— Отпустите меня, — снова переходит на «вы», всхлипывает и обнимает себя руками, подрагивая, хотя в кабинете довольно тепло. — Я не буду все это делать. Отпустите меня, — отчаянно просит она.

— Что именно ты не будешь делать? — держу ее взгляд: красивые глаза, лазурные, с пеленой еще не высохших слез.

— Ничего, — мотает головой, глотая воздух, словно ей трудно говорить.

Как бы это странно ни звучало, я успел привыкнуть к Елизавете. Есть в ней что-то очень утонченное и чистое, хорошие гены и настоящая женственность. Но, сука, Марина сломала все мое воспитание. Встаю с места, медленно иду к девочке. Отступает. Хочется сорвать с нее эти дешёвые, бесформенные тряпки, они портят ее безупречную фигуру, моя невеста достойна только брендов.

— Ну, пожалуйста, — отступает от меня, в страхе распахивая глаза.

— Нет. Не трать силы. Не все так страшно, как тебе может показаться.

Продолжаю идти, смотря, как Елизавета отступает, пока не натыкается на диван и, вскрикивая, падает в него, вжимаясь в спинку.

— Вы чудовище! Не трогайте меня. Я не ваша собственность! — задыхаясь, бьется в истерике, когда я нависаю, над ней.

— Успокойся!

— Вы не имеете права, я пойду в полицию! — словно не слышит меня, кричит, рыдая.

— Елизавета! — повышаю голос. — Приди в себя!

Голова раскалывается. Ненавижу женских истерик. Они меня раздражают. А слез так вообще не выношу.

— Отпустите! Немедленно! — начинает колотить меня в грудь.

— Лиза! — хватаю ее за плечи, встряхиваю. Не реагирует.

— Ненавижу! Я никогда не выйду за вас замуж. Вы бездушное чудовище!

Размахиваюсь и даю ей легкую, но отрезвляющую пощечину. Совсем чуть-чуть, но девочке хватает. Моментально затихает, распахивая глаза. Прикасаюсь костяшками пальцев к месту удара, ласкаю. Нежная кожа моментально краснеет. Ее естественный тонкий запах прерывает запах вокзала и душного автобуса. И это тоже раздражает.

— Мы все обсудим… — посматриваю на наручные часы – уже почти семь утра. — Вечером. Когда ты приедешь в себя. — Щека у нее горит, как и скулы, трогаю лоб. Горячая. Температура высокая. — Добегалась. Заболела, — констатирую я и отступаю.

Набираю Мирона.

— Доктора вызови, — командую я и сбрасываю звонок. — Идём, — подаю ей руку. Естественно, не берет. Сам хватаю ее за запястье и тяну за собой прямиком на второй этаж в ее новую комнату. А могла бы жить в пентхаусе, ходить на работу и беседовать со мной за обедами. Правда не всегда приносит облегчение, иногда она убивает.

Не помню, как уснула. Меня словно отключило от слабости. Накатила такая усталость, что стало все равно. Мне было плевать, как выглядят этот огромный дом и комната, в которую меня определили.

Просыпаюсь от того, что кто-то меня зовет. Мужской незнакомый голос, но приятный, мягкий, словно извиняющийся за беспокойство.

Открываю глаза и вижу сидящего рядом с кроватью мужчину лет пятидесяти, может, больше. Все плывет, голова кружится, в горле словно сухой песок, не могу сглотнуть. Больно. Дышать трудно, и холодно, несмотря на то, что я под одеялом.

— Здравствуйте, Елизавета. Меня зовут Алексей Никитич. Я доктор. Позвольте вас побеспокоить, — приятный мужчина. Внушает доверие. Чем-то похож на моего папу. Киваю, потому что сказать ничего не могу. Он приставляет к моей руке электронный градусник и хмурится, когда тот выдает результат. — Высокая, — констатирует он. — Откройте рот, — сует палочку, и я закашливаюсь. — Все, простите. Послушаю вас, — отодвигает одеяло, и я понимаю, что лежу под одеялом в одном белье. Не помню, как раздевалась. Холодный стетоскоп прикасается к груди, и меня трясет еще больше. — Глубокий вдох, задержите дыхание.

Следую указаниям доктора, прикрывая глаза. Внутри меня, определённо, много тревоги, кажется, она настолько сконцентрирована, что вылилась в болезнь.

— Который час? — спрашиваю я, когда доктор закачивает меня слушать.

— Полдень, — раздается женский голос где-то слева. Поворачиваюсь и вижу жену Романа. Женщина в темно-синем платье, похожем на кимоно, и платке такого же цвета. Улыбается мне, жалость в глазах. Киваю и отворачиваюсь.

— Придется взять у вас кровь на анализ, — сообщает мне доктор. Пусть делают, что хотят. Какой сервис, доктор на дом, анализы в кровати.

У меня берут кровь, делают какой-то укол, обрабатывают чем-то жгучим горло и оставляют в покое. Закрываю глаза, но уснуть не получается. Все кружится даже с закрытыми глазами.

— Что скажете, Алексей Никитич? — тихо интересуется Марина.

— Острый тонзиллит. Ничего страшного. Организм молодой, справится. Препараты я вам сейчас напишу. Постельный режим, обильное питье. Морсы, компоты, чай с медом и лимоном, отвары ромашки и шалфея. После укола температура спадет, девушка уснет. Будут ухудшения – звоните, я навещу вас послезавтра.

Тонзиллит, а попросту ангина, мне знакома, я с детства ей болею каждый год – любое переохлаждение или нервы дают о себе знать.

— Спасибо, — благодарит Марина, и они удаляются.

Я опять засыпаю. Мне даже нравится мое состояние, оно заглушило тревогу и все мысли в голове. Сон спасает. Я совершенно точно уйду из этого дома, когда хватит сил встать с кровати. Никто не имеет права меня здесь держать…

— Роман… — выдыхаю я. — Пожалуйста, просто отпусти меня домой. К маме. Я больше сюда не вернусь. Ну зачем тебе я? — почти молю. Сажусь на кровати, облокачиваюсь на спинку.

— Зачем? — задумчиво повторяет за мной, прокручивая чашку. — Планы не поменялись. Брак, семья, ребенок. Ты получаешь фамилию, финансовую стабильность, обеспеченность, возможности и мою заботу. Думаю, это выгодное предложение для нас обоих.

Горько усмехаюсь, качая головой.

— Ты всерьез думаешь, что можно все это купить? Нет, я не спорю, наверное, можно. Думаю, много девушек будут рады тебе это дать. Но… не я.

— Думаю, ты права, но я хочу именно тебя. Попробуй посмотреть на это с другой стороны, отметая никому не нужные чувства и сантименты, с прагматичной точки зрения. Браки, основанные на чувствах и спонтанных порывах, недолговечны. Со временем все улетучивается и начинается рутина. Эмоции поглощаются однообразием и бытовухой. Браки по расчету самые крепкие. Разум партнёров не затуманен любовью, поэтому они могут оценить достоинства и недостатки друг друга, — спокойно и цинично рассуждает Роман.

— Я так не могу. Не могу и не хочу… — мотаю головой в надежде достучаться до этого холодного мужчины. — Мне противно от того, что во мне видят выгоду. И тошно от того, что ты рассуждаешь о правильности таких отношений, одновременно имеешь любовницу.

— Все дело в Валерии? — скептически выгибает брови, вглядываясь мне в глаза. — Я взрослый мужчина, и у меня есть потребности. Но если ты готова заменить Валерию, то я исключу ее.

— Роман… — вновь выдыхаю, не зная, что ответить. Насколько у него все просто, мы словно разговариваем на разных языках.

Повисает пауза.

Закрываю глаза, потому что не могу выдержать его внимательного взгляда. Слышу, как он ставит чашку на тумбу и поднимается с кресла. Несколько шагов в мою сторону, шуршание его идеальной рубашки, холодный запах парфюма врывается в легкие… Задерживаю дыхание. Сердце начинает колотиться от его близости. Сглатываю.

— Открой глаза, — понижает тон. А я не могу. Я не хочу. Чувствую, как его горячее дыхание обжигает лицо.

— Не надо, — шепотом прошу я.

— Елизавета, — выдыхает мне в губы. — Такая чистая, красивая девочка. — Чувствую, как его сильные пальцы обхватывают мой подбородок. — Скажи мне «да», доверься, и все у нас будет хорошо, — голос вкрадчивый, бархатный.

Зажмуриваюсь еще больше. Страшно. Мы одни в его доме, в спальне, и он может сделать со мной, что захочет. Его рука спускается на мою шею. Поглаживает там, где трепещет пульс.

— Я не мальчишка. Мне достаточно одной постоянной женщины, — его голос немного проседает, словно тоже простужен. Сильная рука спускается ниже, дергаюсь, распахивая глаза, когда Роман начинает расстегивать пуговки пижамы. — Тихо, — голос низкий, тон приказной.

Я в каком-то ступоре смотрю, как он раздевает меня, расстегивая последние пуговицы. Меня словно сковало. Еще никогда он не был так волен, еще никогда ни один мужчина меня не раздевал. И я ненавижу его и себя за то, что, несмотря на страх и отвращение, мое дыхание учащается и так по-новому тянет внизу живота.

— Вот так, видишь, какая ты отзывчивая. Зачем сопротивляться? — распахивает пижаму, обнажая грудь. Мои руки взлетают вверх, пытаюсь прикрыться, но он ловит их, удерживая. Соски моментально наливаются от прохлады, по коже прокатываются мурашки, а щеки начинают гореть от стыда. — Такая настоящая, натуральная девочка.

Прикасается пальцами к ключицам, обрисовывая, ведет ниже к груди, и я вновь пытаюсь прикрыться и запахнуть пижаму.

— Елизавета! — повышает голос. И мои руки безвольно повисают. Вновь зажмуриваюсь, когда его пальца обводят мои соски. Потому что мне страшно и хорошо одновременно, потому что моему телу нравится, оно горит, и тянет приятной истомой, хочется выгнуться, чтобы получить больше ласки, хочется с силой сжать ноги и кусать губы. А еще хочется рыдать.

Всхлипываю, когда он сжимает сосок пальцами и немного вытягивает. Слезы щиплют глаза. Потому что это все ненормально. Внутри поднимается злость, и, когда пальцы Романа обжигают другой сосок, я выставляю руки и со всей силы отталкиваю мужчину от себя.

— Не надо! Я не хочу. Не трогай! — пытаюсь кричать и морщусь от боли в горле. Быстро запахиваю пижаму, обнимая себя руками. Мне нужно бежать от этого мужчины, иначе я стану такой же бездушной и извращенной. Роман отступает, проходится по комнате и останавливается возле окна спиной ко мне. — Отпусти меня, — молю я, пытаюсь бороться со слезами. — Я не могу так… по расчету. Ну не могу!

— Нет, — бездушно отрезает мужчина. Калинину чужды жалость и сострадание.

— Я твоя собственность?

— А как ты хотела? — иронично усмехается, разворачивается ко мне. От его улыбки мороз по коже. — Думала, все, что я тебе даю, просто так? — обводит руками комнату.

— Я думала, это… — не договариваю. Калинин не знает, что такое любовь. Сплошной расчет, цинизм и холодный разум. — Я уже ничего не хочу… — отхожу от него подальше.

— Ты будешь рядом делать все, что я пожелаю, пока не перестану нуждаться в твоих услугах, — отрезает, словно я его собачонка. — Мы уже помолвлены! Я заявил о тебе общественности. Очередной раздутый скандал мне не нужен.

Впервые слышу в его голосе эмоции. Но вот только сейчас они мне не нравятся. Он зол и категоричен.

— Не буду, — обессилено вздыхаю, скатываясь на подушки.

