовое отделение в боковой части корпуса, где уже другие руки принимали и расставляли их по местам. Человек с планшетом проверял по списку поступающие грузы. Я нашел калитку в сетке и вошел, с деловым видом направляясь к сходням. Наверху стоял офицер в белой форме, только что ступивший на борт. Я продолжал подниматься по ступенькам. Юный морячок на боковой палубе внимательно посмотрел на меня и встал поперек пути по стойке «смирно» загородив дорогу.

— Сэр, посадка еще не разрешена. Позже.

— Мне нужно поговорить с экономом.

— Он сейчас очень занят, сэр, приготовление к отправке. Отплытие в пять. Много работы.

Я достал пять долларов и сунул ему в карман куртки.

— А почему бы мне не подождать его тут, а вы сбегаете, найдете его и скажете, что это очень важно.

Немного поколебавшись, он убежал, однако вскоре вернулся вместе с мужчиной, напоминавшим епископа пятнадцатого века. Царственные манеры, белоснежная хрустящая рубашка.

— Чем могу быть полезен, сэр?

Я отвел его шагов на десять в сторону, подальше от охранника.

— Если вы не возражаете, я по вопросу об идентификации личности.

Я показал ему две маленькие фотографии Ванжи.

— Знаю ли я ее? О да, конечно. Это миссис Гриффин. Миссис Уолтер Гриффин. Она с нами плавала… пять раз, может, шесть. Два сезона подряд.

— Не могли бы вы описать ее мужа?

— О да, конечно, большой такой мужчина, загорелый, выглядит очень сильным. Большая челюсть, — маленький рот.

— Они вели себя как-то необычно?

— Я бы не сказал, вряд ли. Всегда лучшие каюты, номера с выходом на лоджию[11]. Тихие люди. Всегда сами по себе. Обязательно столик на двоих. Не участвуют в общем веселье, понимаете? Бедняжка не может загорать, так что я даже не понимаю, зачем она ездит в эти круизы. Он проводит много времени на солнце. Дают щедрые чаевые. Что-нибудь случилось? Может, она жена кого-нибудь другого? Поверьте, я не могу делать никаких заявлений о подобных вещах. Мы не можем оказаться замешанными в подобном. Это не наше дело.

— Я и не собираюсь просить вас о каких-либо заявлениях.

— Больше мне вам нечего сообщить. Надеюсь, я помог вам. Ах да, еще. Они всегда ездили в самые короткие круизы.

— А где сейчас «Моника Д.»?

— В последнем карибском круизе этого сезона. Мы уже свой последний провели. Сегодня отплываем в Италию проводить круизы по Средиземноморью, вернемся в конце ноября. «Моника Д.» присоединится к нам в Средиземном море.

Он вытащил толстый черный бумажник, перебрал несколько карточек и протянул одну мне.

— Сэр, вот расписание наших круизов на обоих судах в этом сезоне. Теперь не могли бы вы извинить меня…

Стоя в тени таможенного навеса, я нашел на карточке последний круиз «Моники Д.» в этом сезоне. Это было семидневное путешествие. В прошлый вторник она вышла из Порт-Эверглейдз в десять вечера. Прибывает сегодня, в пятницу, в Кингстон на Ямайке в семь утра и отправляется оттуда сегодня вечером в пять. Завтра утром она прибудет в Порт-о-Пренс в час дня и отплывет в девять вечера. В понедельник она приплывет в Нассау в час дня и отправится оттуда в пять вечера, всего через четыре часа. И в восемь утра в следующий вторник вернется обратно.

С Ансом Терри и Дел на борту. Тихие, милые люди, сторонящиеся всех, занимающие номер с выходом на палубу и раздающие щедрые чаевые.

Я решил, что было бы неплохо вылететь в воскресенье вечером или рано утром в понедельник в Нассау, а вернуться на «Монике Д.». В это время года у них должны быть свободные места.

Анс и Дел, наверное, немного скучают. Я смогу внести некоторое оживление и разнообразие в их путешествие. Но надо было решить еще одну проблему, и если «Вероника Д.» уходит в пять, то небольшое, но пристальное наблюдение за ней может кое-что дать. И как раз в этой ситуации я бы воспользовался мозгами Мейера.

Я застал Волосатого только что вернувшимся с пляжа с двумя перемазанными песком малютками четырех и пяти лет на буксире. Он объяснил, что это было маленькое одолжение их маме, давшее ей возможность навестить в больнице папу, который ухитрился установить А-образную конструкцию, чтобы поднять морской дизельный двигатель повыше, туда, где с ним легче будет работать, а затем уронил на свою правую ногу.

— Очень грустно узнавать, — сказал он, — как молодежь лишают ее культурного наследия. Эта парочка никогда в жизни не слыхала о Красной Шапочке.

— Он все перепутал, — важно объяснила маленькая девочка.

— Он монетку у меня в ухе нашел, — объявил маленький мальчик.

Мейер засунул их в койки на «Джон Мейнард Кинес» для обязательного тихого часа, и я услышал его невероятно серьезные объяснения о том, что он не станет жаловаться, если они не уснут. Но чтобы он не казался отвратительным лжецом, им следует выглядеть так, как выглядят спящие, то есть закрыть глаза, дышать поглубже и некоторое время не шевелиться. И пока им нечего делать, кроме как притворяться спящими, пусть придумают, как ему лучше закончить сказку о Красной Шапочке. Она заслужила лучшей участи, чем быть посланной в Иель.

Мы уселись на палубе в тени под навесом. Дул легкий морской бриз. Мы старались говорить тише.

Я словно не замечал его осторожного, внимательного и вопросительного взгляда. Наконец он сказал:

— Трэвис, у тебя вид человека, почувствовавшего стальное дыхание смерти в затылок. Сочетание комично независимого вида со взглядом ошеломленного зрителя.

— Все стало каким-то неопределенным. Слишком зыбким во всех отношениях. Человек, предоставивший тебе всего одну маленькую возможность, уже хорош, и ни для него, ни для меня рационально все до конца устроить абсолютно невозможно. Я его закопал ранним утром на побережье в мягкий песок, и меня все время беспокоит, что я его лицом вниз похоронил. Ему-то все равно. Но я все время вспоминаю, как выглядел его затылок. Некто Грифф. И я еще не готов говорить об этом. По крайней мере, пока. Может, Мейер, я тебе и расскажу как-нибудь потом, вечерком, когда настроение будет.

— Ты мне только одну вещь скажи. Никто тебя искать не явится?

— Нет. Он думал, что все будет совершенно по-другому. Поэтому позаботился, чтобы никто его не видел. Он все прекрасно обставил. Только роли поменялись. И никто больше из членов шайки меня не видел и не знает.

— Остается еще одна интересная приманка — деньги.

— Я привез их.

— Так, значит, это конец? — Улыбка на его массивном, безобразном лице была слишком понимающей.

— Именно в этом я и пытался себя убедить.

— Но тем не менее все продолжается, да?

— И принимает именно ту форму, что мы и предполагали. Мейер, я выяснил довольно много деталей. И догадываюсь, что, по достаточно обоснованным оценкам, они за два года убили где-то тридцать — сорок человек. А это могло и раньше начаться, до того, как завербовали Ванжи.

— Я знал, что цифры окажутся высокими.

Он меня удивил.

— Откуда ты это узнал?

— Мы оценили общую прибыль. Если бы каждое отдельное предприятие приносило огромное количество денег, то появились бы люди, старающиеся отыскать их по самым крохотным уликам. Предполагаемые наследники шестизначного состояния были бы неутомимы и имели бы возможность заплатить за квалифицированную помощь. Но пять, десять, двадцать тысяч долларов… будет меньше шума и шире список потенциальных жертв. Возникает, конечно, одна любопытная проблема. Ты же не настолько наивен, чтобы считать себя ангелом мщения и закапывать их всех по очереди в песок лицом вниз.

— Мне нужно расколоть одного из них. И расколоть настолько, чтобы отвезти к полицейскому, который так и засветится, увидав, что ему преподнесли, а я сделаю все таким образом, чтобы незаметно улизнуть. У меня есть два кандидата. И кое-какие соображения относительно каждого из них. Но разреши мне воспользоваться твоей помощью для решения одной проблемы, которая мне не по зубам.

— Только одной?

— На этот раз — только одной, Мейер.

Без двадцати пять мы приехали в порт в разгар подготовки к отплытию. Они, очевидно, стремились заполнить все места на корабле для трансатлантического путешествия. Судя по литературе, которую я полистал в бюро путешествий, их возможности составляли триста человек, не считая команды. Шла посадка. Было спущено три трапа. Только для пассажиров. Только для экипажа. Только для провожающих. Мы подошли к тому, что для провожающих. Проход на палубу был довольно узок. Каждому из нас выдали треугольную голубую карточку. Один член экипажа протягивал провожающим карточки и считал людей по-итальянски, а другой делал пометку на планшете. Мы не стали спускаться вниз. Мы провели эксперимент. Попытались уйти через кордон для провожающих, и нас вежливо развернули. Мейер спросил, нельзя ли ему на несколько минут уйти с корабля с голубой карточкой, а потом вернуться. Ах, нет, сэр. Это же так просто, всего-навсего дайте ее нам, мы потом дадим новую, да?

Приближалось время отплытия. Корабельный оркестр из шести музыкантов стоял на одной из нижних палуб, наигрывая сентиментальные итальянские песни о расставании и печали. Люди бросали бумажные кораблики. Те, что на берегу, махали им из-за ограждения, махали и махали. Было объявлено, что провожающих просят уйти. И еще раз. И в последний раз. И мы наблюдали суету сдачи голубых карточек, их клали в протянутую руку одного из членов экипажа. Он их подсчитывал, выкликал счет и сбрасывал в деревянный ящик, а его товарищ вел записи. Мейер сошел на берег. Я прислонился к перилам метрах в пяти от трапа. Моряки посовещались. Корабельный экипаж уже начинал строиться в шеренги. Один из них куда-то убежал.

Перекрывая музыку, раздался голос, усиленный микрофоном:

— Пожалуйста. Внимание! Один из гостей по-прежнему на борту корабля. Пожалуйста, пусть этот гость немедленно сойдет на берег.

Так что я сдал свою карточку и сошел на берег, и член экипажа взглянул на меня с явным неодобрением. Только я спустился, как они убрали сходни. Я отыскал Мейера за ограждением. Он оттащил меня в сторону и сказал:

— Как только сообразишь, все очень просто. Странно, что тебе столько времени понадобилось.

— Если ты попытаешься подсказать мне, старик…

— Двое провожающих идут на корабль. Один берет обе карточки. Ждет максимального наплыва уходящих гостей, когда контролер складывает их в стопку и только потом считает. Они же карточки подсчитывают, а не головы. Так что две сложенные карточки, выглядящие как одна, попадают в протянутую руку. Все карточки подсчитываются. Если кто-нибудь из гостей потерял свою карточку на борту или ее ветром снесло — ничего страшного. Просто говорит, что потерял, и они прибавят единичку к общему счету. По счету все сходится. Но они отплывут с одним лишним пассажиром. Если бы они отправлялись без точного подсчета, то пришлось бы вылавливать «зайцев». Итак, они везут лишнего пассажира, о котором им ничего не известно, но после первой же остановки арифметика должна выровняться. Этот «заяц», естественно, не может взойти на борт, как пассажир. Получится один лишний. А чтобы этого не произошло, нужно, чтобы кто-то свалился за борт.

Мы обернулись и увидели отплывающую от пристани «Веронику Д.».

— Я спокойно мог сунуть им обе карточки, — сказал Мейер, — и ты бы остался на борту.

Вечером на верхней палубе «Флэша» я рассказал ему все. Все, кроме той роли, которую играл Грифф. И рассказал о том, что собираюсь сделать. Он заметно скорректировал мой план.

В субботу утром, довольно неохотно, но все-таки согласившись на его более прямое участие в операции, я заказал билеты. Самолет рано утром в понедельник из Майами в Нассау компании «Багамские авиалинии». И обратные билеты из Нассау в Порт-Эверглейдз на «Монику Д.», каюта № 6 для меня, номер с выходом на лоджию. А для Мейера — наиболее уединенное место, какое только удалось отыскать на плане «Моники», внутреннюю комнату на палубе Б. На палубе Б было всего десять кают, сосредоточенных в кормовой части. Он получил номер 215, этакий кубик с кроватью, верхней полкой, как в пульмановском вагоне, душем и туалетом.

Потом мы отправились повидаться с одним моим другом по имени Джейк Карло. Никто не знал, сколько ему лет. Он был размером со взрослого сверчка. Передвигается исключительно прыгающим аллюром. Джейк всегда шел в ногу с изменчивым временем. Когда мы познакомились, он держал контору в древнем крысином домишке в одном из самых старых районов деловой части Майами. Он нанимал третьеклассные таланты для четырехклассных салонов: коров для стриптиза, молодых, громких и несмешных комедиантов, дающих петуха сопрано для свадебного ужина и дающих петуха басов для похорон, музыкантов, которым нужно еще год учиться, чтобы начать играть, и музыкантов, которые давным-давно разучились, криворуких жонглеров, дрессированных собак и захудалый хор.

Теперь у него офис таких размеров, обладающий такой элегантностью и убедительностью благосостояния хозяина, что временами его называют Юг Гудсона — Тодмана. Ему принадлежит немалая доля акций нескольких преуспевающих клубов и сети театров, одной телевизионной компании и все сто процентов как в фирме проката оборудования, так и большой коммерческой лаборатории по обработке цветной пленки. По мере того как развивался Майами, центр кино и телевидения, Джейк ухитрялся маневрировать таким образом, чтобы снабжать все необходимые производства оборудованием, нанимать всех необходимых технических работников, строить и сдавать в аренду помещения, подбирать актеров на главные роли и второстепенные за дополнительную плату, шить для них костюмы и осуществлять окончательную редакцию.

Несколько лет назад некоторые конферансье стали наступать ему на хвост, устроили веселенькую жизнь, а потом, обнаглев еще больше, попытались вообще выбросить его из дела, если он не отдаст им контрольный пакет. Кто-то порекомендовал обратиться ко мне. Мне пришлось заставить Джейка изобразить полное поражение, и, когда они ослабили охрану и бросились поздравлять друг друга, мы показали им собственный конферанс. Джейк этого не забыл.

Он выбежал навстречу по своим тысячам квадратных метров ковров. Я представил Мейера. Джейк встал на каблуки и уставился на меня снизу вверх, словно коротышка, восхищающийся небоскребом.

— Мистер Мейер, — сказал он, — ну как мне это чудовище жизнь спасло, можете мне поверить! Эти грабители с побережья в черных бабочках на шее, они все знали. Знали, как обчистить бедного старика Джейка Карло, словно банан. А какие проблемы могли у них возникнуть с таким типом, как Макги? С таким большим, массивным и честным, да его бы в вестерн на главную роль взяли, а эти актеришки из тех, кого люди на завтрак потребляют. Не удивлюсь, если они на грейнаундовском[12] автобусе уехали. Все, что мы им оставили, — это запонки да черные бабочки, а? Вот он, Макги, никогда не навестит старика просто так, по старой дружбе. Всегда какое-нибудь одолжение. Что на этот раз? Джейк Карло — правая рука? Все, что бы ты ни попросил, — твое.

— Мейер, — сказал я, — ты в жизни не поверишь, но у этого энергичного молодого человека уже двадцать один внук.

— Двадцать три. Следил бы уж, по крайней мере. Но ни одного с моей фамилией. У нас только девочки были. Кому фамилия достанется? Сыну моего брата. Тоже мне гений! Я его на семи работах испробовал, он даже вынося мусор умудрялся обходиться мне в тысячу долларов в час… Садитесь, господа. Я им там сказал — никаких звонков, никаких визитов.

Я рассказал ему о том, что мне было нужно, и он разложил перед собой фотографии Ванжи размером пять на семь. Уселся за свой огромный стол, посмотрел на них и причмокнул.

— Ну, только посмотри, — сказал он, — сразу скажешь, мила. Овальное лицо, утонченность, восточная кровь. И просто потрясающие глаза. В них все больше и больше видишь зверя. Словно предупреждение какое-то. Берегись. А каков рост, телосложение?

— Рост сто семьдесят четыре, вес около шестидесяти. Но знаешь, такое тело, что кажется полнее, чем положено при ее весе. Обычное физическое состояние танцовщицы.

Он кивнул:

— Знаю. Есть у меня одна девочка, рост сто пятьдесят пять и вес меньше сорока пяти, но что ей такой вид придает, так это талия — ну почти ничего. Тридцать сантиметров разница между бедрами и талией. Она у Шолайпера для гостей и спонсоров рыбкой плавает, в проекторской там, в баре. Так они уже все на этом обогатились, если бы не эта фигура, туда ни один спонсор бы не заглянул.

Заметив удивление на лице Мейера, я объяснил:

— Обнаженная девушка очень медленно танцует, делая такие движения, словно по воде плывет, в маленькой, ярко освещенной комнатке, внизу под баром. А в зеркалах она отражается так, словно в ней всего сантиметров десять, бар в аквариум с водой превращается, и она в нем плавает. Очень эффектное зрелище. Джейк, у тебя найдется кто-нибудь достаточно похожий?

— А с какого расстояния она должна работать? И при каком освещении?

— При дневном свете, но с большого расстояния. Метров эдак тридцать — тридцать пять.

— Значит, лицо очень важно, но что должно быть выверено, так это позы, движения, походка. — Он нажал кнопку на переговорном устройстве и сказал: — Лиз, принесите мне том по специализированным танцам, тот, что в зеленой обложке.

Через несколько минут появилась секретарша и положила перед своим важным боссом альбом, обтянутый зеленой кожей. Фотографии были глянцевые, двадцать на двадцать пять, и над каждым портретом была напечатана информация о девушке.

Он остановился на одной из них, изучил ее, приложил фотографию Ванжи, сравнил и сказал:

— То, что нужно.

Он перевернул альбом, мы взглянули на фотографию и увидели улыбающуюся, кареглазую, нордического типа блондинку с чистым личиком.

— Розыгрыш, что ли? — спросил я.

Он встал, перегнулся через стол и стал невероятно терпеливо показывать то на одну, то на другую черту лица, объясняя при этом:

— Овал лица. Высокие скулы. Рот того же типа. Того же типа глаза будут, после того как Кретоффский над ними поработает. Знаешь, сколько у нас париков? Тысячи две. Так что расслабься. Прочитай, что там про нее написано.

Мисс Мерримей Лейн. Двадцать три. Рост 174. Вес 59. Специализированный танец: пантомима, комедия, акробатика, чечетка, хор, экзотические танцы.

— Танцовщица — это лучше всего, — сказал Джейк. — Умеет управлять своим телом. Эта цыпка на побережье работала, потом они закрылись до следующего сезона. Пятнадцатого мая. Будем надеяться, что она свободна. — Он дал секретарше номер телефона.

Через несколько минут раздался мелодичный звоночек. Джейк снял трубку и заговорил медленнее и проникновеннее, чем обычно.

— Мерримей, милая! Ты свободна для одного дня съемок в дневное время? — Послушал, подмигнул мне и сказал: — Девочка, дорогая, неужели ты не знаешь, что дядя Джейк выжмет из клиента все до последнего песо? Нет, моя дорогая. Нет, танцевать не надо. Нет, озвучивания не будет. В общем, накинь на себя что-нибудь, золотко мое, залезай в такси и гони ко мне. Двадцать минут? Ты просто душечка, да-да, милая. — Он повесил трубку и через переговорное устройство велел секретарше вызвать Кретоффского.

Потом взглянул на меня и сказал:

— Цыпленок, ты можешь у меня руку забрать. Можешь ногу. Но если один из моих людей пострадает… Это конец.

— Ты считаешь, что должен мне это говорить, Джейк?

— Только для проформы.

— Она начнет работать в Лодердейле в восемь утра во вторник. Но мне хотелось бы встретиться с ней здесь завтра, чтобы немного порепетировать. Можно, чтобы она поехала со мной в Бровард-Бич во вторник или в среду. Но это все. Пятьсот долларов плюс издержки — это как, нормально звучит?

— В январе — феврале это не такие уж большие цифры. Но в июне — просто дар Божий.

Мерримей Лейн появилась весьма экстравагантно, в оранжевом платье без бретелек, с голой спиной, в белых перчатках и туфлях, с белой сумочкой, огромными накладными ресницами, в облаке пряных духов и маленькой забавной шляпке из оранжевой соломки, с трудом удерживающейся на пышных светлых волосах. Она без труда преодолела огромное пространство легкой походкой танцовщицы, радостно проверещала при виде Джейка, чмокнула его в щечку, помурлыкала и выжидательно посмотрела на нас.

— Вот этого гиганта, дорогая моя девочка, зовут мистер Трэвис Макги, он мой очень и очень близкий друг, которому я доверил всех своих шестерых дочерей вместе взятых, так что если ты решишь, что в его предложении есть нечто странное, то ни о чем не беспокойся. А это его помощник, мистер Мейер. Что я могу сказать определенно, так это то, что прекрасная юная девушка — необыкновенно надежный человек, о котором можно только мечтать. Не проявляет характера там, где не надо, и всё схватывает на лету. Надеюсь, душечка, ты будешь держать ротик на замке насчет того, что он от тебя хочет. Меня ждут на другом этаже, так что вы можете побеседовать здесь. Чувствуйте себя свободно. Не торопитесь. Когда придет Кретоффский, Лиз его отправит прямо сюда.

— Может, только после того, как закончим ту часть разговора, о которой ему знать не обязательно?

— Я скажу ей об этом по дороге.

Когда дверь за ним закрылась, Мерримей сказала:

— Ну, это действительно звучит страшно таинственно.

Я протянул ей фотографию Ванжи.

— Вас должны принять вот за эту девушку, издалека, с большого расстояния, при дневном свете.

Она посмотрела на снимок, повертела его так и эдак.

— Хм. Если бы моя мама в свое время вышла замуж за китайца или хотя бы наполовину китайца. Моего роста?

— Примерно.

— Я так полагаю, что главный вопрос — зачем?

До этого момента я пытался отложить решение, но почувствовал невольное уважение к уму, блеснувшему в ее глазах.

— Некоторые люди попытались убить ее. Это была прекрасная попытка. Они думали, что им это удалось. Таинственным образом она избежала смерти. Так что когда они встретились вновь, это было весьма неприятное потрясение. Во второй раз они сделали свое дело наверняка. Так что если один из них увидит ее снова… мы сможем извлечь некоторую пользу из его реакции.

Она посмотрела на меня, сглотнула, провела пальцем по горлу.

— А не получится так, что для меня это тоже станет весьма неприятным потрясением?

— У него не будет возможности пробиться к вам близко. Это абсолютно гарантируется. Когда мы ознакомим вас с местом действия, вы в этом убедитесь. И если из-за этого момента вы откажетесь, то все равно получите пятьсот долларов.

Она снова посмотрела на фотографию:

— Она очень интересно выглядит. Только поза дешевая. А вы знаете, как она держалась, как ходила и тому подобное?

— Мы с мистером Мейером провели с ней два дня.

— Ей было около двадцати пяти?

— Двадцать шесть.

— Чем она занималась?

— Двенадцать лет была проституткой.

Карие глаза Мерримей широко распахнулись.

— Ну и ну, так рано начала, правда?

— Одно время она была пятисотдолларовой девушкой по вызову в Нью-Йорке.

Она недоверчиво спросила:

— Они так много получают?

— Некоторые из них, очень немногие.

Она пожала плечами:

— Ладно, тогда договорились, но при условии, что я могу отказаться, если придется делать то, чего я не захочу. Я не хочу ничего больше знать о ней, пока Кретоффский меня не загримирует.

— Солнце ее подпортило, — сказал Мейер. — Та была довольно бледной.

— Вижу. Но это не проблема. А как насчет одежды?

— Я думаю, — сказал Мейер, — что как в тот раз, когда они совершили первую попытку. — Он посмотрел на меня, и я кивнул. — Мисс Лейн, она была в шерстяной юбке с запахом и светлой блузке без рукавов из натурального шелка. Спереди воротник напоминает китайский, сзади сильно опущен, полукруглой формы.

Она нахмурилась.

— Наверно, в гардеробной есть. Сколько у нас времени?

— Это будет рано утром во вторник.

— А, тогда, если они ничего не подберут, я сама что-нибудь похожее разыщу. Расходы оплатите?

— Разумеется.

В субботу к четверти пятого мы были готовы продемонстрировать Джейку Карло окончательный результат.

Мерримей захотела освежить грим, так что мы отправились в офис к Джейку. Мейер сказал:

— Мистер Карло, у вас встречаются просто фантастические таланты. Возможно, эта девушка даже лучше, чем вы предполагали. Я вымотался. Она вытягивала из нас каждую каплю информации. Каждый привычный жест, какой мы только могли вспомнить. Она даже над голосом поработала, сказав, что хотя она и знает, что это не понадобится, но будет лучше ощущать себя той, другой девушкой. Трэвис, она заслуживает премиальных.

— Согласен.

Она постучалась и вошла в кабинет. Одежда была скопирована почти точно, даже подобранные ею туфли выглядели точно так, как если бы их выбирала сама Ванжи. Кретоффский прекрасно поколдовал над ее глазами. Только цвет был не тот, слишком глубокий и мягкий карий.

Это была походка Ванжи. Те же тщательно контролируемые покачивания, подрагивания и поворот бедра, носки чуть вовнутрь. Это была бледность Ванжи и то, как она смотрела на вас, слегка опустив голову, выжидательно и с вызовом. Поворотом головы она откидывала с лица темную прядку и, понижая голос, добивалась той же глубины и полноты звучания.

Остановившись у стола, она подбоченилась:

— Они там сказали, вы, мальчики, сюда меня хотели. Я Ванжи, уменьшительное от Еванжелины, Беллемер. Ей-богу, такая тоска будет весь этот чертов день там проболтаться. То есть я хочу сказать, я привыкла действовать поактивнее. — Она развернулась, сделала неопределенное танцевальное па, повернулась и рухнула в кресло, сердито глядя на нас.

— Трэв, солнышко, самое меньшее, что ты можешь сделать, — это плеснуть немного хорошего бурбона для Ванжи, то есть я хочу сказать, уже то время дня наступило, правда? — Она провела кончиком языка по верхней губке. Я раз сорок видел, как это делала Ванжи, вот так же медленно.

Конечно, это не было точной копией. Она не была Ванжи, но настолько к ней приблизилась, что у меня внутри все опустилось и озноб пробегал по коже.

Джейк вырвал лист из блокнота, сложил пополам и поднял вверх.

— Душечка, я на этой бумажке написал одно слово. Оно имеет огромное значение. Я это слово уважал всю жизнь. Я дурак. Это слово было передо мной, а я не мог его прочесть. В понедельник оно будет добавлено к твоим данным, красавица. А в конце недели мы тебя заново сфотографируем. — Он подбежал к ней. — Я отдаю этот лист тебе. Джейк Карло никогда не напишет ничего глупого о чем-нибудь столь прекрасном, великом и восхитительном.

Она развернула лист. Потом поглядела на него с притворной усмешкой Ванжи.

— Актриса! Солнышко, где ты раньше была, тебя что, взаперти держат? Слушай, если ты опять захочешь провернуть дельце на пятьсот долларов, и чтобы этот пентюх снова к тебе обратился, когда в следующий раз в городе объявится, тут уже тебе придется актрисой быть. Точно?

Сияя, Джейк обернулся и всплеснул руками:

— Видали? Видали?

— Джейк, милый, — сказала она. — Пожалуйста, не надо. Ты меня до слез растрогаешь, грим потечет. Я и так… весь день вот-вот расплачусь. Наверно, из-за Ванжи. Ей-богу, не пойми меня так. Бедная, печальная простая сучка. Джейк, ты меня просто счастливой сделал. Черт, черт, черт. Я сейчас разревусь. — Она вскочила и выбежала из комнаты.

— Ее можно использовать на значительно меньшем расстоянии, чем я предполагал, — сказал Мейер.

— Только не слишком близко, — ответил Джейк. — Не слишком близко к несчастью. — Он стукнул по столу своим крохотным кулачком. — Человек так занят бывает, что на своих собственных людей хорошенько посмотреть не может. Такая милая девочка внезапно становится стопроцентной проституткой. И сказочно фотогенична. Если она не будет скованной, если глаза от прожекторов не заслезятся, я смогу здорово подать и продать эту конфетку. Самодисциплина, вот что в ней есть. Что я сделаю, так это пробную ленту сниму, где она, скажем, танцует, убегает со сцены, аплодисменты бешеные. Она счастлива. И тут парень ее ждет и говорит нечто, что разбивает ей сердце. До нее очень медленно доходит. Она не может поверить. Потом, скажем, думает, что это шутка, и пытается смеяться. Потом финал. Скажем, ей все удалось. Действительно грандиозно. И тут приходят анализы. Лейкемия. — Он снова ударил по столу. — Если так пойдет, то я ее Максу продам на семилетний контракт с правом утверждения сценария, на хорошие роли. Скажу, что ей двадцать один. Мерримей Лейн. Хорошо звучит. Уже сейчас видно, что на звезду тянет.

И хотя он проводил нас до лифта и попрощался, у меня было такое чувство, что нам перепадает не более десяти процентов его внимания.

Когда мы ехали вниз, я спросил Мейера:

— Она что, действительно была настолько хороша?

— Поверь мне, цыпленок, потрясающая женщина.

В понедельник, в половине одиннадцатого, жарким и ветреным утром мы ехали на черном такси сперва по Нассау-стрит, а потом по Бей-стрит, чтобы выбраться на Роусон-сквер. Взглянув на Бей-стрит, я с первого взгляда определил, что в порт города не зашло ни одного крупного судна. В жаркие месяцы, когда ни одно из них не причаливает к пристани Принс Джордж и не бросает якорь в гавани за маяком, жизнь на Бей-стрит замедляется. Гуляют и болтают между собой хорошенькие продавщицы. Шоферы сидят в машинах. Толстые негритянки, торгующие товарами для туристов, зевают и сплетничают на толкучке. Движение замирает.

Это время отдыха для огромной машины Бей-стрит. Ее компоненты — магазины, переполненные самыми лучшими товарами со всего света. «Копи царя Соломона», «Трейд Виндз», «Джон Бул», «Вина Иларз», «Магазин на острове», английский «Китайский домик», «У Келли», «Лайтбориз», «Лорди», «Мадемуазель», «Нассау шоп», «Парфюмерная шкатулка», «Робертсон и Симоне», «Сью Найз», «Ярмарка тщеславия».

Время спокойствия, когда местные жители могут лениво и задумчиво, расслабившись, походить по магазинам, а многочисленные бары — и «У Дерти Дика», и «Джунану», и «Таверна у Черной Бороды» — совсем пусты.

Мы прошли мимо толкучки и мимо проката лодок на пристань.

— В жизни бы не поверил, что ты возьмешь меня в круиз, — сказал Мейер.

— Как же это тебе так повезло?

Я нашел официально выглядевшего усача, и он сообщил, что «Моника Д.» причалит около часа дня, а датское судно ожидают ближе к вечеру. Мы оставили свой скромный багаж в «Принс Джордж отеле» и, помня об Ансе Терри и его даме, пошли по магазинам. Мейер сомневался, что нам удастся отыскать что-нибудь действительно символическое. Я сказал, что купим что попадется и потом, встретив этого господина, решим, сможем ли мы извлечь пользу из его реакции. Если нам удастся вывести его из равновесия сегодня утром, то смертельнее будет эффект от завтрашней встречи с Ванжи.

Именно Мейер заметил стенд с куклами в витрине «Копей царя Соломона», поманил меня и указал на одну из них. Куклы всех национальностей. И японочка, чем-то напоминающая Ванжи. Около пятнадцати сантиметров в длину, прекрасно сделанная. Продавец вынул ее для нас из витрины. Черные волосы приклеены, кимоно зашито. Мы ее купили. А в хозяйственном магазине «У Келли» приобрели моток тонкого провода, кусок мягкого камня для скульпторов и нож для резьбы.

Потом устроились в приятном полутемном баре в «Карлтоне» на Ист-стрит. Когда бармен смешал каждому по великолепному плантаторскому пуншу и удалился, Мейер сказал:

— Я страшно нервничаю, Трэвис. Это слишком далеко от экономической теории. Я уверен, что совершу какую-нибудь ужасную ошибку.

Я понял, что он не может действовать в пустоте, на ощупь, таким людям нужно личное задание, свое место в игре. Я сказал:

— Макги и Мейер, оба из Лодердейла. Приехали отдельно друг от друга. Мейер поговорил с людьми из Совета развития Нассау о последовательности внесения изменений в общую налоговую систему или еще о какой-нибудь чертовщине, типа твоих обычных суточных и издержек. Макги приехал вместе с большой группой, собиравшейся на большой праздник в «Парадиз-Бич», и теперь, когда веселье подошло к концу, возвращается домой. Мы встретились на Бей-стрит. Мы просто случайные знакомые. Мы возвращаемся на одном и том же корабле, но ты мне порядком поднадоел. Я бы с большим удовольствием подцепил какую-нибудь симпатичную куколку. Может, ты мне еще потребуешься, чтобы подержать Анса Терри за пуговицу, пока я буду выводить из игры его милашку. Или можно это сделать по-другому. Легендарный шарм Мейера прекрасно подействует на куколку, пока я заманю Анса вниз, в твое убогое жилище, где стукну его по голове и привяжу к твоей койке. Во всяком случае, мы создадим центр передачи сообщений и вручим им то, что задумали, пусть им станет жутко при мысли о том, что в мире происходит что-то неладное, вторгающееся в действительность, какой-то обман, не поддающийся осмыслению. Они хладнокровны, Мейер. Бессердечны и способны на убийство. Но любой дикий зверь начинает нервничать, столкнувшись с чем-то загадочным. Просто устроим им карнавал с парочкой гоблинов, пусть поломают голову.

— Главное, что меня радует, Макги, — так это то, что у тебя нет причин преследовать некоего Мейера. Ладно, мне стало полегче. Вперед!

Мы стояли в тени пыльного навеса, наблюдая за тем, как «Монику Д.» с привычной небрежностью подтягивают к пристани. Она была разукрашена и обвешана таким количеством флажков и гирлянд, словно три бензоколонки в день открытия. Экипаж в белой форме и яркая, шумная толпа пассажиров на палубе Б, у правого борта, там, где спустят трап. Это был последний порт с романтическим названием, и я себе хорошо представляю, как главный организатор круиза уже сделал несколько сдержанных комментариев по поводу магазинов на Бей-стрит. Обычная процедура. Главные организаторы круизов не устают нахваливать товары в тех портах, где получают от магазинов гонорары за свое красноречие. Но им не светит получить гонорар с Бей-стрит, потому что она слишком шикарна, имеет слишком прочную репутацию, слишком известна во всем мире, чтобы имело смысл особо вопить, завлекая покупателей. Эта огромная машина перемалывает людей, принося фантастические прибыли.

Четыре часа на берегу в распоряжении этой махины. Пять больших такси уже ждали у пристани. Показатель того, что на пароходе есть желающие участвовать в экскурсии по острову.

Сбросили цепь, и пассажиры, по мере того как их проверяли беспокойные и надоедливые служащие, устремлялись вниз по сходням. Во главе неслось усиленное подразделение грузных и решительных женщин, из тех, кто во время распродажи врывается в складские помещения, если не запереть двери. Мощные телеса выпирали из колоссальных шорт.

— Пожалуйста, внимание! Пожалуйста, внимание! Сошедших на берег пассажиров, записавшихся на экскурсию, просим занять места в машинах слева от трапа. Спасибо.

Последний круиз этого корабля в сезоне, самый короткий, по минимальным расценкам. И все равно, как мне сообщили в агентстве, заполнено чуть больше половины мест. В разгар сезона, в первые три месяца года, когда эти маленькие пароходики для круизов, бороздящие Карибское море, заполнены до отказа, две трети пассажиров относятся к тому разряду, который один мой друг, проработавший сезон на таком кораблике, назвал «материнским». Объясняя, что это означает, он широко улыбался и говорил:

«Я всегда обещал матери, что когда-нибудь устрою ей круиз. И вот, сэр, когда дети завели свои семьи, а магазин уже был продан, я ей сказал: «Мама, собирай вещи, потому что мы отправляемся в круиз»

И они заполняют эти суденышки, едят острую, специфическую круизную пищу, загорают и страдают от морской болезни. Днем они берут уроки танцев в неаполитанском классе, участвуют в массовых играх, устроенных на палубе, бултыхаются в небольшом бассейне, играют в бридж, балуются и хихикают, одеваются к ужину и оценивают платья других женщин, попадают в неловкое положение, путая, где какой порт, берут отрывочные уроки языка, яростно аплодируют посредственным талантам корабельной самодеятельности, ездят на все экскурсии, пишут и отправляют кипы открыток, соревнуются за право получить приз на карнавале и каждый день загорают положенное количество часов на шезлонге, взятом напрокат.

В рекламных брошюрах, разумеется, были изображены красивые люди, грациозно танцующие при романтическом лунном свете и огоньках японских фонариков на палубе прекрасного нового корабля, и те же милые люди, улыбающиеся под теплым солнцем, так что золотое свечение вокруг голов эффектно смотрится на фоне яркой голубизны огромного корабельного бассейна.

Но в действительности все не так. Это маленькие, многократно перекрашенные суденышки с переутомленным экипажем, жестким расписанием и несогласованными объявлениями по громкоговорителю, из-за чего все стадо бросается то в одну, то в другую сторону.

И совсем не похоже на то, как они все себе представляли. Но ни на что увиденное раньше также не похоже. Может быть, в каком-то ином, печальном и грустном смысле, они и есть красивые люди, потому что это их исполнившаяся мечта, и они крепко за нее ухватились, переводя ее с языка реальности. И там внизу, в треске маленьких, неудобных кают, в отдающем нефтью ветерке от корабельных кондиционеров, в приглушенном ворчании двигателей и вибрирующем покачивании судна, пересекающего тропические воды, загорелая плоть снова соединится страстью, словно много лет тому назад, и утром за завтраком они интимно улыбнутся друг другу, связанные общей тайной.

Это был самый конец сезона, и кого только не было на борту. Стайки бездельничающих малышей. Отяжелевшие мужчины средних лет, с понимающим видом сопровождающие своих юных, пухленьких блондинок в магазины Бей-стрит. Компания розовощеких, словно только отмытых, школьников под присмотром нервно суетящейся пары, напоминающей мужской и женский вариант Вудро Вильсона. Группа первокурсников, уже без всякого сопровождения. Девочки, словно тропические пташки, с ярким оперением. Мальчики, просто одержимые сумасшедшей идеей к импровизированным розыгрышам. И еще тридцать — сорок пар «материнской» категории.

Отбыл караван экскурсионных лимузинов. Остальные рассеялись по Бей-стрит. Машина заработала вновь. Она была готова перемолоть всю толпу пассажиров четырех люксовых кораблей для круизов, в два раза больше маленькой «Моники Д.» каждый. В барах включили музыку. Женщины на толкучке загалдели, принялись торговаться и грубо комментировать ямайские панамы некоторых участников круиза. Полторы сотни человек были лишь крохотным кусочком для этой мясорубки. Но, при наличии нужного давления, классификации, распределения уровней, валов и шлюзов, из этой разношерстной компании можно было выкачать не менее восьми тысяч долларов, да и в любом случае что еще было делать в июньский понедельник.

Мистика этого действа состояла в том, что покупательница приобретет нечто такое, что ей вовсе и не нужно, или то, что она не может себе позволить, но обнаружит, что дома это стоит на тридцать долларов дороже.

Наши мишени в общей толпе отсутствовали, и я уже предложил подняться на борт, как она вдруг стала медленно спускаться по сходням. Несомненно, это была она. Театральная дива, изволившая появиться не раньше, чем всю эту чернь уберут с дороги.

Белые твидовые брюки невероятно плотно облегали стройную фигуру. Они едва доходили до колен, слегка поблескивали, с внутренней стороны ноги — небольшой разрез. Широкий пояс туго стягивал тонкую талию, над ним сантиметров пятнадцать голого и гибкого тела, а сверху укороченная блузочка с рукавом до локтя в красную и белую полоску, с таким количеством накрахмаленных оборочек, что она выглядела как витрина рождественских сладостей. На завитых и уложенных светлых волосах возвышалась изящная широкополая шляпка из белой соломки, с каймой из белых шариков, качающихся вдоль всего края. В руках она держала красную сумочку в форме корзиночки. На ногах босоножки на невысоком каблуке, с белыми ремешками и толстыми пробковыми подошвами. Очень широкая оправа темных очков разрисована в красную и белую клетку.

Она медленно спускалась с трапа на пристань, усиливая наклон толстыми подошвами босоножек, отчего бедра ее раскачивались еще сильнее, чем если бы она шла по земле. Все члены экипажа, кто мог подойти к перилам с правого борта, бросили работу и смотрели на нее. Подчеркнутые узкими штанами ляжки, слишком длинные и тяжеловатые, притягивали взгляды. Она слегка загорела, ровно настолько, чтобы разделить пояс и блузку контрастной полоской. Я уловил еле слышный вздох сожаления, когда она спустилась на бетонную пристань, Она двигалась так, словно совершенно не замечала, что за ней наблюдают, шла прямо вперед, не глядя по сторонам. Это был триумф торговли, идеальный образец, демонстрирующий технические возможности, такой же эффектный и впечатляющий, как работающие модели двигателей на автовыставке, представляющие продукцию фирмы. Она обернулась и посмотрела на палубу. Появился верзила в облегающих бедра джинсах, спускавшийся следом за ней. Он двигался быстро, большими шагами. Мускулы тяжело бугрились под синей трикотажной рубашкой. Бледные руки были преувеличенно мясисты, как у героев мультфильмов, а походка и манера держаться напоминала о беспокойстве, рожденном синдромом «Мистер Америка». Его невыразительное лицо казалось значительно старше тела, длинное, обветренное и желтоватое, с бесцветными бровями и ресницами. Было нечто необычное в его бледных волосах, я даже подумал о парике. Тонкая длинная сигара торчала в углу рта под прямым углом. Девушка продолжала идти вперед, но, когда он догнал ее, остановилась. Она откинула голову назад, чтобы смотреть на него снизу вверх из-под полей шляпы. Увидев их рядом, я понял, что он достаточно высок, одного роста со мной.

Она достала из сумочки листок бумаги. Они вместе его посмотрели. Потом он пожал плечами, стряхнул пепел с сигары, и они двинулись по направлению к Бей-стрит.

Я забрал свои вещи из отеля и первым прибыл на корабль. Когда я предъявил билет, меня должным образом поприветствовали.

— Несколько минут назад я тут заметил одну пару. Оба в белых штанах.

— Ах, мистер и миссис Терри. Да-да, конечно. Они и раньше с нами путешествовали. Вы их знаете?

— Да нет, имя как-то не так звучит. Наверно, я ошибся.

— У вас еще будет возможность рассмотреть их поближе. Вы почти соседи. Они тоже с левой стороны, каюта с выходом на лоджию, номер четырнадцать. Через несколько комнат после вашей, сэр.

На посту стюарда никого не было, горничная не показывалась. Я нашел шкафчик с ключами, открыл стеклянную дверку и снял с крючка ключ от шестого номера. Каюта была солнечной и приятной. Я отыскал четырнадцатый номер, а потом, как и было запланировано, отправился на лоджию. Белый потолок был достаточно высок, чтобы мне не приходилось сгибаться. Но было очень просто оставить свой скальп на одном из мягеньких круглых светильничков, свешивающихся вниз. Временами попадались расставленные то тут, то там диваны и кресла с голубой, желтой, пурпурной или розовой обивкой вокруг круглых черных столиков с приподнятыми хромированными краями. Пол был выдержан в темной гамме. Я выбрал себе кресло с желтой обивкой и велел официанту принести пиво. Время от времени мимо пробегал кто-нибудь из пассажиров, всегда энергично, сосредоточенно и нахмурившись, с фотоаппаратом на шее.

Появился Мейер и, тяжело вздохнув, уселся рядом.

— Я похоронен там внизу, в призрачном мигании крохотных лампочек. — Он указал на корму. — Я нашел, где оставить нашу посылку. Первый лестничный пролет вон от той двери, на полпути вниз, у поворота стоит ящик с пожарным рукавом. Крышка слегка задвинута в нишу. Так что, когда поднимаешься по лестнице, правый верхний угол находится как раз на уровне твоего лица.

— Очень хорошо.

— Мне пришло в голову, что можно использовать систему оповещения в своих интересах. Я слышал, они нумеруют пассажиров.

— Это тоже очень хорошо, в зависимости от ситуации. Я выбываю. У нее был список. Значит, это на случай, если они потеряются. Иди играй со своей куклой.

Около половины третьего я заметил ее, одну, как раз заходившую в «Нассау шоп» с пакетом, содержащим, судя по размеру, коробку из магазина одежды. Я вошел за ней. Она убрала темные очки в сумочку. Медленно побрела через весь магазин и остановилась у круглого стеллажа с рубашками фирмы «Дакс». Я стоял метрах в трех, когда к ней подошел продавец.

Она заговорила, и я понял, что у нее детский голосок, тоненький, милый, девичий голосок.

— Вот эту, в зеленых тонах, это чистый лен, да? Никаких других добавок, чтобы она не мялась?

— Чистый лен, мисс.

— То есть вы ее надеваете, и через час она выглядит так, словно вы в ней спали. Нет уж, спасибо.

— Может, красивую шерсть, мисс? Очень нежный серый цвет.

— Не думаю. Но все равно, спасибо.

Я покружил вокруг и столкнулся с ней у прилавка лицом к лицу, глаза в глаза, вместо того чтобы обойти, и почувствовал в ее глазах легкий щелчок: меня оценили и отвергли, словно там, внутри, была установлена старая камера, из тех, какие использовали в прошлом пляжные фотографы для вышедших из моды снимков.

Ее личико выглядывало из-под шляпы и копны волос. Брови выгибались вопросительными знаками, уже не задающими никаких вопросов. Ротик маленький, ненакрашенные губы сильно выпирали вперед, такие полные и пухлые, словно она собиралась свистнуть. Остренький носик и остренький подбородочек, плоские щеки. Но что объединяло остальные черты в единое целое, так это глаза, очень-очень большие, широко расставленные, поразительно яркие, сверкающие, зеленые. Эротическая невинность и невинный эротизм. Она прошла мимо, зная, что я обернусь поглазеть на нее, что замечу это высокомерие, ленивую медлительность, шикарную разницу между длинными белыми ляжками и мягкой, гибкой и задорной попкой. Она напоминала мне куклу Барби.

Я не знал, что предпринять и каким образом. Я не мог понять, насколько крепкие у нее нервы и насколько она умна. И в какой степени ею завладел Терри. Если, благодаря счастливой случайности, мне удастся выточить клин нужным образом и вбить его в нужное место и с нужной силой, то, может быть, кристалл раскроется. Но скорее моя попытка окончится плачевно, вызовет подозрение, заставит броситься туда, где ее ждет Терри, с немедленным описанием моей внешности. Но если бы удалось моментально убедить ее в том, что она тоже предназначена стать жертвой казни… Если бы я только знал, как много ей известно о том, что случилось с Тами. Тогда я нашел бы такой способ, чтобы он сработал наверняка.

Она перешла к прилавку, где под стеклом были выставлены элегантно поблескивающие швейцарские часы. Помогавший ей продавец отошел достать что-то из шкафчика. Я быстро подошел, встал сзади и тихо сказал:

— Если вы Дел Витни, то мне нужно с вами поговорить. Передать кое-что от Тами.

— Должно быть, вы меня с кем-то перепутали. Извините.

— Перед тем как ее убили, Тами просила передать вам одно сообщение и рассказала о том, как вас найти.

Уголком глаза я заметил, как она обернулась и уставилась на меня из-под широких полей шляпы. Я медленно повернул голову, взглянул на нее и увидел, что она просто окаменела, глаза стали еще шире от шока.

— Уб-б-били! — прошептала она.

У меня было такое чувство, какое бывает в покере, когда долго колеблешься, как сыграть, и внезапно ситуация меняется так, что ты вдруг знаешь наверняка, какую повести игру.

— Вы хотели вот это, мисс? — спросил продавец.

— Что? Нет. Нет, спасибо. — Она отошла от прилавка, остановилась в десяти шагах и снова уставилась на меня. Я почувствовал, что она начинает подозревать, что ее сейчас обведут вокруг пальца, и поэтому грубо ответила:

— Не думаю, что будет здорово, если Терри увидит нас вместе.

Я вытащил бумажник, нащупал отделение за фотографиями и вытащил сложенную газетную вырезку об установлении личности по отпечаткам пальцев.

— Если вам не пришлось узнать ее под таким именем, Дел, то это не имеет большого значения.

Она развернула лист. Внезапно у нее против ее воли задрожали руки. Коробка с одеждой выпала из рук на ковер.

— Ох, Боже! О Боже мой! Господи Иисусе! — В голосе появился свистящий отзвук.

Я поднял ее пакет.

— Соберитесь! Если вы хотите остаться в живых, то успокойтесь, черт побери. Где Терри?

— Ж-ж-ждет меня в этом, в «Черной бороде».

— Вам лучше выпить.