Он вновь отворачивается к окну. Тишина. Проходит минута, две, три… Я пытаюсь восстановить дыхание и утихомирить колотящееся сердце. Пусть я дура, пусть отказываюсь от шанса в жизни. Но я не могу вот так… по расчёту и плану… Я хочу по любви. Эгоистично хочу, чтобы меня любили! И хочу отдавать всю себя тому, кто меня любит, а не рассчитывает всю мою жизнь на бумаге! Все эти игры сильных мира сего не для меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я тут на досуге изучил твое досье, — вдруг произносит он. — Нужно было знать, на ком собираюсь жениться.

Даже не удивляюсь.

— Так вот, твой отец брал большой кредит на строительство дома. Но, к сожалению, в связи с болезнью не смог его выплатить. О чем твоя мать не знала. За все время накопились очень большие проценты. И даже продажа дома не смогла покрыть нужную сумму. Судебные тяжбы только усугубили ситуацию, и сумма вновь выросла. Твоя мать, конечно, выплачивает по мере возможности… Но это кабала для нее.

Резко сажусь, не веря своим ушам. Да, это правда. Но мама говорила, что продажа дома все покрыла и мы ничего не должны.

— Так вот, — холодно продолжает он, отодвигая шторы и всматриваясь в окно. — Будет очень жаль, если завтра к ней явятся коллекторы и начнут давить, я слышал, она у тебя сердечница… Не помню точный диагноз. А если она вдруг лишится квартиры и останется на улице…

— Неправда, ты лжешь! — вскрикиваю я, соскакивая с кровати. — Она ничего не должна!

— К сожалению, должна и не просто банку с госучастием, а конторе, которая накручивает космические проценты и не гнушается выбивать долги со старушек.

— Нет… — слезы всё-таки скатываются из глаз от бессилия, шока и грязного шантажа.

— Я могу быть холодным и расчётливым ублюдком… но не лжецом, — он вынимает из кармана мой телефон и кидает его на кровать. — Позвони матери, узнай. Но всего этого можно избежать, если ты станешь сговорчивее и примешь мою реальность.

Поднимаю на него глаза и ничего, кроме ненависти, не чувствую. Калинин преодолевает расстояние между нами и хватает меня за талию, резко впечатывая в себя.

— Что бы ты обо мне ни думала сейчас, не все так мерзко, как тебе кажется. Я не хотел до этого опускаться, но ты не оставила мне выбора. Переосмысли все этой ночью. Твоя мать обретёт спокойствие, достойную и сытую старость. А ты – безграничные возможности и достойную жизнь. Ты очень красивая девушка с правильными ориентирами и принципами, которая достойна лучшего. Ты оценишь это, когда наберёшься ума и все проанализируешь, — проговаривает мне в лицо хриплым шепотом. Наклоняется, но я резко отворачиваюсь, и его горячие губы впечатываются мне в ухо. Вздрагиваю, когда он больно прикусывает мою мочку и тут же целует. — И да, я учел твои претензии по поводу Валерии. Ты права, очень некрасиво, имея невесту, трахать любовницу. Это порочит мою репутацию и оскорбляет тебя. У нас должны быть полноценные отношения, — шепчет мне на ухо, глубоко втягивает запах моих волос и отпускает. — Спокойной ночи, Елизавета, надеюсь, завтра ты будешь покладистее, — разворачивается и уходит, а я так и стою посреди большой шикарной спальни, всхлипываю и больно щипаю себя, пытаясь понять, не сон ли это.

Очередное утро не несёт ничего хорошего. И даже солнечная погода за окном не радует. Переворачиваюсь на живот, обнимаю подушку, закрываю глаза, пытаясь вновь уснуть. Но сна совсем нет. Болезнь отступила, температура больше не поднимается. Да и выспалась я вчера. Вновь переворачиваясь, сажусь в кровати, кутаясь в одеяло. Еще рано. Горло все равно болит, и хочется горячего чаю. Нужно позвонить маме и все аккуратно разузнать, но я не решаюсь. Еще есть маленькая надежда, не хочется ее терять.

В дверь тихо стучат. А я не хочу никого видеть. Словно, пока я под одеялом, это все неправда, а как только выйду, сразу окунусь в реальность. Дверь открывается, и в комнату входит женщина, которая вчера меняла мне белье. Простая, обычная женщина, в теле, милая, круглолицая.

— Доброе утро, извините за беспокойство, — говорит она мне, а я просто киваю. В ее руках ваза с белыми лилиями.

— Цветы?

— Да, Роман Константинович просил поставить у вас, — улыбается, размещая цветы на комоде. Раньше я тоже улыбалась, принимая цветы от Калинина, а сейчас понимаю, что это все неискренне. Это расчет. — Роман Константинович ждет вас в столовой к завтраку, — сообщает мне женщина.

— Передайте Роману Константиновичу, что я не хочу завтракать с ним, — недовольно бурчу, а женщина распахивает глаза и смотрит на меня так, словно я выругалась в церкви. Встаю с кровати и демонстративно ухожу в ванную, запираясь там.

В душ очень хочется. Но, наверное, еще нельзя. Умываюсь, чищу зубы, расчесываю запутавшиеся волосы, вновь заплетая их в косу. Вынимаю из кармана пижамы телефон, присаживаюсь на край ванны и набираю маму.

— Доброе утро, мамочка, — стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Доброе, Лиза. Как у тебя дела? Как новая работа? — интересуется она. А работа у меня… теперь иная – изображать невесту начальника. Карьера пошла в гору.

— Все хорошо. Мама, у меня к тебе вопрос… Только ты не волнуйся.

— Что случилось? — сразу в панике спрашивает она.

— Мам, со мной все хорошо! — стараюсь быть убедительной. — Я хочу спросить о тебе… Правда, что ты так и не выплатила кредит? Был суд, и мы по-прежнему много должны?

— Ох, Лиза… — пауза. Ей больше не нужно ничего говорить. Все уже и так понятно. Кусаю губы до боли, чтобы не разрыдаться. — Откуда ты узнала? Они уже добрались до тебя?

— Мам, неважно, как я узнала. Ты только не волнуйся. Все будет хорошо.

— Нет, Лиза, я думаю продать квартиру и подыскать комнату в общежитии, я не потяну такую сумму… Здоровье подводит, — виновато сообщает мама. Дышу глубоко, прикрывая телефон рукой.

— Мам, ничего не нужно продавать. Я получила повышение и скоро смогу выслать тебе денег.

— Лиза, ты что?! Не хватит этих денег. Да и отнимать у тебя, когда ты там одна крутишься, я не смогу.

— Мам, все будет хорошо, — слышу шаги за дверьми. — Мне пора… на работу. Я позже позвоню. Ничего не продавай. Слышишь?!

— Я слышу, но…

Скидываю звонок, оставляю телефон на раковине и выхожу в комнату. Калинин стоит возле комода, рассматривая лилии. Весь такой свежий, как всегда, идеальный, в костюмчике. Оборачивается, внимательно рассматривая меня.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Тогда одевайся и спускайся к завтраку! — холодно велит он, указывая на кровать, а там уже лежит шерстяное платье, похожее на длинную водолазку. Новое, с биркой.

— Я не хочу есть, — упрямо повторяю я. Хотя на самом деле очень хочу, а чаю горячего особенно. Но во мне просыпается упрямый ребёнок. Я не могу получить свободу, но и покладистой тоже не буду.

— А я не спрашивал тебя, чего ты хочешь. Это платье все рано окажется на тебе, сам переодену и завтрак тоже скормлю сам, но уже насильно. Так что лучше сама, детка. И не зли меня, тебе не понравится. Поторопись, кофе остывает! — повышает тон, разворачивается и выходит из спальни. Хватаю платье в желании швырнуть его Калинину вслед, но сдерживаюсь.

Иду назад в ванную. Снимаю пижаму и понимаю, что у меня нет белья. Было вчера, я оставляла его здесь, а сейчас ничего нет.

Я должна надеть платье на голое тело?

Извращенец!

Он собирался меня переодевать?

Больной извращенец!

Надеваю бежевое платье. Оно длинное, ниже колен, но очень облегает фигуру. Соски выделяются, такие явные, твёрдые, как назло. Нервно вытягиваю платье, но ткань качественная и вновь ложится по фигуре. Глубоко вдыхаю, понимая, что обуви у меня тоже нет. Они тут все расхаживают в обуви. Натягиваю носки и выхожу из комнаты.

Он ждет меня в столовой…

Еще бы знать, где в этом доме столовая. Просто иду вперед, минуя коридор с дверьми, очевидно, это спальни. Знать бы, где здесь комната Романа, и обходить ее стороной.

Спускаюсь по большой деревянной лестнице, хватаясь за перила. Скользко, шерстяные носки не придают устойчивости. Внизу стоит женщина, которая принесла цветы, и вновь мне мило улыбается. Интересно, она настолько рада мне или здесь так принято всем улыбаться.

— Меня зовут Тамара, я провожу вас в столовую, — сообщает мне женщина. Ах, вот оно что, она специально ждала меня. У Калинина все дрессированные. Киваю и иду за женщиной.

Столовая тоже в светлых тонах. Похоже, хозяин этого дома любит чистоту, пытаясь себя обелить. Стол большой, человек на десять. Но накрыто на двоих, Калинин во главе, а по правую сторону накрыто для меня. Роман не обращает на меня внимания, что-то листает в планшете и попивает кофе из большой белой чашки. На столе что-то похожее на молочную кашу, рядом мед, два вида варенья, французские вафли, сыр, масло и сок.

— Рад, что ты всё-таки почтила меня своим вниманием, — произносит Калинин, не отрываясь от планшета. — Присаживайся.

Молча сажусь и сжимаюсь, пытаясь прикрыть грудь. Чертовы соски как назло наливаются и торчат еще больше.

— Мне нужны мои вещи.

Беру чашку с горячим чаем, пахнущим травами, и с удовольствием отпиваю. Я по-прежнему немного хриплю.

— Думаю, что нет, — спокойно произносит он, откладывает планшет и обращает на меня внимание. — Тебе нужно полностью обновить гардероб. Закажи в интернете, тебе все доставят сегодня же вечером. Марина тебе поможет.

Как мило, бывшая и будущая жена совершают покупки.

— Мне нужны мои вещи, документы, в конце концов. Личные и дорогие мне вещи, — настойчиво произношу я.

— Ешь, — словно не слышит меня, указывая на тарелку. — Мне нужна здоровая супруга.

Вздыхаю и упрямо продолжаю пить чай. Калинин опускает глаза на мою грудь, и внутри все сжимается. Я знаю, на что он смотрит. Отставляю чашку и обнимаю себя, закрывая грудь.

— Во-первых, ты не должна стесняться. Ты красивая девочка, и мне нравится на тебя смотреть. Прекрасный вид за завтраком, — улыбается одними губами. — Во-вторых, мы будем разговаривать, только когда ты начнешь есть, — голос холодный и давящий. Обнимаю себя крепче и отвожу взгляд.

— Поскольку у нас сделка, мне нужны гарантии, — почти шепотом произношу я. Это все ужасно и не укладывается в моей голове.

— Правильный подход. Ешь, и мы все обсудим, — настаивает Роман. Этот мужчина умеет добиться своего. Хорошо. Расправляю плечи и беру ложку. Пусть смотрит. Пробую кашу. Вкусно, добавляю в неё ложку меда, становится еще вкуснее. Я дико голодная. — Приятного аппетита, детка, — тоже начинает есть.

— Можно меня так не называть? «Детка» звучит пошло. Мне не нравится.

— Главное, что нравится мне, — самоуверенно произносит он. Молчу, с этим мужчиной бесполезно спорить. — Итак, насчет личных вещей. Ты сможешь их забрать, когда выздоровеешь. Мирон отвезет тебя.