Я отвел ее в «Карлтон». — После перенесенного шока она шла странно прямо, на негнущихся ногах, словно на ходулях. Я усадил ее в темный задний угол террасы бара, в этот час абсолютно пустой. Принес двойное виски со льдом. Она выпила залпом, а потом заплакала, нащупывая в красной сумочке тонкий носовой платочек. Наконец она вытерла глаза, высморкалась и выпрямилась, слегка дрожа.

— Я просто не понимаю. Кто вы? Что происходит?

— Они пытались убить ее. Промахнулись. Она пришла ко мне. Я всего-навсего старый друг, которому она могла доверять. Я живу в Лодердейле. Она не могла пойти на такой риск, как связаться с вами и Ди-Ди, поэтому заставила меня пообещать, что я попробую это сделать. Ди-Ди исчезла. Если хотите услышать мою догадку на этот счет, то ее стукнули по голове и где-нибудь закопали.

— Боже мой! Что вы хотите со мной сделать?

— Тише. Я пытаюсь передать вам послание Тами. Она пыталась во всем этом разобраться. Вы видите, в самую суть она не проникла. Попыталась пробраться к себе домой, чтобы забрать спрятанные там деньги, и, видимо, наткнулась на Гриффа, кто бы он ни был. Она очень боялась на него наткнуться и просила передать, чтобы вы бежали. Они внезапно обнаружили, что закон слишком близко подбирается, и решили свернуть операцию. И поскольку через вас могут выйти на остальных, да к тому же все и так на убийстве повязаны, они приняли стратегическое решение убрать вас троих. И похоже, вы одна остались, Дел.

— Но они не сделают этого!

— Прочитайте еще раз вырезку. Детка, они так сильно ударили ее этой машиной, когда убивали, что она расплющилась о стену на уровне второго этажа каменного дома. — Заметив, что ей дурно, я продолжил начатое, взял ее за руку и произнес: — У нее половина лица смазана начисто, до самого носа. А ниже талии она просто мешок рубленого мяса.

Она поперхнулась, проглотила и сказала:

— Но я все узнаю об этом, когда…

— Когда вернетесь? Кто даст вам возможность прочитать газеты за последнюю неделю? Они вас уберут еще до того, как вы распакуете чемоданы.

— Я должна сказать Ансу! Нам пора удирать отсюда!

Я смотрел вниз, на ее тонкую талию, — до тех пор, пока боль не исказила ее губы.

— Поумнейте-ка быстрее, а то я не смогу помочь вам, деточка. В прошлый понедельник, вечером, как раз накануне вашего отплытия, добрый старина Анс привязал к коленкам Тами бетонный блок и сбросил с автомобильного моста ниже Маратона. Она была в полном сознании. О чем они не знали, так это о рыбаках под мостом. Те ее вовремя вытащили. Она приехала ко мне в Лодердейл. И вот я здесь по-дурацки рискую вляпаться в это вонючее дело, а вы не хотите пошевелить мозгами. Они считали, что она умрет. И беседовали прямо при ней. Анс с Гриффом заключили между собой эдакий сентиментальный договор. Анс топит Тами, а за это Грифф отдает вас в его распоряжение. Тами сказала: «Пожалуйста, предупреди Дел, чтобы Анс ничего не узнал». Я не мог ей отказать. Она была просто потрясена. Оказаться на восьмиметровой глубине, в черной воде, с бетонным блоком, прикрученным к ногам проводом. И вот я полетел сюда и заказал обратный билет на «Монику Д.». Я не знал, удастся ли узнать вас на берегу по описанию Тами. Может, вы и после моего предупреждения не воспользуетесь последней возможностью. Но я должен был попытаться. Дурите дальше, и вскоре вам крышка, потому что, солнышко, вы участвовали в деле, откуда на пенсию выходят лишь таким образом.

Это ее пробрало. Она смотрела широко раскрытыми глазами прямо перед собой, толстенькие губки приоткрылись, обнажив блестящие крохотные зубки.

— Он так странно себя вел, — прошептала она. — Все время наскакивал. В любой момент готов вспылить. И ни в одном другом круизе столько не пил. И такой был злой по отношению ко мне. Отвратительный, гнусный. Такую трепку мне устроил! А с чего все началось? Я просто спросила его, когда все закончится. Сначала это должно было быть три-четыре раза. Потом поднялось по десяти. А это уже в четырнадцатый раз, и я ему сказала, что, как бы все гладко ни проходило, если продолжать этим заниматься, то удачу разгонишь. Я сказала ему, что устала от постоянного напряжения и насколько все было лучше, когда мы просто были вдвоем в маленькой квартирке в Корал-Гейблз и я на побережье работала. Но у него не было никаких оснований задавать мне такую трепку. У него гораздо больше причин совсем для другого. Я с ним уже семь лет. Это, конечно, большие деньги, но… иногда, когда бессонница мучает, никак не могу отделаться от мысли об этих бедных ребятах. Я просто не могу поверить, что Анс… разрешит им это сделать со мной.

— Нет, конечно нет. Он очень сентиментальный парень. Он хочет оставить вас в живых, чтобы фараоны смогли вас взять, и определить личности уймы людей, и сначала отдать вас под суд за умышленное убийство, а потом позволить заключить с ними сделку и помочь прижать всех остальных. Пораскинь мозгами, детка. Они знали, что Ди-Ди заключит эту сделку. Ванжи заключит сделку. Так почему же они должны верить в то, что третья будет держать рот на замке?

Она сгибала и разгибала пальцы на ноге.

— Во вторник утром он домой долго не приходил, часов до трех. Потом пить уселся и в постель идти не хотел. Знаете… мне кажется, он действительно переживал, что пришлось это сделать с Тами. Наверно, ему это тяжело далось.

— А Грифф так просто горькими слезами зарыдает, когда ему придется засунуть вас в какое-нибудь болото.

Она задрожала.

— Пожалуйста, перестаньте, а? Мне надо подумать. Бог ты мой, я понятия не имею, что мне делать. Сами понимаете, как много мне Анс бабок оставляет. У меня и сотни долларов не наберется. У меня их в жизни-то своих никогда и не было. Я же с шестнадцати лет с Ансом. С тех пор, как была третьей на конкурсе «Мисс Океанское побережье», а он — третьим на конкурсе «Мистер Атлет». Ему тогда двадцать семь было. Мы стали одной командой выступать, чтобы вроде как помогать друг другу. Миллиарды миль на этом старом драндулете отмахали, в основном на титулах своих зарабатывая, целый год. А потом он так тяжело заболел там, в Чикаго, в то время как я официанткой работала, ну и рассказала о своих несчастьях одной подруге, и как он попал в палату для бедных, и какие лекарства дорогие, и как у меня ноги болят от этих чертовых кафельных полов. Ну, моя подруга официантка и взяла меня на то парное свидание, и потом мне парень пятьдесят зеленых сунул под столом в сумочку.

Она медленно покачала головой, нахмурилась.

— Когда он узнал о свиданиях, для него это просто пытка была. Он плакал и плакал. Потом ему стало лучше, и мы попытались нормально выкарабкаться. Он бензин накачивал, но у него аллергия, и так руки опухали, что он работать не мог. И я опять к этому вернулась, и его это уже не так огорчало, а потом и вовсе не волновало.

Потом снова нахмурилась и сказала:

— Он слабый. И всего боится. Он мог это с Тами сделать, если испугался. И его гложет внутри, что меня тоже убить надо. Потому-то он такой злой и так на меня бросается и все такое… — Тоненький детский голосок совсем затих.

Она сидела, опустив голову, в тишине пустой террасы, поля шляпы закрывали лицо. Ее рука, неподвижно застывшая у пепельницы, была маленькой, пухленькой, с короткими пальцами и толстой ладошкой, ногти обкусаны почти до подушечек, так что кончики пальцев казались деформированными. Она носила дешевое обручальное колечко с крохотными бриллиантиками и золотые часики в форме сердечка на черном плетеном ремешке. Они съехали со своего обычного места, и на легком загаре кожи заметно выделялось белое сердечко.

Женское запястье и маленькие аккуратные локотки всегда казались мне нежными и трогательными, а чувственная артикуляция, не изменившаяся с тех пор, как ей было десять — двенадцать лет, была единственным, что не затронуло в ней взросление.

Матовый свет отбрасывал золотисто-оранжевый блик на панель стены у нас над головой. Она повернула голову, посмотрела на меня из-под полей белой соломенной шляпы, оставлявшей глаза в тени.

— Он знает, что я не хотела в это впутываться. Но он, понимаете, он слишком много этого наслушался. А они сказали ему, что теперь мы столько знаем, что рискнем здоровьем, если не войдем в дело. Боюсь, им-то мы сейчас и рискуем. Все рискуем. Готова поспорить, он тоже знает, что его ждет. Может, оттого и пьет столько. Он всегда слишком гордился своим телом, чтобы столько пить. Сколько Анс и Франки Лойал протянут, если они решили прикрыть лавочку?

— Франки она не упоминала.

— Он с Ди-Ди работает. Работал с Ди-Ди. Он скорее Анса напоминает, того же типа. Издерганный, нервничает, как все пройдет. Грифф — тот другой. Он ближе к Маку или Ногсу. Грифф скорее помогает дело закрутить, и мне кажется, он от всех трех команд процент получает. Что в Гриффе есть, так это то, что он ни о чем не переживает. Для него человек — словно жучок какой-то, и если под ноги попадется — только хруст раздается. По крайней мере, если я ему попадусь, он все сделает безболезненно, как только сможет. Я это знаю. Я ему всегда нравилась. Он намекал пару раз, что не худо бы нам перетасовать команды.

— А что это за имя такое — Ногс?

— Я не знаю, как его на самом деле зовут. Давным-давно была какая-то шутка насчет гоголя-моголя под Рождество, оттуда и пошло — «Ногс». А полностью — Ногс Берга. Я слышала, Мак говорил, что у Ногса в куче дел доля есть, и в легальных всяких там крокодильих питомниках. И нашу операцию Мак для него проворачивает и получает от него сведения о том, сколько денег на счету у тех мужиков, которых мы ловим, и указания, на какой корабль билеты брать, и еще он устраивает так, что из дальних мест от этих мужиков открытки приходят, чтобы не получилось так, будто в одном месте слишком много народу пропадает, а то больно жарко станет. Что я буду делать? Как вы думаете, что мне делать?

— Вы можете держаться так, чтобы Анс ничего не заподозрил?

Она бросила на меня быстрый взгляд, некрасиво передернув толстыми губками.

— Дружок, у меня всегда была уйма вещей, о которых он не должен был ничего заподозрить.

— Но если это произойдет и он все из вас вытянет, то и я могу в ящик сыграть, Дел.

Она пожала плечами:

— Я ему скажу, что зашла в одно местечко, где по радио новости Майами передавали, и услышала про Тами и Ди-Ди, и все вычислила по тому, как он себя вел. Во всяком случае, если вам так этого не хочется, зачем плыть на этом корабле? Вы меня нашли. Сделали мне большое одолжение. А я даже имени вашего не знаю. Летите обратно самолетом.

— Мое имя Трэвис Макги, и я плыву в каюте номер шесть по прогулочной палубе. Я могу подать вам идею насчет того, что делать дальше. Он выпьет столько, сколько ему это нужно, чтобы отрубиться?

— Он всю поездку только это и делает, а пока мы тут беседуем, уже наверняка приступил к делу.

— Оставьте ему записку. Скажите, что слышали новости из Майами и все вычислили. И тогда решили утопиться. Это послужит вам прикрытием на тот случай, если Грифф получил указание встретить корабль и убрать вас прямо оттуда.

— И что потом?

— Потом я хорошенько уплачу стюарду, а он уж найдет способ устроить так, чтобы вам не пришлось сходить с корабля вместе со всеми. Придумаем какую-нибудь причину, которая его устроит. Что-нибудь типа мужа, поджидающего вас с пистолетом у выхода из-под таможенного навеса. Анс Терри никому вашу записку не покажет. При подсчете сходящих пассажиров двоих не хватит. Вас и меня. Но наш стюард может использовать дольку от своей доли так, чтобы никто не поднимал шума. Анс пронесет через таможню ваш багаж, а у меня есть на борту знакомый, который захватит мои вещи. После того как вся суета уляжется и все уберутся, мы сойдем.

Она сняла шляпу и положила рядом, пригладила волосы, посмотрела, прищурившись, на свой бокал и побарабанила пальцами по черной столешнице.

— Конечно. Он им покажет записку. Я с корабля не сойду. И они поверят, что я спрыгнула в море. Это даст мне возможность скрыться.

— Я дам вам денег для начала. Пару кусков.

Все еще прищурившись, она сказала:

— Почему?

— В качестве одолжения Ванжи. Я обещал ей это сделать. И предпочитаю доводить дело до конца.

— Она никогда ничего не говорила ни о каком Макги из Лодердейла.

Я достал из бумажника подписанную фотографию. Она ее рассмотрела.

— Ух ты, даже так? А откуда она вас знает?

— Давние знакомые.

Она вернула фотографию.

— А чем вы на хлеб зарабатываете?

— Я бы назвал себя коммерческим партнером. Но временами клиент возражает против того, чтобы его семья и друзья узнали, насколько он туп, и тогда они называют это вымогательством или жульничеством.

— Забавная у вас манера излагать такие вещи. Из вас бы, наверно, классный конферансье получился, вы больше на гонщика похожи, или на тех, кто дороги строит или мяч гоняет, или что-нибудь подобное. А у вас есть какие-то причины оставаться в Лодердейле?

— А что?

— Может, вы могли бы меня как-нибудь использовать в качестве наживки. Одному Богу известно, какой у меня опыт, я целую пьесу для этих мужиков разыгрываю.

— Четырнадцать пьес.

Она приподняла плечи:

— Такого рода конец меня никогда не привлекал, больше не хочу.

— Давайте так скажем, Дел. Я в грязные дела не впутываюсь. Если вы грубо работаете, то рискуете упасть слишком больно, когда запахнет жареным. И любая моя операция подразумевает сотрудничество. Конечно, я мог бы вас использовать. Мы могли бы неплохо прошвырнуться вместе. Хороший сезон для того, чтобы отправиться поработать на побережье Джерси. Но что, если эти люди тут обнаружат, что вам удалось сбежать? Кто-нибудь отправится следом. Вдруг я буду переходить улицу вместе с вами, когда они вас переедут? Зачем мне так рисковать? И полиция, кстати, не поверит, что вы за борт бросились. Если они весь клубок размотают, вы одной из первых в списке окажетесь, а меня в глубокую яму кинут за сокрытие убийцы.

— Я никого не убивала! Я не могла!

— Вы всего-навсего заманивали их в такую ситуацию, в которой это мог сделать Анс. Четырнадцать раз. Вас на электрический стул не посадят. Такую милую молодую женщину. Почти никогда не сажают. Но вам там сроки просуммируют. А когда вы в конце концов из тюрьмы выйдете, то лишь в ящике через задние ворота. А я могу получить пять или десять лет за укрывание преступника. Детка, я свободен как птица, потому что никогда не рискую по-черному.

Она повернулась ко мне лицом к лицу, обхватила мое запястье своими коротенькими пальчиками и принялась обрабатывать этими своими зелеными глазищами. Это был вовсе не неподвижный взгляд. Она водила им туда-сюда, вверх и вниз и наискосок, каждый раз останавливаясь на глазах. Чистый серебряный голосок зазвучал чуть приглушенно:

— Я ловила мужиков с тех пор, как мне шестнадцать исполнилось. Милый, я так устроена, что просто должна принадлежать кому-нибудь. Анс был слабым, именно потому ничего великого и не получилось. Макги, ты так быстро на меня все обрушил. И я знаю, мы хорошо друг на друга реагируем. Это то чувство, которое ни с чем не спутаешь. Так что у меня нет иного выбора, кроме тебя, милый. Я должна доверять тебе. Я должна предоставить тебе командовать и вытащить меня из этой дряни. Вот так между нами все складывается и, может, еще лучше сложится, чем мы предполагали. Когда у кого-то есть, я могу все время на уровне держаться. Я тебе буду помогать во всем, что ты захочешь, а мне только еда нужна, одежда и крыша над головой. И я Христом-Богом клянусь, что если меня кто найдет, я их сумею убедить, что ты и знать ничего не знал. Я могу хорошо помогать. Я могу кем угодно быть, хоть студенткой, хоть домохозяйкой, хоть моделью, или там юной вдовой, или еще кем. А когда ты скажешь: уходи — я уйду. Ни слез, ни истерик. Ну, давай попробуем, а?

Но я не мог выбросить из головы этих мужчин, четырнадцать человек, выбитых, как бильярдные шары, из своего бизнеса этими прекрасными глазами и милым голоском, мужчин, присасывающихся к этим толстым губкам, зажатых в длинных и теплых тисках ляжек, мужчин, благословлявших удачу, которая в их годы послала им пылкость и преданность такой видной девушки, отправлявшихся с ней в круиз и не переживших своей первой ночи на борту, уступая место стареющему «Мистеру Атлету».

— Может быть, — сказал я. — Я подумаю. Может, у меня появятся кое-какие мысли о том, как обеспечить себе определенную страховку. Уже начало пятого. Когда ты от него отделаешься?

На мгновение она позабыла о моем вопросе. Покачала головой.

— Как подумаешь об этом, просто мистика какая-то. Боже мой, чтобы он отдал меня в лапы Гриффу точно так, как я ему этих клиентов отдавала! Все, что ты говоришь, сходится. Нам, девицам, следовало сообразить. Только дело жареным запахнет, так нас первыми и уберут. Знаешь, а я буду скучать по этим девчонкам. Нам так весело бывало.

— Так во сколько?

— Ох, судя по его обычным достижениям в этой поездке, я думаю, он отрубится еще до одиннадцати. Может, даже до десяти.

— Шестая каюта, — сказал я. Потом постучал костяшками по столу. Два быстрых удара, пауза, и опять два быстрых. — Постучишь вот так.

Чисто теоретически интересно то, что по дороге от столика к входной двери она ухитрилась трижды настойчиво потереться о меня туго обтянутым тканью бедром, хотя ее вовсе не качало и не было никаких проблем с тем, чтобы удержать равновесие. С обычной своей практичностью она сменила хозяина.

И теперь дело лишь за тем, чтобы окончательно закрепить, зацементировать новые отношения единственным известным ей способом.

Вернувшись на борт в половине пятого, я проверил условленное место для почты и нашел там записку: «Дома».

Потом пошел на корму и спустился к Мейеру в каюту. Он открыл на мой стук.

— Добро пожаловать в каюту четвертого класса, — сказал он. Потом указал на туалетный столик. Я увидел куклу. Подошел и взял в руки. Он вырезал довольно неплохой цементный блок, который болтался на серебряном проводе сантиметра на три ниже коленок.

Кукла была обнажена. Любая другая просто казалось бы раздетой и голой. Но сделавший ее японский мастер, даже зная о том, что она будет зашита и заклеена в кимоно, отнесся с невероятным вниманием к каждой детали, изготовив скорее статуэтку, чем куклу. Даже пупок был типично азиатским, маленький пенек с вдавленной загогулиной.

— Ничего не мог с чертовыми волосами поделать, — объяснил Мейер. — Пришлось все срезать, подержать в горячей воде, распрямить, снова приклеить — я на берег за клеем сходил — и подровнять маникюрными ножницами.

— Прекрасная работа, Мейер. Просто безукоризненная.

— И после того, как я подвел ей брови черными чернилами, сходство заметно увеличилось.

— Она еще заставит нашего паренька изрядно подергаться.

— А как ты все провернул?

Он сел на койку. Я оседлал металлический стул, привинченный к полу перед столиком. Он был чудесным слушателем, издававшим восклицания от потрясения, удивления, страха, сожаления и одобрения, а также вздохи, ворчание и мычание всюду, где это было нужно.

— И вот я стою под портиком и вижу, как она шагает к Бей-стрит, зная, что она во всем чуть перебарщивает, один лишний поворот — и круг так завертится, что не удержишься. Регулировщик на своем помосте под зонтиком всех птиц с дерева свистком своим посдувал и весь транспорт в центре остановил, чтобы дать ей Ист-стрит перейти, а какой-то парнишка в панаме на старушку с горой пакетов налетел. На нее через плечо засмотрелся.

— Боже мой, Трэвис, ну просто фантастический расклад!

— Это лишь начало. Вот потом пошел расклад. Я с этого момента играл по тому, как она себя вела. Я и понятия не имел, сколько она проглотить может и что это для нее звучит правдоподобно. Когда не срабатывало, я опять створки раковины закрывал. Она из тех, кого дрянными штучками называют. Похлестче нашей Ванжи. И обманывает себя еще больше, чем это делала Ванжи. Она просто рвется поверить в то, что Терри ее кинет, потому что ее самое можно уговорить кинуть его. Чуть поубеждать — и она двоих за одну поездку пришила бы. Сначала помогла бы Терри сбросить очередного голубка за борт, а потом на блюдечке преподнесла бы его самого Гриффу.

— А как насчет того, чтобы держать ее на борту и искать возможность увезти ее с собой? Я на одном из этих поворотов споткнусь.

— Я тебе прямо сейчас дам инструкции, с помощью которых ты тут же влезешь обратно.

Он слушал сосредоточенно и, когда я закончил, безошибочно повторил всю последовательность действий. С таким работать — одно удовольствие.

— Но удастся ли тебе заставить ее это сделать? — спросил он.

— Ей этот выбор покажется вполне удачным.

Мы увидели ее за ужином. Торжественный вечер. Она вышла поздно, в одиночестве села за столик на двоих. На ней был темно-синий корсаж с поблескивающей металлической нитью, голубой кушак и белая юбка до колен, красиво колыхавшаяся при ходьбе. Я заметил, что, сделав заказ, она ищет меня глазами. Потом ее взгляд упал на меня, остановился, потом снова. Она смотрела так лишь мгновение, абсолютно невыразительно, потом чуть заметно кивнула.

Чуть позже я поднял голову и заметил толстого туриста, нагнувшегося над ее столиком, склонившегося к ней и что-то говорившего. Огни столовой вспыхивали яркими бликами на его потной и лысой голове. Она не обращала на него ни малейшего внимания. Он слегка покачивался и с пьяным видом продолжал настаивать. В конце концов она подняла голову, словно только что заметила его. Поманила его поближе. Положила руку на шею, пригнула к себе и что-то пошептала на ухо. Шептала она секунд десять. Он так и отшатнулся. Она спокойно наблюдала за ним. Он, пятясь, налетел на официанта, развернулся и пошел обратно к своему столу. Протопал совсем близко от нас. Побледневший, с открытым ртом. И в глазах у него было такое выражение, словно он только что на мгновение заглянул в ад и тут же обратился в веру.

Он сел, поковырялся в тарелке, а потом ушел.

Когда я в следующий раз поднял голову, ее уже не было.

Ровно в половине одиннадцатого она постучала в дверь, выходящую в коридор. Быстро вошла, бросила большую белую сумку и голубой пакет на кровать и бросилась ко мне в объятия, крепко обхватив руками за талию. Она дрожала — мне кажется, наполовину наигранно, наполовину всерьез. Она тесно прижималась и шептала:

— Милый, милый, милый. Теперь я спасена.

Я мягко разжал ее руки и отступил:

— Тебе не следовало забирать ничего из вещей.

— Но я знаю это. Я и не забирала! Не злись на свою Делли. Я теперь твоя, милый. Я просто купила кое-что из мелочей, всякую ерунду, только самое необходимое, милый, и еще этот пакет, чтобы сложить то, что не влезет в сумку. Она тоже новая. Он весь мой гардероб знает. Он такой. Он там все найдет, и сумочку мою, и документы, и все деньги, какие у меня остались. Он обнаружит, что единственное, что исчезнет, — это моя ночная рубашечка, и заметит, что она была для сна приготовлена. Она в голубом пакете, милый. Он увидит, что я даже то любимое платье не взяла, что с витрины купила, и поймет, как я была расстроена. Я даже свои милые часики сердечком на тумбочке оставила. И постель разворошила, словно заснуть пыталась. А записку я к подушке приколола. Написала, как ты велел, милый, что услышала по радио про Ди-Ди, и Тами и поняла, почему он так странно себя ведет. Дверь надо ключом закрывать, так что мне ее пришлось незапертой оставить. В общем, я сложила записку и приколола вот так. И написала, что не могу больше жить с сознанием того, что мы наделали. Ох, да у него никаких сомнений не возникнет! Так что вот я, здесь, вся твоя, без гроша, лишь с этой одежкой, в которой меня так не поймают. Я ее специально купила, чтобы самой на себя не походить. Видишь? Короткая зеленая юбочка, эта закрытая блузка, и чулочки совсем детские. Давай я тебе все вместе покажу. — Она бросилась к своей новой сумке, вытащила расческу и уселась перед зеркалом. Вытащила шпильки, распустила волосы и, кусая губы, расчесала густую светлую шевелюру. Потом сделала «конский хвост» чуть набок, так что он спускался на правое плечо. Обвела губы розовой помадой. Надела новые темные очки в шикарной оправе, встала и повернулась ко мне, улыбаясь в ожидании оценки.

— Вот так и сойду с и-итальянского ко-орабля.

— Тебя выдает походка.

Она прошлась до двери и обратно, чуть расставляя носки, сутулясь и слишком свободно размахивая руками.

— А так?

— Хорошо. Тебе восемнадцать. Снова восемнадцать.

Она сняла очки, остановилась и взглянула на меня снизу, задрав голову.

— Ты решил «да». Я вижу.

— При одном условии.

— При любом.

Я положил на стекло туалетного столика фирменный корабельный блокнот и свою ручку.

— Садись тут и пиши то, что я тебе скажу. — Когда она села и взяла ручку, я велел поставить вчерашнее число. — «В полицейское управление Бровард-Бич, штат Флорида. Господа…»

— Эй! Ты что…

— Пиши. Можешь потом порвать, если захочешь, если сама не понимаешь, для чего это нужно сделать. Можешь порвать и выметаться после этого из моей каюты.

Она склонилась над бумагой, как школьница, и принялась писать. Я диктовал:

— «Я решила покончить жизнь самоубийством, выбросившись в море до того, как этот корабль доберется до Флориды. Я отдам кому-нибудь это письмо и попрошу переслать вам».

— Только чуть-чуть помедленнее, пожалуйста!

— «Я предпочитаю расстаться с жизнью по своей воле… чем ждать и позволить им… убить меня так же, как и Еванжелину Беллемер. Точка. Я считаю, что все, кто с этим связан, должны заплатить за свои преступления. Точка. Вот потому сейчас я и… делаю полное признание. Я сообщу вам… где вы сможете всех их обнаружить… и чем мы занимались… на протяжении двух последних лет».

Я подождал. Она дописала последнюю фразу, повернулась и посмотрела на меня:

— Ты, я вижу, чертовски прочную страховку получить захотел.

— Ты головой своей подумай, женщина. Это же и для тебя страховка. Она Анса Терри за пять минут расколет, и он подтвердит, что ты за борт выпрыгнула. Фараоны возьмут всех, кто в этом участвовал, и не останется никого, кто бы стал тебя преследовать, даже если нападут на след. Никто тебя искать не будет, с обеих сторон — никто.

— Мне… мне кажется, ты прав. Но я просто ненавижу все записывать. Может, мы это потом сделаем? Можешь мне доверять, милый, я все напишу, как только мы в безопасности окажемся.

— Вот когда ты все напишешь и подпишешься и я получу это, и положу в конверт, и адрес напишу, и марку наклею, и отошлю, тогда и поговорим, насколько я могу доверять тебе, Дел.

— Бог ты мой, ну и крутой же ты, а?

— И свободен как птица, причем собираюсь и впредь таким оставаться. Если тебе это не подходит, можешь попытать счастья с Терри, с Гриффом.

Она быстро развернулась и схватила ручку.

— Хорошо, хорошо, будь ты проклят. Что дальше?

— «Мисс Беллемер проживала… по адресу: 8000, Кав-Лейн, квартира 7Б Квендон-Бич… под именем Тами Вестерн. Точка». Как зовут Гриффа?

— Уолтер Грифф.

— «Уолтер Грифф проживает там же в квартире 7С. Скорее всего, именно он организовал ее убийство путем наезда машиной, сделав это по приказу…» Как зовут Мака?

— Вебстер Маклин.

Когда Мейер трижды твердо стукнул в дверь каюты, она вскочила как ужаленная. Мы с Мейером заранее выработали шифр, основанный на тех обычных фразах, которые произносят, если кто-нибудь постучится.

— Да? — отозвался я. Это давало ему понять, что она упростила ситуацию, оставив четырнадцатый номер незапертым, так что можно без опаски доставить Ансу наш маленький подарок.

— Извините. Ошибся номером, — громко сказал он.

Я продолжал диктовку. Она то и дело принималась упираться, например тогда, когда я потребовал изложить подробности самого последнего убийства. Он был пятидесятичетырехлетним химиком из Янгстауна, штат Огайо, проводившим отпуск в одиночестве. Они взошли на борт по отдельным билетам под именем мистера и миссис Терри, и у него было двадцать шесть тысяч наличными в поясе зашито, результат от продажи каких-то облигаций и наличных выплат по страховому полису. Теперь этот пояс носит Анс Терри, а мистер Поуэлл Дэниелс торчит из илистого дна где-то к юго-западу от Майами, и на нем теперь совсем другой пояс, из тех, что надевают при подводной охоте, каждое отделение которого запечатано особенной печатью, не позволяющей подняться вверх.

Она объяснила мне так:

— Я просто просила его пойти присмотреть за багажом, чтобы его доставили в нужную каюту. Мы поднимались сюда отдельно друг от друга на случай, если кто-то из экипажа меня узнает. Он входил в каюту, и я предлагала ему выпить, чтобы отпраздновать. Это зелье их совсем с ног валило. Потом я впускала Анса. Приходилось ждать четыре-пять часов, прежде чем удавалось их выкинуть, полусонных. Мы еще с предыдущих поездок знали, где на каком корабле самое подходящее место. Это на прогулочной палубе, примерно в девяти метрах от ее конца. А кончается она у дверей столовой. Примерно на середине корабля. Это место ниоткуда сверху не разглядеть. Нет никаких перил, никакой боковой палубы, как на лоджии, а на верхней палубе стоит по шлюпке с каждой стороны. Делали это обычно часа в три ночи. Они толком не просыпаются. Но ногами перебирают, если с двух сторон поддерживать. Мы поем, спрашиваем, не стало ли ему лучше, если люди встречаются. Потом я иду и караулю у ближайшей лестницы и, если никого нет, щелкаю языком, а Анс поднимает их, как сонных детишек, переносит через перильца и отпускает.

Я продиктовал ей ее же рассказ. Мейер идеально вычислил систему прохода на корабль по гостевой карточке.

Я поинтересовался, как такие, в общем, неглупые люди столь легко позволяли себя одурачить.

— Ой, ну всегда можно отличить, с каким можно попробовать, а уж из этих выбирать тех, кто действительно тобой заинтересовался. Женатых отбрасываешь. А также тех, кто слишком хорошо все вокруг знает. Работаешь над тем, чтобы выяснить имя, домашний и местный адрес, и если ему скоро уезжать, то такой тоже не подходит. Иногда по десять дней ищешь и никого стоящего найти не можешь, такого, чтобы Маку имело смысл наводить справки. И потом, он, когда все разузнает, часто говорит «нет». Если, скажем, это слишком важная шишка и у него слишком много денег, и это будет не так просто, как если бы у него только минимальные двадцать тысяч оказались. Когда получаешь разрешение, начинаешь его дразнить, а иногда позволяешь и поближе подойти. Мы все делали примерно одно и то же. Много плачешь. Говоришь, что не можешь себе позволить с ним встречаться, что это слишком опасно. Встречаешься с ним тайно, скрываешься. Потом говоришь, что твой бывший муж — псих и непременно убьет тебя. Говоришь парню, что этот бывший про него проведал, и заставляешь переехать на другую квартиру, причем под другим именем. Потом начинаешь ублажать их и вешать лапшу на уши, что вроде бы с ума от них сходишь и в жизни ничего подобного не чувствовала. Они верят любой глупости, которую ты им говоришь, и делают черт-те что, о чем бы ты ни попросила. Потом попытку самоубийства разыгрываешь и говоришь, что единственный способ отсюда выбраться — это взять билеты на чужое имя, сесть на корабль и побольше денег с собой взять, а в Кингстоне, или Сент-Томасе, или еще где-нибудь, куда судно заходит, у тебя старая подруга живет, и она вроде бы разрешит вам пожить в ее старом коттедже под другими именами. А его друзья и родственники и деловые партнеры получат потом открытки из Толедо или из Альбукерка, и оттуда уже поиски и начинают, когда он исчезает. Мы всегда все работали примерно одинаково, только Ди-Ди с парнем немного иначе держалась, чем мы с Тами, а у меня чуть другой по сравнению с Тами подход. Дело в том, что как он поймет, что ему предстоит провести с тобой некоторое время на корабле, так у него уже и глаза ни на что другое не смотрят. И гораздо безопаснее заставить его поверить, что ты не решаешься появляться с ним вместе в общественных местах. У меня всегда, помимо своего багажа, был еще и чемодан с вещами Анса. А уж как быстро удается все устроить с круизом, это по-разному. Один как-то раз за день до отплытия со мной смотался. Они над этим еще долго прохаживались, и Ди-Ди и Тами. Мне кажется, что если в общем смотреть, то лучше и быстрее всех их Ди-Ди к рукам прибирала, но если ты в самом начале дашь им подумать, будто тебя легко заполучить, пиши пропало. Одинокие мужики после сорока пяти, все до одного, фантастически помешаны на молодых женщинах, на это-то и следует нажимать.

Потребовалось немало времени, чтобы все это изложить. Она сопротивлялась, хотела сама сухой остаться, а я требовал список четырнадцати убитых. Она вспомнила лишь девятерых и к тому же не была уверена, что точно помнит и первые и вторые имена. Их общий с Терри доход она оценила примерно в восемьсот тысяч долларов.

Было уже начало третьего, когда она сказала, что устала.

— Солнышко, у меня уже рука не двигается, честное слово. Просто судорогой сводит.

— Отдохни, пока я все прочту.

Там было пятнадцать страниц, заполненных ее плохим почерком, все строчки правым концом уезжали вверх. Любому следователю хватило бы с лихвой. Вряд ли имело смысл вытягивать из нее еще какие-нибудь детали. Она была утомлена и эмоционально и физически.

— Хорошо, Дел. Еще совсем чуть-чуть, чтобы закончить. Готова? С новой строки: «Я не собираюсь ставить Анса в известность об этом письме. Я оставлю ему записку… о том, что покончила жизнь самоубийством. Точка. Я ее приколю к своей подушке… после того как он уйдет в бар… завтра вечером. Точка. Я рада, что написала… это письмо. Точка. Боже, помилуй мою душу. Точка». Подписывайся, Дел.

Я следил через ее плечо, как она выводит свое имя — Адель Витни. Потом поколебалась.

— Это было мое настоящее имя, когда я регистрировалась пару раз, как в Чикаго.

— Напиши и второе тоже.

Она написала: Джейн Адель Стассланд.

Потом выронила ручку, посадив на лист кляксу прямо под подписью. Встала, повернулась и бросилась ко мне в объятия. Глубоко зевнув, задрожала и прижалась лбом к моему подбородку.

— Я получу золотую звездочку, учитель?

— Из чистого золота, Джейн.

Она отвела голову.

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Хорошо.

Она снова зевнула.

— Я выдохлась жутко, милый. Хочешь меня раздеть?

— Я думаю, нам обоим лучше отдохнуть. Завтра может быть трудный день.

В ее взгляде появилось холодное любопытство.

— Меня лишь в одном случае отвергали, приятель. Ты голубой или еще что-нибудь?

Я медленно сложил ее полное признание и засунул в конверт. Вдруг «Моника Д.» резко накренилась, словно провалившись вниз, и мы оба, потеряв равновесие, невольно сделали шаг навстречу друг другу, словно в начале импровизированного танца. Каюта затрещала, и я понял, что мы вышли в пролив, где попали в непогоду.

— Завтра я спрячу тебя в надежном месте в Лодердейле. И пройдет четыре-пять дней, пока страсти улягутся и я смогу поднять паруса. Так что у нас будет уйма времени познакомиться с тобой поближе, Дел.

Огромные зеленые глаза сузились, она склонила голову набок. Потом спокойно сказала:

— Конечно, — взяла сумочку и пакет, прошла в ванную и заперла за собой дверь.

Когда она снова ее открыла, я уже погасил свет в каюте. Сложил брюки, рубашку и ботинки на полу под кроватью, с обратной стороны от второй кровати; толстый, сложенный пополам конверт был засунут в задний карман, а ключ от каюты — в боковой. Я лежал в постели в одних трусах. Сквозь ресницы увидел ее, появившуюся на пороге. Длинные пышные волосы распущены, как у Алисы в Стране Чудес. На ней была та штука, которую она называла ночной рубашкой, — свободная, с кружевами на подоле, вороте и коротких рукавчиках, длиной чуть выше колен. Костюм утопленницы.

Щелкнул выключатель. В темноте все звуки «Моники Д.» казались громче: и плеск воды о покачивающийся борт, и почти незаметное ровное ворчание двигателя, и подрагивание входящей в резонанс переборки.

Что-то опустилось на угол моей постели, натягивая одеяло у ног. Маленькая рука нащупала мое колено и сжала.

Монотонные жалобы тонкого детского голосочка были слаще карамели. Массируя мне колено толстенькими пальчиками, она говорила:

— Это то же самое, что бросить меня одну. Это выглядит так, словно все это ложь и уловки, чтобы выманить у меня признание. Слова ничего не значат. Что я, по-твоему, чувствую? Боже мой, Трэвис! Я что, такая свинья безобразная, что ты ко мне прикоснуться не можешь? Они же меня убить собирались. Я совсем не чувствую себя в безопасности. Пожалуйста, милый, обними меня. Позанимайся со мной любовью. Тогда я буду на самом деле принадлежать тебе и нам обоим будет хорошо. Ну, пожалуйста!

Эго было похоже на Ванжи во всех смыслах, но она не обладала стальными нервами. Эту мне захотелось обнять. Наверно, любой когда-нибудь, рано или поздно, чувствует сильное влечение к чему-то столь сладкому и отвратительному, что гарантирует полную деградацию. Мне хотелось повалить ее и попасться в эту горячую и опытную ловушку, стоившую жизни четырнадцати мужчинам. И к тому же есть прекрасное рациональное объяснение. Это способ заставить ее доверять тебе, парень. Давай, вперед, убаюкай крошку. Это сократит твою жизнь лишь на девять минут. Ты уже взрослый. Женщина есть женщина есть женщина[13], и кто заметит разницу?

Ты заметишь, Макги. И запомнишь ее надолго.

Но ей требовался какой-нибудь жест. Ей нужно было как-то убедиться. Так что я сел, придвинулся к ней, обнял и прижал лицом к шее.

— Все будет хорошо, детка.

Она тяжело дышала и вздрагивала. Она вылезла из ночной рубашки, кожа американской модистки была нежной, как шепот, и необыкновенно горячей. Она крепко прижалась ко мне и сказала:

— Спеши, милый. Ах, Джи, я уже почти готова, я сейчас кончу.

— Нет, солнышко. Давай подождем и сделаем все как следует. У меня есть некоторые представления о том, что все должно быть в свое время и на своем месте, так будет гораздо лучше. Куда нам спешить? Вот сойдем с этого корабля, где одни нервы, спокойно скроемся и будем проводить целые дни в постели.

— Но ведь можно и то и это.

Я знал самый быстрый способ остудить мой пыл. Маленькие толстые губы вызывали у меня брезгливое отвращение. Так что я поцеловал ее достаточно долго и крепко, чтобы размазать их по зубам и чуть не сломать ей шею и ребра. Она запыхтела, словно маленькая топка, когда я ее отпустил, поднял с кровати, развернул и шлепнул сзади, изображая пистолетный выстрел.

— Эй! Ой!

— Иди к себе в кроватку, детка.

Она поворчала, но, оказавшись в своей постели, хихикнула:

— По крайней мере, я доказала, что ты не голубой, солнышко.

— Постарайся заснуть.

Я знал, что утомление от пережитого страха возьмет свое. И, дав ей достаточно, как мне казалось, времени, встал, быстро и молча оделся. Наклонившись над ней, я услышал медленное и глубокое посапывание, тихое, доносившееся из глубин сна. Я запер за собой дверь и ушел.

Мейер, потягиваясь, открыл мне дверь. В своей полосатой зелено-черно-оранжевой пижаме он напоминал циркового медведя. Зевая и вздыхая, он уселся к свету и прочел признание Дел. Он был так поглощен этим, что, казалось, не замечал моего присутствия. Закончив, он снова сложил его, сунул в конверт и положил во внутренний карман пиджака, висевшего в шкафу костюма.

Повернувшись ко мне, он нахмурился и сказал:

— Слишком абсурдно, Трэвис, упрощать ее действия, пытаясь выразить их в терминах морали. Злость. Бессердечие.

— Мейер, ради Бога!

— Можно найти гораздо более точный ответ в одной книге, написанной женщиной, имя которой я, к сожалению, в данный момент позабыл. А называется она, насколько я помню, «Я и не-Я». Это расширенная интерпретация одного из положений теории Юнга[14].

— В это время суток?

— Она развивает концепцию о том, что пугающее ее огромное число людей мало задумывается о том, что другие человеческие существа живут реально. То есть полное отсутствие проникновения в их действия. Сами, конечно, они считают себя реально существующими, но им не хватает воображения, чтобы понять, что и другие люди реальны, точно так же и в том же смысле, что и они. Таким образом, хотя они и проходят через все необходимые социальные формальности и межличностные отношения, но другие люди скорее выступают для них в роли объектов, нежели реальных личностей. Все прочие люди — объекты, следовательно, отношение к ним как к объектам не связано ни с какой психической травмой. Эта парочка уничтожила четырнадцать объектов, а не четырнадцать братьев. Они чувствуют себя неловко не вследствие жалости или от сочувствия к мертвым объектам, а всего лишь из понимания, что общество плохо смотрит на подобные действия.

— Мейер, я прошу тебя!

— В определенном смысле им можно позавидовать, Трэвис, потому что, в отличие от тебя и меня, они не могут разглядеть, не могут представить. Мы можем и потому так страдаем от сочувствия. Мы сочувствуем такой дрянной женщине, как мисс Беллемер. Ты не можешь никак забыть, как выглядела шея этого Гриффа. Эта же парочка плывет по жизни безо всякого неудобства, причиненного столь тягостным багажом. Интересно, не правда ли, связать эту концепцию сознания с индивидуальными целями?

— Ты завершил?

— Устное изложение всегда помогает мне развивать подобные отношения.

— Мейер, как это прошло?

— А, мой маленький визит. Я туда проскользнул как истинный дух — провозвестник смерти. Через несколько минут я понял, что с тем же успехом мог и промаршировать туда в сопровождении духового оркестра и отряда барабанщиков. Тут мое сердце перестало стучать в диафрагму и встало на то место, где ему и следовало быть. Я выбрал более эффектное место для нашей куколки. Затычка в раковине, похоже, хорошо держится. Я ее оставил под водой, а раковина там, к счастью, очень глубокая. Она обладает неплохой плавучестью. Пористый камень впитал достаточно воды, чтобы удержать ее внизу. Она покачивается в такт движению корабля. Эффект жуткий. В рассветные часы пьяным часто приходится совершать небольшое путешествие в ванную. Я для парня даже свет в ванной оставил. Когда начинаешь приходить в себя с похмелья, мир кажется немного иллюзорным. Ему потребуется время, чтобы различить, где реальное, а где нереальное.

— Напоминай мне впредь не будить тебя в это время суток. Ты столь велеречив, что у меня уже голова раскалывается. Я хочу обратить твое внимание на то, где сейчас находятся деньги Поуэлла Дэниелса.

— На поясе у Терри. Ну и что?

— Если мы не хотим, чтобы он с их помощью успешно смылся, сниму-ка я лучше крылышки с его сандалий.

Он взглянул на часы.

— Уже начало пятого. Действие алкоголя снижается. У него было, по-видимому, часов семь. Не думаю, чтобы этот риск был оправдан, Трэвис. Он исключительно груб и силен. Почему бы его просто не оставить в одиночестве?

— Я хочу попытаться.

Умные глаза смотрели на меня изучающе.

— Я нахожу, что принуждение излишне. Твой обычный настрой подкисает и портится. Уж не потребовала ли, по своему обыкновению, маленькая хрюшка, чтобы ей заткнули дырочку?

— Отвяжись, Мейер.

— А, значит, охота за поясом выполняет роль епитимьи, нового подтверждения настоящей сущности Макги, символического соскребания пятна позора.

— Неужели ты действительно мог подумать, что я отхвачу себе кусочек этого?

— Мой милый мальчик, если бы я так думал, то не стал бы так нудно шутить на эту тему.

— Тогда знай, что я к этому вполне приблизился.

У него глаза округлились.

— Действительно?

— Похоже, я не так уж и разборчив, как считал раньше. Так что, в конце концов, может быть, и есть смысл в соскребании пятна.

— Желание — еще не поступок, если сделать исключение для защитников. Ты ему не последовал. А если и последовал, то она молода, воздушна, похотлива и, несомненно, весьма опытна. К тому же любые родители тебе скажут, что стоит только одеть ребенка во все лучшее и отправить играть, как он разыщет самую глубокую, грязную и вонючую лужу в городе и вываляется в ней, совершенно не задумываясь над взбучкой, ожидающей его дома. Есть что-то гипнотически сладостное в этой грязи.

Я усмехнулся:

— Сир, мне следует чаще беседовать с вами. Ладно. Что касается остальных твоих обязанностей, все в порядке?

— Абсолютно. И будь очень осторожен с этим типом.

Я влез по веревочной лестнице с кормы на лоджию и постоял у перил. Мы двигались навстречу северо-западному ветру. Корабль ворчал и пыхтел, прокладывая себе путь по черному и густому морю, оставляя вспененный зеленовато-белый флюоресцирующий след.

Я раздумывал, не пойти ли в каюту и не утяжелить ли немного карман спасительным стражем. Но тогда я рисковал разбудить ее. И к тому же не хотелось признавать, что существует хотя бы один-единственный шанс, что я не смогу справиться с сонным пьяницей, сколько бы слоев мускулов ни таскал он на себе под кожей.

Я неслышно прикрыл дверь каюты № 14 и долго стоял, выжидая, пока мои глаза привыкнут к слабому желтому мерцанию щели под дверью ванной.

В конце концов я стал различать очертания его длинной неподвижной фигуры на дальней кровати, смутные сгустки мебели, даже продолговатую записку, приколотую к подушке на пустой постели. Я приблизился к иллюминатору и раздвинул шторы, чтобы палубные фонари усилили внутреннее освещение. Оттуда я мог посмотреть на него сверху вниз, различая медленное, хриплое дыхание. Он лежал на левом боку, почти перевалившись на спину, обхватив руками подушку, согнутая правая нога упиралась коленом в живот.

Я подошел к нему сзади. Простыня укрывала его чуть выше талии. Я протянул правую руку за тело, двумя руками осторожно взялся за простыню и стал медленно снимать, пока не сложил пополам, сгиб пришелся ниже талии. Он спал в пижамной куртке. Я дотронулся до ее края и аккуратно закатал вверх. Вокруг тонкой талии «Мистера Атлета» темнела полоска пояса, сантиметра три толщиной. Было так темно, что не видно, как он застегивается. Судя по всему, обычная конструкция из плотной ткани с двумя ремешками и пряжками спереди, друг под другом.

Я осторожно пробежал пальцами вокруг, легонько прикасаясь к поясу. Спереди, на животе, я нащупал края маленьких металлических пряжек и продернутые через них ремешки. Его живот то поднимался, то опускался в такт дыханию, и, закрыв глаза, чтобы сосредоточить все внимание на осязании, я убедился в том, что знаю, как их расстегнуть.

Я по одному вытащил ремешки из кожаных петель. Следующий шаг был сложнее, предстояло протащить ремешки сквозь первые части пряжек. С нижней стороны каждый из них был немного ослаблен и чуть выступал вверх, я мягко тянул всякий раз, как он выдыхал, выигрывая полсантиметра. Потребовалось десять — пятнадцать выдохов, чтобы ослабить каждый из ремешков. Его дыхание воняло выпивкой. Пояс держался лишь на маленьких металлических штырьках, вставленных в дырки ремешков. Я тянул за ремешок тыльной стороной руки. Каждый раз, когда он выдыхал, я рисковал и чуть усиливал давление. Потом почувствовал пальцами небольшой толчок, и пряжка высвободилась. Я знал, что делать дальше. Расстегнуть вторую, потом осторожно разложить ремень на кровати так, чтобы он прижимал его сверху. После этого кража будет сопряжена с большим риском. Я должен буду крепко ухватить за ремень, резко выдернуть из-под него и выскочить за дверь прежде, чем он успеет продрать глаза, надеясь не столкнуться в коридоре ни с кем из членов экипажа.

Возможно, я гораздо дольше размышлял над последним шагом, чем над последней пряжкой. Или пришлось сильнее тянуть. Он заворчал, перекатился в мою сторону и быстро опустил руку, так быстро, что задел мои пальцы, которые я не успел отдернуть.

Я услышал, как его рука ощупывает пряжки. Он мгновенно сел.

— Сука! — сказал он. — Ты сука чертова! Какого черта ты тут делаешь?

Заметив, что он тянется к выключателю, я сцепил руки и со всей силой ударил туда, где должно было находиться горло. Но в темноте я ударил не слишком далеко назад, и мои кисти наткнулись на толстый резиновый бугор трапецеидального мускула, а он расстроил мои планы, с невероятной скоростью соскочив с кровати, двинул плечом в грудь, обхватив огромными ручищами и повалив на пустую кровать. Я почувствовал, как трещат ребра, а он повернулся лицом в сторону так, что я не мог попасть ему в глаза. Он замычал от напряжения, и я почувствовал, как темнеет в глазах. Я двинул ему кулаком в шею, но у меня не хватило сил на хороший удар, я нащупал ухо, смял его и попытался оторвать, но боль только увеличивала его силу. Тогда, понимая, что остался последний шанс, я надавил большим пальцем на угол челюсти, впиваясь остальными в бычью шею, изо всех сил стараясь вогнать большой палец как можно глубже. Он захрипел, и давление ослабло настолько, что я смог вздохнуть, разгоняя темноту, застилавшую глаза. Внезапно он отпустил меня, отвел руки назад и, попытавшись изобразить прямой удар в лицо и не рассчитав расстояния, попал мне прямо в горло. Боль прокатилась по телу, сотрясая его спазмами и превращая в единый вихрь, перенесший нас обоих с постели на пол между кроватями. Казалось, мое горло наполнилось битым гравием. Он был внизу. Я приподнял его голову за уши и дважды со всей силой стукнул о пол. Тогда он вывернулся вбок и, опираясь на плечи, наискось ударил меня босыми, твердыми, как мрамор, ногами по грудной клетке, и будь у него еще хоть полсекунды, он довершил бы дело. Но я ухитрился ухватить его за яйца. Он издал вопль с присвистом, метнулся и забился, словно рыба на песке, добрался до моих пальцев, ослабил хватку, подтянулся быстрее, чем это удалось мне, сильно и твердо ударил меня, поднимающегося с пола, по подбородку тяжелой подушечкой правой ступни. Я опрокинулся на спину в полном сознании, но абсолютно не в состоянии пошевельнуть ни рукой, ни ногой, даже моргнуть или передвинуть язык за другую щеку.

Я лежал и с поразительным спокойствием думал, что, вероятнее всего, наша драка закончится тем, что он, высоко подняв босую ногу, припечатает ею мое горло. А перила были всего с обратной стороны соседней двери, всего-то в трех метрах по темной и ветреной палубе. «Ты для него всего лишь предмет», — лекторским тоном произнес Мейер.

Моя голова моталась из стороны в сторону, как у мертвеца. Когда она перекатилась к нему, я его увидел. Он сидел на краю кровати, уткнувшись головой в колени, издавая тихое, монотонное мычание.

Потом встал и, превозмогая боль, прошел в миллиметре от меня, согнувшись пополам, и открыл дверь ванной. Я пошевелил пальцем, потом всей рукой. Потер правое колено. С трудом перевернулся на живот, уперся руками в пол, поднял восемь тонн веса на четвереньки, дотянулся до спинки кровати и, цепляясь за нее, встал на макаронообразные ноги. Повернулся и заглянул в ванную. Он стоял, склонившись над раковиной. Обхватив себя одной рукой, он держал в другой сочащуюся водой куклу с болтающимся внизу блоком.

Его рот то открывался, то закрывался, но до меня не доносилось ни звука. Жизнь опять возвращалась в мускулы. Казалось, он так и окаменел там, не замечая меня, не замечая ничего вокруг. Я встал на пороге. В метре от меня на уровне груди выступала полочка. Я снял с вешалки полотенце, плотно обмотал правый кулак и, ввинчивая каблуки в пол, принялся раскачивать свой торс из стороны в сторону, кулак двигался в двадцати сантиметрах, потом все дальше и дальше от точки будущего удара, а потом я ринулся вперед, едва не проехав коленями по полу. Он сделал шаг в сторону и беспомощно упал, ударившись лбом о кафель…

Я нашел пояс под кроватью. Второй ремешок оборвался. Уже собираясь уходить, напоследок огляделся. Я засунул его в постель в той же позе, что и застал. Дыхание звучало так же ровно. Единственный ремешок плотно и надежно удерживал пояс у меня на талии. Под рубашкой. В руках я держал обе части куклы. Темноволосая головка закатилась в угол, но когда я принялся искать ее, корабль тряхнуло, и она выскочила оттуда мне навстречу. Я выпустил воду из раковины. Он никогда не узнает, что из случившегося произошло в действительности.

Весна подходила к концу. По-тропически раскаленное майское солнце жгло голые плечи. Пот заливал лицо. Недавно в рубке со стороны ветрового стекла я обнаружил на передней панели отвратительную гнилую проплешину и целую неделю старался об этом не вспоминать, но потом все-таки достал инструменты, несколько кусочков отличного красного дерева и принялся выпиливать поврежденную часть ножовкой.

Выравнивание и полировка при подгонке новых частей дело весьма и весьма кропотливое. К потным рукам и груди прилипли опилки. Меня поддерживала мысль о темных и прохладных бутылках пива «Дос экьюс», ожидавших меня внизу в ящике из нержавейки. Да полное нежелание тащиться из Бахья-Мар на общий пляж, где мягкий восточный ветер срывал белые барашки с голубых волн.

А еще меня поддерживало сознание того, что этим летом Макги может расслабиться. Особой роскоши не предвидится: средств маловато. Но разумное ведение хозяйства позволит пережить лето, оставив нетронутым основной фонд, чтобы потом, осенью, финансировать какую-нибудь операцию.

Надо было как следует отдохнуть. Механизм из-за плохого обращения изношен. Жирок на талии, дрожание рук, дурной вкус во рту по утрам. Тяжесть в костях и мускулах. Одышка. Каждый раз волнуешься: удастся ли вернуть прежнюю форму? Вернуть прекрасную упругость, ловкость и неутомимость. И вес не больше восьмидесяти двух, и гнусную привычку петь по утрам под душем, и убеждение в том, что каждый день несет с собой массу чудес.

И еще мне хотелось бы провести это лето в одиночестве. Слишком много было чрезмерно пылких бесед, полуночных сговоров и мелких грязных посягательств, к которым я оказывался абсолютно не готов. Розовая метка сантиметров на пятнадцать ниже подмышки служила напоминанием о моем везении. Не соскользни нога как раз в тот Момент, когда…

Натыкаясь на ребро, лезвие ножа издает такой противный и вместе с тем такой близкий тебе звук, что еще с десяток ночей будешь пробуждаться в холодном поту.

Я отлично подогнал самый крупный кусок, просверлил отверстие и как раз ввинчивал на место большие бронзовые винты, когда услышал глухой робкий зов со стороны пристани:

— Трэв! Ты здесь, Трэв? Эй, Макги!

Я повернулся, перешел на кормовую часть верхней палубы и взглянул сверху на пристань. На меня смотрел высокий, хилый, болезненного вида парень в мятом, коричневом, явно великоватом для него костюме. На лице его то появлялась, то исчезала беспокойная улыбочка. Улыбка попрошайки. Так смотрят собаки в тех краях, где их принято бить.

— Как дела, Трэв? — спросил он.

Я уже совсем было собрался спросить, кто он, собственно говоря, такой, как вдруг, невероятно потрясенный, сообразил, что это страшно изменившийся Артур Уилкинсон.

— Привет, Артур.

— Можно мне… Можно, я поднимусь на борт?

— Что за вопрос? Конечно.

Трап и без того был спущен. Он поднялся, шагнул на заднюю палубу, пошатнулся, попытался мне улыбнуться, сгреб руками воздух и со стуком рухнул на тиковые доски. Я в два прыжка очутился рядом и перевернул его на спину. Падая, он здорово содрал кожу под глазом. Я нащупал у горла пульс. Медленный и ровный. Подошли две толстые девчонки и, хихикая, уставились на палубу.

— Смотрите-ка, какой пьянчуга забавный! Как по телеку…

Я открыл заднюю дверь салона, подхватил Артура и затащил внутрь. От него несло вроде бы мочой. Я доволок его до гостевой каюты и уложил на кровать. От кондиционеров по потной коже пробегал холодок. Я попробовал лоб Артура. Похоже, это не лихорадка. Никогда еще не видел человека, который так сильно изменился бы за год.

Он стал хватать ртом воздух, открыл глаза и попытался сесть. Я уложил его.

— Артур, тебе плохо?

— Такое ощущение, что слабость какая-то. Похоже, я в обморок упал. Извини. Я вовсе не хочу быть…

— В тягость? С головной болью? Да пошли ты эти приличия подальше, Артур.

— Да, Макги, ты, похоже, всегда ищешь слабый проблеск воли, хоть какие-нибудь остатки клыков у самой покорной собаки в городе. А я всегда вежлив, — сказал он безо всякого вызова в голосе. — Ты же, Трэв, это знаешь. Очень вежлив. — Он оглянулся. — Даже… Даже когда он убивал меня. Мне кажется, я был очень, очень вежлив.

Потом он затих, словно вышел весь пар, глаза были полуприкрыты. Я опять приложил кончики пальцев к его горлу. Пульс по-прежнему прощупывался.

Пока я размышлял, какого черта делать дальше, он опять сел и нахмурился.

— Не могу я с такими людьми справляться. Она наверняка знала об этом. Наверняка знала обо мне с самого начала.

— Кто пытался тебя убить?

— Боюсь, что сейчас это не столь уж и важно. Если бы не он, так сделал бы следующий или тот, кто за ним. Дай немного отдохнуть, и я пойду. Незачем было приходить к тебе. Это тоже я должен был понять.

Внезапно до меня дошло, почему от него так воняет. Немного похоже на запах свежевыпеченного хлеба, но совсем не такой приятный. Это была вонь истощения, потных испарений тела, питающегося лишь внутренними ресурсами.

— Заткнись, Артур. Ты когда в последний раз ел?

— Точно не могу сказать. Кажется… Не знаю.

— Оставайся где лежишь, — велел я.

Потом отправился на свой камбуз, обитый нержавейкой, заглянул в кладовку, достал банку чистого, крепкого английского бульона, вылил в кастрюлю и включил плиту на полную мощность. Когда плита разогрелась, я снова заглянул к нему. Он улыбнулся — нервно и судорожно. Щека подергивалась тиком, глаза наполнились слезами. Я вернулся к бульону. Налил его в кружку, потом, немного поколебавшись, отпер шкаф с выпивкой и добавил добрую порцию ирландского виски.

Я помог ему сесть и убедился, что он способен удержать кружку, потягивая бульон.

— Хорошо.

— Не спеши, Артур. Я сейчас вернусь.

В роскошной ванной, устроенной прежним владельцем «Дутого флэша», я быстро смыл под душем пот и опилки, переоделся в летние брюки и рубашку с короткими рукавами и снова заглянул к нему. Кружка была пуста. Он немного порозовел. Я открыл долгожданную бутылочку темного пива, вошел и уселся у него в ногах.

— Черт побери, Артур, что ты с собой сделал?

Он сник.

— Наверно, слишком много всего.

— Может, я не так спросил. Что с тобой сделала Вильма?

И снова слезы бессилия.

— О Боже, Трэв, я…

— Ладно, вернемся к этому позже. Раздевайся и прими горячий душ. Потом съешь пару яиц. А затем поспишь. Хорошо?

— Я не хочу быть…

— Артур, ты начинаешь действовать мне на нервы. Заткнись.

С того вторника Артур не исчез с моего горизонта. Скорее знакомый, нежели друг или приятель. Мне кажется, границей понятий служит общение. Друг — это кто-то, кому можно высказать любую пришедшую в голову чушь. Со знакомыми ты навечно обречен помнить об их слегка идеализированном представлении о тебе и поддерживать этот имидж, поэтому все, что говоришь или делаешь, внутренне редактируешь, дабы соответствовать образу, сложившемуся у них в мозгу. Многие семьи состоят из знакомых. Можно провести с человеком всего три часа жизни и обрести друга. А иной в течение тридцати лет остается знакомым.

Пока Артур спал, я покопался в самых дальних ящиках нижней секции шкафа и разыскал тот маленький драный чемоданчик, о котором вспоминал все это время. Купленная одной девушкой одежда для того варианта Макги, какой я представлял собой много лет назад, когда прятался от охотившихся за мной и боялся, что вонь от моей гноящейся ноги наведет их на след. Двоих из них я убил, будучи в бреду. Не помню, как она дотащила меня до больницы. Позднее узнал, каким образом ей удалось упросить хирургов не отнимать ногу. Теперь на этом месте бледная, глубоко вдавленная канавка вроде трещины, идущая вниз до середины правого бедра. Никакие функции не нарушены. Но иногда, при сильной лихорадке, вдруг замерцают перед глазами матовые ворота, заговоришь с мертвым братом и изредка посмотришь вверх из темного колодца на лица медиков, склонившихся над кроватью.

Там лежала одежда, которую она мне принесла, одежда, в которой я въехал в призрачный мир живых, одежда, в которой я, ощущающий себя высотой в три метра и толщиной в пять сантиметров, впервые заковылял по полу, уверенный, что если рухну с костылей, то разобьюсь, как стеклянный аист. Эта одежда прекрасно подойдет Артуру в его истощенном состоянии, ну разве что она чуть-чуть заплесневела от долгого хранения. Хозяйственно настроенный, я встряхнул ее, думая о деньгах, которые абсолютно законно похитили у мертвого брата. Это способ Макги проводить время в одиночестве среди людей, на которых нет необходимости реагировать. Артур не совсем удовлетворял этим требованиям.

Когда стемнело, я снял проветренную одежду, отнес вниз и сложил на стуле в каюте для гостей. Он приглушенно посапывал. Я прикрыл дверь, плеснул себе «Плимутского джина» со льдом, задернул занавески в салоне и разыскал номер телефона Чуки Мак-Колл. Никто не ответил. Я не видел ее и ничего не слыхал о ней месяца два. Потом попытался дозвониться Хэлу, бармену на Милли-О-Бич, хорошо осведомленному о перемещении наших цыганок-кочевниц от индустрии развлечений. Хэл сказал, что до первого мая, пока они не закрылись, она работала в «Кирпичном зале», а теперь по субботам ведет час занятия танцем на «Клак-ТВ». Но ему доподлинно известно, что она готова снова собрать свою шестерку и начать выступления в «Багамах» на Милли-О-Бич с пятнадцатого ноября.

— Хэл, а Фрэнк Деркин еще не вернулся?

— Еще не вернулся? Можешь не ждать его. Ты что, не слыхал, на чем его поймали?

— Только то, что он в пролете.

— Это было нападение с попыткой убийства или преступное нападение, как там они его называют. От трех до пяти лет в тюрьме Рейфорд. И готов поспорить, Фрэнк их там так здорово затрахает, что ему все пять накрутят. Чук его навещает раз в месяц. Приходится далеко ездить. А уж такая женщина могла бы себе найти кого-нибудь получше, Макги, ты-то знаешь. Моложе-то она не становится.

— Моложе? Черт, да ей самое большее двадцать пять.

— Десять лет на эстраде. И когда Фрэнки Деркина выпустят, будет тридцать. Сложи сам, Трэв. Будь у меня желание поймать ее вечером, я бы остановился на Мюриел Гесс, скорее всего она у нее. Поищи в справочнике. Они вместе работают над программой, с которой она будет выступать осенью.

Я поблагодарил его и позвонил Мюриел. Чук была там.

— И что ж у вас на уме, незнакомец?

— Хочу угостить танцовщицу бифштексом.

— Обеих?

— Нет, если тебе удастся.

Последовало долгое молчание в зажатой ладошкой трубке, а потом она сказала:

— А какого рода место, Трэв?

— В «Открытом круге»?

— Ну! Мне придется заехать к себе и переодеться. Как насчет того, чтобы подъехать ко мне и выпить по рюмочке? Минут через сорок?

Я побрился, переоделся и оставил Артуру записку на случай, если он проснется. Моя «Мисс Агнесс», голубой, оттенка «электрик» «роллс-ройс», которую я, побеседовав по душам с одним отчаянным идиотом, выписывающим квитанции, забрал с платной стоянки, была припаркована поблизости. Старушка еще не настолько дряхлая, чтобы голосовать у обочины, но близка к тому. Зажигание включилось от одного прикосновения, и я поехал по набережной туда, где мисс Мак-Колл жила в дальнем крыле мотеля, столь почтенного, что давным-давно перешел из разряда временного жилища в ранг постоянного места жительства с так называемыми двухкомнатными квартирами. Закутанная в халат, пахнувшая мылом и паром, она по-сестрински чмокнула меня и велела смешать ей бурбон с водой. Я передал ей бокал.

Спустя в меру короткий промежуток времени она вышла в туфлях на высоком каблуке и блеклом зеленовато-сером платье.

— Макги, по-моему, я согласилась только потому, что с немногими знакомыми могу позволить себе высокие каблуки. — Она оглядела меня. — Что-то ты больно потяжелел.

— Спасибо. Я и чувствую себя изрядно потяжелевшим.

— А ты собираешься что-нибудь предпринять?

— Уже начал.

— С бокалом в руке?

— Я немного медленно раскачиваюсь, но, вообще-то, из тех, кто худеет от зарядки. Не так уж и поздно. Но дальше — больше. А ты, Чук, отнюдь не выглядишь слишком потяжелевшей.

— Потому что я все время над этим работаю.

Она действительно была в форме. «Такая женщина», как сказал бы Хэл. Метр семьдесят пять, пятьдесят пять килограммов, размер примерно 96-62-96, и каждый сантиметр твердый, лоснящийся, подвижный, живой и в идеальном состоянии, какое бывает лишь у преданных своему делу профессиональных танцоров, цирковых гимнастов, акробатов и комбатов-десантников. Так и слышишь работу невидимого мотора. Сердце бьется ровно. Экстраординарные легкие. Белки глаз голубовато-белые. Не красавица. Черты лица слишком энергичны и тяжеловаты. Тяжелые брови. Волосы жесткие, черные и лоснящиеся, как у скаковой лошади. Индейски-черные глаза, курносый нос, большой широкий рот. Симпатичная неординарная человеческая особь. Когда ей было пять, ее отдали в балет. В двенадцать она вымахала слишком длинной для любой труппы. В пятнадцать, выдавая себя за девятнадцатилетнюю, пела в хоре бродвейского мюзикла.

Пока я подливал по новой порции, она рассказала, что они с Мюриел придумали вариации музыки и ритмов на тему «Новой нации». Объяснила, что это придаст им некоторую экзотику, даст возможность сделать кое-какие хорошенькие костюмы и кое-какую сексуальную хореографию. Мы присели допить то, что осталось в бокалах. Она сказала, что Уосснер, новый управляющий, собирается в следующем сезоне выпустить их маленькую труппу на сцену без лифчиков и теперь прощупывает почву, чтобы выяснить, насколько за это надают по шее. Сама она надеется, что это не пройдет, потому что иначе придется либо увольнять двух хороших девушек, которых она уже наняла, либо уговаривать их на накладной бюст и грим.

— Всякие там позы, затемнения и прочая дребедень, — пояснила она, — это совсем не то. Просто задираешь подбородок, слегка выгибаешь спину, расправляешь плечи. Но я все время пытаюсь объяснить мистеру Уосснеру, что танцы — это кое-что еще. Боже мой, такие шаги в быстром темпе, и потом вдруг понимаешь, что со стороны смотришься как комик в кино. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Если он думает, что это пойдет, так все, что ему нужно, — это найти пару больших и глухих кобыл, просто поставить их, скажем, на возвышении на сцену и медленно поворачивать под слабыми прожекторами.

Когда я согласился, последовало заключительное молчание под выпивку, а я знал, что должен что-нибудь сказать о Фрэнке Деркине. Словно меня заставляли обсуждать притирания с человеком, страдающим неизлечимой кожной сыпью.

— Мне очень жаль, что Фрэнка упекли, как я слышал, надолго.

Она вскочила и наградила меня взглядом, которым, наверное, глядел замученный Кастер, перед тем как его изрубили на куски.

— Черт побери, это же несправедливо! Этот парень был тот еще умник, а Фрэнки вовсе не был ему должен пятьдесят долларов. Это ошибка. Когда он там, на стоянке, за ним погнался, Фрэнки хотел только попугать его. Но он прыгнул не в ту сторону, и Фрэнки на него налетел. Трэвис, поверь мне, они засудили его за остальные разы, когда он попадал в беду. А ведь это антиконституционно, правда? Правда ведь?

— Не знаю.

— У него просто нрав крутой. Прямо в зале суда придушить судью! Поверь мне, он сам свой злейший враг. Но все равно это совершенно несправедливо.

Что можно ей ответить? Посоветовать забыть его? Так она взорвется и в глотку вцепится. Единственно когда она пыталась забыть — это недолгие периоды после диких ссор. Держал ее на крючке обещаниями жениться. Считал себя ловкачом, но в большинстве сделок умудрялся обхитрить самого себя. А потом кусал локти. Я сказал бы, ему грех жаловаться на судьбу, потому что его давным-давно следовало посадить за решетку или поджарить как убийцу, если бы он в ряде известных мне случаев не добивался своих заветных желаний. Как-то раз я видел его в ярости. Бледно-голубые глаза побелели до цвета молока. Плебейская физиономия стала дряблой, как суфле. И, рыча с каждым выдохом, он бросился на моего друга, пытаясь убить его. И убил бы, будь они вдвоем. А поскольку он не стоил того, чтобы ломать о него костяшки пальцев, я взял гарпун, с которым хожу на зубастую рыбу, и врезал ему по черепу. После трех ударов он все еще пытался доползти до горла Мака, но четвертый его утихомирил. Придя в себя, он, похоже, с трудом сфокусировал свой взгляд, как человек, переболевший тяжелой лихорадкой. И не испытывал ни малейшего душевного дискомфорта.

— Как он это переносит?

— По-настоящему тяжело, Трэв. Все время повторяет мне, что не выдержит, что должен что-то сделать. — Она вздохнула. — Но он ничего не может поделать. Может… выйдет оттуда созревшим, чтобы остепениться. Пойдем отсюда.

«Мисс Агнесс» беззвучно перенесла нас на большой остров, к «Открытому кругу» — ресторану, разукрашенному ширпотребом техасских народных промыслов, охотничьими рогами, тавро для клеймения скота, лошадиной сбруей, свернутыми кольцом лассо и кнутами. Но кабинки там уютные, обиты мягкой тканью, освещение слабое, а бифштексы большие и сочные. Чук заказала себе настолько «с кровью», что я порадовался слабому свету лампы. Еще немного денег из фонда спасения Артура я вложил в бутылку бургундского. Я видывал, как Чук ест в самых разных условиях. Но со мной она могла вести себя естественно и есть деловито, увлеченно, с восхищенным молчанием батрака или подсобного рабочего, вгрызающегося, ничего не видя и не слыша, в даровой поджаристый и прекрасно приготовленный кусок, чтобы в конце, откинувшись назад, отодвинуть пустую тарелку и одарить меня отсутствующей мечтательной улыбкой, подавляя сильную отрыжку.

Выждав подходящий момент, я спросил:

— Сделаешь мне небольшое одолжение?

— Все, что угодно, Трэв, солнышко.

— Я хочу подбросить тебе одного гадкого утенка, который только что объявился. В ужасном, ужасном состоянии. Ну, для тебя это будет что-то типа «воспоминаний о добром старом времени».

— Кто?

— Артур Уилкинсон.

По-моему, прежде чем она разозлилась, во взгляде мелькнула нежность. Она наклонилась ко мне через стол:

— Я тебе скажу, чем я никогда не была. Мусорным ведром. Местом, куда сбрасывают объедки.

— Не кипятись, Чуки. Кто у тебя в труппе самый наивный цыпленок?

— Что? Ну… Мэри Ло Кинг.

— Она помолвлена с кем-нибудь?

— Вроде того. И что из этого?

— Теперь предположим… На нее набросится с воплями Рок Хадсон[16], все пушки палят. Что сделает Мэри Ло?

Чук хихикнула.

— Бог ты мой! Повалится на спину, как мертвая букашка.

— Я в невыгодном положении. Мне ведь так и неизвестно, какого статуса ты добилась в отношениях с Артуром. Как сама прекрасно знаешь, он об этом никогда не трепался. Могу только догадываться, что все осталось в довольно сыром состоянии.

Она рассматривала собственные ногти.

— Тогда Фрэнки, перед тем как уехать, всю мою квартиру разнес на куски. Всю. Даже альбом газетных вырезок изорвал. Сказал, чтобы до конца своей жизни и смотреть на него не смела. А я даже не помню, из-за чего поссорились. Ну хорошо, я нуждалась в ласке. Не в сексе. Я не холодная, может, в чем-то, напротив, даже слишком. Но, черт побери, я всегда могу поставить старую пластинку, раскопать свои старые номера и форму для тренировок, уработаться за несколько часов и спать как младенец. — Она бросила на меня быстрый взгляд исподлобья. — Скажу тебе откровенно. Надо, чтобы иногда рядом был кто-нибудь близкий. И незачем приплетать что-то еще. Наверное, я просто использовала его, чтобы отойти от своей любви к Фрэнки. Сперва выплакала ему все свои дурацкие горести. И мы стали совершать совместные прогулки. А одну из таких прогулок закончили у меня в постели. И если бы я оставила все на усмотрение Артура, мы никогда там не оказались бы. Пришлось помочь ему, а то он просто не успевал понять, что я делаю. Ты меня знаешь, Трэв. Я не развратница. Мне кажется… Если бы я преподавала в третьем классе школы, все было бы иначе. Но при моем роде занятий… считается, что все делается решительно и недвусмысленно. Знаешь ведь?

— Знаю.

На какое-то мгновение у меня возникло чувство, будто я проигрываю и зря трачу время. Слишком велики ее проницательность, врожденный ум и понятливость. Да еще и умение забывать о себе, цельность натуры и чувство собственного достоинства, столь редкие в наше время. Начинаешь задумываться над тем, чем могло стать существо с такими богатыми возможностями, избери она другое направление в жизни. Слишком много хороших людей так и не находят себя до конца дней.

Эта мысль вызвала небольшой резонанс и в моих собственных чувствах. Потому что я тоже так и не нашел своего настоящего призвания. Пришлось остановиться на своем способе вести бурное существование, шатаясь по празднику жизни, пока золотые запасы не подходят к концу, а затем снова идти на риск, пытаясь настричь шерсти с самих виртуозов стрижки, вырвать украденный кусок мяса — украденный, как правило, вполне законно — прямо из челюстей биндитов, а потом делить спасенное пополам с жертвой, которая без помощи Макги осталась бы ни с чем, что, как я довольно часто напоминаю, гораздо меньше, чем половина.

Это не очень-то почтенное призвание. Так что будем называть мое занятие просто способом зарабатывать на жизнь. Временами я ощущаю очень слабые отголоски психоза странствующего рыцаря. И пытаюсь извлечь из этого побольше. Но ведь у каждого чулан полон кружев, щитов и прочего турнирного снаряжения. Парень, продающий вам страховку, чувствует дыхание своего собственного тайного дракона. И его собственная Прекрасная Дама вдохновляет его с замковой башни.

Может быть, где-то на моем рискованном пути я и мог свернуть в сторону, выбрать другой маршрут. Но со временем входишь во вкус охоты. Становится интересно, как скоро и близко сможет подобраться к тебе следующий. А после этого просто необходимо увидеть все собственными глазами. И ничто так не притупляет рефлексы, как тяжесть закладных, сдерживающие импульсы, супружеское удовлетворение, регулярные проверки и бесцельное хождение по собственной лужайке.

Но теперь вольных стрелков классифицируют. Безо всяких больших теорий, диодов, подключения проводочков и порядковых номеров, их просто-напросто честно раскладывают по полочкам, регистрируют в журналах, подключают к сигнализации со звонками во всех коридорах. Еще несколько лет — и для таких, как Макги, просто места свободного не останется. Их будут хватать, тащить куда-то, приспосабливать к реальности и ставить на какую-нибудь полезную работу в одном из крохотных кубиков-ячеек гигантской конструкции.

Так спрашивается, кто ты такой, чтобы рассуждать о более полной жизни для мисс Чуки Мак-Колл?

— А у тебя могло что-то получиться с Артуром? — спросил я.

Она пожала своими сильными плечами:

— Он почти на пять лет старше меня, но казался совсем ребенком. Не знаю. Такой внимательный и такой… благодарный. Он мог стать еще лучшим любовником. Только нужно было, как в первый раз, предоставить ему возможность считать, будто это его идея. Трэв, ну, как на духу, что я должна была сделать? Попросить его: пожалуйста, поезжай со мной в Джэксонвилл? Хочу сказать, у меня тоже есть гордость. Он хотел поехать, но считал, что это неправильно. Я хотела, чтобы он поехал. Наверно, это было так, словно я по кирпичику складывала стенку, заделывая пролом, который оставил Фрэнки. Может, мы и могли тогда сложить достаточно высокую и толстую стену. А может, и нет. Может, с возвращением Фрэнки для меня все обернулось бы точно так же, как всегда. Есть Артур или нет Артура, Фрэнки пальчиком поманил бы — и я на четвереньках поползла бы. Я так и не узнаю, поползла бы или нет, потому что Артур со мной не поехал, так что у нас не было трех недель там. И не было еще четырех месяцев после, до того, как вернулся Фрэнки, больной, разбитый и злющий, словно корзина змей. Я вернулась, а Вильма припечатала Артура к стойке бара, и этот сукин сын пожал мне руку, словно имени моего вспомнить не мог. Для меня гордость — не пустое слово. Я не собираюсь брать на себя эту чертову спасательную миссию, Трэв. Можешь мне поверить. Так что подыщи ему где-нибудь другую мамочку. Он сам сделал дурацкий выбор.

— Хорошо. Я твою позицию понял и уяснил. Но ты просто подойди как-нибудь к яхте и взгляни на него разок.

— Нет уж! Со мной этот номер не пройдет. Однажды у меня в Экроне в гримерной тьма-тьмущая мышей развелось, и я поставила мышеловку. И все, что из этого вышло, — так это то, что попался один крохотный покалеченный ублюдок, и три недели спустя, после того как я его на ноги поставила, он до такой степени избаловался, что ореховое масло у меня с пальца слизывал. Так что, Трэв, я к Артуру и близко не подойду.

Когда я вместе с Чуки вернулся на «Дутый флэш», Артур лежал так же, как я его оставил. Записка тоже была не прочитана. Я включил верхний свет и услышал, как Чуки судорожно глотнула воздух. Сильные холодные пальцы впились в мою ладонь. Взглянув на ее задумчивый профиль, я заметил, что загорелый лоб сморщился, а белоснежные зубки прикусили нижнюю губу. Я выключил свет, развернул ее, и мы вышли в салон, отгородившись от Артура двумя закрытыми дверями.

— Ты должен вызвать к нему врача! — негодующе заявила она.

— Возможно. Попозже. Лихорадки нет. Он отошел, как я тебе уже сказал, но говорит, что просто чувствует слабость. Я считаю, это от недоедания.

— Может, у тебя и лицензия на врачебную практику имеется? Трэв, он так жутко выглядит! Как скелет, будто не спит, а уже умер. Откуда ты знаешь?

— Что знаю? Что он спит?

— Но что могло с ним произойти?

— Чук, он был очень милым парнем, но не думаю, чтобы обладал нашими с тобой способностями к выживанию. Он — типичная жертва. Его мышеловкой была Вильма, и никому дела не было, покалечит его или нет. И никакого орехового масла. У нас был один такой в Корее. Большой, деликатный, только что выпущенный из школы в Хилл. И все, начиная с командира взвода, пытались заставить этого птенца опериться до того, как ему прищемят хвост. Но как-то раз дождливым днем он услышал ложный вопль, к которым мы все привыкли, и, приняв за чистую монету, бросился на помощь, где его и прошило очередью от горла до самого паха. Я об этом услышал и прибежал как раз тогда, когда носилки затаскивали в джип. Как раз в это время он умер, и в его застывшем взгляде не было ни боли, ни злости, ни сожаления. Он просто выглядел страшно озадаченным, словно пытался вписать это маленькое происшествие в ту систему, которой его так хорошо обучили дома, и никак не мог это сделать. Вот такие шутки играет судьба с искренними людьми.

— Нам следует убедиться, что с Артуром действительно все в порядке.

— Пусть выспится. Виски с содовой хочешь?

— Не знаю. Нет. То есть да. Хочу еще раз взглянуть на него.

Минут через пять я прокрался на цыпочках по коридору почти до самого конца. Дверь каюты для гостей была закрыта. Я услышал ее голос, но не мог разобрать слов. Ласковый голос. Он кашлял, отвечал ей и снова кашлял.

Вернувшись в салон, я включил проигрыватель на малую громкость, достаточно малую, чтобы не заревели мои огромные усилители. Потом вытянулся на большой желтой кушетке, потягивая виски с содовой, слушая напоминающий китайскую головоломку струнный квартет холодного как лед Баха и злорадно улыбаясь тому, как удачно я разрешил проблему Артура.

Чуки присоединилась ко мне минут через двадцать. Лучезарно улыбающаяся, с заплаканными глазами и гораздо менее уверенная в себе, чем ей обычно свойственно. Усевшись на краешек кушетки у меня в ногах, она сказала:

— Я дала ему теплого молока, и он снова заснул.

— Вот и прекрасно.

— Мне кажется, это просто от переутомления, от недоедания и больного сердца, Трэв.

— И я так решил.

— Бедный бессловесный ублюдок. Выведен из высшей лиги.

Я достал виски из морозилки и отнес ей стакан. Чук отпила глоток.

— И больше ты, конечно же, ничего сделать не можешь? — сказала она.

— Пардон?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

— Вернуть все, разумеется. Они его до нитки обчистили. Не зря же он именно к тебе и пришел.

Я вскочил, подошел к проигрывателю и вырубил мистера Баха. Остановился перед Чук:

— Теперь подожди минутку, женщина. Помолчи…

— Да Бога ради, Макги, не смотри на меня так, словно собираешься затрубить, как раненый лось. Мы однажды беседовали о тебе.

— Разъясни.

— Он спрашивал о тебе. Ты понимаешь. Чем ты занимаешься. Ну и я его как бы просветила.

— Как бы просветила?

— Ну, только сказала, что ты вмешиваешься, когда люди остаются ни с чем, и оставляешь себе половину того, что удалось спасти. Макги, а почему, по-твоему, он пришел прямо к тебе? У тебя есть какие-нибудь другие соображения подобного рода? Как ты думаешь, почему это бедное, избитое создание проползло через весь штат и рухнуло у тебя на пороге? Наверное, ты не сможешь отказать ему.

— Я могу все хорошенько выяснить, солнышко.

Молчание. Она допила. Со стуком поставила пустой стакан. Встала с кушетки, приблизилась ко мне почти вплотную, руки в боки. Высокая, с горящими глазами.

— Тем, что приехала сюда, я сделала тебе одолжение? — спросила она почти шепотом. — Так вот, ты у меня в долгу за это и еще за два случая, которые я тоже могу припомнить. Хочешь, чтобы я сама это сделала? Ты ведь знаешь, я и сделаю. Но я прошу заняться этим тебя, сопляк ничтожный, лентяй противный. Они его по стене размазали, в дерьме вываляли. И ему больше некуда податься. — Подчеркивая каждое слово сильным постукиванием костяшками пальцев по моей груди, она внушительно выговорила: — Ты поможешь этому человеку.

— Теперь послушай…

— И я тоже хочу принять в этом участие, Трэв.

— Так вот, я не собираюсь…

— Первое, что нам нужно сделать, — это поставить его на ноги и вытянуть из него всю информацию, какую только удастся.

— А как же твои еженедельные телевизионные?..

— Я опережаю график на две передачи и могу съездить туда, чтобы отснять за день еще три. Трэв, они ему ни гроша не оставили. Это было что-то типа земельных махинаций. Где-то под Неаполем.

— Может, ближе к осени…

— Трэвис!

В субботу днем на верхней палубе я вытянул из Артура остальные подробности. Чук жирно смазала ему кожу специальным кремом от солнца. Сама она использовала перила верхней палубы в качестве пыточного станка, и я с удовольствием уселся к ней спиной, чтобы этого не видеть. Я вынес такие испытания за этот день, что смотреть на нее было больно. Сквозь монолог Артура до меня доносились иногда ее шумные от усилий вдохи и выдохи, треск натянутых до предела связок, и надо сказать, даже этого хватало, чтобы немного испортить настроение.

Беседа с молодым юристом не принесла Артуру ни малейшего успокоения. Когда он предложил Крейну Уаттсу продать свою долю в синдикате за двадцать пять тысяч долларов, тот ответил, что его это вряд ли заинтересует. После чего Артур в приступе полного отчаяния решил разыскать Буна Уаксвелла и узнал, что тот живет в Гудланде на острове Марко. На свои последние гроши, оставшиеся от поездки в Сарасоту, Артур доехал на автобусе до поворота к Марко и, проголосовав на шоссе, поймал машину до моста, а затем отправился пешком в Гудланд. На бензоколонке ему рассказали, как отыскать коттедж Уаксвелла. Он добрался туда на закате. Это было одинокое строение в конце грязной дороги, скорее напоминавшее закусочную, нежели коттедж. Во дворе бледно-серый седан. Кантри по радио звучало так громко, что они даже не услышали, как он поднялся на крыльцо и, заглянув сквозь стеклянную дверь внутрь, увидел Вильму: голую, взъерошенную, разметавшуюся во сне на кушетке. И с отчетливой ясностью вспомнил, как покоилась ее белокурая головка на сувенирной подушечке из Рок-Сити. Бу Уаксвелл, в одних трусах, сидел, привалившись к приемнику, с бутылкой, поставленной на пол между ног, и пытался подобрать на гитаре мелодию, которую слушал. Заметив Артура, он усмехнулся, подошел, ухмыляясь, к стеклянной двери, открыл ее, оттолкнув при этом Артура, и поинтересовался, что ему нужно. Артур сказал, что хочет поговорить с Вильмой. Уаксвелл возразил, что в этом нет никакого смысла, потому что Вильма взяла временный развод в стиле кантри.

Потом появилась Вильма, встала за спиной Уаксвелла, лицом к закату. Ее маленькая, нежная мордашка отекла от сна и пресыщенности, взгляд после постели и бутылки был пуст. Она закуталась в грязный халат, подлезла под тяжелую лапу Бу Уаксвелла и смотрела на него со спокойным, почти тупым безразличием, выхваченная последним лучом угасающего дня из сгущающейся в комнате тьмы.

Он сказал: как странно, что в памяти так живо отпечатались такие мелкие детали, как тщательно вытатуированное бледно-синее изображение орла, сжимавшего в когтях бомбу, взмахивающего крыльями при колыхании мускулов поднятой руки Уаксвелла. Неровное темно-розовое пятно засоса на нежной шее Вильмы. И крохотные радужные блики от бриллиантиков в часах и на ее запястье — часах, которые, по ее словам, она продала в Майами.

Тогда он понял, что от начала до конца не было ничего, кроме лжи, лжи настолько постоянной, что больше не оставалось ничего, во что можно было бы верить. Как большой исстрадавшийся ребенок, он бросился на Уаксвелла, но, не успев нанести ни единого удара, был отброшен назад, втиснут в угол между перилами и опорой крыльца и, чувствуя однообразные молотящие удары в живот и в пах, увидел в дверном проеме за прилежно работающим плечом Уаксвелла маленькую женщину, которая, оттопырив нижнюю губу, обнажающую маленькие ровные зубки, удовлетворенно наблюдала за ними. Потом перила проломились, и он пролетел вниз, во двор. Он тут же встал и медленно побрел обратно тем же путем, каким пришел сюда, спотыкаясь и обеими руками ухватившись за живот. У него было такое чувство, что только немыслимая боль в животе удерживает его на этом свете. Шел на ватных ногах, его мотало из стороны в сторону, и где-то посреди этой грязной дороги, ведущей к коттеджу, он рухнул. Встать не смог. У него было такое чувство, словно что-то вздымается и опускается внутри, а жизнь теплой струйкой вытекает из тела. Комары, так густо роившиеся вокруг, что он дышал ими, выдыхая из носа и сдувая с губ, не давали уснуть. Он подполз к дереву, подтянулся, встал и пошел дальше, из последних сил пытаясь чуть-чуть распрямиться. К тому времени, когда добрался до моста, ему почти удалось встать во весь рост. Слева на западе мерцал розовый свет. Он начал долгий путь назад по шоссе, и в течение некоторого времени все было в порядке, а потом вдруг начал падать. Он сказал, что это было очень странно. Отошел подальше от середины дороги, а затем, когда перебрался на обочину, вдруг показалось, что темный куст бросился на него, и он, тяжело дыша, рухнул вниз.

Когда пытался подняться, около него притормозил старенький пикапчик. Оттуда вышли двое и осветили его ярким фонариком. Тогда, словно откуда-то издалека, он услышал, как они гнусаво и пренебрежительно обсуждают, насколько он пьян и от чего.

Из последних сил он отчетливо произнес:

— Я не пьян. Меня избили.

— Так что, мистер, нам взять вас с собой? — спросил мужчина.

— Мне некуда идти.

Когда предметы перестали расплываться перед глазами, он осознал себя сидящим между мужчиной и женщиной на переднем сиденье пикапа. Они повезли его к себе домой. На восток, по шоссе, до поворота на Эверглейдз-Сити, через Эверглейдз, и дальше на тот берег, где эти люди по имени Сэм и Лифи Даннинг жили с пятью детьми в вагончике и построенном рядом коттеджике со сборным гаражом. Позднее он узнал, что они ездили на берег острова Марко на пикник и, когда его подобрали, пятеро детей, пляжный инвентарь и вещи для пикника находились в задней части пикапа.

Сэм Даннинг работал на сдаваемом внаем катере клуба «Ружье и удочка» в Эверглейдз-Сити. Тогда был не сезон, и он на равных паях с партнером ставил сети и ловил на продажу рыбу, используя для этого старый ялик.

В течение трех дней Артур мог лишь ковылять, как старик. В желудке удавалось удержать только супы, которые варила для него Лифи. Он подолгу спал, чувствуя, что это отчасти результат побоев, а отчасти нервное истощение после того, что с ним приключилось. Ночью спал на матрасе в гараже, днем — в натянутом на заднем дворике гамаке, часто просыпаясь и замечая серьезно глядящих на него детей.

Лифи одолжила у соседа старую одежду, достаточно просторную, чтобы она подошла ему, а сама выстирала, вычистила и заштопала то, что было на нем. Насколько он помнит, она три дня вообще не задавала ему никаких вопросов и лишь на четвертый вышла во двор, где он гулял, чувствуя, что он стал более уверенно стоять на ногах. Там были разбросаны куски старой машины и лодочного двигателя, частично скрытые в нестриженой траве. Он сидел в тени дуба на перевернутом ялике, и Лифи наклонилась над ним, согнув руки в локтях и приблизив лицо. Это была поблекшая крепкая женщина с яркими глазами, одетая в штаны цвета хаки и голубую рабочую рубашку, уже заметно беременная.

— Кто вас избил, Артур?

— Бун Уаксвелл.

— Все эти Уаксвеллы просто злыдни, как мокасиновые змеи[17]. У вас есть где-нибудь кто-нибудь, к кому можно поехать?

— Нет.

— А кем вы в основном работаете?

— Ну… в магазине.

— Вас уволили?

— Я закрыл дело.

— Та одежда, что была на вас, хорошего качества. Поношенная, но хорошая. И разговариваете вежливо, как после хорошей школы. И культурно есть умеете. Мы с Сэмом осмотрели вашу одежду, но никаких документов у вас с собой не было.

— Там должен быть бумажник с водительскими правами и карточками и тому подобным.

— И может, еще с тысячей долларов? Если он и был у вас, Артур, то вы его выронили, всю дорогу падая. Все, что мы, и Сэм и я, хотели бы знать, нет ли к вам интереса у полиции, потому что они не больно ласковы к тем, кто пускает к себе таких пожить.

— Меня не разыскивают. Ни для допроса, ни для чего другого.

Она изучающе поглядела на него и сама себе кивнула:

— Ну, тогда ладно. Что вам, мне кажется, нужно — это какая-нибудь работа, чтобы накопить деньги на дорогу, и вы можете пока пожить здесь. А когда наберете денег, заплатите мне за постой. Я знаю, есть такие, которые просто так скитаются. Для молодежи это ничего, Артур, но для взрослого мужчины оборачивается кое-чем иным, и без постоянной женщины вы просто превратитесь в старого бродягу. Так что подумайте.

Сэм нашел ему работу по подготовке клуба «Ружье и удочка» к открытию сезона. Артур разослал необходимые бумаги. Бюрократические формальности, необходимые для получения водительских прав и выдачи дубликата карточки социального страхования, не заняли много времени. Когда он закончил работу в клубе, подыскал другую — простого рабочего на строительстве домов вблизи аэропорта.

Сэм Даннинг отгородил часть гаража, а Лифи поставила там койку, стол, лампу и сундук, задрапированный хлопчатобумажным лоскутом, подоткнутым под верхний край. После искренних и долгих препирательств он стал платить за еду и комнату двенадцать долларов в неделю. Она хотела десять, а он настаивал на пятнадцати…

Там, на верхней палубе, Артур задумчиво поведал, что это было странное время. Он никогда в жизни не занимался физическим трудом. Старший мастер несколько раз чуть не уволил его — за врожденную неловкость, пока он не приобретал простейших навыков. Зато потом, освоив эти премудрости, почувствовал, что работа доставляет ему удовольствие: он научился забивать гвозди без круглых, словно совиный глаз, следов вокруг шляпки, определять застывание цементного раствора до нужной кондиции. Отвечал, лишь когда к нему обращались. Сидел с детьми, когда Сэм и Лифи Даннинги уходили в субботу вечером. По выходным помогал приводить в порядок катер, а иногда работал у Сэма матросом, когда кто-нибудь нанимал судно. Он словно прятался от всего, что могло напомнить о прошлом, и в процессе этого становился кем-то другим. Артур почти ничего не тратил, копил деньги, не считая их. Он мог лежать на койке, ни о чем не думая. Когда мысли вдруг возвращались к Вильме или потерянным деньгам, гнал их от себя, погружался в успокоительную серость, чувствуя только, как подкатывает к горлу тошнота от невозможности избежать воспоминаний о Вильме. Временами просыпался от эротических снов, но они быстро блекли, оставляя лишь привкус во рту да ощущение ее кожи на ладонях.

В январе Лифи родила третьего мальчика. Артур подарил ей автоматическую стиральную машинку, не новую, но в хорошем состоянии. Они с Сэмом подключили ее к водопроводу и к сети накануне возвращения Лифи. Та была просто в восторге. Она стала относиться к Артуру еще теплее и вскоре в самой очевидной форме принялась сватать его к семнадцатилетней девушке по имени Кристина Кэнфильд, живущей ниже по улице. Кристина сбежала в Кристал-Ривер с рыбаком, ловившим под камнями крабов, а к Рождеству вернулась домой в одиночестве и беременная. Она была младшей из трех дочерей, две старшие вышли замуж и уехали, одна в Форд-Мьерз, другая — в Хомстед. Кристина была спокойной, приятной, медлительной девчушкой, часто улыбавшейся и всегда готовой расхохотаться. Рослая, светло-русая, по-детски хорошенькая.

— В доме, что Кобб Кэнфильд выстроил для своей Люси еще до того, как Томми получил хорошую работу в Форт-Мьерз, никто не живет. Ты мог бы неплохо устроиться, — говаривала Лифи.

— Слушай, ей же всего семнадцать!

— Она носит доказательство того, что уже женщина, хотя пока еще почти незаметно. Ты ей нравишься, Артур, просто нравишься. Она здоровая и работящая, и денег у них куры не клюют. А она черт знает что натворила, убежала, словно дикарка. Кобб будет так благодарен, если это удастся замять, что и тебя добром не обойдет, можешь мне поверить. Кристина будет тебе надежной подругой, не то что многие ее ровесницы на острове.

— Мне следовало рассказать тебе раньше, Лифи. Я женат.

Она прищурилась, обдумывая новую проблему.

— Ты собираешься снова жить со своей женой, Артур?

— Нет.

— У нее есть причины тебя разыскивать?

— Нет.

Она кивнула, будто отвечая своим собственным мыслям.

— Закон не бывает против, пока никто не поднимет шума. Просто насчет той жены держи язык за зубами. Кобб слишком горд, чтобы позволить ей жить с тобой не по закону, так что все, что от тебя требуется, — это держать язык за зубами и жениться на ней, а кому от этого будет плохо? Никому, только хорошо вам обоим, да тот котенок, незаконный, которого она носит, получит папу. Кристина, она круглый год в саду работает и с острогой обращаться умеет так, что закачаешься. И совсем не плохо иметь юную жену, которая тебе благодарна.

Чук завершила свою серию пыток, подошла и, тяжело дыша, уселась рядом с нами. Коричневое тело блестело от пота, волосы спутаны.

— Удивительно, что мы снова тебя увидели, Артур.