Конечно, как же без охраны. Я теперь на привязи. С утра во мне бушует злая, капризная девочка.

— Долги твоей матери тоже закроют, но мы с тобой подпишем договор. Сбежишь еще раз – долги вырастут, — угрожающе произносит Роман. И мой аппетит тут же пропадает. Вновь беру чай, запивая ком в горле. — В качестве моего подарка твою мать отправят на лечение в Израиль.

— Она не поедет. Как я ей это объясню?

На самом деле, если уж и продаваться этому тирану, то лечение маме не помешает, она устала работать. Но…

— Скажешь правду. Ты выходишь замуж, и это подарок от меня.

Все у него просто.

— Я улетаю в Токио на несколько дней. А ты лечись, смени гардероб и все хорошо переосмысли, — наказывает Роман и поднимается с места.

Напрягаюсь, когда мужчина подходит ко мне сзади. Его руки ложатся на спинку моего стула, и я чувствую запах мяты и бергамота. Даже после завтрака от него пахнет свежестью и холодом одновременно. Замираю, закрываю глаза. Это, пожалуй, самое сложное. Выдержать его близость. Мне кажется, я заработаю аритмию рядом с этим мужчиной, мое сердце рядом с ним заходится то от страха, то от злости, то от волнения. Он наклоняется ко мне и глубоко вдыхает где-то возле виска.

— И вот когда ты договоришься с собой и разделишь чувства с правильными решениями, то поймешь, что это самый верный выбор в твоей жизни, — ведёт носом по моим волосам. — Ты очень красивая, детка, — специально выделяет последнее слово. Вздрагиваю, когда он проводит ладонью по моей руке и ведет к груди. Очень аккуратно, осторожно задевает костяшками пальцев соски, вынуждая мое тело отзываться и захлопнуть веки. — Я буду скучать, — тихо произносит мне на ухо. Выпрямляется и выходит из столовой…

Я по-разному представляла свою жизнь. Мечтала о будущем, хорошей работе, карьере. И вместе с тем боялась, что придётся всю жизнь проработать кассиршей. Но никогда, даже в страшном сне не представляла, что это будет так.

— Если перевести первый транш уже сегодня, то со своей стороны они обещают уже завтра начать поставку, — вещает мне Валерия в салоне бизнес-класса. А я смотрю на нее и задаюсь вопросом: чем мне обернется разрыв нашей интимной связи? Я не хотел бы терять ее в качестве помощника. Валерия очень ценный кадр, для нее работа стоит на первом месте. Она многим пожертвовала ради карьеры. Семьей, например. Валерии уже тридцать два, а она даже не была замужем, о детях не может быть и речи. Даже я со своей циничной натурой хочу наследника. Эта женщина очень ценный сотрудник, не думаю, что разрыв нашей интимной связи сможет сломать ее карьеру – Валерия не столь импульсивна. Но… она все же женщина. Умная, целеустремленная, сильная, но все же женщина. А обиженная женщина способна на многое.

Ох, Елизавета, ты даже не представляешь, на какие жертвы я иду ради твоего душевного равновесия.

Хотя я лгу себе. Мне давно наскучила Валерия. Мы очень похожи. В этом-то и проблема. Мне стало не хватать ее эмоций в сексе. Оказывается, беспрекословное подчинение тоже надоедает.

— И что ты думаешь? — спрашивает она и опускает руку мне на колено, проходясь ногтями по моим брюкам.

— Я еще раз изучу бумаги и приму решение, — холодно отзываюсь я и снимаю ее ладонь с моей ноги. — Скажи, Валерия, — заглядываю ей в глаза, чтобы считать реакцию, — чем мне грозит разрыв наших интимных отношений?

— Что? — в глазах непонимание.

— Ты слышала, Валерия. Я хочу знать, насколько твои эмоции повлияют на нашу работу, — с нажимом произношу я. Ее глаза темнеют, а руки на подлокотниках сжимаются.

— На работу это не повлияет. Но хотелось бы знать, в чем причина? — пытается держать себя в руках, но ее выдают глаза.

— Я женюсь, этого мало? — усмехаюсь, отпивая воды с мятой.

— И это я нашла тебе невесту, — язвит в ответ.

— Ты справилась с задачей, премию я тебе уже выписывал.

— Настолько понравилась девочка? Когда тебя интересовали чувства других? — говорит спокойно, но начинает нервничать. И это плохо.

— Ты сама говорила, что такие тонкие особы требует душевных вложений. Это моя жертва ей.

— Да, я так говорила. Но не понимаю связи. При чем здесь наш секс? Не думаю, что девочка способна удовлетворить твои потребности, — скептически цокает.

— Я женюсь и в этом свете не хочу портить репутацию, которая и так не блещет чистотой. Как стратег, ты должна это понимать.

— Я понимаю… — делает паузу, чтобы глотнуть воздуха. Никогда не думал, что Валерия настолько зависима от нашего секса. — Но мы никогда не афишировали и… — подбирает слова. Не разочаровывай меня, Валерия, не хочу терять тебя как сотрудника. Но незаменимых людей не бывает. — Хорошо, я тебя поняла. Если ты принял такое решение, значит, оно правильное, — вовремя берет себя в руки. Умная девочка.

— Ты очень красивая и сексуальная женщина, не думаю, что секс станет для тебя проблемой.

Валерия кивает и отворачивается к иллюминатору.

Вновь раннее утро.

Мне не спится.

Я одетая. Теперь всегда одетая и с закрытой дверью.

Выйти не решаюсь.

Он дома.

Я чувствую.

Это не страх.

Как ни странно, я не боюсь, что он снова на меня накинется. Это стыд и неловкость. И… Не знаю… Закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Да, вчера мне было страшно. Его резкие, грубые прикосновения, напор – нет, это просто внезапный ураган. Но главное – дьявольски горящие глаза. Его остановили только мои мольбы и слезы. И если раньше, когда я еще не была в ловушке, когда верила, что все это по-настоящему, таяла от его близости, прикосновений и поцелуев, то сейчас не хочу. Калинин напоминает мне настоящего дикого хищника. Красивый, статный, грациозный, но стоит попасть ему в лапы, разорвет на части.

Полдня я просидела в комнате, и как ни странно за мной никто не пришел. Хочется есть, но больше пить. Решаюсь выйти в надежде на то, что Романа уже нет. Не хочу с ним сталкиваться.

В доме, как всегда, тихо. Спускаюсь по лестнице и замираю, когда слышу голоса Романа и Марины в гостиной.

— Что изменилось, Марина? Еще недавно ты категорично отказывалась от операции.

— Но ты же ее не отменил, видимо, предполагая, что я передумаю, — усмехается женщина.

— Уже не боишься рисков?

— Самый большой риск – это смерть. Я вдруг поняла, что не боюсь ее, — равнодушно заявляет женщина. — Это тоже выход. Игра. Либо куш, либо смерть – азартно.

— Марина… — устало выдыхает Роман. — Когда ты в последний раз общалась со своим психологом?

— Давно…

— Советую возобновить ваши сеансы, — с некой угрозой настаивает он.

— А то что? — Марина словно нарывается, намеренно выводя его из себя. — Вновь закроешь меня в психушке? — смеется. Она, и правда, похожа на сумасшедшую.

— Добрый день, — вздрагиваю, когда со стороны кухни выходит Тамара, выдавая меня, и голоса в гостиной затихают.

— Добрый, — киваю, делая вид, что только что спустилась. Из гостиной выходит Марина, движется к лестнице, не обращая на меня внимания, словно я пустое место. А я спешу на кухню, не желая сталкиваться с Романом. Прохожу на кухню, ставлю чайник, следом за мной открывается дверь, и я напрягаюсь. Калинин. Он, как всегда, собран и свеж. В графитовом костюме и голубой рубашке. За ним входит Тамара и теряется, словно Роман на кухне – инородный предмет.

— Выйди, — велит он, и женщина тут же ретируется. — Ты не вышла на завтрак, потому что? — выгибает брови в ожидании от меня ответа.

— Потому что я спала, — лгу ему.

— Плохо себя чувствуешь?

Если бы не знала, какой он бездушный, подумала бы, что переживает.

— Нет, все хорошо, — стараюсь не смотреть на мужчину, но это сложно, когда все его внимание приковано ко мне. Я уже привыкла к его высокомерности в холодном взгляде и, наверное, если бы мне не открыли глаза, до сих пор была бы без ума от этого мужчины. Потому что это будоражит, когда рядом такой мужчина, похожий на бога. Отступаю, когда Калинин идет на меня, но натыкаюсь на тумбу.

— Не нужно меня бояться.

— Правда?! — вдруг взрываюсь я. Не знаю, что на меня находит. Наверное, я устала бояться. — Ты держишь меня в этом доме под охраной, ты шантажируешь меня, а вчера чуть не изнасиловал…

— Не нужно утрировать, Елизавета, — ставит руки на тумбу, прижимая меня к ней. А мне не хватает воздуха от его близости. — Эта правда только в твоей голове ужасна. На самом деле… — не договаривает, наклоняется, глубоко вдыхая мой запах. А я снова впадаю в ступор, начиная часто дышать. — Расслабься, — шепчет куда-то в волосы. — Если нельзя избежать насилия, нужно расслабиться и получать удовольствие, — вкрадчиво проговаривает мне в ухо, посылая тысячи мурашек по моей коже.

— Не надо, — опускаю ладони на его грудь, пытаясь оттолкнуть. Сегодня он не так резок и груб, но я боюсь.

Боюсь проиграть.

— Тихо, — перехватывает мои ладони, сжимает запястья и заводит за спину. Дверь в кухню вновь открывается. Я не вижу, кто это, но внутри меня загорается надежда, что сейчас Роман отступит. — Вон, я сказал! — рычит Калинин, даже не обернувшись. И нас вновь оставляют одних. Никогда не видела его таким. Не знаю, как назвать это состояние. Дыхание мужчины становится глубоким, голос агрессивным и хриплым, от Романа даже пахнет насыщеннее, чем-то очень мужским. Нет, мне не противно. Мне… мне страшно превратиться в его игрушку.

— Роман, пожалуйста, — всхлипываю я. Одной рукой он перехватывает мои запястья за спиной, а второй захватывает подбородок и впивается в губы. Не отвечаю, но ему это и не нужно, он все берет сам. Жадно целует, с напором. Вынуждая меня распахнуть губы и впустить его настойчивый язык. Держит крепко и насилует мои губы. Да, именно насилует, потому что мне все трудней и трудней сопротивляться.

Голова начинает кружиться, мне хочется думать, что от нехватки воздуха, но на самом деле это не так. Меня ведет от этого поцелуя. Выдыхаю, когда он меня отпускает, хватаю воздух, смотря в заметно потемневшие глаза мужчины. Но я рано радуюсь, Роман отпускает меня лишь на секунды, только для того, чтобы схватить за талию и усадить на тумбу. Что-то падает, разбивается, но этому хищнику плевать, он резко дергает мое шерстяное платье, выдёргивая его из-под моей попы, бесцеремонно раздвигает ноги, помещаясь между них.

— Я буду кричать, — в отчаянии угрожаю я.

— Кричи, детка, — посылает мне хищную улыбку. Вновь давлю на его грудь, пытаясь хоть что-то сделать.

— Я не хочу, я не готова, — мотаю головой.

— Не готова к чему? — опять сжимает мои скулы, вынуждая смотреть в глаза, а другой рукой без промедлений врывается в трусики. Всхлипываю, пытаясь сжать ноги, но натыкаюсь на его бедра. — Какая горячая бархатная девочка, — обжигает губы своим дыханием, но не целует, смотрит в глаза и раздвигает пальцами складочки. Зажмуриваюсь. Мне бы в самом деле закричать. Закатить истерику или расплакаться, как вчера. Только вчера мной руководил испуг, а сейчас… Мне кажется, я схожу с ума… — Открой глаза! — есть в его голосе что-то такое требовательное, повелительное, то, чему нельзя сопротивляться. Распахиваю веки и зависаю, жаром обдает тело, и оно становится ватным. Я как мышка в плену стальных глаз хищника. Они поглощают меня. Его наглые пальцы оставляют ожоги в самом интимном месте. Роман знает мое тело лучше меня, потирает между губок, и меня начинает потряхивать.

— Не надо, — еще одна слабая попытка остановить его, настолько жалкая, что Калинин даже не реагирует. Сжимаюсь, когда его палец подбирается к входу в лоно, очерчивает его, и, когда совсем немного проникает внутрь, я вздрагиваю. — Пожалуйста, — выходит настолько тихо, что я просто шевелю губами.

— Тсс, — выдыхает в мои губы. — Больно пока не будет, обещаю, — его жесткие пальцы сжимаются на моих скулах и поглаживают губы. А пальцы под трусиками, словно на контрасте, очень нежные и аккуратные, ласкают и нажимают на клитор. Низ живота начинает тянуть, весь жар концентрируется в одной точке под его пальцами, и хочется кричать. Это невыносимо… Невыносимо остаться равнодушной. Дыхание учащается, щеки горят, а ладони на его груди непроизвольно сжимаются, комкая идеально выглаженную рубашку. — Не кусай губы! — рычит и сам слегка кусает мою нижнюю губу. Он не целует. Только дышит, обжигая своим дыханием, и следит за каждой моей реакцией. — Какая ты маленькая там, — тоже задыхается, касаясь моих губ, и начинает растирать клитор, где-то сбоку, в самой чувствительной точке, так умело, что мои ноги непроизвольно дрожат и сами по себе распахиваются сильнее. — Тебя кто-нибудь уже ласкал так? — задает вопрос с претензией в голосе. О чем он говорит? Меня даже никто толком не целовал… Молчу, всхлипываю, когда чувствую, как его пальцы собирают влагу и вновь возвращаются к клитору, ускоряясь. И вот там уже не горит, там болезненно ноет. — Отвечай! — требует. Боже, если это секс, то я совершенно ничего о нем не знала. От его вибрирующего голоса я горю еще больше, кажется, еще немного – и меня взорвёт от удовольствия.

Когда хочется вцепиться в его руку, останавливая, и одновременно выгнуться, предлагая себя. Это и есть настоящее насилие, когда разум против, а тело во власти мужчины. Пальцы Романа неожиданно замирают. Вот так, больше ни единого движения, только бешеная пульсация. И хочется плакать от неудовлетворенного желания.

— Отвечай! — опять требует, вдавливая пальцы в скулы. — И я дам тебе кончить, — это так грязно и пошло, но возбуждает еще больше.

— Нет, — выдыхаю ему в губы и невольно веду бедрами, призывая продолжать ласкать.

— Что «нет»? — ему мало моего падения.

— Нет, никто не касался, — со злостью проговариваю, а он смеётся с триумфом. И вновь начинает сильно массировать клитор. Это настолько хорошо, что я теряю связь с реальностью. В глазах все мелькает, воздуха настолько мало, что я глотаю его со стоном, и вот перед тем, как взорваться, Роман впивается в мой рот, вынуждая стонать ему в губы.

И все…

Меня больше нет, есть только самое острое наслаждение, которое окутывает тело волнами экстаза. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного, когда теряешь себя окончательно, но совершенно плевать.

— Польщен, — с триумфом произносит в мои губы. — Спасибо, что этот первый раз подарила мне.

— Я не дарила, ты сам взял, — пытаюсь оставить себе немного достоинства, смотря, как он медленно вынимает руку из моих трусиков. Его пальцы блестят от моей влаги. Калинин медленно поднимает кисть, поблескивая дорогими часами, и, о боже… облизывает пальцы.

— Вкусная, девочка, — одергивает брюки, под которыми явная эрекция, и мне хочется провалиться сквозь землю. Что я творю? Быстро спрыгиваю с тумбы, стараясь не наступить на осколки чашки, одергиваю платье и сжимаю ноги. А там до сих пор пульсирует и мокро. И я ненавижу уже саму себя. — Вот видишь, насилие может быть сладким, — поправляет пиджак и включает кофемашину, подставляя пару чашек. — Это всего лишь секс, как часть жизни… — так холодно произносит он.

Ах, вот как это называется. Всего лишь потребность… Гадко и от него, и от себя. Калинин протягивает мне белую визитку.

— Это телефоны свадебного организатора. Свяжись с ней в ближайшее время, обсуди детали, которые касаются тебя как невесту.

— Какие детали? — растерянно спрашиваю я.

— Ну там платье, цветы, скатерти на столах, арка и прочая ерунда.

— Мы не назначали дату.

— Я ее назначал на двадцатое. Мне так удобно, — сообщает он мне. А я не знаю, смеяться или плакать, осталось чуть больше двух недель. Закрываю глаза, дышу.

Ему так удобно…

— Я хочу погулять в городе и встретиться с подругой. Меня душит этот дом, — спокойно сообщаю ему, сжимая визитку в ладони.

— Пожалуйста, но только в сопровождении Мирона.

— Я хочу одна… — тело до сих пор ватное, и меня немного шатает. Калинин подхватывает за талию, удерживая. Пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

— Как я могу оставить свою прекрасную невесту в таком состоянии одну, — усмехается мне в волосы и отпускает.

Раньше меня возил просто водитель. Приятный, молчаливый парень, к которому я привыкла. А сейчас ко мне приставлен сам Мирон. Несмотря на харизматичность, от него тоже исходит аура опасности. Внушительный, серьёзный мужчина. Либо я настолько ценна, либо мне настолько не доверяют. В моей голове такой бардак, что просто не укладывается в голове все происшедшее со мной за последнее время. Вновь чувствую себя маленькой пятилетней девочкой внутри игр взрослых. Я так запуталась. Может, Калинин и прав. Голый расчет, и все получают свое, но меня словно лишают всех чувств, жестко их искореняя.

Машина останавливается возле нашего любимого кафетерия, где меня ждет Вера. Мирон выходит вместе со мной и открывает дверь кафетерия. А мне неудобно. Я просто хочу зайти в помещение, как обычный человек. Меня все это раздражает.

— Можно оставить меня в покое! Я никуда не собираюсь бежать! — нервно прошу его. Всегда была уравновешена и спокойна, а сейчас нервы сдают. Мужчина учтиво кивает.

— Я буду ждать вас в машине, — сообщает он мне и позволяет зайти в кафе одной. Вдох-выдох, пытаюсь успокоиться.

Вера сидит за нашим любимым столиком возле окна, иду к ней, на ходу расстегивая пальто. Подруга улыбается, завидев меня.

— Привет, — тоже пытаюсь улыбнуться, снимаю пальто и сажусь в кресло напротив.

— Я смотрю, ты без охраны теперь не выходишь, — хитро произносит подруга, указывая глазами на машину за окном.

— Даже не спрашивай, — качаю головой. Мне так нужно с ней поделиться. Я понимаю, что Вера ничем не поможет, мне просто нужно выговориться, не могу держать это внутри.

Беру меню, отводя взгляд от подруги. К нам подходит официант, заказываем ореховый капучино и эклеры.

— Лиза, что-то не так? Он тебя обижает?

— Он меня насилует, — выдаю, на что подруга округляет глаза.

— Что?! — вскрикивает так, что оборачиваются люди.

— Тихо, не в прямом смысле этого слова, хотя… Ох, я не знаю, как объяснить…

— Лиза, ты уж попытайся, иначе я никуда тебя не отпущу и сдам его ментам! — категорично заявляет подруга. Она может.

— Я не знаю, с чего начать… — замолкаю, когда нам приносят кофе и пирожные.

— Лиза! — уже строго торопит меня Вера.

— Он предлагает брак по расчёту. Нет, он настаивает, вынуждает.

— Это как? — возмущенно спрашивает подруга.

— Это я выхожу за него замуж, являясь красивым приложением, рожаю ребенка, а он мне в ответ деньги, достаток и благополучие моей мамы. И у меня нет ни единого шанса на отказ.

— Как это нет? Пошли его на хрен! — заявляет подруга. — Как-нибудь выкрутимся. Выживали же как-то раньше.

— Нет, как раньше уже не получится.

— Ты хочешь выйти замуж ради денег? Нет, я не осуждаю… Я просто пытаюсь понять, чего хочешь ты.

— Я не могу ему отказать. Во-первых, он не опустит меня. Во-вторых, моя мама… — в горле образуется ком, хочется разрыдаться, но я сглатываю и обрывочно рассказываю о финансовых трудностях мамы.

— Так, я что-то не понимаю. Он предлагает тебе помощь взамен на брак?! — кажется, Верка в шоке.

— Да, и у меня нет выбора. Порой мне кажется, что это и есть выход. Любовь призрачна, эфемерна и не решит моих проблем. Я просто физически не могу решить все проблемы, а мама… Она болеет и… — закрываю лицо руками. Подруга долго молчит, пытаясь переварить, а я отворачиваюсь к окну и наблюдаю, как Мирон выходит из машины, закуривая сигарету. Он наблюдает за нами через окно.

— Я думаю, выход можно найти.

— Нет выхода. У Калинина много власти и возможностей. И, видимо, мне нужно пожертвовать чувствами ради этих возможностей.

— Но ведь он тебя обижает!

— Нет. Он даёт мне все: деньги, жилье, одежду и, в общем, предлагает все, что хочу. Учебу, реализацию и возможности. Нужно просто отключить чувства, и со мной будет все хорошо, а главное с мамой будет все хорошо…

Сама прихожу в ужас от своих слов, я будто заразилась от Калинина бездушием и расчетом. Он выжигает из меня душу.

— Как ты? Как Дима? — пытаюсь переключиться.

— Да неважно. Нам тебя спасать надо, — отмахивается подруга.

— Вер, я просто хочу отвлечься от перемен в моей жизни. Расскажи про себя, мне, правда, интересно.

— Ну, что я… — как-то тоже не особо весело вздыхает Вера. — Дима, очень мил и терпелив. Нюта просто прелесть, с ней несложно. Ну ты же знаешь… Я успеваю и за ребенком смотреть, и работать по вечерам.

— И?

— Он по-прежнему холоден в плане отношений. В его спальне висят портреты его жены в свадебном платье и их совместные фотографии. Там словно храм женщины. Это так давит… Иногда кажется, вот он пошутил немного пошло или посмотрел на меня более внимательно… Но это только кажется. Он болен ей…

— М-да, — не знаю, что сказать. — Может, просто окружить его женской заботой, там ужин приготовить, что-то для него сделать?

— Я пытаюсь, Вер. Правда, пытаюсь…

Замолкаем. Какие-то мы обе не такие и не с теми мужчинами связались. Но у Веры это хотя бы ее выбор.

— Слушай, а может, ну его, этот кофе, — предлагает подруга. — Пошли погуляем?

— Меня охраняют, — недовольно бурчу я, указывая на Мирона за окном. Верка переводит взгляд на мужчину, а он на нее. Подруга не теряется, подмигивает Мирону, а он ухмыляется, кивая в знак приветствия.

— Ты с ним подружилась?

— Нет, конечно.

— А зря, пошли дружить, — смеется она.

— Не думаю…

— Лиза, ты под арестом?

— Нет.

— Ну и все, пошли, — хватает меня за руку и ведет на выход. Да к черту все. Верка права, мне нужно немного выдохнуть.