— Может, и не увидели бы. Я думал об этом. Она была доверчивой и преданной, как собака, которую приводишь с дождя. Я мог бы остаться там до конца дней. Но я все время помнил о восьми друзьях, которые мне поверили. В некотором роде это было гораздо хуже, чем то, что я лишился всех своих денег. То, что их деньги ухнули туда же. А давление со стороны Лифи и Кристины лишь заставило меня крепче помнить об этом. Так что я сказал им, будто у меня есть кое-какие личные дела, которые надо уладить, и что вернусь, как только смогу. Может, через несколько недель. Это было два месяца назад. Я отправился обратно в Неаполь, думая, что вдруг удастся поправить свои дела ровно настолько, чтобы вернуть друзьям их деньги.

Он пошел в мотель «Цвет лимона» и обнаружил, что все его вещи давным-давно проданы, да еще осталось девять долларов задолженности за комнату. Артур заплатил их из тех семи сотен, которые ему удалось скопить. Нашел себе другую комнату. Купил ту самую одежду, что я выбросил в мусорный бак. Отправился повидаться с Крейном Уаттсом. Уаттс достал папку с делом. Там был еще один дополнительный сбор. Когда все попытки найти мистера Уилкинсона окончились впустую, его участие, согласно условиям соглашения, было прекращено. Поскольку после длительных переговоров им так и не удалось заключить оптовую сделку на покупку «Кипплер-тракт», синдикат был распущен, а все лежавшие на счету деньги поделили между его участниками пропорционально их интересам на конечный момент времени. Артур потребовал адреса Стеббера и Гизика, и Уаттс сказал, что если он хочет им написать, то может пересылать письма в его контору для дальнейшей отправки. Артур с жаром заявил Уаттсу, что чувствует себя ограбленным и уж постарается, черт побери, устроить им все возможные неприятности, какие только сумеет, так что если они хотят уладить дело миром и избежать расследований, он подпишет безусловный отказ от своей доли в обмен на возмещение в размере десяти тысяч. Уаттс, по словам Артура, был нечесан, зарос щетиной, в грязной рубашке спортивного покроя. И уже в одиннадцать утра от него несло бурбоном. Вдохновленный неуверенностью Уаттса, Артур солгал, будто его собственный адвокат уже готовит подробную жалобу генеральному прокурору штата Флорида, копию которой отошлет в коллегию адвокатов. Уаттс вспылил, сказал, что это ерунда и что все было абсолютно законно.

Артур дал ему свой временный адрес и сказал, что будет лучше, если кто-нибудь свяжется с ним, да поскорее, черт побери, и перешлет деньги.

Ему позвонили в пять вечера. Оживленный девичий голос от имени Крейна Уаттса сообщил, что Кэлвин Стеббер хотел бы встретиться и выпить с мистером Уилкинсоном в «Пикадилли паб» на Пятой авеню в шесть вечера и обсудить проблемы мистера Уилкинсона.

Артур пошел раньше. Бар был шикарным и необычайно темным. Он сел на табурет у обитой кожей стойки и, когда глаза привыкли к темноте, осмотрел длинную стойку и ближайшие столики, но улыбающегося Кэлвина там не увидел. Вскоре рядом с ним очутилась молодая женщина, стройная, хорошо сложенная, сексапильная, но строгая, представившаяся как мисс Браун. По ее словам, ее послал мистер Стеббер, который немного задержится и придет позже. Он перенес свой бокал на заказанный столик. Мисс Браун парировала все его вопросы о Стеббере с секретарской выучкой и потягивала сухой шерри микроскопическими дозами. Его вызвали к телефону, он вышел, но оказалось, что это ошибка. Кто-то просил мистера Уилкерсона, представителя компании стройматериалов из Флориды. Вернувшись к столику, он внезапно почувствовал, что комната накренилась, и рухнул прямо у ног мисс Браун. Она усмехнулась. Потом в его смутных воспоминаниях мелькали мисс Браун и какой-то мужчина в красной куртке, помогавшие ему выбраться из ее машины. Проснулся он в другом округе, в округе Палм, в вытрезвителе, без денег и документов, больной, слабый, с раскалывающейся до слепоты башкой. Днем помощник шерифа с полнейшим безразличием предъявил ему счет. Артура задержали, когда он шатался по общественному пляжу, воняющий и бессвязно бормочущий. Его привезли в участок и зарегистрировали под именем Джона Доу. Сняли анфас и в профиль. Обычная процедура. Он мог признать себя виновным и сесть на тридцатидневный срок, начиная с этого дня, или признать себя невиновным и выйти под двухсотдолларовый залог до выездной сессии суда, которая состоится через сорок дней. И еще ему разрешалось сделать один звонок.

Он мог бы позвонить Лифи. Или Кристине. Но выбрал тридцать дней в тюрьме. После четырех дней в камере подписал направление на дорожные работы, как меньшее из двух зол, где лениво обрубал сучки под снисходительным наблюдением охранника, вечно отворачивая лицо от блеска проезжающих мимо машин с туристами, одетый в слишком маленькую для своего роста тюремную рабочую робу. То ли от напряжения, то ли от отчаяния, то ли от последствий той отравы, что подсыпала ему в бокал мисс Браун, то ли от грубой похлебки из бобов и риса, но его постоянно выворачивало. Работа на шоссе давала ежедневный кредит в пятьдесят центов. Он покупал молоко и белый хлеб. Временами их удавалось удержать в себе, временами — нет. Его тошнило от солнца и постоянных усилий.

Одна обрезаемая ветка была Стеббером, следующая — Уаттсом. Потом Дж. Гаррисоном Гизиком, Бу Уаксвеллом, Вильмой, мисс Браун. И когда он похудел до такой степени, что стандартная рабочая форма пришлась впору, ему в полуденном бреду вспомнилось то, что рассказывала обо мне Чук. И он понял, что будет дураком, если еще что-нибудь предпримет самостоятельно. Может, будет дураком, даже попросив о помощи. Ему вернули одежду и отпустили, выдав один доллар тридцать центов, оставшиеся от его кредита. Он попытался пересечь полуостров на попутках, но его внешний вид не внушал доверия. Машины притормаживали, по крайней мере некоторые из них, потом, передумав, с ревом таяли в асфальтовых миражах. Он мок под внезапными дождями. Покупал бутерброды, но бывал вынужден после первого же укуса от них отказаться. Несколько раз его подвозили на короткие расстояния. Спал Артур где придется, и в его памяти сохранилось очень мало о последних днях путешествия. Но он ясно помнил, как взошел на борт «Дутого флэша» и палубу, качнувшуюся ему навстречу и ударившую в лицо при попытке оттолкнуть ее руками.

— Много ли мне нужно? Да ровно столько, сколько потребуется, чтобы расплатиться с друзьями, — говорил он. — Я понимаю, ты должен прежде всего покрыть расходы, а потом оставшееся из того, что спасешь, поделишь. Если бы не они, я сдался бы, Трэв. Может, это все равно безнадежно. Были у меня эти деньги, да сплыли. Кажется, что их никогда и не было. Мой великий дедушка привез баржами из Нью-Йорка ткани, мебель и станки, снял складское помещение, продал товары, и выручки хватило, чтобы возместить кредит на первую партию и купить вторую. Вот откуда пошли деньги. Тысяча восемьсот пятьдесят один доллар. Тогда две тысячи были большие деньги. Мой отец в них мало смыслил. Деньги начали утекать. Я думал, окажусь лучше, сумею увеличить капитал. Боже мой!

Чук дотянулась и нежно, утешающе, погладила его смазанное жиром плечо.

— Некоторых очень умных людей иногда жестоко накалывают, Артур. И обычно это случается далеко от дома.

— Я просто… не хочу туда возвращаться, — сказал он. — Мне снится, что я там и что я мертв. Я вижу себя мертвым, лежащим на тротуаре, а прохожие обходят меня и кивают, словно знали все с самого начала.

Чук взялась за мое запястье и, повернув к себе, взглянула на часы.

— Артур, пора тебе, братец, проглотить очередной гоголь-моголь, поароматнее, чтобы к ужину появился хороший аппетит.

Когда она ушла, Артур сказал:

— Боюсь, что главная часть расходов — это мое кормление.

Я посмеялся его шутке больше, чем она того заслуживала. В конце концов, это была его первая слабая сторона. Знак, что дело пошло на поправку. Были и другие знаки. Гладко выбритый подбородок. Чук Мак-Колл — неожиданный талант — аккуратно подстригла ему волосы. Солнце подрумянило дряблую кожу. Вес восстанавливается. И Чук велела ему делать какую-нибудь необременительную гимнастику для восстановления мышечного тонуса.

Она вернулась с газетой и гоголем-моголем. Мертвые восстанут. Яйца, молоко, масло и горчица. В Кэндл-Ки магазины самообслуживания открыты и в ночное время, и по воскресеньям. При таком ветре легко плыть в надувной лодке. Моя маленькая английская лодочка ходит, как золотые часы. Плечи жгло, словно их обмотали раскаленной проволокой. Так что не покривив душой я оставил мысль об обычной и моторной лодках, влез в надувную и переплыл на ней тридцатиметровый залив, подгребая крошечными веслами.

Возвращение против ветра доставило не большее удовольствие, чем мигрень, и нисколько не помогло то, что, когда я поднимался на борт и быстро втаскивал надувную лодку, он на минуту стих. Вышла Чук и взяла у меня продукты. Пока она это делала, под лучами меркнущего красного солнца, коснувшегося горизонта, на нас с заболоченного морского берега напал авангард многомиллионной армии комаров. Они не кусаются, но какая-то память предков велит им занять самую удобную позицию для укуса. Большие, черные, они летают медленно, и когда десяток размажешь, на руке остаются черные, как сажа, полосы. Они профессионально непригодны быть комарами, но налетают в таком количестве, что донимают своим звоном, где бы ты ни расположился. И когда их вдыхаешь, то вдруг замечаешь, что восклицаешь в отчаянии:

— Ну что же им, в конце концов, нужно?

Чук с Артуром приняли душ, переоделись. И с первого взгляда было ясно, что им каким-то образом удалось сделать друг друга страшно несчастными. Артур держался покорно и отстраненно, Чук — оживленно и отстраненно. Между собой обменивались лишь чисто формальными вежливыми репликами. Я принял душ в слабом запахе ароматизированного мыла Чук, в этой по-дурацки обвешанной зеркалами кабинке, огромной, словно гараж для «фольксвагена». Эта смехотворная для восемнадцатиметровой яхты — даже если учесть ее семиметровую ширину — трата места почти так же бессмысленна, как и столь же огромная бледно-голубая ванна, три метра в длину и полтора в ширину. Представляю себе, насколько тому престарелому хлыщу с Палм-Бич, который проиграл мне это судно в покер, необходима была подобная зрительная стимуляция для того, чтобы с его бразильской любовницей все получалось прекрасно.

В ответ на неожиданную сумрачность своих гостей я просто нападал на них с весельем, сыпал анекдотами, абсурдными шутками и односторонним остроумием, напоминающим игру в гандбол в одиночестве. Мало-помалу они оттаяли и начали похохатывать. А потом стали вежливо передавать друг другу предметы, которые любой из них в тесной кабинке, соединенной с камбузом, легко мог достать самостоятельно.

Я счел это благоприятным моментом. Люди сами выбирают себе команду. Нас с Чук объединило выхаживание больного. Теперь любые взаимоотношения, даже затаенная вражда, из которых удавалось исключить меня, служили доказательством, что он не был побежден окончательно. Ей нужно было немного поднять в нем боевой дух, иначе мои шансы спасти его имущество окажутся весьма плачевными. И может быть, именно с этого все и началось.

В понедельник мы выбрали якоря и величественно перебазировались на новую стоянку в Лонг-Ки, чтобы зарядить аккумуляторы и уйти подальше от злобы комаров цвета сажи, загоняющих нас в трюм. Во время последующего купания я был вдохновлен маленьким триумфом. Мы с Чуки плыли наперегонки до дальнего буйка и обратно до трапа. На середине обратного пути она ровно гребла и двигалась на полкорпуса впереди меня. По тому, как кололо в боку, я понял, что еще метров восемьдесят — и я начну барахтаться, переворачиваться и грести слабее. И внезапно появилось второе дыхание, которого не бывало уже давно. Словно встретил старого друга. Будто у меня вдруг появилось третье легкое. Я привыкал к нему, пока не почувствовал уверенности. Затем увеличил темп и обогнал ее на длинной финишной прямой. Когда она доплыла до яхты, я уже держался за трап и гораздо меньше чувствовал себя вытащенной из воды рыбой, чем в предыдущие дни.

— Ну, хорошо! — выдохнула она, раскрасневшаяся и моргающая, как сова.

— Должна же ты была проиграть мне хоть разок.

— Ни черта не должна была! И рвалась за тобой изо всех печенок. — Она откинула голову и усмехнулась мне впервые с тех пор, как приняла на борту продукты.

— Пошли вместе, — сказал я, медленно отплывая от «Флэша», и, оглянувшись, заметил Артура, занятого работой, к которой я его приспособил: вдевать новые шнуры в ту часть нейлонового полотнища, что привязывается к перилам верхней палубы.

Чук нырнула, вынырнула возле меня и фыркнула, как дельфин.

— Я бы вас обоих в душевую кабинку засунул, — сказал я. — Возьмете зубами за уголок шелкового платка, левая рука привязана за спиной, в правой — пятнадцатисантиметровый нож.

— Поясни, Макги.

— Мне просто действует на нервы то, как вы ходите кругами, хохоча и хихикая. Никак не могу понять, что может так развеселить двух людей.

— Мог бы и догадаться. Я взрослая девушка. Здоровая взрослая девушка. И веду очень здоровый образ жизни. Я сплю с ним в этой твоей бескрайней кровати. И это очень точное слово, Макги. Сплю. Только это. Так что я подумала: может, он уже достаточно поправился, а ты не скоро вернешься с продуктами. Так что сперва я приняла душ и надела эту сексапильную штучку из черной прозрачной ткани, слегка сбрызнула и тут, и там, и здесь вот — маленькую тигрицу. И раскинулась, как картинка, и сердечко девичье бам-бам-бам стучит. И нельзя сказать, чтобы с ним никогда раньше такого не случалось. Так этот сукин сын повел себя так, словно я к нему на улице, на углу, пристаю. Он был оскорблен, ну просто Боже сохрани! Заставил меня почувствовать себя не в своей тарелке.

— Может, ты это не совсем верно интерпретируешь?

— Знаешь, дружок, есть некоторая точка, начиная с которой я перестаю понимать. И это та самая точка. Его ход. И пока он его не сделает, прямо посреди этой огромной кровати будет проходить невидимая стена. Из ледяных кирпичиков. Все, что он от меня получит, — это элементарный медицинский уход.

Я повел «Флэш» во Фламинго через пролив Уайтвотер и далее через устье реки Шарк в Мексиканский залив. Залив был ровным и спокойным, так что я увел яхту на десять километров от берега, взяв такой курс, чтобы выйти мимо мыса Романо, и поставил старый надежный автопилот, «Металлического моряка». Он стал слабо поворачивать штурвал туда-сюда, каждый раз всего на несколько сантиметров. Я проверил, держит ли он курс. Солнце начало припекать сквозь легкую дымку, и ветерок при почти полном штиле возникал от того, что катер шел на большой скорости. Днем я прослушал прогноз погоды морской службы Майами. Тропический циклон с эпицентром ниже Юкатанского перешейка двигался к северо-востоку со скоростью пять-шесть узлов.

Чук принесла наверх обед. У обоих был подавленный вид. Я понял, что их беспокоит неизвестность. Нужно инстинктивно чувствовать, сколько следует рассказывать своим войскам. Слишком мало — это так же плохо, как и слишком много.

— Что нас ожидает, — сказал я, — так это большая игровая афера. Этакая псевдозаконная вариация известной игры в «нашедшего бумажник».

— Что это значит? — спросила Чук.

— Сначала выбирают клиента, потом главный там, где было намечено, роняет бумажник, да потолще. Помощник успевает подобрать его, опередив клиента на долю секунды. Они отходят в переулок. Помощник считает деньги, и клиент видит, что в бумажнике, скажем, девятьсот долларов. Потом появляется главный — тип, очень внушающий доверие. Знакомый помощника, но из тех, кого помощник почтительно величает «мистером». Тот заявляет, что нашел бумажник один. Главный отводит клиента в сторону и говорит: он считает, они нашли бумажник вместе, а значит, и деньги нужно разделить поровну. Помощник нехотя соглашается. Главный продолжает: для справедливости надо в течение недели следить за объявлениями о пропаже. Если никаких объявлений не появится, можно делить деньги. Достает коричневый конверт, засовывает туда бумажник вместе с ярлычком, помощник и клиент расписываются на ярлычке. Ну, ладно, у кого он будет храниться? После некоторого спора решают, что клиент может оставить его у себя, отдав помощнику триста долларов в качестве залога своих добрых намерений… Главный соглашается подержать конверт, пока клиент не вернется с тремя сотнями. Обмениваются адресами. Клиент в течение недели изучает все объявления о пропаже, потом радостно надрывает конверт и находит там старый драный бумажник, набитый газетами. Подменили, пока ждали его возвращения с тремястами долларов… Или, если попадается более умный клиент, замену производят прямо у него на глазах, разрешив ему держать конверт у себя и пойдя в банк вместе с ним. Это обычно зависит от степени человеческой жадности. Такая игра, Артур, представляет собой несколько усложненную вариацию все той же старой аферы. Роль главного сыграл Стеббер, Вильма была наводчицей, а Гизик, Уаксвелл и Уаттс — помощниками. Сделав дело, они ушли на дно. Но так как дело было полузаконным, некоторым из них — Уаттсу и Уаксвеллу — пришлось остаться на поверхности. Подозреваю, им достались куски помельче. Так что от нас потребуется выставить маленькую приманку.

Чук вскинула брови:

— Чтобы заставить Стеббера и Гизика играть в открытую? Но ты не похож на клиента, Трэв. И если наткнешься на Вильму, она тебя узнает.

— У меня есть кое-кто на примете, он уже дал согласие, и мне нужна помощь компетентного человека, чтобы представить его в лучшем виде.

— Кто это? — напрямую спросил Артур.

— Его придется изобрести. Но если понадобится его присутствие, нужно иметь кого-нибудь про запас. Кого-нибудь, кто бросится сюда по первому зову и хорошо сыграет роль.

— И у тебя есть кто-то на примете, не так ли? — с вызовом сказала Чук.

— Ты встречалась когда-нибудь с Роджером Блиссом?

Она не знала его. Я рассказал им о Роджере. Если б не роковая капля честности, он мог бы стать величайшим хранителем тайн нашего времени. Получив образование в области изящных искусств, отправился учиться и писать картины в Италию. Там столкнулся с киношниками и начал помогать им в разработке характеров персонажей. Он был прирожденным мимистом и понял, что большим художником никогда не станет. Но со временем в кино ему надоело. Он стал хозяином маленькой и дорогой картинной галереи в Голливуде, Флорида, с немалой выгодой обхаживающим целый список покровителей искусств. Зажил хорошо, часто бездельничая, особенно в сезон затишья. И в прошлом раза два помогал мне, когда нужен был некто, кто мог, по моему требованию, предстать убеждающим психиатром, полковником военно-воздушных сил, деканом колледжа или авантюристом из Оклахомы. Он обладал потрясающими способностями перевоплощаться абсолютно правдоподобно, вплоть до манеры поведения и деталей одежды. Я убедился, что его можно вызвать, просто на всякий случай. И подумал над легендой, от которой у Стеббера и компании слюнки потекут.

Так что мы обошли Эверглейдз сбоку, проплыли мимо затуманенной береговой линии Десяти Тысяч Мангравских островов. Необычно темный и странный край, одно из немногих оставшихся на земле мест, которое человеку не удалось испортить. Большая полоса водорослей, самая широкая и мелкая на всем континенте, начинается невдалеке от Окихоби и уходит на юг. Развесистые дубы, широколистые пальмы и деревья еще пятидесяти видов кажутся колышущимися островами на сорокакилометровой водорослевой реке. На ее широких влажных берегах высятся безмолвные кипарисы. Там, где прилив просачивается в полосу, превышая все пределы солености, начинаются заросли карликового ризофора. Десять тысяч островов охватывают огромный, насыщенный парами приливный бассейн там, где полоса входит в Гольфстрим и Флоридский залив.

Человеку, вечному упрямцу, удалось пробить всего несколько брешей в этом полном безмолвии. Постами по периметру встали Эверглейдз, Марко, Фламинго и Чоколоски. Но человек тут никогда не голодал. Здесь жирный чернозем, такой тучный, что еще сто лет выращенные в Эверглейдзе помидоры, проданные зимой в Нью-Йорке, приносили по двадцать четыре доллара с ящика. Но над островами проносились ураганы, нагоняя соленую волну, и требовались годы, чтобы выщелочить отравленную почву. Лихорадки, мошкара, бури и изоляция — вот что всегда подрывало дух всех, кроме самых суровых из тех, у кого хватило юмора описывать пик сезона москитов как время года, когда, помахав пинтовой кружкой, наловишь их целую кварту.

Здесь с незапамятных времен жили стойкие индейцы племени калуза, возводя на островах укрытия от шторма из раковин устриц и моллюсков, которыми они питались. Так что ко времени их полного уничтожения испанцами набрались столь многотонные груды ракушек, что ими были выложены многие и многие мили первых грубых дорог в дебри Глейдза.

Это край великой древней легенды о семиолах. Это была этническая общность подонков и оборванцев, которых гнали от самой Джорджии и Каролины, пока в конце концов, после вынужденного перемещения большинства из них на юго-восток, осталось двести пятьдесят человек, разобщенных, прячущихся, деморализованных, не стоящих дальнейших усилий действующей армии. В течение пятидесяти лет их численность практически не изменялась. Потом у них постепенно возникли: новая культура, составленная из оставшихся фрагментов многочисленных старых культур, и язык, представлявший собой ломаный жаргон на основе старых языков. Они даже начали приобретать какое-то жалкое чувство собственного достоинства. Но тут белые продолжили шоссе через весь Глейдз, от Неаполя до Майами, уничтожая их как племя и превращая в придорожных торговцев со столь огромным цыганским цинизмом, что из всех поделок, которые они изготовляют и продают туристам, ни одна не имеет ни малейшего отношения к их обычаям, привычкам или первоначальному образу жизни. Они стали карнавальными индейцами, деградирующими под влиянием коммерции. Странные наследники большой и цветистой лжи о том, что их никогда не стегали кнутом, а они никогда не заключали перемирия. Комедийные индейцы, которые на протяжении всей своей истории никогда не использовали тамтамов, томагавков или луков со стрелами, как это делали индейцы равнин, теперь стряпают несметное количество этих предметов и продают людям из Огайо.

Конечно, сегодня, когда все попытки массированной атакой подчинить себе природу Глейдза окончились неудачей, мы медленно уничтожаем ее, сужая Реку Водорослей. Власти штата по своей великой мудрости, во имя сомнительного прогресса, разрешают любому мелкому разработчику рыть искусственные каналы, что обеспечивают их «приморскими» товарами для продажи. В результате на севере болот Корскрю вымирают девственные заросли древних кипарисов. Во всем районе северных областей Колланда лес вырублен и уже никогда не будет таким, как прежде. А поскольку на Глейдзе сухо, учащаются большие пожары. Экология изменяется, сокращаются колонии белой цапли, исчезают лобаны, от новых, порожденных засухой, болезней умирает ризофор. Но чтобы окончательно погубить этот край, потребуется еще немало времени. И годы спустя глупые люди, безнадежно заблудившиеся среди похожих один на другой островов и оказавшиеся за много километров от тех, кто может помочь, будут на грани самоубийства. Этот черный край, как и любая часть дикой природы во всем мире, за допущенную ошибку наказывает мгновенно с небрежным, безжалостным безразличием.

Я изучил карту и выбрал место для стоянки. Прошел за Марко-Пасс в широкий пролив, названный Проходом Урагана. Вход в него было нетрудно углядеть из рубки. «Флэш» имеет осадку полтора метра, а киль утяжелен. Пустынный остров Рой-Кэннон лежит внутри пролива. Мы приплыли по низкой воде как раз перед закатом. Проход был очень широким, побережье Рой-Кэннона заканчивалось песчаным пляжем. Я взял немного на север, чтобы надежно обойти мыс на северном краю прохода. Сбросив скорость, въехал дном в песок. При помощи Чук и Артура сбросил четыре якоря, воткнув два передних в верхнюю скелетообразную белизну ризофора, задыхающегося под песком, намытым сюда, по-видимому, после того, как ураган «Донна» расширил проход. Кормовые якоря я отнес на глубину человеческого роста и надежно закрепил на дне. Яхта будет прекрасно держаться на них, свободно поднимаясь с приливом и опускаясь с отливом. Во Фламинго я заполнил баки топливом и пресной водой. Мы купались, пока садилось солнце, но потом тучи злых от голода комаров загнали нас вниз, под палубу, ловить тех, кто успел залететь вместе с нами. Была такая жаркая и душная ночь, что я запустил генератор и включил кондиционер. По окончании ужина, после кофе, заставил Артура как можно точнее описать, как выглядели эти четверо мужчин, в частности Стеббер и Гизик. Мне хотелось быть уверенным, что узнаю их, даже если изменятся имена.

Рано утром в субботу я уселся в надувную лодку и, прихватив с собой Чук, отправился между островами на юг по направлению к Марко-Виллидж. Мы достигли полной неузнаваемости. На побережье для этого есть простой способ. На мне были штаны цвета хаки, белая рубашка с короткими рукавами, бейсбольная кепка с длинным козырьком и темные очки. Она надела белые обтягивающие хлопчатобумажные брючки, голубую блузку, темные очки и маленькую соломенную панамку, оставленную на борту кем-то из женщин. Спереди красными нитками вышито: «Выпьем!» С собой у нас были две удочки, ящик со снаряжением и сумка-холодильник для пива. Марко-Виллидж меня опечалил. Со времени моего последнего визита сюда добрались бульдозеры и экскаваторы. Живописная старая, кишащая крысами пристань исчезла, так же как древний универсальный магазин и множество старых, с побитыми витринами двухэтажных домов, выглядевших так, словно их перенесли сюда из сельской местности Индианы. Они выстояли полвека ураганов, но крохотные пометки на карте разработчика уничтожили их целиком и полностью, так что от старой постройки и следа не осталось.

Но даже суета многомиллионной стройки затихает до сонного колыхания, когда остров изнывает от майской жары. Когда мы пристали к берегу и вылезли из лодки, бездельники тут же определили, к какому типу нас отнести, и с этого момента все их застенчивое внимание было сосредоточено на гибком и плотном наполнении белой обтягивающей ткани, а Чук ничуть не смущалась, не замечая их восхищения и предположений вслух. Я задал свой вопрос. Сперва нас отправили не по адресу, но затем указали более подходящее место, и в конце концов мы отыскали болезненного вида задумчивого молодого человека, который привел нас к своей лодке, привязанной к трейлеру. Пять метров длины, утяжеленный стекловолоконный корпус. Двигатель в сорок лошадиных сил. Есть все необходимое.

— Не знаю уж, как насчет недели, — сказал он, — я сам собирался ею воспользоваться. Мне нужно получить за нее, — он вытер рот и отвел глаза, — сто долларов, мистер?

— Семьдесят пять. За бензин плачу я.

— Я в нее полторы тысячи вложил, мистер.

— Семьдесят пять прямо сейчас. И если продержу ее долее трех дней, еще семьдесят пять.

Он придирчиво изучал мое водительское удостоверение, бросая долгие косые взгляды на открытую блузку Чук. Получив на руки семьдесят пять долларов, сделался весьма любезным и добродушным и принялся описывать места, где мы сможем поймать робало и детенышей тарпона. Он сам спустил для нас лодку на воду. На белом стекловолокне розовой краской и почему-то староанглийским шрифтом было смело выведено название «Рэтфинк». Мы тут же уплыли, взгромоздив нашу надувную лодку на корму, зеваки на пристани провожали нас долгим взглядом, пока мы не скрылись из виду. А когда вернулись к себе, Артур ждал нас на берегу. Освободившись от Чук и надувной лодки, я вывел «Рэтфинк» в пролив, рассекая волны, вернулся назад по своему кильватеру.

Еще один бак бензина на борту обеспечит ту высокую скорость, которая мне потребуется. На лодке были новые контрольные приборы, дроссель и переключатель на одном уровне. Кабельный контроль обеспечивал быстрое управление. На слишком запоминающееся название я наклеил кусок белой тряпки и при помощи черной изоляционной ленты изменил регистрационный номер, переделав шестерку в восьмерку и единицу — в семерку. С десяти шагов при самом пристальном рассматривании не заметишь.

Я переоделся в спортивные брюки и рубашку, сунул летний пиджак и галстук в носовой ящик, велел им вести себя хорошо и отправился в Неаполь по маршруту, проходящему между островами. Город в пятнадцати километрах — меньше чем в получасе езды на моем быстроходном судне.

Я нашел подходящую маленькую пристань невдалеке от автомобильного моста с южной стороны от Неаполя. Заполнил баки, купил дополнительную девятнадцатилитровую канистру и, наполнив ее бензином нужного качества и состава, поставил в лодку. Сказал, что, возможно, в течение недели буду оставлять ее здесь для осмотра и заправки. Смотритель запросил доллар в день.

— А как насчет того, чтобы оставлять здесь машину, когда я ухожу на лодке? — спросил я.

— Вот там, возле здания, где стоит пикап, можно, никаких возражений.

Я заплатил ему за недельное обслуживание и, когда он ушел, показав место, привязал лодку таким образом, чтобы лини были натянуты и можно было одним движением освободить ее, оттолкнуться от пристани, нажать кнопку стартера и умчаться прочь. Элементарная мера предосторожности. Никогда ни во что не суйся, пока чертовски хорошо не убедишься, что знаешь, как выбраться. Дорог через Глейдз несколько, а водных путей и не сосчитать. Перекинув через руку пиджак, я отправился по 14-му шоссе, перешел автомобильный мост и по другой стороне заболоченного рукава залива спустился к ресторану «Рыбный зал». Там было тихо и чисто. Изнутри зал был украшен морскими раковинами, вмазанными в бетон на колоннах. Повсюду, куда ни кинь взгляд, сидели туристы. Я обнаружил, что здесь подают моллюсков с гарниром. Это излечивает от слабости, горячит кровь и способно превратить отряд девочек-скаутов в хор баритонов.

Я не стал утруждать себя звонком в контору Крейна Уаттса. Он жил на Клематис-Драйв. Горничная ответила «коворит том Уаттсов» и добавила, что «они в клубе». А когда я спросил, шла ли речь о яхт-клубе «Катласс», сообщила:

— Не-а, они играть теннис в «Росталь Палм Бас-клубе».

Просмотрев список контор по сдаче машин напрокат, я позвонил в одну из них, но мне сказали, что прислать машину не смогут. Всего один дежурный. Я взял такси и поехал на другой конец города. Там взял напрокат темно-зеленый «шевроле» с четырьмя дверцами и кондиционером. Служащий посоветовал проехать еще около полутора километров на север и поискать там знак «Бас-клуб» на уходящей влево дороге, свернуть и проехать еще около километра. Я не мог его пропустить. И не пропустил.

Там нашел свободное место на стоянке. Огромный бассейн за плетеной оградой представлял собой единую бормочущую, визжащую и шлепающую по животам массу ребятни. Вокруг бассейна полукругом шел частный пляж, утыканный яркими зонтиками и простертыми то здесь, то там блестящими от крема коричневыми телами. Несмотря на послеобеденную жару, вся дюжина заасфальтированных кортов позади бассейна была заполнена. С первого взгляда стало ясно, что это теннис высокого класса. Все играли в белоснежной форме, потея и выбивая душу из мяча, выкрикивая: «Нуль», «Подача», «Аут» и «Отличный удар».

Здание клуба напоминало пирожное из хлопьев, покрытое огромным крылом в стиле современных супермаркетов. Доска объявлений была свободней, нежели местные корты. Там был приколот отпечатанный экземпляр последнего клубного бюллетеня. Похоже, десятого мая Тейлоры устраивали большой прощальный вечер для Фрэнка и Мэнди Хопсон перед тем, как они отправились в путешествие своей мечты — на целых три месяца в Испанию. Крейн и Вив Уаттсы были в списке гостей. Я нашел телефонную будку и книгу, но не обнаружил там ни намека на то, чем же занимается старый добрый Фрэнк, если он вообще чем-нибудь занимается. Побродив по зданию, наткнулся на дверь с табличкой «Правление». Постучал и вошел. Там сидела только тоненькая девушка, печатавшая на машинке. У нее был бойкий вид, широкая белозубая улыбка.

— Чем могу помочь, сэр?

— Извините, что помещал вам. Я только сегодня прибыл в город. Позвонил мистеру Фрэнку Хопсону домой, но мне никто не ответил. Я вспомнил, он как-то говорил об этом месте, и подумал, вдруг Фрэнк и Мэнди сейчас здесь.

Она скорчила печальную гримаску.

— О Боже! Они надолго уехали.

— Только не говорите, что наконец выбрались в Испанию. Сукин сын!

— Они так радовались, словно пара маленьких детей. Поверьте мне, мистер…

— Макги. Трэвис Макги. Они от меня годами не отставали, чтобы я приехал их повидать. Ну… Значит, ничего не поделаешь. На худой конец, хоть посмотрю на клуб.

Она засомневалась на минуту, не лучше ли устроить дополнительную проверку. Я подозрительно велик, у меня прочный морской загар… Но брюки, рубашка, пиджак были высшего качества, и она это усмотрела. Я улыбнулся ей, как Стони Берк, восхищающийся веснушчатыми икрами.

— Ну, мне кажется, мы можем предложить любому другу Хопсонов кое-что получше, — сказала она, решившись. — Как долго вы собираетесь пробыть в городе?

— Наверное, неделю. Я здесь по делу.

— Мистер и миссис Хопсон наверняка захотели бы, чтобы вы воспользовались клубом, — подмигнула она. — Я вроде бы припоминаю, как мистер Хопсон говорил, чтобы вам дали гостевую карточку, если вдруг появитесь, пока их не будет.

Она вытащила лист из машинки, вставила туда карточку и заполнила ее. Я дал ей номер своего почтового ящика в Бахья-Мар. Она впечатала имя директора клуба, расписалась под ним и протянула мне карточку, слегка покраснев.

— Она действительна в течение двух недель, мистер Макги. Можете платить чеками или сразу по счету. Единственное ограничение в том, что вы не можете приводить сюда гостей. За исключением жены, разумеется.

— Я холост. А одну даму можно? Только изредка.

— Против этого никто возражать не станет. Пожалуйста, не стесняйтесь, входите в общество и представляйтесь. Вы увидите, все члены клуба очень дружелюбны, особенно по отношению к друзьям мистера Хопсона. И пожалуйста, ставьте номер карточки, когда подписываете счета. Сегодня вечером у нас праздник на свежем воздухе, бифштексы, все в буфетном стиле. Если хотите на него остаться — а будет действительно очень мило, — могу забронировать место.

— С удовольствием. Благодарю вас. Вы очень любезны, мисс…

— Бенедикт. Франси Бенедикт. — Улыбка засияла во всю ширь, вплоть до зубов мудрости. — Я бы с удовольствием показала вам, где тут что, но мне придется закончить с этим.

— Я просто поброжу вокруг.

— Плавки можете взять напрокат в мужской раздевалке, у Алби.

Как только я закрыл за собой дверь, она снова принялась печатать. Я нашел темный, прохладный и тихий бар. Там были сидячие места, а в соседней комнате для карт за несколькими столами шла игра в беспощадный мужской бридж. Я остановился у бескрайней стойки красного дерева. Подошел бармен, изогнув бровь в небрежном и надменном вопросе. Я вытащил свою карточку, и его улыбка одобрения выглядела бы еще более правдоподобной, если вынуть изо рта эти зубы из нержавейки, изобретенные русскими. Когда он подал мне «Плимутский джин» со льдом, к нему с разных сторон бара начали стекаться члены клуба. Он перегнулся через стойку. Вопрос и ответ были произнесены шепотом. Они оглядели меня и вернулись на свои места.

Толстенький коротышка с лицом государственного деятеля и старательно уложенной прической из белых кудряшек говорил басовито:

— Но ты посмотри в лицо фактам, Рой. Факт остается фактом, свидетельства налицо. Это десятилетие всеобщего морального падения, правящих улицами шаек, насилия, сброда, убивающего приличных людей. Я прав или нет?

Я представил себе, как ту же затасканную концепцию этим майским днем излагают в тысяче частных клубов по всей стране. Результат они видят, но когда дело касается причин, слепы. Сейчас американцев на сорок миллионов больше, чем в 1950 году. Если один человек из пятидесяти склонен к насилию и убийству, то теперь таких стало на восемьдесят тысяч больше. Умственные способности шайки можно определить, разделив самый низкий коэффициент интеллектуального уровня на число людей в этой шайке. Жизнь дешевеет. Все меньше становится полицейских на душу населения. А не поддающееся учету количество бомб, автоматического оружия, ускорение социальных изменений порождают своего рода городское отчаяние, вызывающее желание умыть руки и биться головой об стену. Все эти буфетные социологи ораторствуют о национальном характере, в то время как каждый час, каждую минуту самый невероятный в истории демографический взрыв превращает их взгляды, суждения и даже сами жизни во все более устаревающие.

Им следовало бы присмотреться к саранче. Когда ее насчитывается х единиц на гектар, это всего лишь старый безобидный кузнечик; жующий все вокруг и довольствующийся родными местами. Увеличьте их число до 2х, и с ними станут происходить настоящие физические изменения. Цвет переменится, челюсти увеличатся, вырастут мускулы крыльев. А при Зх они голодной тучей, управляемой единым стадным инстинктом, поднимаются в воздух, сжирая подчистую на своем пути все. Это вовсе не упадок морального облика кузнечика. Это просто давление массы, аннулирующей любые индивидуальные решения.

— Разве я не прав, сэр? — вопрошал коротышка, обернувшись, чтобы вовлечь меня в общую беседу. Его самых последних заявлений я не слышал.

— Абсолютно, — сказал я. — Прямо в точку.

Я был принят в компанию, познакомился с важными и добродушными джентльменами, выслушал несколько теплых слов о старом добром Фрэнке Хопсоне и случайно обнаружил, что Фрэнк был агентом по продаже недвижимости.

— Но при его сбережениях ему не приходится много работать. В основном это управление и сдача внаем того, что принадлежит ему лично. Бедняга, он торгует земельными участками и не может превратить их в капитал, поэтому просто не продает их на сторону.

Один сказал, обращаясь ко мне:

— Я тут недавно слышал, будто Крейн Уаттс пытался выработать какой-то проект для Фрэнка, какой-то там договор, по которому он мог бы продать все сразу, земельный бизнес и все остальное, отказаться от лицензии и выйти на пенсию, продав все свои владения какой-то внешней корпорации, превратив их в капитал.

Стоявший со мной рядом мужчина сказал, понизив голос:

— Он будет дураком, если позволит Уаттсу что-нибудь для себя разрабатывать.

— С тех пор прошло некоторое время, — сказал другой так же тихо, и они посмотрели в сторону комнаты для карт.

Я заметил человека, наиболее полно подходившего под описание Артура. Он играл в бридж за дальним столом, заметно плавал, поглядывал на свои карты с отвисшей челюстью. Медленно выбирал карту, высоко поднимал ее, шлепал на стол с волчьим взрывом хохота, потом наклонялся вперед, сердито глядя на противников, обдумывающих ход.

— Не знаю, как он может позволить себе такую игру.

— Похоже, достает их где-то, когда понадобятся.

— Она чертовски милая девушка.

— Это уж точно.

Я отлепился от стойки и отправился к кортам в поисках этой чертовски милой девушки, Вивиан Уаттс. Парнишка, отдыхавший между сетами, рукой показал на нее. Она играла не в паре, а в одиночку с проворным белокурым мальчиком лет девятнадцати, примерно лет на десять моложе ее. Это был единственный корт с заинтересованными болельщиками. Физически она была того же типа, что и Чук, только пониже ростом. Темноволосая и загорелая, крепко сбитая, но гибкая. И так же, как у Чук, у нее были сильные хищные черты лица, большой нос и густые брови. Как все прирожденные атлеты, она не делала лишних движений, что породило своеобразную грацию. На ней были маленькая белая теннисная юбочка в складку, белая блузка без рукавов, белый бант в черных волосах. Крепкие коричневые ноги обладали прекрасной упругостью, возвращая ее после каждого удара назад, в положение равновесия и готовности. Так двигается хороший боксер.

Нетрудно было догадаться, на чьей стороне перевес. Мальчик дрался отчаянно, бросался за каждым мячом и возвращал такие, до которых ему, казалось, не дотянуться. Отбивал их достаточно высоко, чтобы хватило времени вернуться для подачи и не дать ей подойти близко к сетке и выбить за поле. Она пыталась вывести их ударом через весь корт.

— Опять подачу запорола, — произнес лысый коротышка рядом со мной. Он был коричневый и узловатый, словно ореховое дерево.

— Какой счет?

— Шестьдесят три у Вив и, значит, семьдесят пять у Дэйва. Теперь он сделает девяносто восемь.

Он подал далеко, и она, дождавшись в конце площадки, твердо отбила, переместилась в центр корта и вернула удар прямо ему в колени. На следующей подаче он выиграл очко. Потом, на следующей, попытался приблизиться к сетке, но она красивым ударом послала мяч обратно. Его следующую подачу она вернула за площадку, и он позволил мячу упасть в десяти сантиметрах от ракетки. Он снова выиграл очко на подаче. Потом она снова попробовала низкий удар, он мгновенно рванулся, но, под аккомпанемент сочувственного стона, мяч ударился о перекладину и отскочил на ее сторону корта.

Она, улыбаясь, подошла к сетке, зажав ракетку под мышкой левой руки, и, протянув пареньку правую, поздравила его быстрым твердым пожатием. Улыбка была первым изменением выражения лица, которое я заметил. Она играла в теннис бесстрастно, как хороший игрок в покер, никаких женских гримасок отчаяния, когда перестало везти.

Они ушли с корта, и его заняли другие игроки, а я последовал за ними к столикам, стоящим в тени. Паренек отошел, по-видимому, принести ей что-нибудь выпить. Когда я подошел достаточно близко, она вопросительно поглядела на меня, и я заметил, что глаза у нее темно-голубые, а не карие, как предполагал.

— Я просто хотел сказать вам, миссис Уаттс, что было очень приятно наблюдать за вашей игрой.

— Спасибо. Год назад я Дэйва брала голыми руками. А еще через год мне у него и сета не выиграть. Мы знакомы?

— Фрэнк и Мэнди Хопсон устроили мне гостевую карточку. Я в этом городе ненадолго. Трэвис Макги, миссис Уаттс. С восточного побережья.

Паренек принес попить, кока-колу себе и холодный чай для Вив Уаттс. Она представила его: Дэйв Саблетт. Он, казалось, немного покривил душой, предлагая мне к ним присоединиться. Он относился к ней несколько ревниво, чего она, казалось, не замечала. Она все еще тяжело дышала, волосы были влажными от пота. Мы поболтали немного. Вскоре их пригласили сыграть в паре. Они были чемпионами клуба по парному теннису.

Я понаблюдал начало матча, и уже после двух подач стало ясно, что они без труда выиграют. Так что я вернулся в здание клуба посмотреть, если удастся, на вторую половину этого счастливого семейства с более близкого расстояния.

В субботних сумерках я взял бокал у стойки высокого буфета и выбрался из толчеи. Через несколько минут к тому месту, где я стоял, подошла Вив Уаттс. На ней было желтое летнее платье. Свежая губная помада. Поведение и выражение лица напряженные.

— Может быть, вы объясните мне, что здесь произошло, мистер Макги?

— Ничего особенного. Мне кажется, ваш муж повел себя несколько оскорбительно, и его партнер вышел из игры. Так что он пришел в ярость от невозможности отыграться. Никто не хотел играть с ним в паре. Это начинало мне напоминать спектакль, так что я… сел играть.

— Сколько вы проиграли?

— Не так много, чтобы из-за этого волноваться, миссис Уаттс. Когда выяснил, каковы ставки, то сказал, что для меня это слишком горячо. Три цента пункт — это убийство. Я сказал, что ставлю по полцента, а ваш муж заявил, что покроет разницу.

Она оглянулась со слегка расстроенным видом.

— Пять с половиной центов пункт. Боже мой!

— Он был совсем не в форме. То есть, конечно, это не значит, что он пропускал свою очередь или забывал заказать игру. Ничего подобного не было. Просто он был излишне оптимистичен.

— Сколько вы проиграли?

— Это не имеет значения.

— Я настаиваю.

— Двадцать один доллар. Но, в самом деле…

Она прикусила губу, открыла свою белую спортивную сумочку и порылась внутри. Я положил ладонь ей на запястье, задержав ее руку.

— Я в самом деле не возьму их.

Она сдалась, сказав:

— Мне бы действительно хотелось, чтобы вы их взяли. Он уехал домой?

— Нет. Расплатился, когда почувствовал себя немного нехорошо. Сейчас он на маленьком балкончике за комнатой для карт… Отдыхает.

Она нахмурилась.

— Наверное, мне лучше увезти его домой.

— Он выдохся. Так что там ему ничуть не хуже, верно?

Она смотрела куда-то в пустоту за моей спиной, взгляд потускнел.

— Просто он, кажется, начинает волн… — Она умолкла на полуслове, бросив на меня неловкий взгляд. Обозленный жизненными неудачами мужчина ставит свою привлекательную жену в странное положение. Все еще связанная с ним остатками уверенности и надежности, а также всем грузом воспоминаний о чувствах и теплоте, она не замечает собственной уязвимости и, что еще важнее, не задумывается о том, как могут расценить эту уязвимость другие мужчины, надеющиеся ею воспользоваться. Замечая повышенный интерес и выслушивая предположения со стороны друзей и соседей, что все ближе и ближе надвигается беда, она чувствует, что обязана быть более осторожной, так как это тоже своего рода верность. Ей хочется, чтобы, когда все закончится, не было оснований в чем-либо себя винить.

— Принести вам выпить? — спросил я.

— Будьте добры. Виски с содовой, пожалуйста. Не крепкое и побольше.

Вернувшись с бокалом, я заметил, что она беседует с юным Дэйвом Саблеттом, и с первого взгляда было ясно, что она от него отвязалась. Уходя, он оглянулся на меня, упрямый и возмущенный.

— Мистер Макги…

— Трэв.

— Хорошо, Трэв. Вам не кажется, что, если я попытаюсь сейчас отвезти его домой, он поднимет шум?

— Вполне может, Вивиан.

Она выглядела удивленной.

— Так странно слышать — Вивиан. Когда я была маленькой, меня звали Виви, а сейчас — Вив. Вивиан — только когда мама бывала по-настоящему сердита. Вивиан — это в официальных бумагах. Но ничего. Наверное, мне даже нравится, что кто-то меня так называет. Может быть, это напомнит, что пора бы уж вырасти.

— Это не мое дело, конечно. Но у него действительно что-то не так? Здоровье? Дела?

— Не знаю. Он просто… изменился.

— Недавно?

— Я даже не могу сказать, когда это началось. По крайней мере, уже год назад. Трэв, я просто не могу больше здесь оставаться и… быть спокойной, общительной и очаровательной, черт побери. Не подозревающей, что они смотрят на меня и говорят: «Бедная Вив». Он обещал, что в этот раз будет по-другому. Но если он отказывается идти домой… могло быть хуже.

— Я смогу увезти его без шума.

Она пожевала губу.

— Наверное, он вас лучше послушается. Но мне бы не хотелось портить вам вечер.

— Я пришел сюда только потому, что мне больше нечего было делать.

Она показала мне, как можно вывести его через боковую дверь к дальнему концу стоянки для машин. Солнце зашло. Гриль поблескивал вишнево-красным, мигали оранжевые язычки пламени на верхушке полинезийского пьедестала выносной кухни, из внешних громкоговорителей гремела музыка. Мы подогнали обе машины, и я поставил свою позади ее маленького белого «мерседеса» с вдавленными крыльями. Велел подождать и тронуться с места, когда усажу его к себе в машину, а я поеду следом за ней к их дому.

Вытряхнутый из объятий сна, Крейн Уаттс принялся хныкать и раздраженно скулить:

— Пустит-те меня! Бога ради! — Он сосредоточил на мне расплывающийся взгляд в стельку пьяного. — Вы партнер. Дешевый ублюдок по полцента, и пользы от вас ни черта не было. Мне нужен был разумный человек, партнер как-вас-там. Дайте мне кого-нибудь получше этого паяца, и я возьму его к себе в пару.

— Крейн, вы едете домой.

— Да что ты гавкаешь? Ты мальчиком этой суки заделался? Пшел на фиг, самаритянин! Я остаюсь. Я буду веселиться!

Я рывком сдернул его с кушетки, перехватил метнувшийся на меня кулак, чтобы его удобно было вести за руку. Захват, оставляющий свободными указательный палец и мизинец и прижимающий два средних к ладони обхватывающей руки. Лицо Крейна Уаттса задергалось в конвульсиях, он отвел в сторону другой кулак, и я дал испробовать немного настоящей боли, достаточно ощутимой, чтобы пробиться сквозь алкоголь. Крейн побледнел, лицо вспотело, и от него отхлынула кровь. Он тихо пискнул и опустил занесенный кулак.

— Тут у вас неприятности? — спросил чей-то нервный голос, и я, обернувшись, увидел в дверях служителя клуба.

— Никаких неприятностей. Просто собираюсь отвезти мистера Уаттса домой.

Легким пожатием я намекнул Уаттсу, что надо подтвердить это.

— Просто идем домой, — тихо прошептал он, изобразив странную имитацию одобряющей улыбки.

Служащий помедлил, сказал «спокойной ночи» и удалился.

Крейн Уаттс сделал слабую попытку высвободить руку и обнаружил, что это усиливает боль.

Он очень осторожно вышел рядом со мной, достаточно выпрямившись, делая маленькие аккуратные шажки и совсем не качаясь. Этот захват показал мне один полицейский в Нассау. Примененный неверно, он смещает кости или ломает костяшки пальцев. Правильный захват натягивает нервы среднего и безымянного пальцев на костяшки суставов таким образом, что выбьешь десять баллов на шкале боли. Девять — это пик мигрени и родов, и даже самые стойкие падают в обморок между девятью и десятью. Ты видишь, как меняется цвет их лица, выступает пот и туманится взгляд перед точкой падения. И это очень тихая вещь. Маленькая боль заставляет людей выть и вопить. А та, что терзает, вызывает лишь почти беззвучный писк. Кроме того, сильная боль способствует внезапному протрезвлению. К тому времени, как я открыл перед ним дверцу машины, стало понятно, что дальнейших неприятностей с его стороны не предвидится. Я втолкнул его внутрь, обошел машину, сел за руль, включил зажигание и поехал вслед за «мерседесом».

— Боже мой, — простонал он, обхватив руками живот.

— Поболит минут десять и пройдет.

— У меня горит все внутри, до самого затылка, парень. Это что, какой-нибудь вид дзюдо?

— Нечто в этом роде.

Через несколько минут он медленно выпрямился.

— Начало проходить, как ты сказал.

— Извини, что пришлось это сделать, Крейн. Я обещал твоей жене отвезти тебя домой.

— Наверное, я тебе и выбора особо не оставил, черт побери. Или ей. (Я заметил, что он разглядывает меня, когда мы проезжаем уличные фонари.) Повтори, как твое имя?

— Трэв Макги. Друг Фрэнка Хопсона. Приехал сюда по делу с восточного побережья.

— Нет, ну ты только посмотри! Она сворачивает, не подавая вообще никакого сигнала.

— Наверное, ей сейчас не до того.

— Точно. Думает только о том, как бы ей повихлять получше. Только не давай ей к тебе присосаться, Макги. Весьма хладнокровная сука. Тормози у подъезда к дому. Здесь налево.

Это был широкий подъезд к одному из длинных и низких флоридских блочных домов с черепичной крышей, гаражом на две машины и непременна с большой застекленной верандой сзади. Иногда с бассейном, иногда — нет. Навесные рамы, прозрачные двери на алюминиевых полозьях, внутренняя отопительная система… Обо всем этом можно догадаться еще до того, как увидишь. Даже пара деревьев и кокосовые пальмы в заднем дворике. Мозаичные холлы, клумбы на застекленной веранде и полностью механизированная кухня. Но даже ночью я разглядел и другое: неухоженный и выжженный солнцем газон перед домом, засохшее дерево на углу, развернутый и покосившийся подъездной знак «Семья Уаттсов», накренившийся так, что того и гляди кто-нибудь врежется.

Я остановился, тормознув за ее машиной. Он тут же вылез, чтобы встретить жену, когда она подойдет к нам.

— Поздравляю, милая крошка, — сказал он. — Ну, получила доказательства того, что я испортил тебе вечер? Посмотри, как еще рано. Теперь можешь вволю страдать.

Она остановилась, расправив плечи.

— Теперь остался только один член клуба, который, может быть, доверит тебе написать простенькое завещание или помочь вернуть свой титул, дорогой. Так что давай сохраним в нем эту наивную веру так долго, как это нам удастся, правда? Пойдем-ка в дом, пока ты не упал. — Она обернулась ко мне: — Трэв, я бы предложила вам выпить, но боюсь, что вы всего этого получили столько, что дальше некуда.

— Я зашел бы на несколько минут, если можно. Мне хотелось бы кое о чем спросить Крейна. О том, что может мне помочь.

— Его? — переспросила она, вложив в это слово столько презрения, что хватило бы на десятерых.

— Верность, верность, — пробурчал Крейн.

Мы вошли в дом. Она зажгла свет. И продолжала включать все светильники, даже фонари на застекленной веранде и перед ней, откатив по полозьям стеклянные двери. С весельем, очень напоминающим истерику, сказала:

— Вот, Макги, наше счастливое заложенное гнездышко. Вы заметили пару царапин да шрамов? Так, домашние мелкие ссоры, мистер Макги. А видели ли вы этот пустой бассейн? Бедный маленький бассейн. Такое дорогое удовольствие наполнять его — больше, чем вы думаете. И этим летом мы не утруждаем себя включением кондиционеров. Вы просто глазам своим не поверите, когда увидите счета. Знаете, у меня есть свои маленькие отдушины. Мой теннис и служанка раз в неделю для субботней уборки на случай, если будем развлекаться в воскресенье вечером. Правда, не так-то много осталось тех, кого можно пригласить. Но, видите ли, я сама плачу за теннис и уборщицу. У меня есть свой небольшой фонд, целых сто двадцать один доллар в месяц. Не думаете ли вы, что жены должны иметь свой собственный доход, мистер Макги?

Она лучезарно улыбнулась и, внезапно протрезвев, повернулась и убежала, закрыв лицо руками. Скрылась в коридоре, и дверь за ней захлопнулась.

Бормоча почти беззвучно, Крейн Уаттс достал из углового бара бутылку и отправился на кухню. Когда он проходил мимо, я выхватил бутылку из его рук.

— Мне это нужно!

— Нет, если мы собираемся говорить. Поэтому вам нужно принять душ и выпить кофе до душа и после.

— Говорить о чем?

— Может, вы поможете мне заработать немного денег.

Он медленно вытер лицо ладонью, остановился и окинул меня скептическим взглядом сквозь растопыренные пальцы.

— Серьезно?

Я кивнул. Он вздохнул.

— Ну ладно. Подождите тут. Сварите кофе, если найдете все, что нужно.

Я нашел молотый кофе. Приготовил кружку очень крепкого и понес туда, откуда раздавался звук душа. Дверь ванной была незаперта. Я поставил кружку на полочку возле раковины, прокричал, что она там, и ушел обратно в гостиную. Дома, где умерла или умирает любовь, всегда приобретают транзитный вид. Где-то уже есть люди, которые собираются сюда въехать, хотя пока и не знают об этом.

Он медленно вошел, озираясь, с кружкой в руках, с влажными волосами, в синем махровом халате. Тяжело сел, отхлебнул кофе и уставился на меня. Цвет лица нездоровый, под глазами темные круги. У него была одышка пьяницы, не очень сильная, но достаточная, чтобы насторожить и вызывать беспокойство. Но туман перед глазами рассеялся.

— Почему я? — спросил он. — Это пока лучший вопрос, который я могу задать.

— Мне может понадобиться голодный адвокат.

— Вы его нашли. Может, я и не настолько голоден, как нужно. Не знаю, насколько буду голоден, пока вы не расскажете, зачем…

— Я делаю одолжение одному человеку. За некоторую плату он доверяет моим суждениям и моим знаниям о ценности земельных участков во Флориде. Он только что получил большие деньги. И хочет вложить половину в ценные бумаги, а половину — в землю. Брокер подбирает ему пакет предложений. А я… присматриваю что-нибудь.

— Вы агент?

— Нет. Если мне удастся подыскать что-нибудь приличное, какое-нибудь многообещающее место для вложения капитала, порядка восьмисот — девятисот тысяч, он выплатит мне десять тысяч комиссионных. Его интересуют нетронутые земли.

— И вам нужен адвокат, чтобы тихо навести справки?

— Не совсем. Я нашел пару очень чистых сделок, одну под Аркадией, другую — севернее, на побережье, на юге Седар-Киз. Каждая из них стоит комиссионных.

— Тогда что должен делать голодный адвокат?

Я встал:

— Давайте переместимся в офис.

С удивленным видом он последовал за мной в ванную. Я пустил холодную воду, включил душ на полную мощность, положил его на верхнюю полочку. Он достаточно быстро сообразил зачем.

— Вы гораздо более осторожны, чем это необходимо, Макги.

— Я всегда осторожен.

Он наклонился над полочкой рядом со мной, и мы стали беседовать сквозь шум воды.

— Десять тысяч день ото дня кажутся все меньше и меньше, Уаттс. Если бы удалось заключить более хитрый договор, то можно было бы урвать еще кое-что. Ну, типа того, чтобы купить нечто, подержать и перепродать. У вас на этот счет, возможно, найдутся идеи получше, чем у меня.

— Почему вы так думаете?

— Из одной беседы в баре я вынес сегодня впечатление, что вы провернули весьма остроумное дело.

— А, да, это было вполне остроумно, — сердито сказал он. — И даже законно. Но все, что я получил, откровенно говоря, — это ерунда. Совсем не то, за что брался работать. Это дурацкий городок… Другие юристы проворачивают мелкие штучки, и все говорят, как они умны. Знаете, что я получил? Шепот за спиной. У меня такая практика, что ее едва хватает, чтобы оплатить счета за свет.

— Может, вам стоит попробовать еще раз и отхватить кусок побольше? Законно, разумеется.

— Может, ваш тип для этого слишком проницателен? Тот, которого они обчистили, был дурак дураком.

— Мой приятель вовсе не гигант, и он сам дела в жизни не вел. Вы сказали, они обчистили. Кто?

— Они. Деятели не из этого города.

— Они нам потребуются!

Он нахмурился, пощупал губу.

— Если сюда вызвать одного из них, хуже не будет. Чертовски хороши. — Он выпрямился. — Вы так себя ведете, словно, если мы соберемся попробовать, вы ни черта об этом знать не захотите.

— Все, что мне нужно знать, — это то, что все не кончится десятью годами в тюрьме Рейфорд.

— Ничего подобного не будет. Поверьте мне, это вполне законно.

— Как вы это проворачиваете?

— Ваш приятель должен вбить себе кое-что в голову. Захотеть принять участие в земельных операциях одного синдиката. А потом ваш приятель слегка превышает свой баланс. В случае с тем, последним, они использовали женщину.

— Они все еще тут?

— Я не интересовался. Зачем?

— С моим знакомым это тоже может выгореть.

— Послушайте! Вы сказали, он вам доверяет. То, как это делается, не подразумевает уполовинивания денег. Либо это не пройдет, либо у него гроша не останется. Вам его не жалко?

— Только не его. Но меня это немного волнует. Речь идет почти о двух миллионах, Уаттс.

— Может, при нем целое стадо сменных адвокатов?

— Нет. А в чем суть дела? Объясните попроще, я не юрист.

— Вы заставляете своего знакомого поверить, что синдикат охотится за дьявольски большим куском земли. Все кладут деньги на счет синдиката, каждый вносит некоторую долю. Попечителем служит кто-нибудь из членов синдиката. В данном случае это будет тот, о ком я говорил. Клиент думает, что все вносят деньги наличными. Но от других участников попечитель по отдельному соглашению принимает векселя, памятуя об их давнем знакомстве и тому подобное. В синдикатном соглашении есть пункт о возможности дополнительных сборов. Каждый раз, когда подходит время такого сбора, клиент вносит наличные, а другие отделываются векселями на свою долю сбора. В другом пункте соглашения говорится, что если один из членов не может внести своего процента сбора, то он выбывает из игры, а его доля делится между остальными пропорционально их участию в деле. Еще в одном пункте оговаривается возможность распада синдиката в случае, если операция признана неосуществимой, и его фонд при этом делится между членами пропорционально их участию. Таким образом, вы просто посылаете ему требования о дополнительных сборах, пока у него не останется ни гроша, затем исключаете его с соответствующим уведомлением, а немного погодя прикрываете лавочку и делите пирог. Надо только поддерживать в нем мысль о том, что все это обернется богатейшей золотой жилой.

— И вы получили кусок того пирога?

— Едва ли. Мне выплатили две с половиной тысячи гонорара и пять тысяч премии. Обещали десять, но когда все завершилось, у меня уже не было никакой возможности дунуть в свисток, чтобы их схватить, не попав в ту же связку. И они это понимали.

— На сколько они раздели этого человека?

— На двести тридцать тысяч. Когда было уже слишком поздно, он обратился к другому адвокату. Вот так весь город и узнал об этом.

— Но тем не менее вы еще можете позволить себе проиграть пятьсот долларов в бридж?

Он опустил лицо в ладони:

— Не будем об этом, ладно?

— Вы можете провести операцию такого же типа для моего клиента?

— Не знаю. Она гораздо крупнее. Не знаю, насколько крепки мои нервы. Мне нужно будет задействовать того, другого человека. Возможно, он не захочет приезжать один. Возможно, захочет использовать тех же людей, что и раньше. Они отхватят по большому куску.

— Тогда как нам обезопасить себя, чтобы не получить в конце лишь маленькую толику?

Он покачал головой:

— Макги, у меня голова раскалывается. Способы есть. Вы разрабатываете это дело в открытую. Мы можем организовать фонд синдиката таким образом, что для того, чтобы снять любую сумму со счета, потребуется три подписи, и поскольку наши векселя ничуть не хуже остальных, мы сможем войти в долю на любой процент, за который сумеем расплатиться.

— Это мой клиент. Что, если мы возьмем себе половину — сорок процентов мне и десять вам? Позволим им заграбастать все остальное как им угодно, пусть только провернут это дело.

— А он не знает, что вы не можете требовать такую сумму наличными? Мне кажется, придется…

Дверь ванной распахнулась, и на нас уставилась Вивиан:

— Какого черта вы тут делаете?

— Я — так становлюсь богаче, любимая. Закрой дверь. Уходя.

Я получил точно такой же взгляд, каким она наградила его. Вивиан дернула дверь и закрыла ее.

— Еще один момент, Уаттс. Я полагаю, вам нужно представить некую фиктивную собственность?

— Нет-нет. Это было бы классифицировано как вымогательство. Мы договорились с руководителем «Кипплер-тракта»; двадцать четыре тысячи четыреста гектаров. И сделали законное предложение об оптовой закупке.

— И что бы вы делали, если бы он сказал: «Давайте примем ваше предложение».

— Он не мог. Он связан условиями завещания. Но откуда нам это знать, если он нам об этом не говорил?

— А он не говорил?

— Нет. Он писал прекрасные письма. Серьезно рассматриваем ваше последнее предложение. Должны обсудить его с наследниками и адвокатами по налогообложению и тому подобное. Все они подшиты к делу на случай, если кто-нибудь это дело увидит. И он продолжал требовать повышения оптовой цены.

— Что влекло за собой сборы. Так он что, был подкуплен?

— Разумеется. И получил впоследствии неплохой подарочек. Черт побери, Макги, это дело оформлено без сучка без задоринки.

— А мы сможем снова воспользоваться той же земельной полосой?

— Ну… не на условиях оптовой закупки. В этот раз деньги слишком большие. Может быть, на условиях обычной покупки. Ее будет выгодно перепродать, если приобретем, скажем, по пятьсот долларов за гектар. Двенадцать миллионов. Потом ваш клиент входит в дело на одну двенадцатую. Что-нибудь вроде этого, чтобы осталась подходящая разница между себестоимостью и продажной ценой и можно было его вытеснить сборами. Единожды попавшись на крючок по-крупному, они бывают вынуждены выбрасывать все больше, считая, что это единственный способ себя обезопасить. Главная прелесть состоит в том, что, когда дело завершено, они уже настолько разорены, что шансы их возвращения с какими-либо официальными исками о возмещении практически сводятся к нулю. И все сработано слишком чисто, чтобы стать привлекательным для любого адвоката, решившего взяться за это. Как зовут вашего человека?

— Нам нужно это обдумать и обсудить позже. Как зовут вашего специалиста?

— Он может быть занят чем-нибудь другим. Вы свяжетесь со мной?

— Да. Скоро.

— А пока что, просто на всякий случай, хуже ведь не будет, позвоните своему приятелю, изобразите возбуждение и скажите, что, кажется, у вас есть кое-какой шанс ввести его в некоторое дело, где он свои деньги удвоит за год. Его заинтересует удвоение капитала?

— Он хочет стать знаменитым на всю страну бизнесменом.

— А какого рода работой занимаетесь вы?

— Спасение и уничтожение.

— Собственное дело?

— Без начальника. Как только подворачивается подходящая работа, хватаюсь за нее. Беру напрокат оборудование, заключаю передоверенный контракт на все, что могу, требую невысокий процент от прибыли, который достаточно велик для того, чтобы жить припеваючи, пока не появится следующий шанс.

Он кивнул:

— Очень разумно. Очень мило. Так зачем тогда вся эта афера, приятель?

— Я в последние несколько раз запросил не самую высокую цену, и мой оперативный фонд немного поистощился.

— Как мне связаться с вами, Макги?

— Я живу тут у друзей. Я сам с вами свяжусь.

Уходя, я не увиделся с Вивиан. И могу себе представить хорошо, что будет чувствовать Крейн Уаттс на следующее утро, когда вспомнит наш разговор.

У внезапно и искусственным образом протрезвевшего человека наступает обманный период ясного сознания. Он думает, что контролирует себя, но кора головного мозга еще по-прежнему находится в заторможенном состоянии, бдительность снижается. Все попытки лицемерить оказываются по-детски очевидными. Эпизод с душем убедил его. Если я был настолько осторожен, что обошел любое подслушивающее устройство, то, черт побери, со мной все должно быть в порядке.

Утром, на трезвую голову, это должно было показаться ему кошмаром и бросить в дрожь не только от того, что он все мне рассказал, но и при воспоминании об одном только размышлении о подобного рода операции с такой огромной суммой денег. Он должен был понять, что их слишком много для такой авантюры.

Но он был голоден. Швы разошлись, и посыпались опилки. Интересно, хватило ли у него ума понять, что перед лицом полного провала он по-старомодному предался самобичеванию. Такому, как проигранная партия в бридж с большими ставками.

Теперь было с чем продолжить, откалывая кусок за куском. Действующий в одиночку, как правило, неуязвим. Но действующие группой слабы настолько, насколько слаб самый слабый в шайке. Все уравнивается. А слабейший — это обычно тот, кто получил самую маленькую часть добычи. И кто осведомлен меньше всех. Но так как эта операция была полузаконной, Крейн Уаттс обладал полезной информацией. Большому мошеннику часто требуется для прикрытия подходящий человек из местных. Я мог предположить, как, по всей видимости, поделили деньги Артура. Сто тысяч Стебберу, пятьдесят — Вильме, пятьдесят — Дж. Гаррисону Гизику, остальное — Уаттсу, Уаксвеллу, попечителю «Кипплер-тракта» и на накладные расходы. Меня несколько беспокоила роль Уаксвелла. Бить Артура столь жестоко было глупо. Но может быть, они почувствовали, что необходимо подкрепление? Для кого? Не похоже, чтобы Уаттс выходил за рамки. Может быть, в том, что рассказали Артуру, и была доля правды, Уаксвелл играл существенную роль в переговорах по «Кипплер-тракту». Это могло означать контроль над попечителем. А где была эта хладнокровная мастерица мисс Браун? И знает ли что-нибудь полезное эта рыжая дешевочка с невозможным именем Дилли Стар? Если ее удастся отыскать.

Я медленно ехал к центру очень богатого и приятного городка Неаполя, размышляя о том, как старый добрый Фрэнк наслаждается Испанией.

Войдя в большую аптеку на Пятой авеню Неаполя, я был слегка удивлен, увидев, что еще нет и девяти. У одной из секций прилавка слонялись несколько хулиганского вида тинэйджеров, и я постарался усесться как можно дальше от них. Они мне вполне нравятся в небольших количествах. Но когда общаются, выставляясь друг перед другом, повергают в печаль. Парни кипятятся и толкаются, повторяя каждый свой комментарий неуверенным ломким баритоном раз за разом, пока в конце концов не выжмут последний смешок из своих нежных маленьких девочек с по-телевизионному огромными окурками. И непрерывно высказывают крутые и поспешные суждения о своем окружении. Дабы убедиться, что нужным образом разочаровывают аудиторию придурков. А заметили ли вы, как много в последнее время развелось толстых детей? И подобные шалопаи, как правило, из тех, кто признан негодным к военной службе. Стоящие ребята любого социального положения бывают подтянутыми, искренними, коричневыми от загара, имеют много других дел и даже — подумать только — спокойно переносят одиночество. Эта жирная компашка приближалась к концу учебного года, и можно заранее предсказать, что они будут околачиваться тут все лето, причем некоторые из них начнут оплодотворять друг друга. Они будут старательно копировать манеры и внешний вид своих краткосрочных идолов. Некоторые из них, как водится, отметят лето кровавым подтеком. Выжившие будут удивляться десять лет спустя, почему в жизни никогда не было переломной точки.

Я взял кофе с сандвичем и отправился в кабинку изучать телефонную книгу Неаполя. Миссис Милдред Муни была записана по адресу Двадцать первая авеню, 17. Ответила после пятого звонка и апатичным голосом сообщила, что говорит миссис Муни.

— Скажите, не мог бы я заехать к вам и кое-что обсудить? Меня зовут Макги.

— Боюсь, что нет. Не сегодня. Я должна была сидеть с ребенком, но у меня начался очередной приступ мигрени, пришлось найти другого человека, а я уже легла в постель, мистер.

— Я могу по крайней мере разъяснить вам, в чем дело. Я пытаюсь помочь человеку, на которого вы работали. Ему нужна помощь. Артур Уилкинсон. Возможно, вы располагаете некоторой информацией, которая мне пригодилось бы, миссис Муни.

— Он действительно милый человек. Он действительно хорошо ко мне относился. Ему как-то страшно не повезло, потерял все свои деньги, или что-то в этом роде. И так внезапно. Но я не вижу, чем могла бы помочь вам.

— Я не отниму у вас много времени.

После долгого молчания дама сказала:

— Ну ладно. Похоже, я все равно не засну.

— Тогда я буду у вас через несколько минут.

Когда я ранним воскресным утром вышел в молочном тумане в проход, пролив был спокойным. Оглянувшись, увидел, как «Флэш» становится все меньше и меньше, сливаясь с берегом и расплываясь в тумане. Ее форма не особенно хороша. Она суровая дама и передвигается вперевалку. Но в некоторых особо праздничных случаях… Например, бережно храню воспоминание об одной поездке, предпринятой на досуге для участия в грандиозной пьянке по случаю дня рождения моего старого друга у него дома на Фернандина-Бич. На третье утро я наткнулся на маленькую коричневую девушку, загоравшую в шезлонге в очаровательном крохотном купальнике, красившую ногти на ногах и невероятно четко насвистывающую серию повторяющихся музыкальных фраз, в которых я узнал импровизацию Буби Брафра. У нее была потрясающая фигурка и восхитительно безобразная мордашка, и раньше я ее никогда в жизни не видел. Она подняла голову, взглянула на меня дерзко-вопросительно и поинтересовалась, кто хозяин этой хорошенькой яхточки, потому что она только что решила ее купить.

И опять у меня на борту толпа. Толпа из двоих людей. И я велел Чук проинструктировать Артура, когда он выйдет из душа.

Свернув на юг, я прошел с километр вдоль берега, наблюдая, как день становится ярче и туман исчезает. У меня снова были снаряжение и одежда рыболова, и я едва не стал им, увидав, как вспенилась белым вода впереди и дальше, к берегу, а надо мной вьются птицы. Я подплыл поближе и выключил двигатель в той точке, где можно развернуть лодку на внешнюю кромку движущегося пятна. Вглядываясь в зеленую воду, рассмотрел в нескольких метрах ниже ее поверхности целый отряд крупных бонито, поспешно удирающих обратно в расставленные сети. «Подросток» бонито, судя по размерам, с учетом искажения их водой и быстротечности наблюдения, тянет примерно на два с половиной килограмма. Накинувшись на наживку, рыбки в момент разорвали бы мои легкие спиннинги. Эту игривую рыбку из Мексиканского залива недооценивают. При легких снастях двухсполовинойкилограммовая бонито так же сильна и проворна, как восьмикилограммовая королевская макрель. И все они проделывают одно и то же. Вытягиваешь с огромным усилием, подводишь к лодке, а они кидают на вас один взгляд выпученных глазок, разворачиваются на крючке и бросаются наутек, все клеточки тела — словно единый мускул. И так мчатся, пока не умрут в воде на крючке. Плохая рыбаку награда при таком упорстве любого живого существа, особенно когда мясо черное, с кровью, жирное и слишком пахучее, чтобы быть съедобным.

Единственный способ поймать бонито живьем — это взять достаточно прочную снасть, чтобы подтащить его к лодке до того, как он сам себя убьет.

Продолжая плыть на юг мимо Биг-Марко-Пасс, я надел темные очки, дабы защитить глаза от усиливающегося солнечного сияния. В коже у меня пигмента достаточно, но в радужной оболочке маловато. Светлые глаза — это большое неудобство в тропиках. Я проехал мимо того места, где когда-то стоял Коппьер-Сити, потом обогнул Каксамбас. Бульдозеры работали даже в воскресное утро — оранжевые пчелы, строящие дорогие соты на высотах южных земель Иммокали, вздымающихся на пятнадцать — восемнадцать метров над уровнем моря. Сверившись с картой, я обогнул отмеченные острова и увидел вдали тихую суету Гудланда, дома, трейлеры, коттеджи, лачуги, разбросанные безо всякого плана вдоль защищенного дамбой берега за узкой полосой темного песчаного пляжа, скал и утесов.

Я снизил скорость и вырулил к шаткой заправочной пристани. За ней помещался стихийно возникший лодочный дворик, где было разбросано столько обломков старых корпусов, что казалось, люди провели здесь годы, пытаясь построить лодку методом проб и ошибок, но до сих пор не преуспели в этом.

Я привязал лодку. Насосы были заперты. Старый грубоватого вида субъект сидел и штопал сеть узловатыми, как корни ризофора, руками.

— Что хорошего? — спросил он.

— Все, что я видел, — это стайка бонито. Не стал с ними связываться.

Он поглядел на небо, сплюнул.

— Сейчас уже особого лова почти до самого заката не будет. Сюда, прямо под эту пристань, вчера ночью заплыл огромный робало. Бил хвостом, как человек в ладоши. Джо Брадли поймал тут одного такого, на восемь килограммов потянул.

— Хорош…

— Знали бы вы, как здесь в прежние времена бывало. Заправиться хотите? У Стеккера по воскресеньям до десяти не открывают.

— Мне сказали, я могу отыскать тут одного человека. С моими вещами, если я их прямо тут оставлю, ничего не случится?

— Конечно. А кого вы ищете?

— Человека по имени Уаксвелл.

Он заворчал, затянул узел потуже и снова сплюнул.

— Да тут Уаксвеллов везде поразбросано, отсюда и до самого Форт-Майл-Бенд. И в Эверглейдз-Сити есть Уаксвеллы, и в Копланде, и в Эчопи. И, насколько мне известно, парочка там, повыше, в стороне Ла-Белль. Когда они плодятся, младенцы всегда мальчишки, а плодятся они часто.

— Бу Уаксвелл?

Его широкая ухмылка открывала больше десен, нежели зубов.

— Тогда это тот Уаксвелл, что из Гудланда. И он, может, у себя, что не очень вероятно в воскресное утро. А если он у себя, то, весьма вероятно, у него гостит дамочка. И если она не там и он один, все равно в это время суток может разозлиться на любого, кому его вздумается навестить. Хотя, если подумать, на свете нет ничего, что не привело бы его в ярость, будь это одно время суток или другое.

— Не важно, я себя не дам в обиду.

— При ваших-то размерах, похоже, и удастся его чуть поохладить. Но будьте осторожны в одном, не то ваш рост ни хрена вам не поможет. Он ведь вот что делает. Выходит улыбающийся, сладкий, ну ровно пирог. Подходит достаточно близко и сбивает человека с ног, а потом уже вовсю молотит лежащего. Несколько раз он это так здорово проделывал, что приходилось уезжать в Парк, пока тут все не уляжется. А раза два все уже считали, что мы избавились от него на несколько лет, но окружной суд ни разу больше девяноста дней ему не давал. Он по четырем округам колесит в этой роскошной машине, что у него сейчас, но здесь, у нас, живет сам по себе, и всех это прекрасно устраивает.

— Я вам очень благодарен. Как мне отыскать его?

— Идите до вершины и спуститесь до самого конца, туда, где дорога загибается, чтобы повернуть обратно и сделать петлю. Там от поворота отходят две грязные дороги. Его — та, что дальше от берега. И идти к нему оттуда километра полтора, все вместе — километра три. Единственный дом на дороге.

Я не увидел коттеджа, пока не прошел последнего изгиба дороги, а потом он показался между деревьями метрах в пятидесяти. Когда-то был желтым с белой отделкой, но теперь большая его часть посерела от непогоды, доски перекосились и разошлись. Крыша, покрытая гонтом, тоже покосилась, двор зарос. Но над всем этим ярко сверкала блестящая телевизионная антенна, вытянувшаяся в голубое небо. На верхушке сидел с трудом балансировавший пересмешник, выводя мелодичные трели. Большой «лендровер», новенький, но весь покрытый сухой грязью, стоял сбоку под навесом.

На тяжелом специальном лодочном трейлере возвышалась привязанная к нему огромная красивая моторная лодка. Под углом к трейлеру и почти напротив ступенек осевшего крыльца был припаркован белый «линкольн-континенталь» с четырьмя дверьми. Открытый, последняя модель, но пыльный, с помятым сзади крылом и выбитыми задними фарами. Вокруг валялась такая коллекция железа, будто великовозрастное дитя устроило себе счастливое Рождество. Чем ближе я подходил, тем больше видел признаков запущенности. Приблизившись, заглянул в скиф. Он был дополнительно оснащен, включая одну из лучших моделей береговых радиопередатчиков. Но птицы по-королевски покрыли круглыми пятнами голубой пластик сидений, а грязной дождевой воды в нем скопилось столько, что она закрыла днище и виднелась над досками настила.

Я и не представлял себе, что Бу Уаксвелл может располагать такими большими кредитами. По моим оценкам, игрушек во дворе набралось по меньшей мере на двадцать пять тысяч долларов. И в доме, видимо, еще больше. Дети, у которых много игрушек, забывают о них.

Вскрикивал пересмешник и гудели насекомые, нарушая утреннюю тишину. И я нарушил ее, встав в десяти метрах от парадной двери и проорав оттуда:

— Уаксвелл! Эй! Бу Уаксвелл!

Через несколько минут я услышал внутри грохот и увидел смуглое лицо в грязном окошке. Потом дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина в грязных штанах цвета хаки, босой, голый до пояса. Черные густые курчавые волосы, черная подушка шерсти на груди. Голубые глаза, желтоватое лицо. Татуировка. Все как и описал Артур. Но описание Артура не передавало главной сущности этого человека. Возможно потому, что Артур просто не знал, как это назвать. На плечах Уаксвелла выпирали бугры мощных мускулов, но талия располнела и уже начала приобретать мягкость. Его поза, повадки, выражение лица имели тот упрямый вид, что присущ забавной театральной смеси иронии и жестокости. Богарт, Гейбл, Флинн…[18] У них был тот же аромат, та же потрепанная праздная грубая животная чувственность, безмерность плоти. Женщины, чувствуя, что он за тип, и понимая, как небрежно их используют, все равно принимают таких и соглашаются быть с ними лишь по той простой причине, что не в состоянии ни дать точного определения своему ответному чувству, ни противостоять его напору.

Он держал автомат так, как другой держал бы пистолет, направив ствол в доски крыльца в метре от своих босых ног.

— Какого черта тебе тут потребовалось, сволочь?

— Да вот поговорить с тобой хочу, Уаксвелл.

— Теперь годится? — Он слегка приподнял ствол. — Проваливай с моего участка, а не то я твои ноги прострелю, а самого тебя в клочья разнесу.

Не успел я что-либо сказать, дабы привлечь его внимание, как дело зашло слишком далеко. Рисковать следует не раздумывая долго. Я знал, что он может проверить. Но почему-то не мог себе представить, чтобы Уаксвелл был особо близок с адвокатом. Или доверял ему. Или вообще кому-либо доверял.

— Крейн Уаттс сказал, Бу, что, может, ты поможешь сварганить одно дельце.

Он уставился на меня со слабым наигранным удивлением:

— Это че, адвокат, что ли, тот, парень из Неаполя?

— Ой, да брось ты, Бога ради! Я тут кое-что провернуть затеял, так, может, и для тебя местечко найдется, как и в прошлый раз. Такая же помощь нужна. Сам понимаешь. Мы можем использовать тебя и, думаю, ту же женщину. Уаттс говорил, тебе должно быть известно, как связаться с Вильмой.

Искреннее недоумение.

— Может, тебе какой другой Уаксвелл нужен? Что-то я тебя, налетчик, не знаю. Стой где стоишь, а я сейчас выйду, и мы немного поговорим.

Он вошел в дом. Я слышал, как он с кем-то беседовал. Потом до меня донесся ответивший ему тихий женский голос. Он вернулся улыбаясь, застегивая на ходу рубашку, в ботинках и ковбойской соломенной шляпе на курчавой голове. Он действительно весело улыбался и, подойдя почти вплотную, протянул мне руку. Едва коснувшись ее, я заметил первый проблеск того, о чем меня предупредил старик, и отпрыгнул в сторону. Неожиданно его тяжеленный правый башмак взлетел вверх, как девичьи ножки в кабаре, и, когда он оказался в верхней точке, я врезал ему сверху в горло левой рукой, повалив на спину. С глухим шумом затрещали кости.

Он уставился на меня снизу вверх в невиннейшем удивлении, а потом рассмеялся. Это был заразительный, радостный и довольный хохот.

— Ну, парень, ну, парень, — выдыхал он, — да ты груб и скор, как кишка аллигатора. Преподал старому Бу урок в воскресной школе! — Он начал подниматься, и лицо его задергалось. Бу застонал. — Чтоб тебя разорвало когда-нибудь! Помоги мне встать.

Он протянул мне руку. Я взялся за нее. Он ударил меня каблуками в живот и еще врезал из-за головы, а у меня хватило ума не держаться за него, позволяя вбить себя в землю. Я бросился на землю, откатился, потом еще и еще, но его каблуки все равно рыхлили почву в сантиметре от моего уха, пока я не залез под трейлер со скифом. Но не успел я вытянуться там у дальней стороны, как он налетел на меня, обогнув его с кормы. Этот убийственный мужик был по-кошачьи проворен. Выволок меня из-под корпуса и, ввинчивая каблуки в землю, принялся вбивать в тело крючья каждым ударом кулаков так быстро, как только мог. Когда это делают, лучше всего постараться выйти из игры. Гораздо лучше, чем проявлять смелость и ловить руку. Мои попытки защититься придали ему уверенности в себе. Когда нужно, я не произвожу особого впечатления. Этакий мягкотелый и долговязый верзила, неуклюжий, с торчащими локтями. Но левое плечо повернуто, надежно защищая челюсти, а правая рука достаточно высоко поднята. Лучший способ уловить ритм — это несосредоточенным взглядом следить за животом противника. Тогда можно откатываться и отскакивать, не упуская его из виду, будучи готовым подставить вместо мягкого бедра острое колено. Он затрясся под ударами моих рук, локтей, плеч, а то, что я припал к земле, поставило меня в выгодное положение. Он получил хороший пинок под ребра и еще один около виска, такой, от которого звенит в ушах. Каждый удар он сопровождал тяжелым и резким хрипом, и в конце концов, когда они стали сыпаться все тише и тише, до него постепенно дошло, что большого урона он мне не наносит. Поэтому попытался немного изменить стиль, перейдя от драки в подворотне к сражению в клубе. Чуть отступив и берясь за неотработанные приемы, старался врезать мне наискось правым кулаком. Но я вырубил его, продемонстрировав кое-что из своих уличных драк. Квинсберри в сочетании с методами Тразиано — это всегда малоприятно для косточек суставов. Оттого-то телевизионные гладиаторы и вызывают такое веселье. Всего один такой яростный удар в челюсть заставляет героя зажать свою разбитую руку между коленями, тихо поскуливая от боли. Так что, припадая к земле, полуобернувшись, я чуть подался вниз, чтобы он подумал, будто теснит меня. Это побудило его возобновить удары. Я же с силой наступил ему на ногу и, сцепив руки, врезал снизу в челюсть правым локтем. И, продолжая то же движение, разжимая руки, развернулся к нему, залепив тыльной стороной ладони в переносицу. Неожиданные удары, наносимые быстрой очередью в неожиданные места, деморализуют человека, вызывая у него ощущение, словно он угодил в пилораму. Я вмазал ему в горловую впадину, с размаху влепил доморощенным приемом в ухо, глубоко врезал под пряжку ремня — единственное традиционное место в этой краткой последовательности. И когда он согнулся, схватил его руку за запястье, заломил назад, между лопаток, и протащил его два шага вперед, головой в лодку. Он врезался в борт с напоминающим тамтам звуком, обмяк, сделал инстинктивное движение, выпрямился, снова обмяк и остался лежать у трейлера, бессильно прижавшись щекой к земле у самого колеса.

Пока я ощупывал особо чувствительные места, оценивая повреждения и чувствуя себя приятно расслабленным, проворным и в нужной форме, на крыльце послышался стук высоких каблуков. Повернувшись, я увидел девушку, бросившую белый джемпер и большую белую сумку на верхнюю ступеньку и пересекавшую вытоптанный дворик, покачивающуюся на высоких каблуках выпачканных белых туфелек. На ней были прозрачная бледно-желтая блузка, сквозь которую просвечивал лифчик, и обтягивающая зеленая юбка очень яркого и неприятного оттенка. Она выглядела как один из рекрутов той компании в аптеке. Лет пятнадцати, я думаю. Наверняка не старше шестнадцати. Еще округлая от детского жирка. Широкие мягкие бедра, начинающая тяжелеть грудь, маленький толстый выступ над тугой в талии юбкой. Круглое, тестообразное, по-детски симпатичное личико. Маленькие, пухлые, только что подкрашенные губки. Подойдя, она спокойно взглянула на Уаксвелла, не переставая водить по своим льняным волосам ярко-красной расческой, свободной рукой придерживая пряди. Остановившись рядом со мной, посмотрела на него. Ее детская кожа была так чудесна, что даже с близкого расстояния при утреннем освещении я не замечал ни пор, ни морщинок. Когда она проводила расческой по прямым, блестящим, светлым волосам, до меня доносился слабый треск.

— Сделайте мне одолжение, убейте его, — сказала она тоненьким детским голоском.

— Вот он, перед вами. Можете прикончить.

Продолжая расчесываться, обходя трейлер с другой стороны, она посмотрела на меня и покачала головой. Я ожидал, что девичьи глаза окажутся столь же уязвимыми, как и все остальное в ней. Но эти газельи глаза были старыми и холодными, и слабое усилие памяти пробудило во мне воспоминание о глазах мальчиков Льюзана, глазах, не меняющихся от попрошайничества, жалоб и голодных улыбок, которыми они встречали американских солдат.

— Можно было бы сделать это прямо сейчас, — сказала она. — Или кто другой сделает. Это единственный для меня способ перестать приходить сюда. Ха! У него с моим папой всего три месяца разница. Но Уаксвеллов не убивают. Здесь с этим иначе.

Бу Уаксвелл зарычал и медленно перевалился в сидячее положение, опустив голову между коленями и аккуратно придерживая ладонями затылок. Он поглядывал сквозь ресницы, которых я раньше не заметил. Черные, густые, по-девичьи длинные.

— Слушай, я собираюсь уходить, слышишь? — сказала девушка.

— Значит, уходи, Синди.

Она поглядела на него, пожала плечами и направилась обратно к своей сумке и кофточке. На полпути остановилась и крикнула мне:

— Мистер! Он будет все время думать, как бы врезать вам в тот момент, когда вы меньше всего ожидаете.

— Не собираюсь я этого парня обрабатывать. Ступай домой, девочка, — сказал он.

Уаксвелл обхватил колени и прислонился к борту. Покачав головой, сунул палец в ухо и поковырял там.

— Я из-за тебя оглох на эту сторону. Словно водопад внутри. И голос хрипит. Дзюдо, что ли?

— Курс заочного обучения в обезьяньем питомнике, Бу.

Синди со скрипом открыла дверь гаража, вошла внутрь и выкатила красно-белый мотороллер «веспа». Поставила его на тормоз, положила сумку и джемпер в ящик на багажнике, вытащила белый шарф и тщательно замотала волосы. В нашу сторону не смотрела. Сняла белые туфли и убрала их в соответствующее отделение. Потом нажала на стартер, задрала юбку, обнажив толстые белые ноги, оттолкнулась и скользнула на сиденье, подавшись вперед. Слегка покачиваясь, постепенно выпрямилась. Мотороллер чихнул, и она укатила по залитой солнечным светом дороге. Дым выхлопа повисел немного в воздухе и растаял.

— Она немного молода для тебя. Не так ли?

— Говорят, подросла — созрела. Бабки на этот мотороллер одолжил я. Синди — моя соседочка на этот год. Соседочка — это когда ломает чего-нибудь получше искать. Живет тут рядом, в конце Марко-Виллидж. Ничего не стоит заскочить в эту старую дыру и дать длинный автомобильный гудок, потом короткий, потом опять длинный. И не успею в этот дом зайти и усесться, как уже слышу, мотороллер жужжит там в ночи, как трутень. Она говорит, в жизни больше не придет, когда я ее вызываю, но каждый раз вся в мыле и пене появляется, словно всю дорогу бежала, а не ехала.

— А почему родители ее не остановят?

Он заговорщически усмехнулся и сильно подмигнул:

— Да лет десять назад побеседовали мы тут с папашей Синди, Клитом Ингерфельдтом, насчет его бабы. И мне что-то очень понравилось отстегивать кнутом ему задницу. Он это хорошо помнит. Едва поздороваюсь, начинает слюни пускать. А эта толстуха, я тебе скажу, усекает все еще лучше, чем ее мамаша. — Он посмотрел на меня с видом потрясенной невинности. — Ты сюда ехал про мою личную жизнь разузнать?

— Я ехал поговорить насчет того, чтобы деньжат подзаработать. Типа тех, что вы на Артуре Уилкинсоне сделали.

— Теперь бы я сказал, что мы ни гроша не сделали. Если бы та сделка выгорела, мы должны были неплохо подзаработать. Но все, что мы получили, — это вложенные деньги минус накладные расходы, а их выше головы было.

— Бу, что-то у тебя вдруг стало получше с речью.

Он ухмыльнулся:

— Приходилось пару раз грамоте обучаться. Когда нужно было меня высшим и могущественным представлять, чтобы со мной женщины после колледжа знакомились.

— Дай мне еще один такой шанс, и я тоже с тобой познакомлюсь. Это я тебе обещаю. Если еще раз начнешь, я тебе оставлю такие же яркие воспоминания, как ты — отцу Синди. Долго будешь ковылять по округе, как глубокий старик.

Он пристально изучал меня.

— Господи Боже, ну и размерчики у тебя! Мне бы присмотреться получше, прежде чем начинать. С такими ручищами ты килограммов на восемь больше тянешь, чем я думал. Но я не Клит Ингерфельдт. Можешь мне половину костей переломать, а все равно найду, как подняться да отыскать тебя. Так что лучше помни об этом и знай, что я тебя как-нибудь безопасным образом уберу. Увезу к Реке Утопленников и засуну там под корни ризофора на пищу крабам. И это будет не первый раз, когда я свои проблемы так решаю.

В этом не было блефа. Просто абсолютно хладнокровное и конкретное утверждение.

— Тогда я ставлю вопрос по-другому, Бу. Если ты попытаешься что-нибудь сделать и это не сработает, то я постараюсь убедиться в том, что у тебя нет больше сил даже в лодку влезть или из нее вылезти.

Наблюдая за ним, я заметил, как в голубых глазах мелькнуло уважение к сказавшему, хотя и наполовину скрытое этими длинными ресницами. Он зацепился большими пальцами за ремень. Потом со скоростью вспышки, что достигается только долгой и интенсивной тренировкой, рывком расстегнул пряжку, высвободил ее, обнажив блестящее, гибкое лезвие, скрытое кожей пояса. Его рука мелькнула так быстро, что у меня и надежды не было перехватить ее. Лезвие вошло в землю в сантиметре от моего левого ботинка так глубоко, что лишь латунная пряжка виднелась на поверхности, словно балансируя на одном краю. Лениво усмехаясь, он прислонился к борту. Я нагнулся, взялся за пряжку, высвободил лезвие, стер с него землю, пропустив его между большим и указательным пальцами. Рукоятка была посредине усилена, чтобы перенести туда центр тяжести. Я протянул ему нож. Он засунул его обратно и застегнул ремень.

— Так что там ты хотел сообщить мне, приятель? — спросил он.

— Что можно больше не наблюдать за тобой, потому что ты скоро заговоришь о деньгах.

— Пойдем в дом. А то я сух, как песок на пляже.

В доме игрушек у него было еще больше. Большой мешок нового спортивного оружия, уже начинающего покрываться пятнышками ржавчины. Цветной телевизор. Дорогое походное и рыболовное снаряжение, беспечно разбросанное по углам. На кухне огромный, как в отеле, холодильник, набитый первоклассным пивом. Новенькую эмаль покрыли отпечатки грязных пальцев. В углу кухни я заметил ящики очень хороших спиртных напитков.

Все не новые предметы были грязными и заляпанными. Я заглянул через дверь в крохотную спальню. Двуспальная кровать была покрыта ворохом грязных простынь, пятнистых, как леопардовая шкура. По виду они напоминали шелковые. В спальне стоял едкий запах, как в клетке хищника или в логове плотоядного кота.

Мы пили пиво в полном молчании, потом он сказал наигранным тоном извиняющегося хозяина:

— Я собирался устроить так, чтобы толстуха тут прибралась сегодня. Но как-то из головы вылетело. Боюсь, теперь она это сделает не раньше экзаменов. Не хочу ей учебу портить.

Я сидел в кресле со сломанным подлокотником.

— А что, здесь никогда не слышали про закон об изнасиловании?

— Сперва кто-нибудь должен пожаловаться, дружок. Как там тебя зовут, черт побери?

Я сказал. Он громко повторил.

— Ты чем-нибудь занимаешься?

— Тем, что под руку подвернется.

— Говорят, это лучшее занятие, Макги. Но случается работать с такими, кому нравится ни с того ни с сего посылать все на фиг, потому что они вдруг начинают ни с того ни с сего беситься. И тогда работать с ними неохота. А может, они выкидывают чертовски глупые фортели, посылая к тебе кого-нибудь, кто может оказаться законником.

— Крейн Уаттс, — сказал я, — отличный парень. Чего бы там закон ни требовал, всегда вывернется. Меня это заставляет беспокоиться за тебя, малыш Бу. Но, может быть, ты с этим связался только потому, что все было почти легальным. Уаттс просветил меня. Я могу использовать некоторые из его мыслишек, но не его самого, чтобы помочь выпотрошить моего голубка, а он пожирней Уилкинсона. И я не собираюсь делить все на столько частей. Судя по тому, что говорил Уаттс, изъятое у Уилкинсона поделили между ним, тобой, Стеббером, Гизиком, Вильмой и попечителем Кипплерского поместья. Я искал голодного адвоката и нашел его. Но мне нужен умный и голодный.

Он вытер лоб и, казалось, был немного не в своей тарелке.

— У этого тупого ублюдка язык без привязи, точно?

— Ты и я, Бу, мы оба знаем, как заставить быстро разговориться. Меня это заинтересовало. А он оказался весьма прытким.

— Люблю смотреть на прытких, — мечтательно произнес он.

— Когда окончательно протрезвел, пытался все отрицать. Может, мне и подойдет эта часть, со сборами, чтобы все выглядело законно. Но, возможно, ударить и удрать гораздо проще. В любом случае мне нужна женщина. Насколько я понимаю, та женщина работает вместе со Стеббером. Но как ты думаешь, войдет она в дело без него?

— А у какого черта мне узнать об этом, налетчик?

— А у какого черта мне узнать об этом, не спросив Уаксвелла?

— Что сказал Уаттс?

— Не успел я до этого добраться, как он принялся нести такую околесицу, что правду ото лжи не отличить.

— Я сказал бы, что заиметь Кэла Стеббера не помешает. Этот жирный счастливчик, сукин сын, снег зимой продает. С ним все сходит гладко. Однако ты можешь заполучить Уаттса, но ты не получишь ни Стеббера, ни женщины. Ни Бу Уаксвелла. Он с ними на один раз. У меня были с адвокатиком только небольшие дела, и ничего больше. Видал эту Вив? Она смотрела на старину Бу так, словно это плевок на тротуаре. Я взял себе на заметку позаботиться об этом в дальнейшем. У меня тогда было слишком много дел, чтобы ее воспитывать. Она ни одного мужика не стоит. Это уж точно. Только время тратить попусту. Она баба твердая, но уж когда старине Бу удастся ее пообтесать, прибежит сюда, никуда не сворачивая. Я это себе в уме отметил, потому что любому дураку ясно: она точно не получает всего, к чему стремится. — Он подмигнул. — И она немного переборщила, смешивая старину Бу с грязью. А это всегда, во все времена, было хорошим знаком. Они всегда себя так ведут, когда в их маленьких хорошеньких головках зарождаются определенные идейки, которые их слегка пугают.