Всю дорогу она икает, пытается задерживать дыхание, но это не помогает. И вся моя злость медленно сходит на нет. Елизавета не моя пленница, хочет гулять – пусть гуляет, встречается с подругами, тратит мои деньги, но вот так, изрядно пьяной, вести себя довольно вызывающе – это выходит за рамки. Хотел бы я себе развратную девку, я бы ее нашел за шесть секунд. В наш век технологий информация распространяется в считанные минуты. Моя репутация и без того не блещет, и вот когда я основательно занялся ее «чисткой», Лиза преподнесла мне сюрприз.

Протягиваю ей бутылку воды, чтобы запила свою икоту. Кивает в знак благодарности, дергает крышку бутылки не в состоянии ее открыть. Упрямая, помощи не просит, дергает крышку, пытаясь справиться сама. Поворачиваюсь, демонстративно наблюдая за ее действиями. И ведь сейчас бесполезно вести воспитательные беседы и объяснять ее новое положение. Я вообще не думал, что эта девочка способна так себя вести. Влияние подруги? Решила взбунтоваться? Не выйдет.

Забираю у неё бутылку, открываю и протягиваю назад.

— Спасибо, — бубнит себе под нос. Пьет, проливая воду на пальто. Глубоко вдыхаю, прикрываю глаза, пытаясь держать себя в руках.

Машина останавливается возле входа в особняк, выхожу, открываю дверь с ее стороны, подаю руку и вытягиваю из машины. И вроде не груб, но девочка все равно спотыкается и летит на меня.

— Ой, — утыкается носом мне в грудь. Подхватываю ее за талию и веду в дом. — Отпусти, я в состоянии дойти сама! — недовольно фыркает, пытаясь оттолкнуть меня. — Отпусти! — настаивает, дергается.

— Угомонись! — стискиваю ее талию, впиваясь пальцами, и насильно веду наверх. Открываю дверь спальни, пропуская Елизавету вперёд, а когда захожу сам, она пытается закрыть дверь перед моим носом; выставляю руку, не позволяя ей этого сделать.

— Спасибо, что испортил мне вечер и насильно притащил сюда, дальше я справлюсь сама, — язвительно проговаривает она, разворачивается и начинает снимать пальто. Ух ты, детка показывает зубки. Забавно. Мне бы, правда, уйти и поговорить с ней завтра, когда девочка будет трезва. Но меня цепляет ее дерзость и открытость.

— Испортил вечер, — повторяю ее слова и захлопываю дверь с такой силой, что девочка вздрагивает, роняя пальто. — Молодой девушке, невесте и будущей жене не подобает так себя вести, — и ведь девочка выводит меня на эмоции. Это плохо. Губительно для нас двоих.

— Вот и хорошо… — ее язык заплетается. Девочка неуклюже падает в кресло. — Я тебя позорю и не подхожу на роль твоей жены, — скидывает обувь и удовлетворенно выдыхает, прикрывая глаза. — Это всего лишь роль, найди себе другую актрису, не такую бездарную, как я! — откидывается на спинку кресла и зажмуривается. — Как голова кружится, — переключается на свое состояние.

— Не бывает плохих актрис, бывают бездарные режиссёры, — усмехаюсь и сам снимаю пиджак, кидая его на банкетку.

— Значит, твоя пьеса не удалась, отпусти меня… — так искренне просит она, распахивая лазурные глаза с поволокой. Пьяная. Открытая. Податливая. Можно воспользоваться моментом и под алкогольной анестезией лишить ее девственности. И как только эта мысль приходит мне в голову, по телу прокатывается волна возбуждения. — Жарко, — выдаёт Лиза, приподнимается и без стеснения пытается стащить с себя колготки.

— Нет, это значит нужно немного изменить сценарий, — подхожу к ней близко. Сжимается. Боится. — В эмоциональном плане – стереть границы и сломать стереотипы.

— Отобрать у меня душу и сделать меня такой же пустой, как ты? — печально спрашивает она, отворачиваясь от меня. И это тоже меня цепляет, задевая за живое. Как точно сказано. Я ничем не наполнен в эмоциональном плане. Во мне только цинизм, жажда власти, денег и похоть. Но я сам себя этим наполнил и вполне удовлетворен.

— Встань! — голос пропадает. Хочу поиграть на ее эмоциях и ощущениях, раз своих нет. Сам беру ее за руки и поднимаю. — Я помогу тебе раздеться, — хочу поиграть и показать ей другую грань отношений. Где сочетаются расчет и сексуальное влечение. Идеальное сочетание. Беру свои слова обратно, Лиза не мышка, я ошибался. Она довольно привлекательная, красивая, нежная девочка, и мне хочется немного замарать этот цветок, сорвав первый цвет.

— Если я откажу, ты все равно возьмешь, что хочешь? — смотрит на меня поплывшим взглядом.

— Да. — Опускает голову, словно смирилась со своей участью. Хватаю подол ее платья и тяну вверх. Сжимается, пытаясь мне помешать. — Елизавета! — ярость смешивается с возбуждением, голос хрипит. Девочка тут же подчиняется, поднимая руки, позволяя мне снять платье. Отшвыриваю платье. Черт, зря я затеял эту игру… — Повернись ко мне спиной и поставь руки на стену. — Несколько секунд медлит, но все же делает так, как я говорю. Встаю позади, провожу пальцами по ее плечам, лопаткам, позвоночнику, наблюдая, как кожа покрывается мурашками. — Скажи мне, Елизавета, — стягиваю резинку с ее волос, распуская их, раскидывая по плечам. — Я привлекаю тебя как мужчина? — поддеваю пальцами бретельки бюстгальтера, спуская их вниз. — Прежде чем ответить, убери лирику и романтику, оставь только физическое влечение, — усмехаюсь, когда девочка вздрагивает от того, что расстёгиваю бюстгальтер.

— Да, привлекаешь.

Моя честная, пьяная девочка.

— Хорошо, опусти руки, — снимаю с нее бюстгальтер, отшвыривая его в кресло. — Руки на стену. — Исполняет. Сажусь на корточки, хватаю резинку колготок и тяну их вниз, оголяя попку и ножки, и девочка уже без подсказок помогает мне снять с нее колготки. Не спешу подниматься, прохожусь ладонями по ножкам, внутренней стороне бедра, чувствуя, как девочка начинает дрожать. — Я привлекаю тебя, ты возбуждаешь меня, сломай все препятствия в своей голове. Так можно. Так нужно. Сказок не бывает, они остаются в детстве. — Крепко сжимаю резинку трусиков и в два рывка под всхлипы девочки рву их к чёртовой матери. Девочка пытается повернуться. — Стой на месте! — рычу я. Медленно поднимаюсь, прижимаюсь грудью к ее спине, обхватываю небольшую грудь и наклоняюсь к уху. — Все под контролем, Елизавета. Под моим контролем. Расслабься и получай удовольствие.

Бл*дь! Ласкаю ее соски, потирая ладонями, а они наливаются в моих руках. Какой бы я мудак ни был, брать ее пьяную и невменяемую не собираюсь. Да и не способен я сейчас выдать что-то лайтовое. Все, что мне сейчас хочется, это опустить ее на колени, намотать волосы на кулак, расстегнуть ширинку и… Стискиваю челюсть.

— Мне что-то нехорошо, — стонет девочка и запрокидывает голову на мое плечо. Усмехаюсь. Похоже, я и сегодня останусь голодным. Самому смешно. Давно такого не было.

— Иди в ванную, умойся, — отпускаю ее и ухожу за аптечкой. В таком плане я вообще никогда не ухаживал за женщиной. Но сейчас она как подросток, который напился в первый раз. Охренеть.

Беру в аптечке адсорбенты и специальные шипучие таблетки для облегчения ее состояния. Наливаю стакан воды, возвращаюсь и нахожу Елизавету, лежащую на кровати и завернутую в одеяло.

— Поднимись, тебе надо это выпить, — ставлю стакан на тумбу, кидаю туда таблетку.

— Я ничего не хочу, — хнычет она.

— Выпей! — настаиваю я. — Станет легче, — пытаюсь быть мягче, но выходит холодно. Слушается, поднимается, сгребает абсорбенты, запивает их шипучим лекарством и ложится назад.

Беру пиджак и направляюсь на выход.

— Не уходи, — вдруг останавливает меня Лиза. Разворачиваюсь, выгибаю брови. — Мне так плохо, — стонет.

— Вызвать доктора? — задаю вопрос, но уже ищу номер нашего доктора.

— Нет, не нужно, просто так кружится голова, боюсь засыпать, — усмехается она.

Втягиваю воздух, усмехаюсь, кидаю пиджак назад в кресло. Нянькой я еще не был.

— Это нормально в твоём состоянии, — расстёгиваю рубашку, раздеваюсь. Я сам вымотан этим долгим днем.

— Что ты делаешь?! Я не секс имею в виду, — возмущается она.

— А я невменяемые тела не трахаю. Мы будем спать. В прямом смысле этого слова.

Наш организатор свадьбы – красивая, милая женщина. Такая светлая, воодушевленная и зажигательная. Она уже час рассказывает мне о разновидностях арок, а мне даже становится стыдно, что я ее не слушаю. Точнее мне все равно, какая будет арка: состоящая из свежих цветов или из искусственных. Как безразлично и то, какое на мне будет платье. Я выбрала первое попавшееся, как и все остальное.

— Я бы посоветовала что-то такое, — женщина указывает в каталог. — Не прямо точь-в-точь; естественно, эксклюзивное.

Как они любят «эксклюзив». Получают удовольствие от того, что кто-то создаёт только для них и, не дай бог, это где-то повторится.

— Пусть будет такая, — безучастно соглашаюсь и отворачиваюсь к окну.

— Простите, Елизавета… — мнется женщина. — Если вам что-то не нравится, вы говорите.

Вздыхаю, натягиваю улыбку и поворачиваюсь.

— Нет, вы прекрасно справляетесь с работой.

— Тогда давайте выберем скатерти.

Боже.

Скатерти…

Никому нет дела, какие будут скатерти. Нас отвлекает Марина, она проходит мимо столовой, заглядывает мне в глаза и сочувственно улыбается.

— Злата, у вас очень хороший вкус и, думаю, большой опыт.

— Да, я работаю в этой сфере уже семь лет, готовила свадьбы для четы Мишиных и для…

— Злата, — перебиваю ее я, не желая слышать фамилии, которые мне ни о чем не говорят. — Я доверяю вашему вкусу. Давайте вы сами все выберете и сделаете так, как считаете нужным.

— Но… эм… — женщина теряется. Наверное, я первая невеста, которой все равно. — Давайте выберем хотя бы стиль, палитру…

— Постельные тона подойдут, что-то сдержанное.

— Хорошо. А может, в греческом стиле?

— Может… Делайте, как считаете нужным. А теперь простите, мне нужно идти, — встаю, протягиваю женщине руку, намекая, что ей пора уходить.

— Спасибо за доверие, я вышлю вам на почту окончательный результат.

— Хорошо, — киваю и провожаю Злату на выход. Как только за ней закрывается дверь, облегченно выдыхаю.

Как и любая девочка, я мечтала о шикарной свадьбе. Но никогда не думала, что самое дорогое торжество не принесет мне удовольствия. Церемония через неделю, а внутри меня пустота. Калинина почти не бывает дома. Он постоянно работает. Я чувствую себя предметом мебели в этом доме. Вчера пыталась поговорить с Романом о моем возвращении на работу. Мне тошно сидеть в этом доме и ничего не делать. От этого мыслей в голове все больше, и они далеко не радужные. Но мне было категорично отказано. Во вселенной Калинина мне не нужна эта работа, я должна готовиться к свадьбе, а после продолжить учиться, развивая себя как личность. Все верно и рационально, в стиле Калинина – аж тошно.