Я почувствовал, что он отвлекает внимание, но не понимал зачем.

— Но давай вернемся к делу, Уаксвелл. Эта женщина действительно так хороша, как показалось Уаттсу?

Он пожал плечами, сходил еще за двумя бутылками пива, вернулся и, протянув одну мне, сказал:

— Она не отпускала Артура ни на шаг, как одну из этих маленьких мохнатых собачонок, что таскают повсюду за собой богатые женщины. Она вышла за него по-законному. Кэл Стеббер говорил, она всегда делает так. В Алабаме получает развод. Без имущественных претензии это делается легко и быстро. Она уже одиннадцать раз выходила замуж, и они со Стеббером и Гизиком раздели мужиков до нитки, одного за другим. В среднем по одному в год. Может, с твоим человеком у нее так здорово уже не выйдет. Она уже далеко не девочка.

— Где я могу ее отыскать?

Он непонимающе уставился на меня:

— А почему ты спрашиваешь меня?

— А почему бы нет? Уаттс говорил, что после того, как обчистили Уилкинсона, вы с Вильмой рванули прямо сюда.

Он обвел глазами комнату, словно видел ее впервые.

— Сюда? С чего ему это в голову взбрело?

— С того, что Уилкинсон потом, через несколько месяцев, когда снова появился и потребовал денег, рассказал ему, как все было. Уилкинсона отправили в Сарасоту искать ветра в поле. А когда он вернулся в мотель, Вильма уже смылась. Уилкинсон сказал Уаттсу, что обнаружил вас о Вильмой здесь и ты его избил.

Уаксвелл откинул голову и загоготал, хлопнув себя по колену.

— Ах, это! Боже ты мой! Ну точно, он же приезжал. То ли пьяный, то ли больной, Бог его знает. У меня тут подружка была, из Майами официанточка. Заглянула повидаться. Крохотулечка такая, не больше Вильмы, и волосы серебристые, как у Вильмы. А дело-то к закату шло, освещение неважное. Вот этот дурак Артур и вбил себе в голову, что наверняка перед ним Вильма. Пришлось мне его немного вздуть и вышвырнуть отсюда.

Он покачал головой, перестал улыбаться и искренне поглядел на меня.

— Честно говоря, приятель, я бы не возражал, если бы Вильма тут немного потусовалась. Я сделал несколько попыток. Но вылетел горячей пулей, дружок, спотыкаясь и падая. Немного задело мою гордость, но это не в первый раз, когда я в пролете, да и не в последний. Каждому мужчине приходится сознавать, что есть женщины не про него. Все, что у меня с ней было, — это бизнес. Она не видела в этом смысла даже для развлечения. Может, фригидная. Не знаю. А может, нет денег — нет постели. Как я понимаю, когда Артур ехал на том автобусе в Сарасоту, она уже давным-давно была на пути в Майами со своей долей выручки, а уж куда оттуда махнула, один Бог знает. Куда-нибудь, где можно хорошо пожить, пока денег не станет так мало, что придется присосаться к новому и вытянуть из него все до капли, до цента.

Я отпил большой глоток из своей бутылки, чтобы мое лицо ничего не выдало. Сначала пытался увести в сторону и вдруг так широко раскрылся! В комнатах и во дворе полно игрушек. Милдред Муни не могла выдумать ту мерзкую сценку у бассейна в доме на побережье. Да и Артур не мог придумать те маленькие часики с бриллиантами, которые, как он думал, Вильма продала. С другой’ стороны, Уаксвелл понятия не имел ни о том, что их видела миссис Муни, ни о том, что Артур мог узнать часики с бриллиантами. Сколько он мог получить из аферы с Уилкинсоном? Пять тысяч? Самое большее — десять. Ну, может, двадцать пять тысяч. А на них так много новых игрушек не накупишь. Внезапно я живо представил себе маленькое нежное пухлое личико, колышущееся на дне медленного черного водного потока, и прекрасные серебристые волосы, вытянувшиеся вдоль течения, темные едва заметные впадины, где когда-то были вишневые глаза.

— Тогда, я полагаю, мне следует расспросить Стеббера, — сказал я.

— Скорее всего, он знает. Возможно, сейчас они уже обрабатывают нового.

— Так что если мне придется работать через Стеббера, то он получит долю. И моя станет меньше.

— Макги, с чего тебе в голову взбрело, что нужно использовать именно одну, конкретную бабу только потому, что в прошлый раз все удалось? Да я тебе другую хоть из воздуха достану. Уже сейчас есть одна на примете. Старая подружка из Клюнстона, а то талант свой только попусту растрачивает. Официанткой работает. Имела лицензию на право преподавания, но потеряла навсегда. Хорошо одевается. Держится как дама. Хорошенькое личико, но сложена лишь чуть лучше среднего. Миленькая, сладенькая и прирожденная воровка. Но гарантирую: если уж обычного парня хоть раз в постель затащит, то с этого момента он имя свое с трудом вспоминать будет и до десяти считать разучится. А ведь это все, что тебе нужно, правда? Вильма так и обделывала делишки для Стеббера.

— Лучше я хорошенько все обдумаю, Бу.

— Есть тут в Эверглейдзе некий Рай Джефферсон, попечитель кипплеровского поместья. Он любое чертово письмо напишет. Все, что я скажу. Женился на младшей из девчонок Кипплера, так и тянет эту работу, а она уже несколько лет как умерла. Он под мою дудку пляшет. Внизу, у горы, в Хомстеде, живет Сэм Джимпер, адвокат. Лживый, словно клубок змеенышей. Но, зная, что за тобой стою я и глаз с него не спускаю, скорее аллигатора в морду поцелует, чем вздумает хитрить да играть на два фронта. Я тебе расскажу, как все устроить, только позабудь про Вильму, Стеббера и всю эту компанию. И дай мне вызвать сюда Мелли. Сам посмотришь на нее или личную проверку устроишь, коли мне не веришь. Эта не такую большую долю потребует, как пришлось бы отвалить Вильме. Но сам я отхвачу хороший кусок, потому что я тебе нужен, чтобы все организовать. Без настоящего большого земельного участка и всех записей да того, чтобы все устроить и представительно выставиться перед новой женушкой-учительницей, зудящего желания удвоить свои денежки у человека не вызывать. А у Сэма Джимпера, скажу я тебе, кабинет черным кипарисом отделан и такого размера, что можно в мяч играть. Не то что чулан Уаттса. Дашь, скажем, Мелли пять сотен для начала, и останется лишь повернуть ее в сторону клиента да указать цель. Женат он или нет, у него шансов будет не больше, чем у сладкого пирожка на школьном дворе.

— Не говори мне, как все устроить, Бу. Не говори мне, кого использовать. Может, мне не нужен идиот, пытающийся выбить коленную чашечку, не узнав, кто я и чего хочу. Мне это надо обдумать. Я не хочу, чтобы все полетело к черту. Эта самая крупная сумма денег, за которую мне только удавалось уцепиться. В данный момент хочу немного подумать. Не знаю. Если я решу, что ты годишься, еще обо мне услышишь.

— А если я придумаю еще что-нибудь, что может помочь?

— Скажешь, когда я с тобой свяжусь.

— А если не свяжешься?

— Тогда не рассчитывай на меня, Бу.

Он хихикнул:

— Значит, тебе нужно пойти и обсудить это с кем-то. Похоже, партнер у тебя имеется.

— А тебе что за дело?

Он встал:

— Никакого. Ни малейшего, черт тебя побери, дружок. Это не мое дело. Может, ты всего лишь шестерка, изображающая важную птицу. Возвращайся. Не возвращайся. Старине Бу и так хорошо, в одиночестве. Ты машину на дороге оставил?

— Оставил лодку в Гудланде и пришел пешком.

— Подвезти?

— Не стоит беспокоиться.

— Мне все равно надо кое-кого повидать. Пошли.

Возникла напряженность. Я это почувствовал. Мы вышли и сели в «линкольн». Двигатель из-за плохого ухода барахлил, а Бу вписывался в повороты на узкой дороге, беспечно притормаживая, обрызгивая весь кожух водой из выемок на дороге.

Приехав на шумную и дымную стоянку у пристани Стеккера, он вылез вместе со мной и пошел по пристани, разболтанно и дружелюбно болтая обо всякой ерунде. Старик отсутствовал. Насосы были не заперты, но мне не хотелось излишнее время пребывать под взглядом этих голубых глаз. Удаляясь на полной скорости от Гудланда, я обернулся. Неподвижно застыв, он наблюдал за мной, запустив большие пальцы рук за тот самый фатальный ремень.

Все шло хорошо, а потом каким-то необъяснимым образом повернуло как-то не так. У меня появилось ощущение: причина совсем близко, но дело в нем самом. Что-то изменило его поведение. Какой-то факт или сомнение, некий особый сигнал тревоги. Может быть, догадка, мелькнувшая где-то в неразберихе, на задворках сознания, заставляющая поднять голову, прищурить глаза и навострить уши. Я понял: теперь необходимо действовать быстро и пропустить ход уже не удастся. Хватит как ломиться в открытую дверь, так и идти на ощупь. Уже послышались первые звуки надвигающейся лавины. Настало время постараться увильнуть от нее.

После встречи с Бу Уаксвеллом вид Чук и Артура на солнечном пляже показался воплощением самой невинности. Она вертелась вокруг него, ободряя пронзительными визгами. Он прижимался к массивной скамье, вцепившись в один из самых больших спиннингов на яхте. Когда «Рэтфинк» пристал к «Флэшу», она крикнула мне, чтобы я сказал, с чем сражается Артур.

Я спустился к ним. Метрах в десяти заметил большой водоворот. Издавая мычание, Артур пытался подтащить рыбину достаточно близко, чтобы освободить спиннинг.

— Что вы насадили?

Она развела ладони сантиметров на пятнадцать.

— Такую блестящую маленькую рыбешку, которую я поймала. Но после того, как Артур пару раз закидывал, мы подумали, что она мертвая.

Артур натянуто улыбнулся. Он и его противник достигли равновесия сил. Я вмешался, почувствовал тугое натяжение удочки, а потом медленный ощутимый рывок, словно тяжелое тело билось в конвульсиях.

— Акула, — сказал я. — Вероятно, песчаная акула или акула-нянька. Более длинных называют молот-рыба.

— Боже мой! — воскликнула Чук. — Мы же тут купались!

— Все под Богом ходим, — сказал я. — Иногда и летучая мышь залетает в дом и кусает кого-нибудь. Или енот забредет, рыча, в супермаркет. Солнышко, здесь акулы всегда есть. Просто не плавай, если вода мутная и грязная.

— Что мне делать? — напряженно спросил Артур.

— Зависит от того, нужна ли она тебе.

— Боже мой, нет.

— Тогда изо всех сил натяни удилище, направь на нее и отскочи от воды.

Он так и сделал. После пяти энергичных рывков удочка выдернулась в сторону большого водоворота. Катушка размоталась подальше, — и возник новый водоворот, и акула уплыла обдумывать на досуге происшедшее.

— У акул нет костей, — объявил я. — Только хрящи. У них ряды складных челюстей, которые выпрямляются, когда открывается пасть. Они открывают зубы в передней челюсти, и остальные выдвигаются вперед вслед за ними. Около трети их тела занято печенью. Крохотные шипы на коже покрыты эмалью того же состава, что и эмаль зубов. А мозги — лишь крохотное утолщение на переднем конце спинного мозга. И разума у них так мало, что его еще никому и никогда не удавалось обнаружить. У них неутолимый разбойничий доисторический аппетит, неизменный, как у скорпионов, тараканов и других импровизаций матушки-природы с высокой степенью выживаемости. Раненая акула, поедаемая своими товарками, продолжает заглатывать все, до чего может дотянуться. Даже собственный хвост, оказавшийся поблизости. Конец лекции.

— Уф, — сказала Чук. — Большое спасибо.

— Ах да, еще два факта. Не существует никаких эффективных средств, отпугивающих акул. И им не нужно переворачиваться, чтобы укусить. Они могут как устремиться вверх, так и наброситься сверху, но когда вонзят зубы в добычу, переворачиваются, чтобы оторвать кусок мяса. А теперь, детки, мы устроим конференцию для критического и всестороннего осмысления вопроса. Все в большой салон.

Когда они уселись и посмотрели на меня выжидающе, я сказал:

— Артур, я слышал, что та, кого ты видел с Буном Уаксвеллом, не Вильма. Это была похожая на нее девушка.

У Артура отвисла челюсть.

— Но я был уверен, что это… Ой, брось! Я знаю, это была Вильма. Или ее близнец-двойник. И я видел ее часики. Она как-то говорила, что они сделаны по индивидуальному заказу. Я не мог ошибиться. Нет, это была Вильма. Даже то, как она спала там. Это ее поза.

— Согласен. Это была Вильма. И старина Бу пустился во все тяжкие, чтобы доказать, что это не она. По-моему, ему было очень важно внушить, что Вильма никогда там не бывала.

— Но почему?

— Потому что там-то он и убил ее. И забрал ее долю. И на эти деньги накупил себе кучу замечательных игрушек, о которых особо и не заботится.

— Убил Вильму, — произнес ослабевшим голосом Артур. Он сглотнул. — Такую… Такую крохотную женщину.

— А догадка о том, почему она стала твоей законной супругой, Артур, оказалась верна. Она уже много лет работает со Стеббером. Может, у него даже небольшой штат таких Вильм. Законный брак позволяет обставить все чище, а развод особых хлопот не доставляет. Ты, по-видимому, был мужем номер одиннадцать. Брак увеличивает возможности ощипать голубка.

— Как мило, — нежно произнесла Чук. — Паучихи на десерт съедают своих партнеров. Я как-то читала об одном очень умном маленьком паучке. Он ни за кем не ухаживал, пока не поймал сладкого жучка. А пока она наслаждалась подарочком, смылся и был таков.

— Четверть миллиона долларов… Это сладкий жучок, — произнес Артур.

— Значит, ее уровень был очень высок, — колко ответила Чук. — Трэв, Боже мой, как тебе удалось догадаться об этом?

— Я и не догадался. Просто похоже на то, что это случилось.

И я представил им краткий неотцензурованный отчет. Маленький фокус Бу с ножом заставил Чук охнуть. Я взял бумагу и записал имена, которые он упомянул, пока они не выветрились из моей памяти. Я постарался как можно более весомо, подробно и осторожно описать то чувство, которое испытал в самом конце нашей встречи.

— Так что вот он какой. И это его вотчина. Спорю, он на полсотни километров вокруг любую лодку знает. И не собирается принять меня за красивые глаза. Не успокоится, пока не выяснит, где мое логово. В настоящее время в Марко наверняка найдутся люди, знающие, где мы стали на якорь и что на борту двое мужчин и одна женщина. Чем больше он разнюхает, тем меньше ему понравится то, чем это пахнет. А он из тех, кто сначала действует, а потом обдумывает. Как бы ни были хитры, мы оставили достаточно ясный след.

— Так что сматываем удочки и ищем новую базу, — подсказала Чук.

— Правильно. А потом придумаем какой-нибудь хороший и безопасный способ отвлечь старину Бу, чтобы у меня оказалось достаточно времени разнести его гнездо в пух и прах.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Чук.

— Это операция по восполнению фондов, не так ли? Сомневаюсь, чтобы он потратил все, и он не положил деньги в банк. Они спрятаны в какой-нибудь дыре. И не на виду. Он дьявольски хитер, но не вследствие логических рассуждений, а инстинктивно. У него эдакий напускной вид потрепанного джентльмена удачи, и я мог бы с таким человеком сойти на берег в незнакомом порту, где можно неплохо выпить и заработать массу неприятностей. Но это было бы ошибкой. По своей сущности он из диких кошачьих, а не из домашних котиков. Крупный хищник. Интересно, скольким людям он заговорил зубы, беседуя, словно болотный деревенщина, даже не очень последовательно излагая мысли. Неплохая маскировка. Его стиль жизни — это стиль жизни хищника с кошачьими повадками. У него есть свой дом, он объезжает четыре округа на рычащем от плохого ухода «линкольне», избивая других мужчин столь безжалостно, что никто не осмеливается бросить ему вызов, тащит добычу к себе в логово, защищает свое логово яростно и инстинктивно, готовый в любую минуту скрыться обратно в Глейдз. Я говорю все это потому, что не хочу, чтобы мы совершили ошибку, предположив, что он ответит на наши действия каким-либо предсказуемым образом. Нечто, заставляющее человека другого склада броситься в дальние края, у Бу Уаксвелла может вызвать желание отбежать немного и повернуть назад. А когда он подошел так чертовски близко, чтобы накостылять мне, я понял, что он давным-давно не видел никого, кто двигался бы так быстро.

— Трэв… — позвала Чук странным послушным тоном.

— Что, милая?

— Может… может, он так разошелся из-за тебя. Может, именно это он и почувствовал. Может, потому тебе и удается с ним справиться.

Моим первым инстинктивным желанием было взорваться и сказать ей: «Что за дурацкая аналогия?» Это была ответная реакция, которую психоаналитики назвали бы важной и показательной.

— Может, я туп и тому подобное, — сказал Артур. — Но если этот человек так опасен и ты почти уверен, что он убил Вильму, то тогда, мне кажется, полиция сможет что-нибудь обнаружить. Я хочу сказать, может, опознают машину, в которой он увез ее из отеля, пока меня не было. Может, он ходил с ней в банк, когда она сняла все деньги с нашего общего счета, еще до того, как я уехал на автобусе. Готов поклясться, что в коттедже Уаксвелла видел ее. Может быть, кто-нибудь еще видел ее там или как он вез ее через поселок. Я хотел сказать, не будет ли нам проще, если он окажется в тюрьме?

— Артур, в это очень приятно верить в правовом обществе. А пока что во всех округах штата Флорида есть замечательные полицейские участки. Некоторые — ну просто отличные. Но власть закона растет не так быстро, как население. Так что все относительно. С их точки зрения будет необыкновенно интересно напасть на возможное убийство нездешней женщины сомнительного поведения, происшедшее более полугода назад, женщины, о которой никто и никогда не заявлял как о пропавшей без вести. В округе Коппьер найдется какой-нибудь помощник шерифа, знающий, как обстоят дела в районе острова Марко, и они вряд ли подведут Бу под следствие, сознавая, сколь малы их шансы обнаружить тело, если ему удалось увезти его на острова, туда, где реки и болота, и спрятать там. После того, как Бу так страшно тебя избил, а эти милые люди, обнаружившие тебя на шоссе, взяли к себе, у тебя должны были возникнуть кое-какие идеи о том, чтобы привлечь Буна Уаксвелла к ответу законным путем. Они высказали тебе свое мнение?

— Они велели забыть об этом. Сказали, что все равно ничего не получится, а на них это может навлечь беду. Сказали, что тут повсюду полно Уаксвеллов, и многие из них — это тихие, приличные люди. Но полно и таких же диких, как сам Бун. И что если они захотят отомстить Сэму Даннингу, приютившему кого-то, представляющего для них опасность, то их сети окажутся перерезанными, а лодка, которую Сэм сдает внаем, может загореться, и никто ни до чего не дознается. Лучшее, что можно сделать, сказали они, — это не поднимать головы. Трэв, я должен повидаться с этими добрыми людьми. Я уехал и сказал, что скоро вернусь. А они обо мне больше ничего не слышали… Это нехорошо.

— И еще одно, Артур, — сказал я. — Если ты подашь жалобу на Буна, помни, что она будет исходить от человека, который еще совсем недавно подстригал кусты в тюрьме округа Палм. Человека без работы и без средств к существованию. Когда законных оснований недостаточно, срабатывает система сопоставления статусов. И предположим, тебе удается заставить арестовать Буна Уаксвелла. Они обыщут его пещеру и, по всей видимости, наткнутся на то, что у него осталось, если что-нибудь осталось. Тогда это будет храниться вне пределов досягаемости для нас. — Я поглядел на Чуки. Она сидела нахмурившись, подперев щеку кулачком. — Ну что же, вы начинаете соображать, — сказал я. — Что еще нужно нам сделать?

— Я вот что думаю. Если б Вильма была жива, она непременно связалась бы с Кэлвином Стеббером, а если она мертва, он начнет волноваться, где она. Таким образом, твою идею можно проверить. В конце концов, Бу Уаксвелл мог получить деньги откуда-нибудь еще. И может быть, сама Вильма велела ему врать, будто ее там не было.

— И Стеббер может оказаться тем, кто выманит Бу подальше из его пещеры, — сказал я и встал. — Теперь настал момент, когда понадобится наш подставной клиент.

— А как насчет тех моих денег, что получил мистер Стеббер? — спросил Артур.

— Хочу заиметь возможность заняться ими. А теперь давайте-ка спускать этого зверя с привязи и убираться отсюда.

Мы подняли носовые якоря на борт, столкнули закрепленный кормовыми якорями «Флэш» в воду. Когда отошли достаточно далеко и натяжение ослабло, я поднял надувную лодку на шлюпбалку и закрепил ее в расчете на высокую скорость. Артур вывел нас в широкое устье Прохода Урагана. Мы подтянули «Рэтфинк» на корму, задраив двигатель и прикрыв его толем. Когда все было готово и мы двинулись по проливу, на север, я повел катер с наибольшей скоростью, потом пошел на корму и отрегулировал длину буксирного троса так, чтобы «Рэтфинк» шел на нужном расстоянии от борта. Яркий день начал меркнуть, небо затуманилось, с юго-запада пошла зыбь, а море мерзко закачало старую посудину, не давая нам поставить ее на автопилот: его маленький трансформатор при качке барахлит, и напряжение падает. Так что приходится, словно в старые времена, крутить штурвал, как только поднимается зад яхты, а потом с силой крутить назад, когда вверх идет весь корпус. Трудишься так в течение бесконечно долгих секунд, а потом яхта кренится и устремляется вниз, будто тяжелый поезд. Чук принесла в рубку бутерброды, и я послал Артура вытащить Библию из берегового снаряжения.

Порт Палм-Сити в сорока километрах к северу от Неаполя вполне подходил и при такой погоде был достаточно удален. Ветер усилился настолько, что срывал барашки с волн. Солнце скрылось в дымке, вода из кобальтово-синей стала серо-зеленой. «Флэш» вздымался и переваливался, внизу слышались треск, щелканье, звяканье и глухие удары, и на каждой десятой волне левый двигатель с треском отходил, вызывая частую вибрацию. Но ход сбавлять не пришлось, скорость катерная была не выше той, до которой замедляют ход другие яхты, когда штормит.

Нас нагнал дождь, и я послал парочку вниз, в крытую рубку. Почувствовав, что двигатель барахлит, перевел рычажок, уменьшая нагрузку, набросил на перекладину петлю и натянул над приборами и дросселем большой брезентовый навес. При этом сам промок насквозь.

Включив «дворники», голубки поглядывали на пелену дождя, и Артур, не в силах справиться с качкой, ронял на камбузе кастрюли с крючков. Они впустили меня с заметным облегчением. Вскоре тяжелый дождь прибил барашки, и яхта пошла ровнее.

— Знаешь, какие иногда на яхтах выставляют таблички? — нервно посмеиваясь, заявила Чук. — «О Боже, твое море быстро, а мое суденышко так мало». Трэв, а у тебя нет таких смешных табличек?

— И никаких веселых флажков, чтобы поднимать на мачте. Хотя однажды мне чуть было не приглянулась одна латунная табличка. Там было написано, что браки, заключенные капитаном судна, действительны лишь на время путешествия. Артур, сходи посмотри, как там «Рэтфинк». Чук, приготовь кофе. Займитесь чем-нибудь. Перестаньте выглядывать у меня из-за плеча. А потом проверьте сводки из всех портов, чтобы узнать, двигаются ли дождь и шторм на нас. Закрепите любые свободно лежащие предметы, которые вам попадутся. А потом, ребята, я вам рекомендую в качестве языческого обряда, но только после того, как принесете мне кружку кофе, взять по куску мыла, выйти на корму, раздеться догола и там на кормовой палубе ощутить на себе этот сильный и теплый дождь.

Через час, как я и предсказывал, ветер сменился на западный. Уточнив, где нахожусь, я на линии, проведенной карандашом на карте, пометил эту точку крестиком и лег на более западный курс, чтобы волна шла не на левый борт, а по направлению корпуса. Яхта пошла более устойчиво, и я поставил автопилот. Проверил курс по компасу, вычислил отклонение и провел новую прямую у себя на карте. По моим расчетам, через восемьдесят минут мы окажемся напротив Палм-Сити и, повернув в этой точке, попадем туда. Дождь усиливался, а ветер ослабевал. Я прокрался взглянуть на своих товарищей по шторму. Опознавательные знаки налицо. Дверь каюты заперта. А в большом салоне на ковре валяется мокрое голубое банное полотенце. Это заставило вспомнить строчку из старой-престарой истории, написанной, кажется, Джоном Коллером[19], о том, как ребенок находит ногу, все еще в носке и ботинке, на ступеньках ведущей на чердак лестницы. «Словно кусочек, впопыхах оставленный кошкой». Так что это полотенце — оставленный впопыхах кусочек. Люди недооценивают того, как сильно возбуждают крупные капли дождя, мыло, хохот, а также взлеты и падения маленькой яхты. Я выскользнул со своим куском мыла в передний люк, чтобы смотреть прямо по курсу. На меня обрушился холодный поток, пенящийся так, как может пениться лишь дождевая вода. У меня было несколько хорошо заметных синяков на руках, там, где прошлись кулаки Бу, и один круглый под ребрами. Когда я делал глубокий вдох, возникала острая боль — признак того, что удар, по-видимому, немного повредил межреберный хрящ. Я по-дурацки восхищался тем, что живот снова стал плоским, а на бедрах исчезли небольшие жировые запасы. Нарцисс под дождем. Я пошел обратно вниз, на четвереньках заполз в люк, поспешно вытерся, натянул сухую одежду и побрел обратно к штурвалу, выглядывая сквозь дуги «дворников», не изменился ли курс, чего всегда боишься, когда яхтой управляет скопище мелких механизмов.

Пришла Чуки в белоснежном платьице, с заколотыми на затылке черными волосами, неся поднос с тремя коктейлями и вазочкой орешков. Артур замыкал шествие. Они были необычайно разговорчивы. Дождевой душ пошел им на пользу. Немного прохладный, но воистину стимулирующий. Потом оба бросились искать более безопасное слово, чем «стимулирующий», и умудрились лишь подчеркнуть его, из-за чего Артур покраснел так густо, что отвернулся поглядеть на левый борт, говоря: «Боже мой, он точно опускается, не правда ли?»

И Боже мой, он действительно все еще опускался, когда мы достигли выбранной по моему расчету точки назначения. Когда прекрасный полезный дождь со свистом падает в соленую морскую воду, это всегда кажется напрасной тратой пресной влаги. Я дал задний ход, ибо мы чуть не сбились с курса, и повернул маленькую ручку определителя глубины. В проливе угол наклона дна столь постоянен, что удобно определять местонахождение по глубине под килем. У нас было шесть с половиной под корпусом, семь с половиной в общей сложности, и если все было верно, то, согласно глубинным отметкам на карте, мы находились в четырех километрах от Палм-Сити. Направив антенну почти на гавань, я настроил приемник на частоту коммерческой радиостанции этого города. Передавали репортаж о бейсбольном матче. Выведя звук на усилители, я покрутил настройку, пока не добился отличной четкости. До намеченной мной точки оставалось километра полтора. Я взял новый курс, опять поперек волны, так что мы качались и взмывали вверх, пока из тьмы не показалась морская бухта. И мы вошли в нее, определив направление курса в соответствии с картой, между бакенами. Внутри нее волн не было, и обнаружить отметки, указывающие путь к порту, не составило особого труда.

Как я и надеялся, он был забит крупными катерами. Два громких гудка вызвали из сторожки паренька в полиэтиленовом дождевике с капюшоном. Он жестами показал нам дорогу и обошел пристань, чтобы принять швартов. Я протиснулся между другими яхтами, поспешил на нос и бросил канат. Паренек набросил петлю на стояк и подтянул нас к пристани. Через пятнадцать минут мы уже устроились, спустили все якоря куда положено, а трап — на пристань. Зарегистрировались и подписали все бумаги. Дождь пошел на убыль.

Одежда стала сырой, но не настолько, чтобы снова переодеваться. Чук разлила по стаканам остатки из шейкера и сказала:

— Ну, ладно. У меня вопрос. Почему именно тут?

— По нескольким причинам. Если хочешь спрятать одно конкретное яблоко, то самое лучшее — это повесить его на яблоню. Множество этих больших катеров стоят здесь на открытой стоянке все лето. Мы — всего лишь одно из лиц в толпе. Отсюда недалеко до Форт-Мьерз, откуда можно быстро добраться до Тампы. Мы в получасе езды на автомобиле до Неаполя, что немного лучше, чем час от Марко. Если он обнаружит, что мы стояли на якоре в безлюдном месте, то будет ожидать, что мы снова сделаем то же самое. А если он найдет нас и у него появятся какие-либо черные мысли, то здесь ему чертовски неудобно претворить их в жизнь. Кроме того, это должно понравиться Стебберу, если я сумею организовать встречу тут.

Артур сказал:

— Мне кажется, они нашли меня слоняющимся здесь, на пляже, за дамбой. Мне… мне стоит, наверное, не показываться на виду?

— В твоей рыболовной шляпе и темных очках? — спросила Чук, поглядев на меня и вопросительно подняв черные брови.

— Почему бы и нет. Не вижу никаких причин, чтобы не делать этого, — ответил я.

Чук наклонилась и погладила Артура по коленке:

— У тебя милое лицо, и я люблю тебя. Но прости, милый, ты не из тех, кто крепко запоминается.

— Боюсь, одного из нас достаточно, — усмехнулся он, вспомнив одну из своих редких шуточек и совершенно не ожидая, что кто-нибудь засмеется.

Я прослушал вечернюю сводку погоды. Как и ожидал, ветер дул северный. Но к утру обещали восточный, три — пять узлов и ясную погоду, а днем временами — грозы. Это означало, что рано утром, заправив «Рэтфинк» и вычерпав из него воду, я смогу, держась поближе к берегу, быстро съездить к маленькой пристани в Неаполе, привязать его там, чтобы в случае надобности был под рукой, и на взятой напрокат машине вернуться обратно в Палм-Сити. К вечеру небо прояснилось, воздух был свежим, но Чук отвергла предложение поужинать на берегу. Сказав, что на нее напала страсть к домашней работе, неистовое желание готовить. После ужина, пока они вдвоем любезничали на камбузе, я взял маленький, работающий на батарейках магнитофон к себе в каюту и закрыл дверь. Почему-то не могу слушать музыкальную классику, когда кто-нибудь рядом, а иногда и вовсе не в состоянии. При своих маленьких размерах магнитофончик был очень надежен.

Попробовать, отмотать, стереть. Попробовать, отмотать, стереть… Я наконец понял: чтобы подделать тембр голоса Уаксвелла, нужно взять чуть повыше и придать ему большую напористость. Промежутки между словами было подделать проще, пользуясь слегка напевной модуляцией, присущей диалекту этого болотного края. Получив вполне удовлетворительный результат, я оставил запись на кассете.

Потом пошел на верхнюю палубу выкурить долгую и неспешную вечернюю трубку. Когда остается лишь эта скромная награда за воздержание, есть лишь один способ смошенничать. Я нашел в футляре трубку большего, нестандартного размера, массивный продукт «Уилк систерз», и чуть не растянул большой палец, набивая ее «Черным взглядом». Мы сидели втроем теплой ночью, глядя, как поблескивают на воде огни пристани, как вдали машины пересекают дамбу. Они сидели вместе, в трех метрах от меня, по правую руку. Время от времени оттуда, где были они, доносились какие-то шорохи. И шепот. И несколько раз она почти беззвучно хихикнула, словно медленно постукала ноготком. Меня это начало так раздражать, что я был благодарен, когда они сказали наконец свое раннее и торопливое «спокойной ночи». Похоже, для нее это оказалось немного большим, чем она рассчитывала. Надеюсь, это чувство окажется достаточно сильным и поможет освободиться от Фрэнки Деркина. Но в любом случае будущее Чук и Артура будет зависеть от того, как много его денег удастся мне выручить. Если ей придется работать наравне с ним, чтобы содержать их обоих, получится не слишком-то здорово. Это сделает его неактивным. А ей пора заводить детей, хотя это плохо сочетается с ее энергичной деятельностью профессиональной танцовщицы. Но у нее тело, созданное для детей. И сердце. И желание их иметь. А любви хватит на чертову дюжину.

Так что если не удастся спасти достаточно много, стоит ли тебе требовать все пятьдесят процентов, а, Макги?

А потом последует целый ансамбль из тысячи скрипок, играющих «Я искренне тебя люблю». Или, может быть, «Рай в шалаше».

Вернувшись обратно, в свое пустое, одинокое гнездо, я включил магнитофон и, помня всей своей гортанью, как я это делал чуть раньше, снова превратился в Бу Уаксвелла, произносящего маленькую кисленькую речь о радостях любви в браке. Потом прокрутил кассету с самого начала. Одобренная много раньше часть звучала почти так же, как новое дополнение. Это означало, что я достаточно свыкся с ролью, чтобы рискнуть.

Было начало десятого утра, когда я, как и прежде, привязал «Рэтфинк» у маленькой пристани. Потом на зеленом «шевроле» отправился в город, заказал в аптеке кофе и, пока он остывал, заперся в телефонной будке и набрал рабочий телефон Крейна Уаттса.

Он ответил сам, голос звучал потрясающе чисто, внушительно и надежно:

— Крейн Уаттс слушает.

— Уаттс, это Бу Уаксвелл. Как насчет того, чтобы дать мне тот номер Кэла Стеббера в Тампе? Не могу нигде достать.

— Не знаю, уполномочен ли я…

— Слушай, адвокатик, я его сейчас же получу, не то через пять минут буду у тебя и задницу твою до костей высеку.

— Ну… подожди минутку у телефона, Уаксвелл.

Я держал карандаш наготове. И записал номер, который он мне дал: 613-1878.

— А адрес? — спросил я.

— Все, что у меня когда-либо было, — это номер почтового ящика.

— Не переживай. Адвокатик, че-то мне точно не понравилось, как ты этому Макги все выложил.

— А тебе не кажется, Уаксвелл, что ты вчера уже это точно выразил? Я тебе вчера говорил и сейчас повторяю, что я ему и половины того не говорил, про то, что он утверждает, будто знает от меня.

— Да ты был слишком пьян, чтобы помнить, чего ты там болтал.

— На своем уровне я делаю все возможное, чтобы найти его как можно скорее, и, как только узнаю что-нибудь полезное, свяжусь с тобой. Но не понимаю, почему ты так расстроился из-за этого. Все было организовано прекрасно, законнейшим образом. Другое дело, Уаксвелл, что я не хочу, чтобы ты когда-либо приходил ко мне домой, как ты это сделал вчера. Своим поведением расстроил мою жену. Встречайся со мной здесь, если тебе вообще нужно со мной встречаться, но говорю тебе, я желаю иметь с тобой в будущем какие-либо общие дела не более, чем ты со мной. Это тебе понятно?

— Пожалуй, я все равно приеду и вздую тебя!

— Подожди минутку!

— А ты поласковей со старым Бу разговаривай.

— Ну… может, это и прозвучало несколько раздраженно. Но понимаешь, Вив ничего не знала о… об организации этого дела. Ты слишком много при ней выложил. Она меня потом полночи допрашивала, пока удалось ее угомонить. И она до сих пор еще не удовлетворена окончательно. Будет лучше, если ты больше не будешь приходить к нам домой. Ладно?

— Клянусь, адвокатик, больше никогда не буду. Никогда больше. Если только что-нибудь неожиданное не произойдет.

— Пожалуйста, просто выслушай…

Слегка вспотев, я повесил трубку и вернулся к своему кофе. Бун Уаксвелл не теряя времени отправился к единственному человеку, который мог хоть что-нибудь знать обо мне. И обвинил его в разбазаривании информации. Уаттс мог получить номер моего почтового ящика в Бахья-Мар из клубных записей. Но это не оказало бы ему большой помощи. Однако теперь появилось нечто новое. Уаксвелл не произвел на меня впечатления терпеливого человека. Возможно, не далее как сегодня днем он позвонит Уаттсу, дабы выяснить, что тому удалось узнать. И будет весьма заитригован, обнаружив, что это его второй звонок за день, и заинтересуется тем, что он якобы прежде спрашивал отсутствующий в книге телефон Стеббера. Это он проделает быстро.

Я направился в своем «шевроле» на север по сорок первому шоссе. Машин было мало, и я поглядывал в лобовое и заднее стекла, не появилась ли полиция штата, яростно возражающая против скорости, приближающейся к трехзначному числу. На стоянку у пристани Палм-Сити я въехал в десять утра. На «Флэше» все было заперто. Записка на ковре внутри, у задней двери салона, гласила, что они ушли в магазин за продуктами. Я отправился на поиски и набрел на них во «Вкусной ярмарке» в двух кварталах от пристани. Артур тащил корзинку, а Чук шныряла по залу, отбирая товар, с характерным загипнотизированным видом покупательницы в супермаркете. Через одиннадцать минут после того, как я их обнаружил, я запер протестующего Артура на яхте, дав ему инструкцию сидеть там и не высовываться, и вернулся на стоянку вместе с Чук, расправлявшей юбку и застегивавшей последнюю пуговку на блузке.

Если бы вылет из Форт-Мьерз не задержали из-за опоздания самолета из Палм-Бич, то мы его пропустили бы. И я был слишком занят, чтобы дать ей более полный инструктаж, чем краткое фрагментарное объяснение. Я купил два билета до Тампы и обратно. С посадками в Сарасоте и Сан-Пите мы прилетали в двенадцать двадцать.

На борту самолета я объяснил ей все более подробно.

— Но, располагая одним лишь телефонным номером… — усомнилась она.

— Просто наскоком. И помолившись за удачу. И еще мы знаем название яхты.

— Бог ты мой, если бы ты столь же энергично поработал над чем-нибудь законным, Макги! Ты стал бы такой шишкой, что и не выговорить.

— Всего-навсего сенатором штата.

— Ух! — Она посмотрелась в зеркальце и подвела губы. — Чем я смогу тебе помочь?

— Выясню это по ходу действия.

Когда я остановился у пристани и мы взошли на борт «Дутого флэша», было уже начало десятого. Ни огонька. У меня было смутное предчувствие, что случилось что-то плохое. Может, для одного дня получилось многовато столкновений с расчетливыми злодеяниями. Но, включив свет в салоне, я увидел Артура, растянувшегося на желтой кушетке. В руках он держал высокий бокал, наполненный чем-то темным, вроде холодного кофе. Он криво усмехнулся и поднял бокал в знак такого восторженного приветствия, что часть жидкости выплеснулась и обрызгала рубашку.

— Варра-шарра-нумун! — сказал он.

Чук встала перед ним, руки в боки:

— О Боже мой! Да ты неплохо время провел, а?

— Шавара-думмен-хуззер, — сказал он с видом весьма довольным.

Она взяла у него бокал, понюхала и села в сторонке. Потом повернулась ко мне:

— Как ты помнишь, ему много не нужно. Бедный дурачок. Просидеть тут весь день взаперти так мучительно! — Она прижала к себе его руку. — Ах ты, милый-милый!

Она подняла его, но он, совершенно расслабленный, широко и блаженно улыбаясь, обхватил ее своими огромными ручищами, согнул и повалил на пол и тотчас с глухим стуком упал сам. Чук поднялась и встала, потирая ушибленное бедро. Артур, не переставая улыбаться, лег щекой на руку и изобразил низкий рокочущий храп.

— По крайней мере, — сказала она, — это не то, к чему я привыкла. Счастливый пьяница.

Мы подняли его на ноги, поддерживая с обеих сторон. Он тупо привалился к моему плечу. Я запихнул его в огромную кровать.

— Спасибо, Трэв. Теперь я справлюсь, — сказала она и принялась расстегивать его рубашку, отрываясь от этого занятия лишь для того, чтобы одарить меня немного жалобной улыбкой.

— Теплые и богатые воспоминания о Фрэнки Деркине, — сказала она, — но тогда весь фокус был в том, чтобы вернуться без разбитой губы и синяка под глазом — до того, как окончательно отрубится.

Когда я свернул на темно-зеленом седане в Клематис-Драйв, было уже совсем близко к одиннадцати. Окна других домов зияли чернотой. Продающихся и сдающихся было больше, чем занятых. Приблизившись к дому Уаттсов, я заметил, что фонарь над входной дверью не включен. Поэтому снова нажал педаль и тронулся с места, сказав Артуру:

— Боюсь, адвокатик еще в полусознательном состоянии.

В доме горело всего несколько огней. И только раз, проезжая мимо, я заметил в темноте у бокового газончика за гаражом нечто такое, что заставило меня издать слабый возглас удивления.

— В чем дело? — насторожился Артур.

— Белый «линкольн» старого доброго Бу, там, сбоку. Почти незаметен. Верх опущен. Видишь?

— Да. Вижу. О, Боже мой! Ты не думаешь, что нам лучше вернуться?

Я ничего не ответил. Свернул налево, на следующую же улочку, и после первых пяти домов вокруг уже не оставалось ничего, кроме пустой невозделанной земли, где асфальт переходил во влажную грязь с глубокими колеями. Я дал задний ход, увяз, потом развернул машину, выключив в последний момент фары, и тут же скрылась водянисто-бледная луна. Я въехал передними колесами на бордюр и поставил машину в тени пальмовой кроны. В наступившем молчании лишь ветер теребил ее листья, напоминая шелест дождя.

— Что собираешься делать? — спросил Артур. Голос его вибрировал от волнения.

— Надо взглянуть. Машины обоих Уаттсов стоят там. Я пройду здесь напрямик и выскочу за домом. Вон там, где горит. А ты подождешь меня здесь.

— А что, если т-ты попадешь в беду, Трэв?

— Тогда я либо вернусь на своих двоих, либо нет. Если не вернусь и если ты решишь, что сможешь это выдержать, постарайся подойти как можно ближе и посмотреть, в чем дело. Только никакого риска. Действуй по своему усмотрению. Вот здесь, — я вынул пистолет из кармана пиджака и вложил ему в руки, — подниматель духа.

Мне необходимо было превратить этот бледный тростник во что-нибудь более прочное, просто на всякий случай. Даже ценой того, чтобы чувствовать себя голым.

— Не нравится мне это, — сказал он и не был одинок в оценке ситуации.

— Если дело обернется очень и очень плохо, поезжай, возьми Чук и быстро-быстро убирайтесь из этого района. Возьми эту машину и гони всю ночь прямо до Таллахасса. Утром свяжись с человеком из команды Генерального прокурора. Запомни его имя. Вокелер. Трумен Вокелер. (Он повторил его вслед за мной.) И больше ни с кем не говори. Если его нет, потребуй, чтобы за ним послали. И вы с Чук будете с ним откровенны. Во всем. Он все поймет. Доверься ему.

— А почему бы нам просто не…

Я вылез из машины и захлопнул дверцу. Прошел метров пятнадцать по полю, остановился и подождал, пока глаза не привыкли к темноте настолько, чтобы различать контуры предметов на земле и не споткнуться о карликовую пальму или низкий кустарник. Я сохранял ночное видение, не глядя прямо на огни дома. За задней границей их владений начинались густые заросли, и, двигаясь на просвет, я наткнулся на шаткую изгородь, достаточно низкую, чтобы через нее переступить. Оказавшись на заднем дворе, отступил в тень, изучая дом и освежая в памяти его внутреннюю планировку. В окнах кухни горел свет. Свет из гостиной падал квадратами на клумбы и темневшую на террасе мебель. До меня не доносилось ни единого звука. Только странный мерцающий свет, который меня озадачил. Чуть-чуть сдвинувшись вбок, я смог заглянуть через окно в гостиную. Крейн Уаттс пластом лежал в большом зеленом кресле, обтянутом кожей, ноги откинуты на подушку и голова свешивалась набок. Я не мог различить ни движения, ни звука ни в одной из частей дома и не видел ни души.

Добравшись до дома со стороны гаража, я пригнулся, пробежал до «линкольна» и подождал, став на одно колено и прислушиваясь. Осмотревшись, подошел и заглянул в пустую машину, потом наклонился и насторожился. Ключей в ней не было. Я обошел ее сзади, нагнулся и попробовал ближайшую выхлопную трубу. Она была чуть теплая, почти остывшая. Помня, как он водит машину, я мог догадаться, что после приезда прошло довольно много времени. Я переместился поближе к дому, обогнул угол и оказался у входной двери, готовый распластаться среди запущенных посадок, если на улице появится машина. Навесные рамы окон гостиной, выходившие на эту сторону, были распахнуты почти настежь. Я прошел, пригнувшись, под ними и осторожно выпрямился. Отсюда Крейн Уаттс был виден под другим углом. Все, что я мог разглядеть, — это его вытянутые ноги на подушке и свисавшую руку. Лицо было повернуто к телевизору. Звук почти полностью убран. На экране симпатичная негритяночка. Камера наехала крупным планом — белые зубы, трепет язычка, напрягающееся горло, быстрая артикуляция губ. И полное молчание, полное, пока я не услыхал слабый гудящий храп человека в зеленом кресле. И еще один…

Я пригнулся и двинулся дальше по фасаду к дальнему углу. Обогнув его, заметил, какую длинную тень оставляю за собой, понял, что встал как раз напротив единственного уличного фонаря и что это очень хороший способ определить, где я. Из темноты раздался звук «хоп!». И свистящая струйка воздуха коснулась справа моего горла, а следом за ней тут же точный удар свинца в ствол пальмы в ста метрах за спиной.

Говорят, когда Уити Форд попытался первым схватить беглеца, тот как раз наклонился. Наклонился, понял, что происходит, и дернулся в другую сторону, но ему пришлось преодолеть инерцию собственного тела, прежде чем он смог двинуться обратно. Я потерял равновесие. И страстно пожелал оказаться в безопасном месте, которое покинул. Либо он пользовался дешевым глушителем, либо самодельным, либо хорошим, но уже много раз испробованным. Хорошие издают звук «хафф!», а не «хоп!». Нет, я не вспомнил всю свою прожитую жизнь за долю секунды. Я был слишком занят тем, что восстанавливал равновесие, менял направление и думал. Как по-дурацки, как… как Артур. Я не слышал следующего «хоп!». До меня донесся лишь кошмарный раздирающий звук, когда пуля оторвала всю верхнюю часть головы слева столь окончательно, что мир затмился нескончаемой белизной, в которой даже не было последнего ощущения падения.

…Моя голова лежала в мешке с рыбой, среди мерзкого зловония, разбавленного запахом машинного масла. Рука была где-то в стороне, за углом, на другой улице, совершенно равнодушная к требованиям хозяина. Если ты не идешь, сказал я ей, пошевели пальцем. Она пошевелила: никаких проблем, босс. Попробуем другую руку. Правую. Хорошую. Но это совер-шенно не-воз-можно. Я разрезан пополам, от макушки до промежности, и в рану вставлен плексиглас, сквозь который они могут наблюдать движение частиц тела, все эти крошечные внутренние насосики и пульсации.

Взбунтовавшаяся рука всплыла вверх и парила, невидимая, где-то там, позади. На что-то наткнулась, что-то толкнула, и мешок с рыбой исчез, а я очутился в потоке свежего ночного воздуха, сделал одно крохотное движеньице, другое, посмотрел на две скользящие луны, два абсолютно одинаковых полумесяца. Так, сейчас. Это необычно. У каждой звезды был близнец, и они находились в тех же отношениях между собой, что и две луны. Я боролся с какой-то мощной концепцией двойственности, чем-то таким, что, если бы мне удалось ухватить его и привести в связный вид, в корне изменило бы будущее всего человечества. Но все время пыталось вмешаться какое-то раздражавшее меня временное беспокойство. Надо мной была кренившаяся могильная плита. Вернее, две, переходящие одна в другую. Я присмотрелся, и плита превратилась в две белые кожаные спинки передних сидений, все так же перетекающих одно в другое, и путем болезненных логических рассуждений я установил, что лежу на полу перед задними сиденьями машины. И внезапно оказалось, что это машина Буна Уаксвелла, а я мертв. Пойман наклонившимся. Я потянулся рукой к голове, чтобы понять, отчего я умер. Это было очень высоко и очень больно. Сплошь вырванное и поджаренное мясо. Какая-то смесь и неразбериха, которые никак не могли быть мною. Я попытался отыскать вторую половину самого себя. Рука, более послушная и покорная, поползла ощупывать тело. И нашла скучное, мертвое мясо. Но когда я пощупал его и нажал, то какая-то глубокая приглушенная боль объявила себя моей правой рукой. Я с усилием отогнул край вонючего брезента, снова упавшего мне на лицо, оттолкнул его вниз и в сторону. Умереть — это одно. А вот стать пищей для крабов — это гораздо менее приятно. Парень наверняка относился к этому весьма небрежно. Убил меня, сунул в машину, набросил сверху брезент. Позаботится о теле, когда будет время. Но если окажется, что тело исчезло…

Дотянувшись, я нашел, где открывается задняя дверь. Раздался щелчок, и я задергал здоровой ногой, немного съехал с подножки, пытаясь открыть дверь. Я толкал снова и снова, пока мои плечи не легли на подножку. Но голова свисала вниз. Я подложил здоровую руку под затылок, приподнял его, снова подергал и выскользнул наружу, так что плечи оказались на дерне, а бедра все еще оставались наверху, на подножке. Еще два рывка — и бедра съехали на землю. Тогда я смог сбоку здоровой ногой оттолкнуться от машины. Помертвевшая нога выпала следом за мной. Перевернуться оказалось великим подвигом, для которого потребовалось тщательно все спланировать и нужным образом поднять помертвевшие части тела в те позиции, где сработает сила земного притяжения. Дважды я почти достигал точки равновесия и лишь на третий раз перевалил через нее.

Потом, передохнув, приподнял рукой голову, чтобы оглядеться. Все двоилось. Всех отдаленных предметов было по два. Близкие предметы состояли из двух, перетекающих один в другой. Я поморгал — не помогло. Я лежал между его «линкольном» и стеной гаража. И уже начал сомневаться в том, что умер окончательно. Рыхлая земля должна быть… вон там. Я беспокоился о том, как перелезу через ограду, когда доберусь до нее. Если доберусь. Сюда. Назад, за гараж, потом налево. Прямо вдоль стены гаража и дома. До веранды. Свернуть направо. Вдоль края веранды, а потом уходить отсюда напрямик через двор.

Вскоре я обнаружил единственно возможный способ передвижения. Перекатиться на мертвый бок, удерживаясь на левой руке, опирающейся на землю. Перенести левое колено как можно дальше. Используя ногу в качестве опоры, дотянуться как можно дальше левой рукой. Зарыть пальцы во влажную землю. Потом подтянуться на руке, отталкиваясь концом левого ботинка, и перекатиться на мертвый бок. Но не такой уж и мертвый. В нем начало покалывать, и весьма неприятным образом. Булавки и иголки. Но на мои команды он никак не реагировал. Я прикинул, что пять-шесть таких мощных усилий передвигали меня на длину роста. В конце каждого метра Макги вознаграждал себя короткой передышкой. Через четыре передышки я очутился на углу гаража. Казалось, с тех пор, как он ранил меня в голову, прошло много времени. В доме свет, похоже, горел лишь в одной из комнат. Я чувствовал, что слишком сильно шуршу наполовину высохшими листьями. По крайней мере, я был в тени, с задней стороны дома, куда не доходил лунный свет.

Остановившись как следует отдохнуть, я уткнулся лицом во влажную траву. И как раз заставлял палец полумертвой руки пошевелиться, когда прямо надо мной не то хриплым шепотом, не то резким голосом с кошмарной шутливой интимностью Бун Уаксвелл произнес:

— Эй, ты что, теперь труп разыгрывать собираешься?

Я ожидал, что сейчас почувствую холод толстого глушителя на затылке.

— Слышишь, отвечай старине Бу, — сказал он все так же обходительно, весело имитируя дружелюбие. — Труп разыгрывать будешь? Старая кошечка из местного клуба пытается повести свою маленькую игру, которая и в прошлые разы не срабатывала?

И внезапно все прояснилось, когда раздался тонкий, слабый и усталый голос Вивиан. Я не мог разобрать слов. В нем звучала полная безнадежность. Я медленно повернул голову и поглядел на дом. Даже сквозь раздражавшее раздвоение предметов я смог разобрать, в чем дело. Раздвижные прозрачные двери спальни были открыты. Застекленная веранда была в полуметре от моего лица, а ее пол возвышался над землей примерно сантиметров на пятнадцать. В слабом свете сквозь полуоткрытую дверь в коридор я мог разглядеть дальний угол кровати, примерно в тридцати сантиметрах от другого конца веранды.

Мой первый шанс был уползти подальше, уподобясь покалеченному жучку, пока он не выглянул и не заметил меня. Осознание ситуации подействовало как нюхательная соль, разогнав туман в голове и приведя меня от упрямых бессознательных мучительных попыток убежать к яркому живому пониманию жизни вокруг. На грани паники я четко услышал медленное шуршание тяжеловатого опускающегося тела, вздох, шелестящий звук задетой плоти. И если я мог так отчетливо слышать их, то мне безумно повезло, что они не слышали моего кропотливого передвижения.

— Почему же я теперь должен уходить, милая кошечка? — спросил он с наигранным удивлением. — Зачем же мне это делать, если мы еще далеко не кончили?

И снова ее мольба, неразборчивая и жалобная, усталые просьбы.

— Бедная, маленькая, дохлая кошечка думает, что она страшно устала. Старина Бу лучше знает. Ты сейчас такая сладенькая. И у тебя прекрасно получится, действительно прекрасно получится.

До меня донеслись звуки возни, шорох, слабый стук локтя о стену и спинку кровати, внезапный шумный выдох. И молчание. А потом он сказал таким голосом, каким говорят с маленькими детьми:

— Что это такое? А здесь что? И как же это такое может случиться с бедной дохлой кошечкой? Это уж дальше некуда!

Потом снова возня, молчание, жалобы, снова молчание.

А потом внезапно напрягшимся и скрипучим от усилий голосом он произнес:

— Ну, а сейчас как тебе это нравится?

Послышалось поспешное шуршание, громкие причитания, слабый хлопок ладонью по телу. И еще более долгое молчание, чем раньше.

— А-а-а-а, — сказала она. И снова: — А-а-а-а.

Это были не звуки боли, желания, удовольствия, испуга или отказа. Просто звук от ощущения, неопределенный, нечеловеческий, такой живой, что я ясно представил себе ее запрокинутую голову, распахнутые невидящие глаза, широко открытый перекошенный рот.

Беспорядочные и бессмысленные звуки движений стали повторяться циклически, переходя в медленные, ровные и тяжелые удары.

И сквозь эти удары ритмично в перерывах она вскрикивала:

— О Боже! О Боже! О Боже! — таким же ясным, бесстрастным голосом, какой я слышал, когда она обычно кричала: «Подача», «Нуль!», «Давай!», «Игра!».

— Кончай, — выдохнул он.

И, освобожденный этими звуками от своего невольного вуаеризма[20], я поспешно пополз дальше, сворачивая от дома, пересекая открытый двор, стремясь убраться на расстояние пушечного выстрела от того, что там происходило, подальше от пыхтения и вздохов, жалобных причитаний, погружений, стуков о стену, хлопков о тело, предваряющих крещендо изможденной плоти, — пополз торопливо, вытирая в душе слезы сочувствия к изнасилованной женщине, удивляясь, как это я, о Господи, мог быть таким идиотом, чтобы придумывать дурацкую теорию о том, что звуки любви никогда не бывают неприятными. Эти были не менее прекрасны, чем сырой звук разрезаемого горла. Или звуки большого плотоядного животного во время кормежки.

Боль в мертвом боку стала сильнее булавочек и иголочек. И, хотя кожа казалась бесчувственной, каждое прикосновение вызывало такую страшную острую боль, словно меня жгли заживо. Казалось, каждый вздох от усилий раздирает мое горло изнутри.

В конце концов, добравшись до ограды, я коснулся ее вытянутыми пальцами. Подполз поближе, дотянулся и перебросил через нее руку. Отдохнул, тяжело дыша. Расстояние сглаживало звуки, заглушая их жужжанием мошкары, шелестеньем листьев, вскриками пересмешников и лаем собаки через две улицы. Маленькая ограда оказалась непомерно высокой. Я выбрасывал тонкую, как карандашик, руку на три метра, тянул ее все выше и выше, чтобы слабо ухватиться за верхний край, и любая мысль о том, что мне удастся приподняться и перевалиться через нее, была абсурдно оптимистической. Из дома донесся финальный крик теннисистки, сверхзвуковой, разрывающий душу, словно вой подстреленного койота. У нее были темно-синие глаза, и когда солнечный зайчик коснулся загорелой руки, она закрывала их и вздрагивала при одной только мысли о прикосновении Уаксвелла. Ее крик придал мне энергию отчаяния, я подтягивался все выше и выше, зацепился подбородком за шершавое дерево ограды и сумел добиться от своей мертвой руки ровно такого послушания, какое было необходимо, чтобы, раскачав, перекинуть ее через край и зацепиться на согнутом локте. Я старался, отталкивался и корчился, край ограды дошел до середины живота. Дотянулся и, нащупав упругий выступ корня, дернулся, кувырнулся, перекатился на спину на небольшом склоне за оградой.

Так что умирай прямо здесь, Макги. Ты достаточно досадил этому ублюдку. Но, может, он с фонарем и сумеет найти. Примятая и вырванная трава. Влажный след, означающий, что ты оставляешь за собой кровь. Возможно, он заметен так же, как блестящий след на тротуаре. И Бу будет действовать с тем же веселым и живым участием, убивая так же интимно, как насилуя. А че это тут такое старина Бу обнаружил? Ой-ой-ой.

Я попробовал мертвую руку, и она поднялась неспешно, словно существовала отдельно от меня, как в игровых автоматах, где смотришь в окошечко и стараешься ухватить железной челюстью приз из ящика с конфетами. Она замерла, вытянутая к двоящимся в глазах звездам. Я поднял здоровую руку и взялся за другую. Никаких кожных ощущений, словно это рука другого человека. Но когда я пожал ее, кость отозвалась болью, подтверждая свою принадлежность.

Так что я пополз дальше, на этот раз частично используя и ее, рычаг локтя немного облегчал дело. Потом, во время следующей передышки, я услышал какую-то неловкую возню и шум, двигающийся в мою сторону. Это скорее вызвало раздражение, чем тревогу. Что за дурацкая манера шляться и колобродить по ночам! Он приближался и уже был готов пройти в трех метрах мимо, но положение и форма раздвоенного силуэта показались мне знакомыми.

— Артур, — сказал я голосом, которого никогда прежде не слышал.

Это его остановило. Что-то странное, ослабляющее и мешающее говорить произошло с правой половинкой рта. Огромными усилиями я напряг ее.

— Артур…

— Трэв? — нервным шепотом спросил он. — Это ты?

Он на ощупь добрался до меня.

— Я… я думал, тебя убили.

— Ты… мог оказаться прав. Вытащи меня отсюда.

Он не мог нести меня, и это была не та поверхность, по которой можно волочить человека по земле. Мы подняли меня общими усилиями, неловко перекинув мертвую руку ему через шею. Своей левой рукой он придерживал меня за талию, а мертвая нога болталась и стукалась между нами, как мешок шпаклевки. Это было чертовски высоко. Словно стоишь на краю крыши. И время от времени он едва не ронял меня, когда мы теряли равновесие. Он поддерживал и приподнимал меня, а я ухитрялся делать крохотные прыжки на здоровой ноге. Через несколько недель мы добрались до машины. На последних пятнадцати метрах я уже мог выбрасывать мертвую ногу вперед и, почувствовав под ней твердую землю, сгибать колено и, приседая, перемещаться вперед. Он втиснул меня на переднее пассажирское сиденье. Я тяжело рухнул и положил голову на спинку. Он обошел машину, открыл дверцу, наполовину влез и замер. На меня упал слабый свет. Я повернул голову и взглянул на него. Двойное изображение слилось в одно, а затем снова разделилось. Что единый, что раздвоенный, он выглядел страшно испуганным.

— Боже мой! — громко и тоненько произнес он.

— Залезай и закрой дверцу. Он попал мне в голову. — Мне пришлось говорить медленно, чтобы заставить правую половину рта повиноваться. — Это и не должно быть приятно.

Он плюхнулся на сиденье, тяжело дыша от беспокойства, и завозился с зажиганием, приговаривая:

— Я должен отвезти тебя к врачу… к врачу…

— Хватит. Надо подумать.

— Но…

— Хватит! Сколько прошло времени?

— С тех пор, как ты… Сейчас пятнадцать минут второго.

— Много же времени тебе потребовалось.

— Трэв, попытайся, пожалуйста, понять меня. Я… я ушел за тобой давно, потому что ты не возвращался. Я прокрался туда, как ты велел. Пробрался в боковой дворик и, спрятавшись за дерево, посмотрел на дом. Ничего не было слышно. Я не знал, что мне делать. И вдруг он выбегает из-за дома упругой рысцой, сопя от тяжести, и… и тащит на плече тебя… Он прошел там, где падал свет от окна. Твои руки и голова болтались и стукались. Мертвые, безжизненные. И… он подбегает прямо к машине, останавливается, приседает, сбрасывает, и ты… падаешь туда, сзади. Он ни дверцу не открыл, ничего. Ты так… глухо стукнулся. Как мертвое тело. Он там постоял немного, и я слышал, как он напевает. Потом открыл багажник, достал одеяло или что-то в этом роде и нагнулся, над машиной — видимо, тебя прикрывал. А затем он вернулся в дом. Свет в окнах начал гаснуть. Я слышал, как женщина всхлипывала, словно у нее сердце разрывалось. Но я… не мог заставить себя посмотреть на тебя. И я смылся. Пожалуйста, пойми меня. Мне было далеко бежать, но я бежал до самой машины и отправился было в Палм-Сити за Чуки, как ты велел. И несся во весь опор, а потом поехал все медленнее и медленнее и свернул с дороги. Я хотел вернуться. Я пытался. И не мог. Потом доехал до самой пристани, но остановился у ворот. Мне ведь пришлось бы ей все рассказать, что случилось. Я сказал бы, что сделал то единственное, что смог. Но это было не так. И она поняла бы это. Я не смог бы посмотреть ей в глаза. Я не мог вернуться. Мне хотелось просто сбежать. Я развернулся и поехал обратно, и мне потребовалась масса времени, чтобы заставить себя выйти из машины и… пойти искать тебя. Единственный способ заставить себя сделать — повторять себе, что его там нет, что он уехал вместе с тобой. Трэв… его там нет?

— Он все еще там.

— А как ты… добрался до того места, где я тебя нашел?

— Я полз. Артур, ты вернулся. Держись этой мысли. Она для тебя может кое-что значить. Ты вернулся.

— А почему он все еще там?

— Мне… сдается, это гостеприимство. Помолчи. Я попытаюсь поразмышлять.

— Но, может… Мы слишком долго ждем, — сказал он. — Я должен отвезти тебя в больницу и вызвать полицию.

— У тебя очень тривиальный подход. Но все равно помолчи.

Когда я все обдумал, то велел ему ехать на юг по шоссе, среди ночных зарослей кипарисов, рекламных щитов и придорожных дренажных канав. На шоссе не было ни единой машины, и я достал пистолет. Пришлось с помощью левой ладони обернуть вокруг него правую, немного помогая тому пальцу, что лег на курок. Я разрядил его в пространство пустыря. На обратном пути, по дороге в больницу, тщательно проинструктировал Артура.

Он остановил машину у входа в приемный покой. Помог мне войти в здание. В глазах двоилось все реже и реже. Я мог чувствовать помертвевшие конечности. Но без осязания. Было ощущение, будто на руке плотно облегающая толстая кожаная перчатка до самого локтя и такой же чулок на ноге. Это была маленькая больница на окраине города, но они делали большое дело. Кругом суетился медперсонал, белый нейлон становился влажным от свежей крови. Приезжали доктора и родственники. Кто-то кричал в процедурной, но потом внезапно замолчал, даже слишком внезапно. В коридоре на стуле у стола регистратора сидела всхлипывающая женщина, а мужчина с покрасневшими веками поглаживал ее по плечу. Артур делал безуспешные попытки привлечь к нам внимание. Медперсонал скользил по мне отсутствующим взглядом, пока наконец спешащая куда-то медсестра, проскочив было мимо, не остановилась, вернулась и поглядела на меня, сочувственно поджав губы. Она пересадила меня в кресло пониже, где могла рассмотреть мою голову.

— Рана от огнестрельного оружия, — произнесла она.

— Да, действительно.

— Только этого нам не хватало, — сказала она. Потом позвала санитара и велела сейчас же уложить меня на койку в травмпункте «В». Не успел я со стоящим рядом Артуром пробыть там и пяти минут, как в комнату влетел молодой приземистый рыжеволосый доктор в сопровождении высокой тощей рябой сестры. Он опустил лампу пониже и склонился над моей головой. Его пальцы с пинцетом сновали, как деловитые мышки.

— Сколько времени прошло? — спросил он Артура.

— Примерно три часа, — сказал я. Похоже, он слегка удивился, получив ответ от меня.

— А сейчас как вы себя чувствуете? — спросил он меня.

— Подстреленным.

— У нас тут сегодня нет настроения выслушивать остроты. Семь местных молодых ребят оказались в машине, которая минут сорок назад не смогла вписаться в поворот к северу отсюда. Одного мы потеряли по дороге сюда, другого — здесь. И как черти вкалываем, чтобы не лишиться еще двоих. Мы ценим сотрудничество пациента.

— Извините. Я чувствую психическое возбуждение, доктор. Но боли нет. Когда вернулся в сознание, в глазах двоилось, и я не мог ни чувствовать всей правой половиной тела, ни управлять ею. Симптомы постепенно ослабевают, но вся правая сторона напряжена, словно каждый мускул натянут.

— Почему вы так долго протянули и как это случилось?

— Я был один. Пришлось ползти к тому месту, где меня заметили.

— Кто в вас выстрелил?

— Я сам. Это был несчастный случай. Совершенно дурацкий несчастный случай. Пистолет у этого господина.

— За городом?

— Да.

— Мы вызовем помощника шерифа составить протокол. Так положено.

Он выключил верхний свет и посветил тоненьким направленным лучиком сначала в один глаз, потом в другой. Сестра измерила давление и пульс, я продиктовал имя и адрес. Рыжий вышел и вернулся с врачом постарше. Тот осмотрел меня, они зашли за угол, и оттуда донеслось несколько слов из тех, что говорят Бену Кейзи. Одна фраза — ну прямо телевизионное клише: внутреннее кровоизлияние.

Доктор постарше ушел. Рыжий вернулся ко мне и сказал:

— Похоже, вам сегодня крупно повезло, мистер Макги. Пуля попала как раз в границу волосяного покрова под таким углом, что задела череп, но не проникла внутрь, прошла два сантиметра под кожей и потом, видимо вращаясь с момента попадания, прорвалась наружу. Сильный удар в так называемый внутренний мыщелок плечевой кости может парализовать руку. Левое полушарие мозга контролирует двигательные и сенсорные нервы правой половины тела. Мы считаем, что такой суровый удар вполне мог вызвать омертвение и парализовать двигательные функции с этой стороны, а также работу нервной системы, способность отдавать и принимать команды правой стороной тела. Ощущение и контроль восстанавливаются так быстро, что мы думаем, вы через день-два сможете нормально себя чувствовать и владеть конечностями. Я не вижу никаких признаков сотрясения мозга, за исключением небольших кровоизлияний в области попадания и медленного кровотечения. Так что мы вас тут подержим несколько дней под наблюдением. Сейчас сестра промоет рану и подготовит к наложению небольших швов. — Он взял шприц, поднял к свету. — Это просто для того, чтобы заморозить тот участок и избавить вас от неприятных ощущений.

Он два раза уколол меня в скальп и один раз около виска, а потом удалился. Сестра проверяла готовность и, когда я перестал ощущать ее прикосновения, промыла и выбрила место попадания пули. Затем вышла и позвала рыжего. Когда он протыкал очередной стежок, я слышал характерный звук где-то внутри головы. Когда он их затягивал, я чувствовал, как левый висок и щека ползут вверх. Когда начали промывать рану, Артур ушел в холл и появился не раньше, чем была наложена антисептическая повязка. Выглядел он так, словно ему дурно.

Потом они повезли меня по коридору в комнату, представляющую собой нечто среднее между процедурной и камерой хранения. Там был яркий свет. Когда меня вкатили, вошел помощник шерифа, пожилой, цветущий и грузный астматик. Вынул из своей папки анкету и начал ее заполнять, при этом через каждые несколько слов лизал кончик химического карандаша. Я опустил ноги по обе стороны каталки и сел. Накатила волна слабой тошноты, на мгновение все раздвоилось, но и только. Он положил папку в изголовье каталки и нагнулся над ней.

— Имя в списках полиции не значится. Давайте посмотрим удостоверение личности, Макги. — Он взял мои водительские права и переписал себе номер. В качестве местного адреса я сообщил название и регистрационный номер своего плавучего дома, рассказав, где он стоит.

— Рана на скальпе. Нанесена самостоятельно, — сказал он.

— Случайно нанесена самостоятельно, помощник.

— Оружие?

Артур протянул пистолет. Он взял его, со знанием дела передернул предохранитель, проверил обойму и патронник, понюхал ствол, потом дернул за отражатель. Он не сработал. Я давно собирался сходить в мастерскую починить его. Приходилось приподнять, чтоб сработал.

Помощник шерифа повозился с ним и сказал:

— Тут заедает.

— Потому-то я и ранил себя, помощник.

— Вы носите его при себе?

— Нет, сэр. Для этого мне потребовалось бы разрешение. Я держу его в машине или на яхте. Ведь вот что случилось: он был у меня в машине, и я решил вытащить эту обойму. Решил, будет безопаснее, если сперва его разряжу. Вот и свернул с шоссе на узкую дорогу, подальше от домов, и расстреливал ее, пока не опустошил. Я не считал выстрелов. Потом, скажем через минуту, сел на подножку машины, где при свете луны видел, что делаю, и как последний дурак взял его вот таким образом, чтобы передернуть. Руки у меня были потными, и, кажется, вместо последнего выстрела был пустой щелчок. Но во второй раз он выстрелил. Пришел в себя на земле около машины. Когда почувствовал, что могу шевелиться, решил, что лучший выход — это попытаться отползти обратно, к главному шоссе. У меня всю правую половину тела парализовало. Но сейчас это проходит. Понимаете, помощник, мой приятель звонил по междугородной из придорожного телефона-автомата. И никак не мог дозвониться. Мне надоело. Я подумал, лучше съеду с шоссе, разряжу пистолет и вытащу из него обойму. Вот что у меня на уме было. Я ему сказал, вернусь, мол, через несколько минут. Когда не вернулся, он решил, что я съехал на боковую дорогу и увяз в грязи. Кончив звонить, все искал и искал. И нашел меня, кажется, только на третьей дороге, проползшим обратно почти до самого шоссе.

— На третьей дороге, — сказал Артур. — Так что я набрел на него, подогнал машину и привез его прямо сюда. Я думал, он умирает.

— Ну, умирающим он не выглядит. А вот те ребята, там, — вполне выглядят. — Он подбросил пистолет на своей большой упругой ладони, протянул его Артуру и сказал: — Так что почините, мистер.

Он ушел.

Я соскользнул с каталки. Артур бросился было ко мне на помощь, но я жестом остановил его. С трудом удерживая равновесие, медленно побрел по комнатушке. Приходилось поворачивать и раскачивать бедро, чтобы выбросить вперед больную ногу, но при согнутом колене она вполне удерживала мой вес.

Мой летний пиджак, грязный, разорванный, в травяных пятнах, был безнадежно испорчен. Брюки пострадали меньше, но были достаточно плохи. Балансируя, я снял пиджак, проверил карманы, передал его Артуру и указал на мусорное ведро с открывающейся при помощи ножной педали крышкой. Он свернул его и запихал туда. За дверным проходом, как я и надеялся, оказалась маленькая комнатка с умывальником. Занудно и неловко помогая себе сопротивляющейся правой рукой, я смыл грязь с лица и ладоней, темные полоски запекшейся крови слева и сзади на шее. Влажным полотенцем оттер правую штанину — с того бока, на котором полз. Изучил себя в зеркало. Я выглядел вовсе не безнадежно. Так, словно катался по земле в портовом переулке. Но повязка выглядела слишком подозрительно.

— Они тебя отмоют перед тем, как уложить в постель.

— Кепку, — сказал я. — Когда выйдешь из этой двери, сверни направо и найди другой выход отсюда. Я бросил кепку в машине, на полочку за задним сиденьем. И возвращайся ко мне тем же путем, что и вышел. И побыстрее.

— Послушай, я не буду это делать! Ты не можешь уезжать. Это опасно.

— Так же, как домашние овощные консервы. Принеси кепку.

Я сел на белый табурет и стал ждать. Весельчак Макги, доблестный насмешник с дырой в башке и жуткой уверенностью, что там, внутри, кровь течет по-прежнему. Моя золотая бесценная незаменимая голова. Там, под пробитым пулей отверстием, остались крохотные белые острые осколочки от поврежденной кости, врезающиеся в серое желеобразное вещество, где хранилось все, включая уникальные для меня воспоминания.

Толстая сестра открыла дверь и позвала:

— Мистер Макги? Выходите.

— Мне велели подождать, пока что-то там проверят.

— Анализы можно взять в палате, сэр.

— Там что-то по части рентгенологии.

Она нахмурилась.

— Странно. Пойду-ка лучше узнаю, в чем дело.

Она удалилась. Завидев в дверях Артура, я заставил себя встать и своеобразным прыгающим аллюром двинулся прочь, а проходя через холл, натянул бейсбольную кепку. Минуя женщину за столом регистратора у главного входа, изобразил лучшую походку, на какую только был способен. Подождал в тени у тротуара, прислонившись к дереву. Артур подогнал машину, о чем ему следовало подумать раньше, когда он ходил за кепкой. Я не стал ему пенять, он и так справлялся лучше, чем я мог надеяться.

— Клематис-Драйв, — сказал я, когда он сел за руль.

— Но как ты можешь…

— Артур, друг мой, ты будешь покорным, согласным и перестанешь дергаться. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы ты был вместе со мной. Потому что я страшно нервничаю. И если я перестану чувствовать свое тело, или ухудшится речь, или руке и ноге снова станет хуже, ты отвезешь меня обратно, чтобы они взглянули на круглую дырочку у меня в голове. В противном случае просто прими на веру ту странную идею, что я понимаю, что делаю, ибо я слишком выдохся, чтобы спорить. Просто веди машину. И молись, чтобы мои предположения не сбылись. Который час?

— Пять с чем-то. Чук будет…

— Перебьется.

Когда мы свернули на Клематис, я выглянул и увидел, что небо уже начало бледнеть на востоке. Темные дома и деревья в слабых лучах наступающей среды становились трехмерными. В доме Уаттсов снова горели все огни, почти во всех комнатах. Большой белый «линкольн» исчез.

— Сверни к подъезду… Нет-нет, не тормози, а поставь его у следующего дома. Там ставни от ураганов опущены, значит, этим летом пустует. Перед тем как подъехать, выключи фары.

Когда мы дали задний ход, я сказал:

— Если на горизонте покажется что-нибудь — безразлично, пешеход, машина или велосипед, поможешь мне быстро спрятаться в кустах и затаишься сам.

— Хорошо, Трэв. Конечно.

Никто не появился. Мы обошли дом Уаттсов сбоку. Уаксвелл укатил в своей обычной манере, колеса оставили глубокие вмятины на мягком газоне.

Я подергал внешнюю стеклянную дверь веранды. Размышляя над тем, стоит ли позвать ее, я почувствовал в предутреннем спокойствии слабый запах фекалий. Повернувшись к Артуру, сказал:

— Когда войдем в дом, ничего не трогай, пока не скажу. Держись посредине, подальше от окна. Если заслышишь машину, пригнись пониже.

Опираясь на раму, я ткнул коленом в стекло, выдавливая его внутрь. Потом просунул руку, отпер дверь и, когда мы вошли, вытер металлическую задвижку там, где ее коснулся, тыльной стороной руки.

В гостиной пахло сильнее. Экран телевизора светился холодным мерцанием, по которому бежал снег, как всегда после окончания передач. Запах был намного сильнее. Крейн Уаттс провалился между креслами и подушкой и, полулежа, запрокинул голову на сиденье. Его лицо было неестественно толстым, глаза, вылупившиеся от внутреннего давления, широко раскрыты. Не прошло и двух секунд, как я нашел точку попадания — прямо в ухо. И понял. Я точно понял, что еще обнаружу в тишине этого дома.

Муж проспал слишком много. Слишком много пустых вечеров провалялся он в этом кресле, пока сердце жены полнилось безнадежностью. Но когда Бу вошел и бросился на нее, она взывала к мужу. Видимо, много раз, прежде чем поняла, что слишком поздно, он уже чересчур далеко и проспит все бесконечные подъемы и спуски, все новые требовательные вторжения, все удары и пощечины, все веселые указания, все грубые переворачивания и перетаскивания ее в новую позу для большего его удовольствия. Ты проспал слишком долго, так спи же дальше. Навечно. Интересно, помнила ли она о том, кто произнес эту чепуху о стволе пистолета, вложенном в ухо? И я представил себе, как она, привыкшая лишь к обеззараженному насилию на экране телевизора и в кино, была шокирована этим внезапным уродством. После всего лишь крохотного нажатия на спуск. Сильнейший, мгновенный спазм свалил его с кресла, обнажая внутреннюю полость. А гидростатическое давление раздуло лицо до неузнаваемости. Я даже знал, что она инстинктивно воскликнула, увидав этот ужас:

— Прости меня! Прости меня!

И это оборвало ее загипнотизированное состояние транса, свойственное убийце-дилетанту, и совсем не оставило никакого выбора, кроме как сделать то, что я и ожидал обнаружить.

Почувствовав сзади подозрительное молчание, я обернулся и увидал Артура, стоящего спиной к телу и зажимающего рот руками. Я оттолкнул его, сказав:

— Прекрати! Только не здесь, дурак ты безмозглый.

Невероятными усилиями он обрел контроль над собой. Я отправил его ждать снаружи веранды. Потом побрел на кухню и ногтем большого пальца выключил свет. Обычно так делают по ночам. Может, это было какое-то скрытое печальное желание вернуть темноту. Но даже если они включили все лампочки на свете, это бы их не спасло. Я знал, где скорее найду ее. Она была в пустой ванне, лежала почти вытянувшись, склонив голову на плечо. На ней было длинное, до пола, оранжевое домашнее платье с белым воротничком и пуговками на манжетах, аккуратно, без пропусков, застегнутое сверху донизу. Этот цвет прекрасно оттенял ее смуглую красоту. Она причесала волосы, подкрасила губы. Темное пятно посредине груди, чуть слева, было неправильной формы, размером с чайную чашку, с крохотным островком еще оставшегося влажного блеска. Я наклонился и тыльной частью руки коснулся спокойного лба, но тепла не почувствовал. Оружие, кольт 22-го калибра с длинным стволом, лежало у нее на животе, рукояткой у талии, справа. Она была босой. Хотя и приготовила себя к смерти, были отметины, которые была не в силах уничтожить: опухшие губы, синяк на щеке, длинная ссадина на горле, свидетельствующие о том, как тяжело и долго ее использовали.

Я сел на край ванны. Обесчещена перед смертью. И при помощи этого пугача еще более эффективно, чем она предполагала. Два выстрела, один из них стволом в мишень, редко убивают двух людей. Сердечные раны влекут за собой огромные последствия. Чтобы подтвердить свои догадки, я подошел к душевой кабинке. Большое влажное желтое полотенце аккуратно повешено на крючок. Капельки воды на стенках. Влажное мыло. Значит, после того, как услыхала, что Бун Уаксвелл уехал, она заставила себя встать с кровати, побрела сюда и приняла душ, наверное, такой горячий, какой только могла вытерпеть, безжалостно отскребая кожу. Вытереться. Пойти и вытащить из шкафа хорошенькое платьице. Сесть у туалетного столика, красиво причесаться, подкрасить избитые губы. В голове пусто. Встать, пройти через весь дом, из комнаты в комнату, везде зажигая свет. Остановиться, посмотреть на храпящего мужа. Кормилец, мужчина, защитник… Пройти еще немного. Еще больше доводов. Женщин и раньше насиловали. Но их это не убивало. Есть законный способ. Пусть этим занимается полиция. Пусть его посадят.

«Так, давайте излагайте прямо, миссис Уаттс. Уаксвелл был у вас прошлой ночью с десяти с чем-то до трех утра? И вы утверждаете, что все это время вас непрерывно насиловали, а ваш муж все это время храпел перед телевизором? И Уаксвелл был клиентом вашего мужа? И вы встречались раньше? И он оставил свою машину, очень подозрительную машину, припаркованной у вашего дома?»

Так что она ходит, и старается собраться с мыслями, и знает, что если ничего не предпримет, то Уаксвелл вернется. Через неделю или через месяц, но будет возвращаться снова и снова, как обещал.

И это-то и приводит ее к мысли, которую она так отчаянно пыталась вытеснить из своего сознания. Если бы он взял ее быстро, она просто вытерпела бы его, оставаясь беспомощным суденышком. Но он был таким чертовски хитрым и знающим, таким ученым и терпеливым, что каждый раз, даже в самый последний, ему удавалось пробудить предательское тело, так что, пока душа взирала, тело вздыхало и напрягалось в желании кульминации во властных объятиях, к его грязной радости.

Так что она ходила и останавливалась поглядеть на мужа, который позволил этому голоду плоти вырасти до таких размеров, что она предала саму себя. И тогда…

Я нашел ее записку на туалетном столике. Ее личная бумага с монограммой. Косым почерком, карандашом для век. «Прости меня, Господи. У меня нет другого выхода. Мой милый спал и ничего не почувствовал. Искренне, Вивиан Харни Уаттс».

На другой стороне комнаты, за всклокоченной постелью, был открыт самый нижний ящик шкафчика. Из красно-зеленого патронного ящика высыпались патроны. Еще одна обойма. Маленький футляр с оружейной смазкой и специальной складной щеточкой для чистки. Гильзы среднего размера, со впадиной. Так что, будем надеяться, та, что осталась от ее патрона, не застряла в теле и не провалилась в отверстие ванной. Я вернулся, приподнял ее голову сзади и отогнул настолько, чтобы посмотреть. На спинке оранжевого платья не было никаких следов. Я вышел к двери на веранду своей занудной прыгающей походкой.

— Она тоже мертва. Мне нужно кое-что сделать. Я постараюсь побыстрее.

— Т-тебе пом-мочь?

Я сказал, что нет. Потом вернулся и поискал следы Уаксвелла. Он не мог уйти, не оставив следов. Он должен был, как собака, пометить новую территорию, на которую претендовал. Но не обнаружил ничего. И решил, что мне ничего и не нужно. Прежде всего я сложил на туалетном столике в спальне горку вещей, которые нужно было унести. Записку, пистолет и его принадлежности из ящика. К тому времени, как я наполовину вытащил ее из ванной, я пожалел, что не мог рассчитывать на помощь Артура — она была очень тяжелой. Еще не окоченела. Смерть сделала ее тело еще увесистей. В конце концов, мне удалось встать, держа ее на руках. Ее мертвая головка склонилась мне на грудь. Осторожно, опираясь на больную ногу и надеясь, что больная рука выдержит причитающийся ей вес, я добрел с ней до комнаты. Положил на кровать.

За окном на заднем дворе висела жемчужно-серая утренняя дымка. Она лежала на спине поверх кровати. Я ухватился одной рукой за подол платья и одним движением разорвал его до талии. Материя треснула, белые пуговки застучали о стены и потолок. Я подоткнул под нее подол и подтянул под талию. Она лежала в позе посмертного принуждения. На белых ногах и ребрах виднелись сотни голубых синячков, оставленных пальцами Уаксвелла. Молча моля о прощении, я задумчиво растрепал темные волосы и стер большим пальцем свежую помаду с мертвых губ. Она так прихорашивалась перед смертью. В полумраке спальни я видел крохотные сегменты темно-синих глаз там, где веки были не до конца опущены. Прости, что я испортил твое платье. Прости, что они увидят тебя такой, Вивиан. Но тебе понравится то, как это сработает. Обещаю тебе, милая. Они снова наведут красоту перед тем, как похоронить тебя. Но не в оранжевом. Этот цвет для того, чтобы быть в нем живой. Любимой. Смеющейся. Они не похоронят тебя в нем.

Я опрокинул пуфик перед туалетным столиком. Взяв через ткань банку с кремом для лица, разбил ею зеркало. Выключил всюду свет, кроме одного из двух одинаковых светильников у столика, и повернул его так, чтобы луч падал прямо на нее, высвечивая пятна и оставляя глубокие тени на беспорядке вокруг мертвой женщины.

Я сгреб приготовленные вещицы со столика себе в карманы, оставил в гостиной одну лампу, угловой торшер с непрозрачным абажуром. День уже забивал электрический свет. Ногтем большого пальца повернул регулятор звука на телевизоре, и мы ушли под громкий свист, означающий конец трансляции. Я не заметил никого ни по дороге к машине, ни когда Артур вез нас по Клематис-Драйв.

— Что ты делал? — спросил он.

— Она не дожила и не успела воспользоваться своим шансом устроить такие декорации, чтобы его нашли. Я дал ей этот шанс посмертно.

На северной окраине города, у шоссе, я велел ему притормозить и остановиться у телефонной будки на обочине около бензоколонки, где горел фонарь ночного обслуживания. У меня была только одна монетка. Вполне достаточно.

Сержант ответил, представившись.

Я говорил более низким голосом, чем обычно.

— Слушайте, если хотите сделать мне одолжение, запишите номер машины, ладно?

— Пожалуйста, скажите скачала, как вас зовут.

— Мне следовало, позвонить вам несколько часов назад. Слушайте, я не могу уснуть. Может, это и ерунда. Но дело в том, что не хочу быть ни во что замешан. Не хочу ни во что быть впутанным, понимаете?

— Если вы мне скажете, откуда звоните.

— Бросьте, сержант. Запишите номер машины, ладно?

— Хорошо. Машина номер…

Я продиктовал и сказал:

— Белый «линкольн» с опущенным верхом, наверно, этого года выпуска. А две другие машины, как я думаю, принадлежат хозяевам. Понимаете?

— Принадлежат кому?

— Ну, в этом доме, о котором я вам говорю. «Линкольн» стоял на газоне, сбоку. Слушайте, я просто проходил мимо и не хочу, чтобы меня во что-нибудь впутывали. Просто вышел проветриться, когда у меня слегка в голове загудело. Так что я ехал, ехал и выехал на какую-то проклятую заднюю улочку. Потом посмотрел на табличку. Не то Клематис-стрит, не то Клематис-Драйв, что-то в этом роде. Да, там было Драйв. Я поставил машину, вышел прогуляться. Знаете, пройдешь с утра пару квартальчиков и почувствуешь себя лучше? Верно?

— Мистер, вы перейдете к делу?

— А что я, по-вашему, делаю? Да, несколько часов назад было, может, в три с чем-то. Я точно не смотрел. Ну, ладно, в общем, из этого дома раздавались громкие крики. Ей-богу, у меня кровь застыла в жилах. Ну, я прямо перед домом стоял. А потом слышу такой громкий треск, не выстрел, но очень похожий на него, и крик смолк, словно ей там горло перерезали. Может, ее мужик ей там в челюсть врезал. Что я сделал, так это развернулся и отправился обратно к машине. И еще запомнил номер «линкольна». Вы этот дом легко отличите, потому что там те две машины стоят, небольшой светлый «мерседес» и другая, коричневатый «плимут». Коричневатый или серый. Так что, не знаю, может, вы проверите. А то у меня какой-то осадок на душе остался.

— А не можете ли вы назвать свое имя?

— Джон Доу, гражданин Джо. Боже мой, сержант, я просто хочу, чтобы меня ни во что не впутывали. Не знаю я номера дома. Я его не мог разглядеть. Но та улица, она же не в километр длиной.

Я повесил трубку и сел обратно в «седан».

— А теперь мы можем ехать назад?

— Да. Только помедленнее.

Чук разбудила меня без двадцати двенадцать, как я и просил. Она присела на край кровати. Я рывком поднялся, размял правую руку. В дверях появился Артур и остановился, наблюдая за мной.

— Ну, как теперь? — спросил Артур.

— Лучше. Но затекла немного. И нога тоже. А в руке слабость чувствуется.

— Она каждые полчаса заглядывала проверить, как ты выглядишь, — сказал Артур.

— А выглядишь ты не больно здорово, — сказала она.

— Такое ощущение, словно меня вверх ногами подвесили и отколотили бейсбольными битами.

— Голова болит? — спросила она.

Я потрогал пальцем повязку.

— Это не боль. Это сверло, загнанное вглубь на два сантиметра. И с каждым ударом сердца оно поворачивается. Как пистолет?

— Слишком противно было снаружи, чтобы выходить на надувной лодке, — искренне признался Артур. — Я просто добрался до середины пролива и сбросил его там. Нормально?

— Просто замечательно, Артур.

Чук сказала:

— Сдается мне… ты не знал, что можешь на такое нарваться.

Я понял просьбу, которую выражали глаза Чук.

— Я чертовски рад, что взял тебя с собой, Артур. Чук, мы отлично ладили.

— Я чуть с ума не сошла, Трэв. До сих пор напугана. Хочу сказать, теперь никак нельзя доказать, что это сделала она сама. Правда?

— Уаксвелл убил их обоих. Он не спустил курка. Но он их убил. И если бы его пуля прошла на миллиметр ниже… Хотел бы я посмотреть на этого ублюдка, когда он заглянул в машину сзади. Все пойдет как по маслу, Чук. Они найдут достаточно доказательств того, что он был в доме. Там разбита дверь на веранду, чтобы было ясно, как он проник туда. И он не столп общества. Ну, как новости?

— Как ты и думал.

Я выставил их, влез в халат и присоединился к ним уже в салоне. Я обнаружил, что могу изобразить походку, не вызывающую подозрений, если только двигаться медленно и спокойно. Подключив большой приемник к колонкам, убрал лишний звук, и тут на нас обрушилась реклама радиостанции Палм-Сити о подержанных машинах.

Диктор местных новостей, как обычно, путал ударения и, как обычно же, испытывал сложности с длинными словами:

«Этим утром власти штата и прочие официальные лица из усиленного отряда полиции объединились в поисках Буна Уаксвелла из Гудланда, Марко-Айленд, разыскиваемого для допроса по делу об изнасиловании и убийстве домохозяйки Вивиан Уаттс и убийстве ее мужа, Крейна Уаттса, молодого неапольского адвоката. Основываясь на сведениях, полученных от неизвестного прохожего, заслышавшего крики и звук, напоминающий выстрел, из дома за тридцать тысяч долларов на глухой тихой улице в жилом районе Неаполя рано утром, полиция приехала туда на заре и обнаружила мистера Уаттса в гостиной, убитого пулей, выпущенной в ухо из пистолета малого калибра, и миссис Уаттс в спальне со следами яростной борьбы, застреленную в сердце. Анонимный информатор сообщил номер и описание машины, которую он во время выстрела заметил припаркованной у дома, в боковом дворике. И она была опознана как принадлежащая Буну Уаксвеллу, рыболову-инструктору из Эверглейдза, в течение последних лет одиноко проживающему в коттедже в полутора километрах к западу от поселка Гудланд.

Утром, когда полиция округа прибыла в коттедж Уаксвелла, то обнаружила машину, находившуюся, по сообщению, на месте преступления. Жители Гудланда утверждают, что у Уаксвелла есть еще одна машина, английский грузовик «лендровер», а также трейлер с катером. Они исчезли, и ведется тщательный поиск в прибрежных районах. Жители Гудланда сообщили, что Уаксвелл держался особняком и не жаловал посетителей. Они сказали также, что у него завелись какие-то весьма немалые денежные средства, но понятия не имеют, каким образом он их получил. Уаксвеллу 37–38 лет, рост метр семьдесят семь, вес около ста пятнадцати килограммов, глаза голубые, волосы черные, курчавые. Уаксвелл очень силен, по-видимому вооружен и опасен. Ворвавшись к нему в коттедж, полиция обнаружила огромное количество различного оружия и амуниции. Его дважды должны были привлечь к суду за акты менее жестокого насилия, он он счастливо избежал преследования, возвращаясь каждый раз только тогда, когда истцы отказывались от своих обвинений.

Согласно предварительному медицинскому заключению, требующему детального уточнения, миссис Уаттс, привлекательная брюнетка двадцати восьми лет, перед смертью была изнасилована. По всей видимости, Уаксвелл проник в дом, разбив стеклянную дверь во внутренний дворик с задней стороны здания. Смерть обоих, и мужа и жены, наступила сегодня между двумя и тремя часами утра. Близкий друг семьи, личность которого еще не установлена, услышав о двойном убийстве, сообщил, что в понедельник миссис Уаттс жаловалась на то, что Бун Уаксвелл оскорблял ее мужа в связи с какими-то общими делами. Сообщалось, что Крейн Уаттс работал в качестве адвоката на некий земельный синдикат, в котором Уаксвелл имел небольшую долю участия.

Опасаясь, что Уаксвелл может скрыться в диких лесах Десяти Тысяч Островов, власти собираются организовать поиск с воздуха, используя средства морской охраны, национальной гвардии и гражданской авиации. Считается, что… Только что поступило срочное сообщение: английский грузовик и трейлер обнаружены. Их столкнули в густые заросли вблизи Каксамбаса, около скалистого берега, часто используемого местными рыбаками для спуска на воду катеров, подвозимых на трейлере. Попытка спрятать машину и трейлер свидетельствует о том, что Уаксвелл пытался замести следы. Наша радиостанция будет и в дальнейшем передавать все полученные бюллетени о поимке преступника.

А теперь перейдем к другим новостям. В Торговой палате Форт-Мьерз сегодня сделано заявление, касающееся…»

Я выключил радио.

— Хорошо бы, чтобы они его поймали, — сказала Чук.

— Поймают, — сказал я. — И денег у него с собой не будет. Не такой он дурак.

Они выглядели озадаченно.

— Но ему всего пять минут потребуется, чтобы их выкопать, — сказал Артур.

— Подумай о времени. Он полагал, что я мертв. Рисковал, оставляя меня в машине, пока проводил три часа с этой женщиной. Подозреваю, хитростью или запугиванием заставил ее проговориться, что я приду в одиннадцать. Потом привязал ее или запер, пока разыгрывал партию со мной. Услышь она эти звуки, все равно не догадалась бы, что это выстрелы. Он не сказал ей, что убил меня. В его стиле, видимо, было бы сообщить ей, что он напугал меня до смерти. Ну, ладно, он обнаружил, что тело исчезло. Либо я пришел в себя и черт знает как выбрался оттуда, либо кто-то унес труп. Тот, кто его унес, полицию не вызвал. Или, по меньшей мере, еще не успел. Думаю, он хочет скрыться из поля зрения, пока не разберется, что происходит. Если я мертв, то кто может доказать, что это его рук дело? Мне кажется, он чувствовал себя с этой женщиной слишком уверенно, чтобы думать о подаче иска за изнасилование. Скорее всего, она с гораздо большей вероятностью поклянется, что его вообще здесь никогда не было. Если он вернулся к себе в коттедж к трем часам, что, с моей точки зрения, наиболее вероятно и вполне нас устраивает, то с каждой минутой на душе у него становилось все легче и легче. В конце концов женщина, очевидно, получала от этого удовольствие. Ее муж все, от начала до конца, проспал. На всякий случай Бун прослушал трехчасовые новости. Все тихо. Так что зачем ему усложнять себе жизнь, таская при себе все деньги? Если его поймают, как он это объяснит? Он решил, что потом вернется к своему кладу. В земле он гораздо сохраннее. Он возьмет с собой немного, но ровно столько, чтобы не нарваться на неприятности. С первыми лучами солнца уже будет дрыхнуть в гамаке, далеко, в краю потерянных беглецов. Я видел у него на катере радиоприемник. Большой, даже с колонками. Так что же он выяснит, когда будет уже слишком поздно отправляться за деньгами? Бун Уаксвелл разыскивается по обвинению в изнасиловании и убийстве. Поэтому сперва добудем деньги. Они оповестили и подняли на ноги весь район. Так что прибегнем к блефу. И если обнаружим в земле свежие ямы, я буду несказанно удивлен.

— Блеф? — неуверенно спросила Чук.

— Артур выглядит очень солидным и респектабельным. И я знаю, что у него на это нервов хватит. — Артур покраснел от удовольствия. — Так что вначале немного пройдемся по магазинам. Я хотел сказать, вы пройдетесь. Я составлю список.

Во вторник после полудня, в самый последний и прекрасный майский день, мы вышли в отмеченный бакенами пролив, ведущий через острова к Эверглейдзу. Павильон-Кей остался на юге. Я сверился с картами и решил, что нам лучше держаться официально рекомендованного прохода и войти в реку Баррон в том месте, где она впадает в залив Чоколоски, а потом, немного пройдя по ней, встать у большой пристани клуба «Ружье и удочка». Я мог наметить путь и дальше, до острова Чоколоски, но тогда начнется прилив и будет большая вода. Будет гораздо проще, если Артур каким-нибудь образом переберется через дамбу и сам попадет в Чоколоски.

Я стоял в рубке, ведя «Флэш» по проливу между островами Парк. Внизу, на нижней палубе, сидела на крышке люка Чук в маленьких красных шортиках и полосатой вязаной кофточке без рукавов. Рядом стоял Артур в моих старых бриджах цвета хаки, показывая ей разные места и, видимо, рассказывая о том, что с ним здесь происходило, когда он работал матросом на катере Сэма Даннинга. Монотонное гудение двигателя заглушало слова. Я видел их мимику, беззвучный смех.