Самое сложное было говорить с мамой, объясняя, почему больше не нужно платить кредит, и приглашая на мою скорую свадьбу. Она не дура, сразу поняла, что все ее долги оплатил мой жених. Пришлось объяснить, что непосильная сумма для нее – мелочи для моего будущего мужа. Но еще сложнее было убедить маму, что я «безумно влюблена», поэтому выхожу замуж за взрослого мужчину. Она звала нас в гости – нет, просто настаивала на знакомстве с будущим зятем, – чтобы понять, кому меня отдает. Но об этом не могло быть и речи. Да я и не просила Романа знакомиться с мамой. Не хочу. Потому что это не по-настоящему, не искренне, и мама сразу все поймёт. Я не смогу лгать, смотря ей в глаза.

Марина молча проходит в мастерскую и становится рядом со мной возле мольберта, рассматривая незаконченный портрет малыша. В комнате повисает давящая тишина. У них есть сын?

— Его уже нет, — спокойно, можно сказать равнодушно говорит она, словно читая мои мысли. Сглатываю. Как такого милого малыша не может быть? На грудь начинает давить. Эта комната мне уже не кажется такой светлой. Стены, портреты давят.

— Что с ним случилось? — решаюсь спросить я. Марина берет черную материю и накрывает незавершенный портрет.

— Господин Калинин убил нас, — так же холодно сообщает она, а у меня мурашки по коже разбегаются. Прикасаюсь к горлу, пытаясь облегчить себе дыхание.

— Что это значит? — хрипло спрашиваю я. Потому как мне, черт возьми, надо знать!

— Были мы, и нет нас… — словно не в себе отвечает Марина. И эта женщина уже не кажется мне такой милой.

— Прости, что вторглась в твое пространство, — извиняюсь, собираясь покинуть мастерскую. Мне некомфортно рядом с ней.

— Роман может казаться харизматичным, — вдруг произносит она мне в спину. Голос меняется на более вменяемый и осознанный, и я оборачиваюсь.

Она садится в кресло и закидывает ногу на ногу. Полы ее платья с запахом разъезжаются, оголяя ноги. У нее очень красивые, длинные и ухоженные ноги. Если исключить шрамы и дорисовать в воображении ей волосы вместо платка, то Марина очень красивая женщина. Статная, с манерами аристократки.

Облокачиваюсь на стену, чтобы найти опору. Понятно, что в их жизни произошла какая-то трагедия, и это раскололо семью. Но осколки их прежней жизни еще здесь, в этом доме, и они их бережно хранят. Наступают на них, ранятся, но не выкидывают. Закрываю глаза, потому что становится больно, я чувствую себя здесь лишней. Но моего желания никто не спрашивал. И о моих чувствах никто не беспокоится.

— Да, он холоден, циничен, властен, но это цепляет. Он кажется надежным, неуязвимым, ну и, что греха таить, очень сексуальным. Так и есть. Но я никогда и никому бы не посоветовала связывать с ним жизнь. Калинин все уничтожает в угоду своим демонам. И если у тебя не получилось от него бежать, то расслабляться и доверяться ему не стоит. Он сломает и уничтожит тебя, когда придет время. Бойся его, девочка, не давай ему ничего, разрушь его планы в угоду амбициям. Не подпускай близко. Бей Романа его же оружием. Холодностью и безразличием! — уже угрожающе произносит она. — Не питай его демонов, — Марина замолкает и отворачивается к темному окну. А я пытаюсь вновь начать дышать. Хочется потребовать у нее ответов. Чётких ответов. В чем именно она обвиняет Романа? И чего нужно бояться? Но я понимаю, что ответов она мне не даст. Марина словно играет с Калининым в одну игру, и непонятно, на чьей она стороне. За черных или за белых?

Разворачиваюсь и убегаю из мастерской. Да, именно убегаю, быстро, не оглядываясь. Запираюсь в своей комнате, не желая больше ни с кем общаться. Ясно только одно: у Калинина были жена и ребенок, и он все уничтожил. А теперь на роль жены купил меня.

Самое трудное – сделать первый шаг, особенно когда внимание десятка людей приковано ко мне. Столько лиц и почти все незнакомые. Самое смешное, что это даже не близкие Романа. А только нужные ему люди. Как же все фальшиво в этом обществе. Как он может так жить? Пауза затягивается, а я все стою в дверях, слыша только свое сердце, которое бьётся где-то в висках.

— Елизавета, — шепчет мне Злата, буквально выталкивая в зал.

Иду, наверное, медленнее, чем полагается. Стараюсь смотреть в пол. Вокруг любопытные глаза, а впереди холодная сталь Калинина. Мне плохо от волнения. Подташнивает, грудь сдавливает, дышать трудно. Гости начинают шептаться, и я сжимаюсь еще больше. В какой-то момент Роман не выдерживает, делает несколько шагов в мою сторону, берет за руку и уже сам ведет к месту, где нас ждет девушка-регистратор.

Поднимаю голову, заглядываю Роману в глаза и чувствую, как он сильнее сжимает мою руку. Калинин ловит мой взгляд в плен своих серых стальных глаз и не отпускает. Пленит. Не позволяя закрыться.

Он наклоняется ко мне близко-близко и глубоко вдыхает.

— Ты прекрасна. Я очарован, — шепчет, опаляя своим горячим дыханием. — Забудь про них, не отпускай мой взгляд.

Как же сладко он может говорить, но я давно не верю.

— Сегодня самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни, — звонко начинает девушка. А я смотрю мужчине в глаза и пытаюсь успокоить рвущееся дыхание. — Создание семьи – это начало доброго союза двух любящих сердец. — Боже, какой это все бред, кто придумывает эти речи? — С этого дня вы пойдёте по жизни рука об руку, вместе переживая и радость счастливых дней, и огорчения.

Начинаю подрагивать. Я не специально, так получается. Калинин перехватывает мою вторую руку и тоже ее сжимает. Со стороны выглядит мило. Но на самом деле он скрывает от присутствующих мою панику. Девушка еще что-то говорит, но я уже не слышу, меня словно отключает от всего постороннего. Я смотрю в глаза Роману и пытаюсь уловить хоть одну эмоцию. А он, кажется, сканирует меня, строго следя, чтобы не сделала ничего лишнего и отыграла этот фарс правдоподобно.

— В присутствии ваших родных и друзей прошу вас ответить, является ли ваше желание стать супругами свободным, взаимным и искренним, готовы ли вы разделить это счастье и эту ответственность, поддерживать и любить друг друга и в горе, и в радости? Прошу ответить вас, Роман.

Задерживаю дыхание и больно кусаю губы.

— Да.

Так уверенно, со своей высоты низким тоном отвечает он.

— Прошу ответить вас, Елизавета.

Мне кажется, я прокусываю губу. Больно. Дыхание спирает. Калинин сильнее стискивает мои ладони.

— Да, — наконец, выдавливаю из себя неуверенным голосом. Прости меня, мой режиссёр. Я все же бездарная актриса. Закрываю глаза, разрывая наш контакт. На нас не просто смотрят десятки любопытных глаз, нас снимает камера, и постоянно щёлкает фотоаппарат.

— В знак верности и непрерывности брачного союза, в знак любви и преданности друг другу прошу вас обменяться обручальными кольцами, которые с давних времен символизируют святость брака. И пусть они напоминают вам, что ваши сердца всегда будут рядом.

Роман берет кольцо с небольшого постамента, сам удерживает мою ладонь, поскольку у меня нет сил даже на это, и надевает мне на палец кольцо. Я даже не могу рассмотреть украшение – символ нашего брака, поскольку глаза начинают нещадно слезиться.

Беру широкое кольцо Романа и пытаюсь его надеть. Выходит плохо, руки не слушаются. Роман сам поправляет украшение. Такой невозмутимый. Неужели понимая, что это для меня принуждение, внутри него ничего не екает.

— С этого момента вы стали еще ближе друг другу, вы стали настоящей семьёй. Объявляю вас мужем и женой! А теперь жених может поцеловать невесту.

Ноги подкашиваются, огромный белый зал вдруг начинает плыть. Кажется, еще немного, и я рухну к ногам Калинина. Теперь моего мужа. Но Роман не позволяет мне упасть, вовремя подхватывая за талию, притягивает к себе. Прикасается к моим губам, но не целует.

— Дыши, детка. Ты теперь моя, — шепчет в губы, слегка всасывая их, пробует на вкус. — Твоя мама так растрогалась, не расстраивай ее. Будь умницей.

Снова условия. И ведь он прав. Если разрыдаюсь, мама распереживается. А если расскажу правду, это станет для нее ударом. Я все равно уже вышла замуж и пала перед этим хищником, так зачем бередить сердце матери?

— Все в порядке, дыши и улыбайся, детка, — отпускает. Раздаются оглушительные аплодисменты. Хватаюсь за руку Романа, стискивая ее, чтобы обрести равновесие. Глубоко вдыхаю и натягиваю улыбку.

Начинается вереница поздравлений, у меня уже болят челюсти всем выдавать улыбку. Я устала от чужих прикосновений, они мне неприятны. Но я растягиваю и растягиваю губы, моля про себя, чтобы этот день закончился как можно быстрее.

Оказалось, все не так трудно перенести, по сравнению с поздравлениями мамы. Как только она подходит ко мне, в растерянности осматривая Романа, которого видит впервые, из моих глаз начинают литься слезы. Градом. И я не могу их остановить. Отпускаю Калинина и кидаюсь ей на шею. Роман тактично отворачивается, с кем-то беседуя.

— Лизонька, девочка моя, — мама гладит меня по спине, а я понимаю, что если прямо сейчас не остановлюсь, у меня начнётся истерика. — Ты что, моя хорошая? Что-то не так? — шепотом спрашивает меня.

— Все хорошо, мам. Ты же знаешь, какая я впечатлительная, — всхлипываю. — Это от волнения.

— У меня столько вопросов, мне столько нужно тебе сказать… — мама сама всхлипывает.

— Мам, мы обязательно поговорим. Останься здесь подольше? — прошу ее я. Она так мне сейчас нужна.

— Позже обсудим, ты такая красивая, что я боюсь все испортить, — быстро стирает с моих щек слезы, поправляет фату и платье, сжимает мою руку и отступает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда вереница поздравляющих, наконец, заканчивается, я чувствую усталость, как физическую, так и моральную. Все поднимаются на второй этаж, где будет проходить банкет, а мы с Калининым уходим в небольшую комнату для отдыха. Роман запирает дверь, срывает с себя бабочку и расстёгивает пару верхних пуговиц.

— Присядь, — указывает на диван, и я с удовольствием опускаюсь. Он берет бутылочку воды, пьёт прямо из горлышка, а я зачем-то наблюдаю, как при каждом глотке дергается его кадык.

— Ты бледная, — констатирует он, переводит взгляд на мои подрагивающие руки, и я сжимаю их в кулаки. — Плохо себя чувствуешь?

Киваю. Роман подходит ко мне и протягивает бутылку воды. Послушно беру, пью.

— Ты ела сегодня?

Отрицательно качаю головой.

— Вот только голодных обмороков мне не хватало, — недовольно произносит он. — Сделай глубокий и медленный выдох, — в приказном тоне просит он. Дышу. — Еще и еще. Умница.

Становится и правда немного легче, меньше тошнит и трясет.

— Ты очень красивая сегодня. Поверь, Елизавета, твои эмоции вредят тебе. Учись с ними справляться.

— Я не могу быть такой же холодной, как ты. Я не специально…

Мой уже муж несколько минут молчит, осматривая меня. Наверное, это меня и подкупило. Так как он смотрит, не может ни один мужчина. Когда мы рядом, я постоянно в поле его зрения, он не упускает ни одного моего жеста и вздоха. Разве можно это сыграть? Я такая дура, даже в этой ситуации ищу что-то большее в этом мужчине.