Артур, хотя все еще худой, выглядел гораздо лучше. Месяцы работы в этом районе заставили его обрасти мускулами, которые последующее истощение сделало тонкими, как веревки. Теперь мускулы снова становились гладкими бугорками, выделяясь под розовой загорелой кожей спины, когда он указывал на что-нибудь. Чук велела ему делать упражнения, и несколько раз я заставал его распятым в дверном проеме, как Самсон, пытающегося пригнуть висок как можно ниже, дрожащего с головы до ног и наливающегося кровью. Он всегда смущался, когда его заставали за этим занятием, но результаты были налицо. Результаты и этого, и упражнений на гибкость, которые она ему давала, и высококалорийных блюд, которые она в него впихивала.

Потом, после прямого прохода через весь залив, мы вошли в реку Баррон, в ее ровные зеленовато-коричневые воды со старыми деревянными домами по берегам большого острова до самого порта, с кронами высоких кокосовых пальм и привязанными вдоль берега скифами. Справа шли тысячеметровые бетонные пристани клуба «Ружье и удочка», затем длинное двухэтажное городского типа здание мотеля, потом отгороженный высокой оградой бассейн с пляжем, соединявший его с частью старой деревянной застройки, а дальше коттеджи. Четыре президента Соединенных Штатов скрывались здесь в свое время в поисках сельского одиночества и самой замечательной рыбалки в этом полушарии. Цвели южные деревья, некоторые низко опускали тяжелые ветви к самой воде, ветерок ронял огненные лепестки на спокойную гладь, а гигантские красные деревья бросали густую тень на главный вход в старый порт и ступеньки пристани.

Там стоял на привязи широкий прочный баркас, и какой-то мужчина мыл палубу из брандспойта, видимо заканчивая тяжелую полдневную уборку. Рядом на бетонной пристани стоял на коленях мальчик и чистил трех впечатляющих своими размерами робало. Я заметил тарпона, тянувшего на три с половиной килограмма, болтающегося на крючке одной из клубных удочек.

Я решил встать рядом со старым белым катером. Артур, нагнувшись, приготовил канат. На малом ходу шум двигателя почти утих, так что мне удалось расслышать голоса впереди. Когда мы проплывали мимо рыбацкого баркаса, человек с брандспойтом поднял голову и сказал:

— Ба, да это же Артур!

— Как дела, Джимбо?

— Хорошо, хорошо. Ты тут матросом?

— Ты Сэма не видел?

— Да он ногу повредил. Лебедка соскользнула, и двигатель от его скифа прямо на нас рухнул. Он у себя дома, без гроша сидит.

— Ох, как жаль.

Когда яхта сбавила передний ход и пошла вниз по течению, Артур спрыгнул с канатом на пристань, а я махнул ему рукой в сторону облюбованной тумбы. Петли были затянуты, выключены двигатели. Течение развернуло корму. Я сбросил кормовой и передний якоря. Чук спросила, как насчет кранца, но, увидев, что боковые перила хорошо прилегают к тумбе, я велел ей не волноваться.

Мы пообедали в старой столовой с деревянными панелями под глянцевым взглядом украшавшей стену рыбицы. Было занято несколько столиков. Сезон в клубе подходил к концу, через месяц его закроют до осени. Нам принесли горячего, чудовищно большого краба с топленым маслом. Артур познакомил нас с официантками, и, прекрасно обслужив нас, они принялись посвящать Артура во все местные новости и сплетни, в том числе касающиеся последних слухов о розыске Буна Уаксвелла.

Вертолетчик из береговой охраны послал непроверенный рапорт о том, что в его зоне видимости мелькнуло судно, соответствующее указанным в описании приметам, примерно в сорока километрах к югу от нас, немного вверх по реке Кларк от залива Лопе-де-Леон, перед тем как исчезнуть в свисающих над водой ветвях. Для проверки на место выслан быстрый патрульный катер.

Издавна существует мнение о том, что много лет назад человек мог еще спрятаться от закона, уйти почти незамеченным в жестокий и безмолвный лабиринт болот, кочек, ручейков, реки и острова. Но не теперь, если его действительно разыскивают. Вертолеты и патрульные катера с единой радиосетью будут неизбежно сужать район поиска, прочешут его и поймают Уаксвелла. Возможно, учитывая то, что он собой представляет и что натворил, его не будут брать живым. Поговаривали, что лучшим выходом для него будет заплыть как можно дальше на катере, затопить его в черной воде и попытаться пройти, скрываясь, девяносто километров по невероятной трясине на северо-запад, чтобы выбраться в районе Вейсвудских озер. Человек типа Буна Уаксвелла способен это проделать, но пять километров в день — наибольшее, что удастся, а посему пройдет не меньше трех недель, прежде чем он выйдет с другой стороны, если не провалится в бездонную вонючую жижу между кочками, если москиты и кусачие мухи не будут застилать глаза, если не подхватит лихорадки, если избежит челюстей аллигаторов, а также мокасиновых и прочих ядовитых разновидностей водяных змей, если сможет нести или добывать пищу, без которой ему не обойтись, если не попадется болотным вездеходам и вертолетам, высланным на его поиски по квадратам, если…

Была лишь одна мелочь, за которой мне следовало проследить, и я позвонил из холла в неапольскую больницу и попросил кассира. Она весьма сурово сообщила, что я ушел ВМР, Вопреки Медицинским Рекомендациям, что и отмечено в моей карте. Сообщила также полную сумму оплаты, включая использование смотровой комнаты, анализы, четыре рентгеновских снимка и наложение шва. Я сказал, что перешлю чек по почте, и она смягчилась настолько, что посоветовала мне не быть дураком и показаться врачу. Надо еще раз осмотреть рану, сменить повязку и, в случае необходимости, вытащить осколки.

Кончив говорить, я обнаружил на крыльце Чук, и она сказала, что Артур одолжил машину и уехал повидаться с Даннингами. Мы пошли на яхту, и она переоделась в белые брюки. Намазав все открытые части тела мазью от комаров, мы отправились в город. Первоначально компания «Коппьер», успешно занимавшаяся уличными рекламными щитами на севере, продвинулась сюда и основала Эверглейдз-Сити, круглый год проводя широкомасштабные работы по осушению болот. На осушенных землях начали прокладывать дороги и строить Тамиами-Трэал, шоссе через весь Глейдз в сторону Майами. Этот город был базовым для компании, пока в конце концов, сравнительно недавно, интересы компании не переместились в другие области. Так что здесь остались пустой банк, опустевшая больница и штаб-квартира, заброшенная железнодорожная станция, где разошлись рельсы, проржавели стыки. Но теперь, в связи с большим бумом на острове Марко и возглавляемым земельными спекулянтами передвижением населения Майами в западные районы, все возвращалось на круги своя.

Моя нога не могла еще выдержать долгую прогулку. В четыре мы вернулись на борт. Я принял душ. В бесчувственной коже руки и ноги это вызвало жуткое ощущение, словно они были завернуты в целлофан, который протыкали иголки, с силой сыпавшие из душа. Я надел купальную шапочку Чук, чтобы не замочить повязки. После душа вздремнул. Вскоре после шести Чук разбудила меня, чтобы сообщить: Артура до сих пор нет, и она начинает за него волноваться.

— Наверное, ему потребовалось слишком много времени, чтобы убедить их принять эту новенькую хрустящую тысячу.

— Трэв, я же хотела выбраться отсюда.

— Выберемся. Погода держится. Дни долгие. Мне нужно только, чтобы было хоть немного светло, пока будем выходить из пролива, а потом это уже не имеет значения. Пойдем на юго-восток, там ясно, а когда справа по борту завидим огни Ки-Уэст, станем на якорь или, может, лучше я пойду чуть ниже, чтобы на заре пройти по бакенам прямо до Флоридского залива. Стоянка покажет.

— У меня просто такое чувство, что нам надо отсюда смываться.

В семь Артур примчался вприпрыжку, топая по пристани и держа в руках деревянный ящик с плотницкими инструментами. Бодрый и улыбающийся, извиняющийся за долгое отсутствие. Сказал, что с деньгами был просто кошмар какой-то, особенно с Сэмом. Но когда, в конце концов, он сказал, что это для детей, Лифи согласилась. В результате было решено, что они положат их в банк и будут считать, что они принадлежат Артуру, а прикоснутся к ним только в чрезвычайном случае, возвратив потом как взятые взаймы. Он сказал, что Кристина, спокойная, здоровая, счастливая и уже заметно беременная, нашла хорошего паренька из Колланда, собирающегося на ней жениться, к огромному удовлетворению Лифи.

Когда мы двинулись через залив в сторону прохода между островами в направлении на последнюю ярко-оранжевую закатную линию, уже были видны первые звезды. Чук оделась по-праздничному: узкие брюки с высокой талией в черно-бело-оранжевую крапинку, облегающие, словно вторая кожа (она называла их «клоунскими штанами»), и белую блузку с длинным рукавом. Она ходила, пританцовывая, принесла рулевому бокал с крепкой выпивкой, нашла радиостанцию Ки-Уэст, изо всех сил наяривающую на ударных прошлогодний шлягер, и врубила ее на полную мощность. В промежутках между танцевальными па, шутками и непристойными пародиями на известные ей стихи она спускалась вниз немного помешать то, что, по ее словам, должно было стать мечтой гурмана. Она просто превращала наше судно в яхту для вечеринок.

Мы вошли в то сужающийся, то расширяющийся пролив между островами с зарослями ризофора, когда до моего слуха донесся странный звук, исходивший, как я решил, от одного из двигателей, словно что-то мешало ему вращаться. Я проверил приборы и увидел, что число оборотов в минуту было нормальным. Чук с Артуром находились внизу. Громкая музыка заглушала донесшийся до меня звук.

Но тут я услышал крик Чук. И почти в тот же момент краем глаза заметил что-то справа. Обернулся и в обманчивом полумраке узрел движущийся за нашей кормой пустой белый катерок, медленно разворачивающийся, когда мы проплывали мимо. Катерок, который я видел на трейлере во дворе Буна Уаксвелла.

В узком проливе можно сделать чертовски мало. Я рывком перевел рычаги на обратный ход, двигатели разом дернулись, заставив «Флэш» замереть в воде, и поставил верхние рычаги на «нейтральный». Единственное, что оказалось в тот момент под рукой, — дубинка с насадкой, чтобы глушить рыбу, лежавшая у штурвала. Но я совсем позабыл о проклятой ноге. Стоило мне соскочить на нижнюю палубу, как она подломилась, и я рухнул. Передвигаясь ползком, добрался до кормовой двери в салон, где гремела музыка. Там горел свет. Мистер Гудман изображал мелодию «Пой, пой, пой» на ударных. Неожиданная сцена: Артур в позе человека, получившего несколько жестоких ударов в живот, не сводил глаз с мисс Чуки Мак-Колл, стоявшей в коридоре прямо напротив второго дверного проема, а из-за ее белого шелкового плеча ухмылялся Бун. Одной рукой он обхватил ее сзади. Чук выглядела испуганной и рассерженной. Она пыталась вывернуться. Рука Буна взлетела вверх, яркий свет из камбуза сзади блеснул на металле. Он яростно, с силой обрушился на ее темноволосую голову, я заметил, как побледнело ее лицо, и она рухнула вперед, тяжело упала лицом на пол, не сделав ни единой попытки воспротивиться своему падению, приземлившись наполовину в коридоре, наполовину в салоне. Он для пробы пнул ее босой ногой в ягодицы: тело под цирковым нарядом колыхнулось совершенно расслабленно — примитивная и верная проверка на полностью бессознательное состояние.

Со стоном, перекрывшим соло на барабане, Артур ринулся прямо на ствол пистолета, которым Бун оглушил Чук. Тогда. Бун просто-напросто нагнулся, приставил ствол к ее затылку и ухмыльнулся ему в лицо. Артур замер с неловко занесенной для удара рукой и отступил. Уаксвелл переложил револьвер в левую руку, правую засунул за ремень и заученным движением выхватил узкое гибкое лезвие. Сделав шаг вперед, поднял ее голову за волосы, приставив снизу нож к горлу, и позволил ей снова упасть, стукнувшись лбом о ковер. Артур отступил еще дальше. Уаксвелл направил пистолет мне в живот и сделал безошибочно ясный повелительный жест. Я бросил дубинку на желтую кушетку.

— Выруби музыку! — рявкнул Уаксвелл.

Я выключил. Теперь тишину нарушало лишь мерное гудение двигателей.

— Макги, если не хочешь, чтобы из твоих трюмов три месяца воду откачивали, то пусть никто не своевольничает. Сейчас мы вот что сделаем. Ты, Макги, поднимешься наверх, в рубку. Смотри, чтобы мы на пень не напоролись, и давай задним ходом к моей лодке, да полегче. И ежели захочешь оттуда, сверху, сообщение послать, так я услышу, как электрогенератор заработает, и перережу ей глотку. Артур, мальчик, пойди-ка возьми крюк и отцепи от моей лодки нижний канат, да быстро, как только подойдем. Теперь пошевеливайтесь.

Мне нисколько не полегчало от того, что я понял, как он это проделал. Спрятался в какой-нибудь бухточке под свисающими ветвями ризофора, пропустил нас с огнями и музыкой по узкому проливу вперед, а потом выскочил и догнал нас, круто завернув с правой стороны к корме. Стукнулся о борт, издав тот низкий звук, что донесся до меня снизу, выключил двигатель, подпрыгнул, ухватился за перила и вошел через боковой вход, чтобы с пистолетом в руке схватить в камбузе ничего не подозревающую Чук.

Мы разворачивались, двигаясь к острову, и во избежание неприятностей я сбавил скорость, включив один двигатель на передний ход, а второй на задний, чтобы судно постепенно развернулось вокруг собственной оси. Я не нуждался в особом напоминании о том, чтобы не напороться на пеньки. Приливное течение подтачивало старые острова. Ризофор и водяные дубы глубоко врастали корнями в почву, а потом засыхали, и ствол уносило водой. Но твердые подводные части, обломанные куски ствола, как правило, оставались там, как якорь, эти мертвые толстые корни. Если наткнуться на такой пенек, он согнется и может просто скользнуть по днищу. Но если напороться на него под определенным углом, то может пробить дыру сантиметра в три даже в красном дереве.

Я отвел «Флэш» назад, поводил прожектором по воде и осветил белую лодку.

— Зацепи ее с кормы, слева, — крикнул я Артуру. Когда мы подошли поближе, я услышал, как она стукнулась о корпус. Оглянулся и увидел, как Артур зацепил канат, вытащил его и обмотал вокруг крепежной утки.

— А теперь плыви вперед так же, как и раньше, — пролаял снизу Уаксвелл. — Только самым малым. Как увидишь судно — пой погромче. И заруби себе на носу, старина, помни, сволочь, я вас тут всех троих замочить могу и сам смоюсь, так что будь паинькой. Артур, оторви там свою задницу да принеси ведро холодной воды для барышни.

Артур спустился вниз. Я вел яхту по проливу, едва касаясь штурвала. Полсотни потрясающих идей одна за другой приходили мне в голову, и, наверное, половина из них сработала бы, но любая оставила бы Чук побелевшей, сморщенной и безмолвной. По своей великой гениальности я поставил этого ублюдка в положение, когда терять уже нечего.

Мы вышли из пролива, двигаясь к морскому заливу, и первые волны начали поднимать яхту. Я обернулся, заслышав голоса на корме, и увидал там всех троих. Безмолвную и безразличную ко всему Чук со связанными сзади руками, склоненной головой и черными волосами, падавшими на лицо Уаксвелла, по-братски положившего ей на плечо руку с поднятым ножом, который он прижимал большим пальцем.

Увидел, как Артур, следуя указаниям Уаксвелла, подвел белую лодку ближе, отвязал ее, перелез, спрыгнул туда и передал на яхту непромокаемую сумку со снаряжением и припасами, ружье и, судя по всему, тяжелый деревянный ящик. Мы прошли морской залив, и мелководье осталось позади. По приказу Уаксвелла Артур вытащил небольшой кормовой якорь, поднял его повыше и с силой бросил на дно приподнятой лодки, потом вытащил его на канате и ударил еще пару раз. К этому времени корма лодки Уаксвелла уже затянулась за угол, и мне пришлось компенсировать это поворотом рулевого колеса. Когда вода поднялась до половины корпуса, он велел Артуру отвязать канат. Прокричал мне, чтобы я направил на лодку прожектор. Оставшись в пятнадцати метрах за кормой, она в последний раз блеснула белым пятном и затонула.

— Макги, установи направление на юго-запад, — крикнул он, — переключи на полный, поставь на автопилот и спускайся вниз!

Он сидел на кушетке за спиной у Чук. Отдыхал. Ей пришлось сидеть очень прямо со связанными за спиной руками, и она опустила подбородок, свесила голову на грудь. Он посадил нас метрах в пяти перед собой на стулья, велев держать руки на коленях.

Поглядев, покачал головой:

— Глазам своим не верю. Надо же было такую яхту выбрать! Сидя там, в укрытии, я хорошо продумал, какая мне нужна. Отбросил некоторые, усиленно-эскадренного типа. И что нужно ее подстеречь на выходе из Эверглейдза, где у вас скорее всего будут полные баки, а потом хорошенько научить экипаж делать то, что нужно старине Бу. И Боже ты мой, кто идет! «Дутый флэш», о которой я еще на Марко слыхал, когда вы у острова Рой-Кэннон стояли. Дескать, те люди, что у Арли Мишона лодку напрокат взяли, ту, на которой ты в Гудланд приезжал, с заклеенным названием. Сукин ты сын, мать твою. Боже, Боже!

Он так и просиял.

— Нет, посмотрите только на старину Артура! Я страшно извиняюсь, что семь шкур с него спустил. Знаешь ли, я слыхал, что тебя Даннинги подобрали и что ты там вкалывал. Я решил, че на тебя глядеть приезжать. Старина Бу дважды людей не метит — одного раза хватает. Не думал, не думал, что ты снова встрепенешься.

— Ты убил Вильму? — спросил Артур.

Но Уаксвелл рассматривал меня.

— А ты, друг Макги, еще больше меня удивил, чем эта баржа толстозадая. Я готов был поклясться, что повышибал твои слабые мозги, когда запихивал тебя в машину. — Он хихикнул. — Здорово я задергался, когда ты пропал. Но я все высчитал.

— Поздравляю.

— Это, должно быть, тот жирный говнюк, Кэл Стеббер. Такой весь из себя умный. У него должен был кто-то там быть, потому как от Артура пользы мало. Подъехать, забрать тебя из машины и в штопку сдать. Это ты, Макги, Стеббера на меня навел, сообщив ему, где в последний раз Вильму видели? Так что, я так понимаю, когда я отъехал, он туда вломился и пристрелил обоих, а потом позвонил и номер моей машины сообщил, зная, что может пришить это мне, а уж ему-то безопаснее будет, если обо мне закон позаботится. Может, он даже надеялся на те денежки, что Вильма уволокла, лапу наложить, покуда я в бегах. Но сдается мне, они никуда не денутся, покуда я за ними не вернусь. Этот маленький толстяк жизнь мне попортил, что есть, то есть. И убил одну из лучших баб, о какой лишь мечтать можно, до того, как я ее уломал как следует. Но старину Бу удача не оставляет. Вон еще одну послала, того же типа, только помоложе и побольше, а, кошечка?

Он лениво притронулся лезвием к ее руке у самого плеча. Она дернулась, но не издала ни звука. Там, где он дотронулся, ткань туго натянулась и выступило яркое красное пятнышко.

— Так Вильму убил ты, — сказал Артур.

Уаксвелл грустно взглянул на него.

— Теперь Бу не тратит попусту то, что здорово. Такая крохотулечка… Но, скажу я тебе, ровно такая, какую старый Бу удержать мог. А что случилось, Артур, мальчик мой, так это то, что она любила, чтобы все покруче шло, и, по-моему, во вторую ночь после того, как ты там побывал, мы здорово поддали и что-то там не так сделали. Поймал я ее не так, что ли, и спину ей вывихнул действительно сильно. Утром она даже на ноги не могла подняться. И Боже ты мой, как она злобствовала, словно была королева, а я бродяга какой. Я, видите ли, должен был ее бережно на руках в машину отнести и рвать со всех копыт в больницу. Но мне так фигово было, я сказал, что рано или поздно это сделаю.

В жизни еще не слыхал, чтобы женщина так грязно ругалась, чтобы меня обзывала, как эта. И не успокаивалась, даже когда я по-хорошему просил. Так что я к ней подошел и просто, чтобы дать ей понять, что к чему, один только раз большим да указательным горлышко сдавил. Она посмотрела, глазенки-то вылупились, лицо темно-красным налилось. Грудка вздымалась, пытаясь воздух втянуть. Должно быть, я ей чего-то там повредил. Она руками всплеснула, побилась немного, язычок высунула, а потом, понимаешь, мертва стала, как тряпка, аж вся пурпуром пошла. Артур, я действительно не хотел делать это так, как вышло, но, перерыв ее вещи, нашел достаточно денег, так что, если б знал о них, так специально придушил бы. Она в реке Чатхэм, с глубокого края залива Гавельер, и она сама, и ее прелести. И на дне ее, хорошо прикрученный, бетонный блок удерживает. Даже часики ее бриллиантовые там с ней вместе, потому что, когда денег хватает, можешь себе позволить умным быть.

— Полоумным, — вставил я.

Он посмотрел на меня с легким осуждением:

— Мальчик, я пытался полюбить тебя, но что-то мне никак не удается.

— Бу, ты кучу хороших вещей на эти деньги приобрел. Люди начинают интересоваться, откуда у тебя столько. И мотороллер бедной толстушке Синди купил. Это привлекает внимание. Ты пытался заставить меня проглотить эту шитую белыми нитками историю про девушку, которая выглядела совсем как Вильма. Ты занервничал насчет меня и бросился молотить направо и налево. Крейна Уаттса напугал до чертиков. Черт, старик, ты даже не избавился от вещей Вильмы. Как насчет тех черных кружевных трусиков, в которые Синди пыталась и не могла влезть?

— Да я их и не нашел, пока… Макги, ты не проговорился. Синди тебе это рассказала, да? А что еще она тебе рассказала?

— Все, что ей на ум пришло.

— Ну, однажды я доберусь и до нее. И хорошенько. Хватит болтать. Мне нужно яхту осмотреть. Артур, найдешь мне кусачки и проволоку. Давай, малыш, шевелись!

Когда Артур вернулся с тем, что он требовал, и медленно направился к Буну, то даже я мог определить, что он хочет разыграть. Я приготовился сделать все, что в моих силах, не чувствуя ни малейшего оптимизма. Последовал неловкий бросок, удар по телу, и не успел я и полпути пройти, как Артур попятился назад и тяжело упал. Я снова сел. Артур сел на полу, с бегающим взглядом и окровавленными губами.

Бун убрал мешавшие ему волосы Чук, двумя пальцами взялся за кончик уха и приложил лезвие ножа к виску. В его голосе не было и следа ярости, когда он сказал:

— Еще всего один раз, еще одно маленькое непослушаньице — и я отхвачу этот чудный кусочек мяса и заставлю ее протянуть его тебе, влюбленный ты мой.

Артур медленно встал.

— А теперь ты возьмешь этот провод и кусачки и свяжешь вместе колени Макги, а когда он ляжет на пол и обхватит руками ту ножку стола, что крепко к полу прикручена, как следует перехватишь его запястье.

Через некоторое время мы, Артур и я, оказались соседями, крепко и надежно прикрученными к привинченным к полу ножкам тяжелого откидного стола, а Уаксвелл отправился с инспекторской проверкой по всему «Флэшу», подталкивая перед собой Чук и разговаривая с той же самой оскорбительной и тяжеловесной веселостью, что я слышал в его голосе, когда он беседовал с Вивиан Уаттс, приговаривая:

— Вот и хорошо, вот и славненько. Теперь иди сюда, киска, а старина Бу рядышком с тобой побудет. Боже, Боже, какая большая и сладкая девонька, право слово. — Его голос стихал за камбузом, удаляясь в сторону кают и трюма.

— Боже мой! Боже мой! — стонал Артур.

— Успокойся. Если не считать одной дурацкой попытки, ты все делаешь замечательно.

— Но она движется как полумертвая.

— У нее все еще кружится голова. Это был чертовски сильный удар. Он очень аккуратно все сделал, Артур, с тем, как на борт пробраться. Надо только надеяться, что у него хватает ума понять, что мы ему необходимы.

— Зачем? — с горечью поинтересовался он.

— Если он сам не понимает, то я подскажу. Все суда, выходящие из района Эверглейдза, будут проверять. Ему нужно иметь нас под рукой, чтобы выставить для маскировки, пока он сам будет держать нас в повиновении, встав там, где его не видно, и приставив ей нож к горлу. Так что нам надо ждать случая, которым мы сможем воспользоваться.

— Он нам такого не даст. Никогда.

— Дай мне возглавить дело. Постарайся быть готовым в любую минуту. Твоя задача — это Чук. Она — его рычаг управления. Как только я рванусь, твоя работа — убрать ее от него. Удар с налета, что угодно.

Они вернулись в салон. Бун хихикал.

— У тебя тут так все мило обставлено, как в публичном доме Таллахасса. Эта большая девица говорит, что ее зовут Чуки. Что за имя, на фиг? Иди сюда, милочка. Посмотрим, что там наверху.

Когда они вышли, я сказал Артуру:

— Веди себя так, словно этот последний удар вырубил тебя окончательно. Будто из тебя душу вынули. Он тогда будет меньше беспокоиться, считая, что наблюдать требуется только за мной.

— Но, Боже мой, Трэв, если он… если он оставит нас вот так, прямо здесь, и уведет Чук туда, назад, и…

— То ты ни черта не сможешь поделать, и я ни черта не смогу, ни она сама. Это случится, произойдет и кончится, и перед нами по-прежнему будут стоять все те же проблемы.

— Я этого не вынесу.

Я не ответил. Я почувствовал изменение в движении яхты и понял, что он в рубке. Добавил оборотов двигателей. В новом режиме они не были синхронизированы. Через несколько секунд он это сгладил и сбавил обороты. Я различил знакомый щелчок, когда он установил автопилот.

Он привел Чук обратно в салон.

— В этой ванночке и узлов-то не прибавишь. Но яхта заправлена и все в лучшем виде. Макги, я выставил курс на Маркесас-Кейз.

— Поздравляю.

— Должно так выйти, что мы пройдем между Ки-Уэст и Маркесас, а потом сделаем все так, словно хотим вдоль полуострова выйти к Майами. Но на самом-то деле мы собираемся выйти в открытый океан, за все эти мысы, и коли завтра будет ночка потемнее, погасим все сигнальные огни и рванем на Кубу так быстро, как только позволит эта посудина. Когда нас задержит кубинский патруль, то единственными людьми на борту будут бедный простой проводник из лесной глуши и его милая, тихая девушка, бегущие от капиталистов. Будете хорошо себя вести, детки, — высажу вас в этой надувной лодке на середине пути до Кубы. Но еще одна маленькая неприятность — и пойдете плавать с якорем. Ясно?

— Так точно, капитан Уаксвелл.

— А теперь, Макги, если бы я был полоумным, как ты утверждал, то отправился б сейчас с этой сладенькой девонькой в твою большую кровать успокоить нервишки. Но она плохо себя чувствует, да и выйти это может боком, если кто на нас с проверкой напорется. Так что когда все проверки позади останутся, тогда и будет времечко снова тебя проводом прикрутить, сбрить эту бороду, смыть болотную воду в этом шикарном душе и отправиться в кроватку с этой красоточкой.

Я смог лишь повернуть голову и посмотреть на них. Бун развернул ее, одним взмахом ножа перерезал нейлоновый канатик, стягивавший запястья, и вставил ложную пряжку на место. Повернул ее кругом, и она встала, безучастно глядя вниз на свои руки и потирая их. Он вытащил из-за пояса пистолет, который лежал там, вдавленный в мякоть мясистого живота.

— А теперь, киска, ты будешь ласковой. Видишь вот это? Ты сейчас пойдешь и разогреешь для старины Бу какую-нибудь еду. А он этих мальчиков на некоторое время развяжет. Если же один из них начнет штуки выкидывать — станет большим букой, и ежели кто слишком близко подойдет, старый Бу его коленную чашечку вдребезги разнесет.

Она не подавала и малейших признаков того, что что-нибудь поняла или хотя бы услышала. Его рука мелькнула в воздухе и с треском ударила ее по щеке так сильно, что девушку развернуло на девяносто градусов и ей пришлось сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие. Он подставил сзади руку и сказал:

— Я те ясно сказал, девка?

— Пожалуйста, пожалуйста, — тихо и изнуренно проговорила она.

— Видать, киска, у тебя в спине-то сил побольше, чем в ногах будет. — Он принялся ласкать ее грубо и небрежно — грудь, живот, бока, бедро, а она стояла ровно, терпя это, как кобыла на аукционе. Потом он подтолкнул ее к камбузу. Сделав два неверных шага, она обрела равновесие и медленно, не оборачиваясь, пошла вперед. То ли она действительно двигалась в полубессознательном состоянии от сотрясения мозга, то ли по-своему притворялась. В первом случае это могло смягчить для нее все происходящее. Если же она просто была умна, мне следовало быть проворнее, чтобы воспользоваться той большей степенью свободы, что она мне предоставляла.

Когда Бун с кусачками в руках склонился над Артуром, я решил попробовать провернуть одну из своих идей.

— Лучше меня первого, Бу.

— Почему?

— Я включил резервные аккумуляторы, а там нет регулятора. Уже давно пора переключить обратно. Я время примерно оцениваю. А то они сгорят. Так что если ты сперва развяжешь меня, сможешь сходить туда со мной, и я их выключу.

— А че ты переживаешь за аккумуляторы, которые не твои больше, а?

— От них питание к сигнальным огням поступает, и если они вдруг погаснут, ты, Бу, можешь начать нервничать, да еще с пистолетом в руках.

— Дело говоришь, сволочь!

Он освободил меня и, когда мы прошли вперед, прихватил из камбуза Чук и потащил за собой, чтобы она не вернулась в салон и не освободила Артура. Он явно не собирался делать никаких ошибок. Идя перед ним с приставленным к спине стволом, я отчаянно пытался решить проблему уравновешивания компаса. Компас, контролировавший автопилот, был укреплен впереди, подальше от всего металлического, что могло вывести его из строя, и находился в деревянном ящике на ровной поверхности за крышкой переднего люка. Я хотел поменять направление у автомата с юго-западного на юго-восточное. Ну ладно, значит, надо передвинуть магнит на север, то есть налево. И раз север сзади, то это означает, что мой кусок металла надо положить… с той стороны, налево. И это должно быть не очень сильно. Если я придвину его слишком близко, Уаксвелл почувствует изменение, когда мы ляжем на новый курс. А слишком маленькое смещение курса нас не спасет. И внизу, под этим люком, не было ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к аккумуляторам. Но там, внизу, у меня был большой гаечный ключ, не влезший в ящик с инструментами и лежавший в боковом стеллаже. А еще там, внизу, был переключатель, вышедший из употребления, но так и не снятый. Он управлял отдельным передним насосом, пока я не вывел все три на единый пункт управления. Нужно было действовать в темноте и быстро. Я поднял крышку люка, велел ему придержать ее и спрыгнул вниз. Мгновенно схватив ключ, сунул его на полку сзади, слева от ящика с компасом. Потом протянул руку, нащупал бесполезный переключатель и опустил рукоятку. Немного погодя передвинул ключ поближе к компасу.

— Давай, Макги, вылезай оттуда.

— Все уже сделано, — бодро сообщил я. Потом подпрыгнул и уселся на краю люка, болтая ногами, небрежно изучая костяшки пальцев, словно я их повредил.

— Давай, — нетерпеливо торопил он. Повернувшись, чтобы вылезти, я нащупал ногой рукоятку ключа и придвинул его еще ближе к ящику с компасом. Потом, почувствовав, что курс меняется, споткнулся о крышку люка и упал, чтобы отвлечь его внимание. Он по-кошачьи ловко отпрянул, отпустил крышку люка и направил на меня пистолет.

— Да я вон на том проводе поскользнулся, Бу, — сказал я извиняющимся голосом.

— Давай обратно на свой стул, мальчик.

Когда мы вернулись в салон, я услышал, как, словно в ответ на мои молитвы, застучал по палубе над головой легкий дождик. Я сомневался в том, что Уаксвелл имел какую-либо подготовку в использовании навигационных приборов для определения курса, но при этом чертовски хорошо понимал, что он мог, взглянув на звезды, обнаружить, что мы сменили курс.

Мы с Артуром сидели на стульях, Уаксвелл давал нам инструкции о том, как нужно себя вести, если нас постараются перехватить с моря или с воздуха. Он останется внизу со связанной девушкой, приставив ей к горлу нож. А если нас попытаются взять на абордаж, то, по его оценке, у него были неплохие шансы уложить их на месте.

— Это тот пистолет, на котором был глушитель? — спросил я.

— Проклятая штуковина, по почте заказанная, — сказал он. — Слишком громкий. Я его тогда еще раз испробовал, когда ночью домой приехал. Ни фига он не глушит.

Шаркая ногами, в комнату вошла безучастная ко всему Чук и принесла ему кофе с бутербродами. Он поставил поднос на колени, усадил ее слева от себя, держа нож в левой руке, поближе к ее ребрам, а справа от себя положил пистолет и, не спуская с нас глаз, принялся поглощать сандвичи. Я старался принять хоть какой-нибудь сигнал или намек от Чук. Она сидела по-прежнему безучастная, со сложенными на коленях руками. Двигатели, включенные на самую высокую скорость, ревели, вызывая слабую ответную вибрацию, дребезжание и позвякивание. Пролив был, как никогда, спокоен, по-прежнему накрапывал дождик. Я знал, что рано или поздно он поднимется в рубку проверить приборы и направление компаса. Я понимал, что изменил его, но не имел никакой возможности определить насколько. Мне хотелось отвлечь его. Взглянув на часы, с удивлением обнаружил, что было уже около десяти.

Когда он опустошил кружку кофе и поставил ее на поднос, я сказал:

— Хочешь послушать радио, как там тебя ловят?

— Точно. Давай, посмеемся хорошенько.

Я подошел к приемнику и вывел звук на колонки, настроил на Ки-Уэст и был несказанно рад, услышав, что вначале они передают новости внутренней политики, целых десять минут. Бу отправил, Чук принести еще кофе.

— «А на местной сцене крупномасштабные розыски убийцы Буна Уаксвелла из Эверглейдза внезапно переместилась в другой район. Как раз тогда, когда власти уже начали опасаться, что Уаксвелл ускользнет «за флажки» в районе реки Кларк, двое мальчиков, рыбачивших со скифа на островах, к западу от залива Чоколоски, вернулись в сумерках домой в Эверглейдз-Сити, чтобы сообщить о том, что видели человека в лодке, который вел себя очень подозрительно, а лодка по описанию совпадала с лодкой Уаксвелла, на которой он сбежал из района Каксамбас».

— Да я могу поклясться, что эти маленькие ублюдки меня не заметили! — вставил Бу.

— «На основе подробного описания не оглашенных ранее деталей, данного мальчиками, власти убеждены, что те видели разыскиваемого преступника, и теперь все их усилия сконцентрированы на том, чтобы окружить район и, начиная с рассвета, провести широкомасштабные поиски».

— Ну, к тому времени я уже давно-о выберусь оттуда, — сказал Уаксвелл.

— Но они узнают наши имена и описание внешности в клубе «Ружье и удочка», — сказал я. — И готов поспорить, что уже сейчас нас разыскивают всеми доступными средствами. А на заре, малыш Бу, они примутся искать нас с воздуха.

Нахмурив бровь, он протянул руку за кружкой кофе. Чук, еле волоча ноги, подошла к нему с дымящейся кружкой в руках. Приблизившись, словно для того, чтобы отдать ее ему прямо в руки, она выплеснула содержимое ему в лицо. Бу мог заметить лишь краем глаза ее жест; но, как бы она ни была проворна, Бу был быстрее, напомнив тем самым, как едва не припечатал меня прежде, чем я откатился под трейлер с лодкой. Бу отвернул лицо, спасая глаза, однако часть кипятка выплеснулась, обжигая горло и плечо. Взревев, как бык, он вскочил с дивана с ножом в левой руке и пистолетом в правой. Но в это время я уже бросился на него, целясь в колени. Уворачиваясь от меня, он полоснул ножом в сторону Чук, и лишь скорость реакции танцовщицы помогла избежать лезвия — она отпрыгнула, выгнув тело и втянув живот от самого острия. Я вскочил на ноги и пригнулся. Артур попытался зайти сзади, держа наготове тяжелую глиняную пепельницу. Бу отступил и наставил пистолет на Чук.

— В живот, — напряженно сказал он, — вот куда получит пулю эта сука. Поставь на место, да поаккуратнее, мальчик Артур. Отойди, Макги.

По его глазам я понял, что больше у нас шансов не будет. Ни одного.

А потом с носа раздался странный пустой стук, а затем ужасный глухой, трескучий, чрезвычайно громкий монотонный шум. Дно пошло вверх и накренилось так резко, что все мы пошатнулись. Моя яхта — отнюдь не проворная старушка, тридцать восемь тонн водоизмещения обеспечивают приличный момент сил. Для владельца яхты этот звук равносилен звуку вырываемого сердца, и я застыл на месте. А Артур, все еще шатаясь, опустил-таки пепельницу на Буна Уаксвелла. Почувствовав, что что-то надвигается, Бун шарахнулся, как от огня. Артур промахнулся, надеясь попасть Буну в голову. Широкая сторона пепельницы ударила его по руке и пистолету, а сам Бун увернулся. Тяжелая глиняная пепельница раскололась на дюжину кусочков, а пистолет, вращаясь, отлетел к ногам Чук. Она молниеносно бросилась к нему и подняла, держа обеими руками прямо перед собой, прищурившись и чуть отвернув голову от направления ожидаемого выстрела. Раздался чертовски громкий хлопок. Бун попытался рвануться с места и спрятаться за Артура, но налетел прямо на стул, который я в него швырнул. Следующий залп оглушающего грохота, раздавшийся из рук очень искренней брюнетки, убедил его, и он выбежал на заднюю палубу. Бедные старые двигатели все еще работали, стараясь ввинтить «Флэш» в остров по самую корму. Он бросился к левому борту и рванул по лестнице на верхнюю палубу. Я побежал было за ним, но Чук крикнула мне, чтобы я поднял голову. Оперевшись на накренившуюся палубу, она выстрелила в него снизу вверх. Возможно, Уаксвелл собирался бежать на нос и спрыгнуть на остров в заросли ризофора. Но решительность девушки убедила его спрыгнуть в воду. Передние шесть метров «Флэша» врезались в сплетение ризофора. Когда Бу побежал через верхнюю палубу, я бросился на кормовую, едва не столкнув Артура за борт.

Я вовремя обежал угол и успел заметить, как он спрыгнул в черную воду в пяти метрах от корней ризофора. Он прыгнул вверх и в сторону, чтобы пролететь узкую часть палубы, ногами вперед, как ребенок, взмывающий с высокой доски. И приземлился как раз в том месте, где яркие огни камбуза блестели сквозь иллюминатор и серебрили воду. В таких случаях ожидаешь громкого всплеска. Он же как-то неожиданно жутко замер, и поверхность воды спокойно колыхалась в нескольких сантиметрах ниже его живота. Он так и замер, странно прямой, молчаливый, с откинутой назад головой и выпирающими на шее связками. Я думал, что он увяз, но он колыхался туда-сюда, совершая странные движения, будто человек, повисший на верхушке дерева.

Он потянулся вниз, к собственному телу, опустив руки под воду, и издал слабый звук, словно кто-то пытался закричать шепотом. Медленно повернув голову, посмотрел на нас троих. Протянул к нам правую руку и еще раз издал тот же жуткий звук. Потом медленно наклонился’ к нам и замер лицом вниз. Казалось, что-то подталкивает его снизу, подталкивает и отпускает. Он неспешно уплывал в темноту и появлялся снова с медлительностью, свидетельствующей о длине того, что проходило сквозь черную воду вниз, к мертвой корневой системе. Темный подгнивший конец пенька толщиной восемь — десять сантиметров едва выступал над водой; и, приземлившись, Бу сам себя на него насадил.

Чук прижималась к Артуру и рыдала так, словно у нее разрывалось сердце.

Ее руки обвили его шею, а пистолет, слегка звякнув о перила, выскользнул из разжавшихся пальцев и упал в море. Я послал их вниз, взял фонарь и самый длинный багор, пошел на правую боковую палубу, почти с воодушевлением подцепил сзади воротник рубашки, приподнял вперед и перевесил тело на небольшие темные побеги молодого ризофора, укоренившегося у самой поверхности воды. Только тогда я вспомнил о работающих двигателях и кинулся выключить их, пока не сгорели. Артур сидел в салоне в большом кресле, держа Чук на коленях. Крепко обнявшись, они, закрыв глаза, не шевелились и не издавали ни звука. Я с огромным фонарем прополз через трюм в поисках какой-нибудь дырочки, возможно, размером с мотоциклетную коляску. Поразительный был звук.

Когда я вернулся, Артур спросил, не может ли он мне помочь. Я взял его с собой на корму, мы простучали баграми всю кормовую часть и обнаружили, что там полно воды. Я послал его в переднюю часть трюма с фонарем и небольшим позывным сигналом, сделанным на основе жестянки со сжатым воздухом, чтобы дал мне знать, если стволы ризофора начнут пробиваться сквозь днище.

Потом я попытался дать задний ход. Примерно метр прошел на полной мощности, все обдумал и попытался запустить двигатели — один на передний, другой на задний ход, чтобы раскачать корму. Она раскачивалась, заставляя нос неприятно потрескивать. Я заметил, что, когда мы врезались, компас вел нас в направлении на восток. Курс изменился гораздо сильнее, чем я надеялся. Рассчитав время, понял, что мы не могли уйти особенно далеко на юг от Павильон-Кейт и, возможно, находимся на середине пути к реке Чатхэм. Я дал задний, выиграл еще немного, раскачал еще, снова дал задний. После четвертого раскачивания яхта внезапно целиком оторвалась от острова, издавая весьма противный звук.

Я дал задний ход, развернул ее, поставил на автопилот в направлении на запад и на очень малые обороты и, цепляясь за перила, отправился в трюм, посмотреть, как там дела. Удивительно, но там было абсолютно сухо. По-видимому, корпус просто пригнул этот упругий ризофор.

Я выверил наше положение с помощью радиолокации дна, и оно оказалось вполне приемлемым. Вспомнив о гаечном ключе, тотчас убрал его от компаса автопилота, пока он еще больше не увел нас не в ту сторону.

На заре вертолет береговой охраны полчаса кружил над нами, издавая хорошо различимый звук вращающегося винта. Он висел над кормой, пока мы все смотрели и махали ему снизу, и в конце концов после того, как он разве что не сбросил нам свое переговорное устройство, я изобразил широкий жест внезапного озарения и побежал к своему. Он отошел на полкилометра, чтобы я мог расслышать и включиться на частоте береговой охраны.

Я был просто поражен, узнав, что мы находились так близко к такому опасному преступнику, как Уаксвелл. Да-да, действительно. Уф! Надо же! Подумать только! Когда мы отключились, пилот решил себя немного побаловать. Подлетел поближе и долго с восхищением разглядывал Чук. Она вышла на открытое место в крохотной короткой и прозрачной, как папиросная бумага, ночной рубашке, чтобы помахать прекрасному вертолетчику, и пилот поднял свою махину повыше и облетел с другой стороны, чтобы встающее солнце осветило ее сзади. Но в конце концов он улетел, и мы перестали улыбаться, словно маньяки.

— А это правильно, Трэв, — спросила она, — что все эти люди по-прежнему ищут и ищут?

— Когда я вытащил его на берег, прошел час после высокой воды. Над ним нет никаких веток. Скоро они обязательно его найдут.

Я усадил ее слушать радио, настроив приемник на частоту береговой охраны. В четверть восьмого она вышла и сообщила нам, что тело нашли и опознали. Она выглядела ослабевшей и изнуренной, так что мы отправили ее в постель. Но перед тем, как уйти, она сжала Артура в объятиях до треска ребер, посмотрела ему в глаза, запрокинув голову, и сказала:

— Я просто подумала, что я должна тебе кое-что сказать. Фрэнки не сделал бы того, что сделал ты. Для меня, для кого угодно. Кроме самого Фрэнки.

Когда она вырубилась окончательно, мы перебрали вещи Уаксвелла. И утопили их поглубже. И ружье, и все прочее. За исключением кое-чего в герметичной упаковке, найденного в ящике под продуктами. Аккуратно завернутые пачки разложенных по серийным номерам новеньких сотенных бумажек. Их оказалось девяносто одна.

В три часа дня Чук вылезла подышать, вся такая нежная, томная и сонная.

— Что мы сделаем, — сказала она, — так это станем где-нибудь на якорь на четыре, или пять, или шесть дней, как по дороге туда, а?

— Хорошо, — сказали мы дуэтом, и именно в этот момент я решил, что неожиданные девять тысяч станут свадебным подарком, если моему предчувствию суждено сбыться.

Мое предчувствие сбылось четвертого июля с единственным, по-видимому, приемом в виде пикника на побережье в этом сезоне. Шампанское и гамбургеры подавались двумстам самым различным людям, от пляжных бродяг до сенатора штата, от официантки до наследственной по крови баронессы.

А днем пятого июля, когда я еще раз предпринял кое-какие действия к тому, чтобы собрать компанию для отложенного круиза на острова, веселый голос вызвал меня из моторного отделения. И там, у меня на трапе, стройная и грациозная, как молодая березка, одетая в бледно-серое и прямо с подиума, с пятью подходящими по цвету сумками и чемоданами у ног и вертящимся на заднем плане водителем такси, стояла мисс Дебра Браун, дисциплинированная зажигательница сигар и изготовительница дайкири для Кэла Стеббера. Ее кристально чистые мятные глаза горели обманчиво и многообещающе.

— Все в порядке, шеф, — сказала она таксисту.

Он повернулся было уйти, но я сказал:

— Подожди-ка, парень.

— Но, милый, — произнесла она, — ты не понимаешь. Был же такой конкурс, три слова или еще меньше, как, где и с кем вы предпочли бы провести отпуск. И ты, дорогой Макги, победил. И вот я тут.

Я медленно вытер руки жирной тряпкой, которую принес снизу.

— Так что дядя Кэл вбил себе в голову, что у меня теперь лежит очень неплохой кусочек того груза, что везла с собой Вильма, и вы состряпали нечто такое, что может выгореть.

Она надула губки:

— Милый, я едва ли могу тебя винить. После всего. Но на самом деле я, сразу после того как ты к нам приезжал, страшно-страшно захандрила. Милый, ты просто фантастически заинтриговал меня. И поверь мне, с Деброй такое случается очень и очень редко. Бедный Кэлвин, он в конце концов так устал от моих мелких намеков и вздохов, что велел съездить сюда и вывести это из своего организма, пока я не превратилась в ипохондрика или что-нибудь в этом роде. Милый Макги, клянусь тебе, это исключительно личное дело и не имеет ничего общего с моей… профессиональной карьерой.

Это казалось очень заманчивым. Она была вся сплошь убедительность и элегантность. Метрдотели проведут вас с поклоном и опустят бархатные занавески. Элегантность со слабым, приторным запахом распада. Возможно, для любого мужчины есть нечто очень притягательное в женщине полностью аморальной, без жалости, стыда или мягкости.

Но я не мог не вспомнить, как она зажигала сигару для Стеббера.

— Солнышко, — сказал я, — ты просто дар небесный. И по-видимому, знаешь множество разных фокусов. Но каждый из них будет напоминать о том, что ты — профессионал из старой команды клубных борцов Вильмы. Можешь назвать меня сентиментальным. Солнышко, ты цветок, который слишком не похож на розу. Возможно, я привыкну класть деньги на бюро. Так что лучше не занимайся пустяками. Спасибо, но — спасибо, не надо.

Ее губы поджались, и лицо напряглось так, что я увидел, какой получится нежный и очаровательный черепок, если его очистить. Как тот, что остался от Вильмы в темных водах залива Севельер. Не проронив ни слова, она развернулась и пошла ко все еще стоящему в стороне такси. Шофер посмотрел на меня так, словно я из ума выжил. Он ухитрился подхватить три сумки за первый заход и вернулся за остальными, ковыляя, словно его отстегали соленым кнутом.

Я даже не знаю, в чем состоит разница. Не знаю теперь и, может быть, никогда не узнаю. Наверное, люди, попадающие в печальный разряд улучшающих себя в собственном воображении и живущие черт знает как, всегда немного не дотягиваются. Но ты стараешься. Достигаешь, и соскальзываешь, и падаешь, но встаешь и дотягиваешься еще дальше.

Я сошел вниз, разрубил кокосовый орех, повредив при этом кожу на трех костяшках пальцев. И долго сидел в жаркой темноте, как большой обиженный ребенок, посасывая костяшки и вспоминая ее формы и колыхание серой ткани, когда она уходила прочь. И моим умом овладели самые черные мысли из тех, какие мне иногда приходят.