Роман протягивает руку, вкладываю ладонь в его, сжимает, помогая подняться. Калинин переворачивает мою ладонь, рассматривая обручальное кольцо.

— Это белое и розовое золото, оно переплетается, образуя знак бесконечности, — и я только сейчас рассматриваю кольцо. Красиво.

— У нас нет вечности, любая сделка когда-нибудь подходит к концу, — отвечаю я, продолжая рассматривать кольцо.

— Как знать, Елизавета, как знать… — выдыхает он, а мне кажется, это приговор. Пожизненный. Он отпускает мою руку, но подставляет предплечье. — Держись. Еще несколько часов, и все закончился.

— Стой, — не сдвигаюсь с места. — Там моя мама…

— Я в курсе.

— Нет… Ты не мог бы… быть мягче?

— В смысле?

— Сыграть перед ней. Дать понять, что наш брак настоящий. Очаруй ее. Пожалуйста. Для меня это важно. Чтобы она не догадалась, что все это фарс.

— Фарс, — усмехается одними губами. — Ты опять все неправильно воспринимаешь. Фарс – это непристойная комедия. В нашем случае все серьезно.

— Ты можешь исполнить мою просьбу? — настаиваю я. Кивает и тянет меня за собой на выход.

Как только мы появляемся в банкетном зале, раздаются аплодисменты.

— Улыбнись, Елизавета, — велит мне Роман и ведет к столам.

Белый цвет ей к лицу. Елизавете идет быть невестой. Мне нравится эта чистота и уязвимость. Цепляет. Красивая. Хочу, так что весь день ноет в паху. Меня, наверное, только сегодня по-настоящему зацепили эти ее невинность и нежность. И я, черт побери, горд от того, что это все достанется только мне.

И ее чертово платье… Никогда так не зависал на женских нарядах. Ее трепет, волнение, страх… сносят крышу. А еще неожиданно зацепила ее фраза о том, что у нас нет бесконечности. И ведь она права, все когда-нибудь заканчивается, и наш брак – не исключение, но в данный момент я этого не принимаю.

Дышу, облокачиваясь на стенку лифта, пытаясь держать себя в руках. Я практически не пил, чтобы не сорвало крышу окончательно. Я голоден и боюсь ее растерзать, такую трепетную. Как бы ни было, сегодня это случится, мне нужен секс. Брачная ночь – самое время взять свое.

Лифт открывается, выходим, отпираю дверь, пропускаю Елизавету внутрь, закрываюсь. Еще держу себя в руках, напоминая, что это ее первый раз. Мне бы не изнасиловать девочку, чтобы не вызвать отторжение к сексу в будущем, это нам ни к чему, я хочу регулярный интим.

Помогаю Елизавете снять шубку. Напряжённая девочка. Боится меня. Беру за руку и веду в гостиную.

— Сядь, — указываю на кресло. Послушная. Садится, внимательно за мной наблюдая, словно боится, что нападу. Да, девочка, я, определенно, сожру тебя. Но важно, чтобы и тебе было вкусно. Трахать женщину без отдачи – ниже моего достоинства.

Дышу.

Глубоко, мать ее, дышу.

Мое тело давно не заточено на нежность и аккуратность. Я отвык. Всегда беру то, что хочу, грубо, жёстко и женщин выбирал с таким же темпераментом. Ванильный секс для меня – что-то чуждое. Я не любитель сладкого, я им не наедаюсь. Снимаю фрак, откидывая его на диван. Девочка вжимается в кресло, распахивая глаза, когда я подхожу к ней близко. Ну, так не пойдёт. Хотя… женщины непредсказуемы и нелогичны, и их страх трансформируется в возбуждение.

Сажусь перед ней на корточки, беру ножку и снимаю туфлю, ставя ступню себе на колено.

— Все не так страшно, как тебе кажется. Ты еще сегодня покричишь у меня, и не от страха, — усмехаюсь, снимая вторую туфлю.

— Роман… — сглатывает, комкая в ладонях свое чудесное платье. Мне хочется ее в этом платье… разорвать к чертовой матери верх, оголяя грудь, задрать юбку и…

Черт!

Никогда не думал, что буду контролировать себя в этом. Я выбирал любовниц по другим критериям. Закрываю глаза, пытаясь прийти в себя, сжимаю ее щиколотки.

— Роман, я очень устала и не могу сейчас… — пытается съехать. Наивная.

— Я все сделаю сам, детка, — ухмыляюсь, поднимаюсь и иду к бару. — Расплетай волосы, Елизавета. Все, ты моя.

Наливаю в баре себе виски, девочке – мартини со льдом. Она вообще не пила, только пригубила шампанского, а мне нужно хоть немного ее расслабить. Беру бокалы, возвращаюсь, протягивая ей мартини.

— Я не хочу спиртного, — отрицательно качает головой, словно боится потерять контроль.

— Пей, — настаиваю, вручая ей бокал. — Нет задачи тебя напоить. Тебе нужно немного расслабиться, чтобы не воспринимать все столь остро, — всовываю ей бокал, отодвигаю разделяющий нас стол, двигаю ближе кресло и сажусь напротив девочки. Нахожу в этой очень долгой прелюдии свою прелесть. Будоражит, подогревает. Это тоже своеобразный кайф.

Отпиваю глоток виски, наблюдая, как девочка, пригубляет мартини, проливая несколько капель на платье. Так не пойдет. Залпом выпиваю виски, отставляю бокал на стол. Забираю у нее мартини и сам подношу бокал к её губам.

— Открой ротик, пей! — не прошу, приказываю, требуя немедленного повиновения. На просьбы я сейчас вообще не способен. И девочка хорошо считывает меня, послушно размыкая губы. Спаиваю ей сначала один глоток терпкого напитка, а затем еще немного. Убираю бокал, обхватываю ее подбородок и набрасываюсь на губы, слизывая мартини. Почти рычу, тормозя себя. Отпускаю. — Встань! — поднимаюсь вместе с ней.

Разворачиваю к себе спиной, откидываю шёлковые волосы на плечо, расстёгиваю молнию на спине, стягивая лиф платья. Замираю, слыша ее глубокое дыхание. Немного нежности, веду пальцами по плечам, лопаткам, позвоночнику.

— Моя красивая девочка, — наклоняюсь, веду губами по ее шее, срываюсь, прикусываю нежную кожу под всхлип Елизаветы. — Расслабься! — требую я. — Будет хорошо, обещаю.

Лукавлю. Больно, определенно, будет, но не сейчас.

Разворачиваю ее к себе лицом, ловлю испуганный взгляд. Ресницы порхают быстро-быстро, но меня уже не остановить. Вновь присаживаюсь к ее ногам, сдергиваю платье.

— Переступи! — ну не выходит у меня говорить с ней мягче, голос подводит. Девочка не сопротивляется, переступает платье, которое я отшвыриваю на диван. Поднимаюсь, в глазах на несколько секунд темнеет. Она прекрасна в белом белье, и эти чулки… маленькие трусики, бюстгальтер, прикрывающий кружевом грудь.

Дышу.

А кажется, что задыхаюсь от возбуждения, вся кровь устремляется в пах.

Бл*ть…

Невинная девочка – действительно испытание. Это личный мазохизм. Это что-то новое и оглушительно сладкое, отчего сводит все тело. Опускаю руки на ее бедра. Вздрагивает. Веду ладонями вверх к талии, выше, к груди, смотря, как за моими прикосновениями разбегаются мурашки. Какая чувствительная и отзывчивая девочка.

Бюстгальтер как нельзя кстати расстёгивается на груди. Отстегиваю петельки, развожу чашечки в стороны, наблюдая, как наливаются розовые соски. Ее руки взлетают вверх, пытаясь прикрыть грудь.

— Не смей! — хрипло произношу. — Не смей от меня закрываться, — понижаю тон, чтобы не пугать ее еще больше. Беру бокал с мартини, вновь подношу его к ее губам. — Пей.

Наблюдаю, как Елизавета делает глоток, отнимаю бокал, прикасаюсь подушечками пальцев к ее губам, растирая капли мартини. Еще немного спаиваю ей терпкий напиток, намеренно наклоняю бокал сильнее, чтобы алкоголь разлился.

Просыпаюсь, словно от толчка. Сажусь на кровати, осматриваюсь. Тишина. Я одна в большой спальне. Тяжёлые шторы закрывают дневной свет, на стене монотонно тикают часы. Натягиваю одеяло на обнажённое тело – вроде тепло, но по коже бегут мурашки. Не помню, как вчера отключилась. Роман так и не вернулся в кровать. Я окончательная дура, но меня вдруг накрывает чувством вины. Было больно, но я могла бы и потерпеть, притвориться, в конце концов, а не озвучивать мысли вслух. Когда он оказался во мне, меня вдруг накрыло. Какой-то эмоциональный срыв… Я не имела права делиться этим с Романом.

Боже, как стать бесчувственной куклой?

Как отключить душу и отдать ему тело?

На часах уже десять утра, нет смысла прятаться под одеялом и жалеть себя. Нужно подниматься и жить моей новой жизнью. Я стала женщиной, женой, Калининой.

Встаю с кровати, между ног немного ноет, но не смертельно, жить буду. Богато буду жить, в достатке, с большими возможностями, при властном муже, но без любви, чувств и эмоций. Не всем так везет, чтобы все и сразу.

Ухожу в ванную, запираюсь, хотя даже не знаю, рядом ли Калинин. Принимаю душ, тщательно моюсь. Дискомфорт между ног не даёт о себе забыть, но терпимо, больше болит голова, давя на виски. Сушу волосы феном и выхожу из ванной. Замечаю пятна крови на простынях и срываю их, комкая. Не хочу, чтобы это кто-то видел. Кидаю грязное белье на пол, застилаю кровать. Открываю шкаф, находя свои старые вещи. Натягиваю легинсы и теплую тунику, собираю волосы в хвост, беру испачканное белье и выхожу из спальни.

Спускаюсь в гостиную и застываю с бельем в руках. Калинин спит на диване, прикрытый пледом. На журнальном столике рядом с ним – бокал и полупустая бутылка виски. Мое платье и его костюм – на диване.

Никогда не видела его таким. Простым, что ли… Вот так, на диване, с бутылкой виски. На часах почти одиннадцать, раньше он просыпался рано и всегда был собран и опрятен.

Тихо на цыпочках иду в прачечную, оставляя там грязное белье. Возвращаюсь в гостиную, стараюсь не смотреть на Романа, но глаза сами собой натыкаются на мужчину. Расслаблен, дышит ровно, во сне он красивый, наверное, потому что не видно его холодных, внимательных стальных глаз. Тихо забираю свадебное платье и костюм Романа, поднимаюсь наверх и вешаю одежду в гардероб. Какой бы ни была наша свадьба, это символы, которые хранят память.

Спускаюсь вниз и вновь рассматриваю мужчину. На его безымянном пальце широкое обручальное кольцо с черной каймой, необычное. Перевожу взгляд на свою руку. Он сказал, там символ бесконечности.

Что это значит?

Я в плену навечно?

Вновь накрывает чувством вины. Назад дороги все равно нет, значит, нужно играть эту партию по правилам Калинина. Близости и любви все равно не получится, значит, нужно это пережить и смириться. Возможно, когда-нибудь ему это самому надоест, и он отпустит меня. Умом я все понимаю, а душа все равно рвётся и протестует.

Тихо убираю со стола бутылку и бокалы, ухожу на кухню. Мою грязную посуду, открываю холодильник и удивляюсь обилию продуктов. Жена же должна готовить? Прислуги здесь нет, и, честно говоря, мне так легче. Я не привыкла, чтобы мне прислуживали, от этого некомфортно.

Вынимаю молоко, яйца, сливочное масло. В шкафу нахожу муку и сахар. Взбиваю тесто на блинчики. Готовка отвлекает от навязчивых мыслей и дискомфорта в теле.

Увлекаюсь, складывая готовые блины на тарелку, смазывая их маслом. Параллельно ставлю чайник, я до сих пор не научилась справляться с кофемашиной. Нахожу в холодильнике сметану и малиновый джем, накрываю на стол: чашки под чай, салфетки.

Теста получилось много, и мне жалко его выливать, поэтому я пеку до конца, не замечая, как в кухню входит Роман. Оборачиваюсь, чтобы поставить стопку блинов на стол, и вздрагиваю, чуть не уронив тарелку. Роман скептически поджимает губы. Я не специально, просто он появился неожиданно.

Калинин в простых спортивных штанах и белой футболке. Немного помятый, но такой домашний. Необычно. Опирается плечом на косяк, осматривая стол.

— Доброе утро, — здороваюсь я. Неловко. Отвожу взгляд.

— Доброе.

— Я завтрак приготовила, — между нами напряжение, по крайней мере, я его чувствую.

— Я вижу, — как всегда, холоден, но голос хриплый. Подходит к холодильнику, достает бутылку воды, пьет прямо из горла. Завариваю черный чай, стараясь не смотреть на мужчину.

— Кофе есть?

— Я не умею пользоваться кофемашиной.

— Ясно. Здесь нет, случайно, таблеток от головы?

— Были в ванной, сейчас принесу, — смываюсь из кухни, пытаясь перевести дух. Беру аспирин, сама выпиваю таблетку в ванной и возвращаюсь к Роману. Он уже сидит за столом, отпивая чай. Протягиваю ему таблетку и стакан воды.

— Спасибо, — выпивает.

— Кушай блинчики, пока горячие, — не понимаю, как себя вести с Романом, я не могу расслабиться рядом с ним, особенно когда он холоден и бездушен. Отворачиваюсь к раковине, начиная мыть посуду.

— Оставь, все. Сядь за стол, — не просит. Тон, как всегда, повелительный, но, кажется, он по-другому и не умеет, или это профдеформация. Вытираю руки, сажусь напротив. — Я не люблю есть в одиночестве, — сообщает он мне. — Моя супруга должна разделять со мной еду, особенно если приготовила её сама.

— Хорошо, — киваю. Беру чашку чая. Проще быть куклой, которая живет так, как хочет кукловод, это же его сценарий.

— Как ты себя чувствуешь? — интересуется он, берет блинчик и как-то по-простому, без церемоний макает его в сметану. Пробует.

— Нормально, — непроизвольно сжимаю ноги, начиная краснеть.

— Правду, Елизавета.

— Что?

— Я хочу слышать правду, — с нажимом поясняет он.

— Все нормально, небольшой дискомфорт, не более. Но я хотела бы посетить женского доктора, — почти шепотом сообщаю ему. Я не привыкла сообщать мужчинам такие вещи.

— Хорошо, тебя запишут в клинику, — доедает блин и берет еще. Значит, нравится. Ну хоть здесь я его не разочаровала.

— Нет, я хотела бы сходить к моему доктору в консультации, я к ней привыкла.

— Исключено, искорени из себя старые привычки. Теперь ты Калинина и живешь на несколько уровней выше. Тебя запишут в клинику, я прослежу, чтобы в самую лучшую.

— Хорошо, — вновь киваю, как кукла. Все равно по-моему не будет.

— Спасибо, вкусно, — обтирает пальцы салфеткой и допивает чай.

— Эм… — мнусь. У меня к Роману просьба.

— Смелее, — взмахивает рукой, призывая говорить.

— Моя мама приехала ненадолго. И мне очень неудобно, что ее поселили в гостинице. Я бы хотела провести пару дней с ней. Я соскучилась… — голос почему-то срывается. Калинин склоняет голову, рассматривая меня, словно увидел что-то новое. А я кусаю губы, боясь отказа.

— У нас были забронированы билеты и отель в Дубае. Вылет завтра вечером.

— Были?

— Путешествие подразумевало медовый месяц. Но, полагаю, тебе это все неприятно. Боюсь, путешествие превратится в очередное насилие, — выгибает брови, цинично улыбаясь. Браво. Не упустил возможность уколоть.

— Я… — не знаю, что сказать. Мои ощущения после вчерашней ночи гораздо глубже и далеки от его холодного расчета и цинизма. — Будет, как ты решишь. Но вот в эмоциональном плане я не могу играть, как ты хочешь. Прости.

Хочется сказать, что я еще не обросла броней, не пропиталась расчетом и цинизмом, как он. Мои эмоции берут верх. Вот это все пока что живо, и задушить душу не получается. Я могу делать так, как он скажет, а вот чувствовать по команде – нет. Наймите мне киллера, который безжалостно убивает эмоции. Есть такие?

— Ты вновь все усложняешь… — он хочет еще что-то сказать, но в дверь раздается звонок. Роман поднимается с места и идет в прихожую.

Раздается голос Мирона. Всегда сдержанный мужчина очень эмоционален:

— Весь второй этаж сгорел… — слышу обрывки фраз. — Я звонил…

— Я отключил телефон, — голос Романа, как всегда, холоден, но он звенит металлом. — Причина пожара?

— Выясняется, очаг был в мансарде.

— Марина?! — в его голос вплетаются эмоции и неприкрытое волнение.

— В больнице, отравление угарным газом.

Тишина. А у меня сердце отбивает грудную клетку.

Усадьба сгорела?

Марина пострадала?

— Как, мать вашу, это могло произойти! — впервые слышу, как Калинин ругается и повышает голос. Там пожарная безопасность круче, чем где-либо. — Вы, бл*дь, куда смотрели?! Я сожгу вас всех, на хрен! Живьем! — Вздрагиваю от каждого его слова. — Этот дом дороже мне, чем все ваши жизни!

— Предварительное заключение: поджог, — сообщает Мирон.

В моей голове не укладывается информация о поджоге. Кто мог так поступить?

— Можно я с тобой в больницу? — просится Елизавета.

— Зачем? Переживаешь за здоровье моей бывшей жены? — иронизирую, но это, скорее, от стресса.

— Ну зачем ты так… — обиженно произносит она. — Марина же человек. Очень хороший человек.

— Плохо ты ее знаешь, — холодно усмехаюсь. — Но поехали.

Пусть посмотрит на этого «хорошего» человека.

Умываюсь, одеваюсь, пытаясь обрести холодное равновесие.

Она спалила мой дом! Назло мне. В знак очередного неадекватного протеста или из ревности – черт ее знает, что в этот раз нашептали ее демоны. Но мой дом… Знала тварь, по чему бить. Этой женщине и себя не жалко. Назло мне она уничтожит и себя.

Спускаюсь вниз, Елизавета уже собрана. В своей старенькой куртке, которая осталась здесь. И не заставишь переодеться, все вещи сгорели в доме. Дышу глубже. Девочка молчит, тихо, как мышка, идёт за мной. Пропускаю ее в лифт, пытаюсь поймать виноватый взгляд. Прячется от меня. Закрытая, точнее, хочет закрыться, но эмоции легко считываются. В чем твоя вина, Елизавета? Комплекс неполноценности? Какая же она еще наивная. В ее глазах я мудак. Плевать, пусть будет так.

Садимся в машину. За рулем водитель, Мирон рядом. Никто не ожидал, что придётся работать. Все рассчитывали на выходные в ближайшие дни. Но у моей бывшей жены были свои планы…

— Сначала в усадьбу, — командую я. Хочется посмотреть на масштабы катастрофы.

— Может, лучше в больницу? — тихо спрашивает Лиза.

— Не лучше! — отрезаю я. — С Мариной не так все плохо. А скакать под ее дудку я не обязан.

Дальше едем молча, головная боль возвращается, откидываюсь на сиденье, дышу, прикрываю глаза. Нервы сдают. Хочется наказать виновных. Жестоко наказать. Но виновная здесь одна. Марина может быть очень изобретательной. В кармане звонит телефон, смотрю на дисплей, отвечаю.

— Да, Валерия?

И отрешённая Лиза вдруг оживает, переводя на меня взгляд, распахивая свои красивые глаза.

— Добрый день, слышала, сгорела усадьба. Это правда?

Ох, как быстро распространяются слухи.

— Да.

— Кто-нибудь пострадал?

— Марина.

Тишина. Валерия всегда относилась негативно к моей бывшей жене. И не будет сейчас лукавить и делать вид, что ей жаль.

— Причины пожара?

— Выясняю.

— Ясно.

Скидываю звонок, не прощаясь. Перевожу взгляд на Елизавету, быстро отворачивается, пряча от меня эмоции. Вопросов не задает. Значит и ответов не будет. Не нужно было брать ее с собой, но девочка меня успокаивает.

Я в такой растерянности, что не могу дышать. Иду за Романом вниз, еле успевая. Не знаю, кому верить и как на это реагировать. Я словно попала в какой-то очень плохой фильм. Сюрреализм.

Понятно, что Марина не в себе, но так детально придумать несуществующего ребёнка… Я видела его на ее портретах. Он показался настоящим. Закрываю глаза, пытаясь все переварить, но все больше и больше запутываюсь. Что мне хотел показать Калинин? Сумасшествие бывшей жены или свою тиранию в ее сторону?

Садимся в машину. Меня трясет, стискиваю ладони. Холодно. С этим мужчиной всегда холодно. И я корю себя за то, что отправилась с Романом. Да, я понимала, что Марина не в себе. Но она казалась мне хорошим человеком со своей трагедией. А теперь я не знаю, что думать и кто в этом спектакле отрицательный персонаж.

Калинин всю дорогу молчит со стиснутой челюстью. Он настолько напряжен, что вопросы застряли в моем горле.

Машина останавливается возле отеля, в котором живет мама, и я выдыхаю. Мне нужно немного свежего воздуха, я больше не выдержу этого напряжения, мне нужен перерыв.

— Ты хотела провести время с матерью, — прохладным голосом произносит Роман. Киваю, смотря, как он протягивает мне карту. — Возьми, тут безлимит.

— Спасибо, но мне не нужно.

На самом деле в моем кармане только мелочь, которой не хватит даже на кофе. Но претит сама мысль о том, что придется пользоваться его деньгами.

— Весь твой гардероб сгорел. Будь умницей, купи себе все необходимое, пообедайте где-нибудь с мамой, и можешь порадовать ее подарками.

— У меня есть одежда.

Понимаю, что спорить с этим мужчиной бесполезно. Но я почему-то упрямо продолжаю сопротивляться.

— Не смеши меня. Я выкину сегодня же все твои старые тряпки. Будешь ходить голая, — с недовольством выдает он. — Все, — насильно впихивает мне в руку карту. — Через пятнадцать минут приедет твой водитель.

Вновь киваю, как кукла, и покидаю машину.

На мгновение закрываю глаза, завожу руки за спину, расстёгиваю молнию и тяну юбку вниз. Это не трудно физически, это трудно морально, когда Роман наблюдает за каждым моим движением.

Переступаю через юбку, подхватываю. Он забирает ее, откидывая на стул рядом.

— Колготки тоже, — у него немного хриплый голос. Уже не холодный, а бархатный, приятный, хоть и с приказным нотами.

Дышу глубже, пытаясь все принять, как неизбежное, в конце концов, терять мне уже нечего. Цепляю резинку, стягиваю колготки с бедер и только потом понимаю, что нужно разуться. Неуклюже наклоняюсь вниз, расстёгивая ботильоны. Выглядит это явно несексуально. Отставляю обувь, стягиваю колготки, которые он тоже забирает. Здесь тепло, но по коже бегут мурашки.

— Расстёгивай блузку, детка, — поступает очередной приказ. Вдыхаю, пальцы немного дрожат, с трудом справляясь с мелкими пуговками. Стараюсь не смотреть на мужчину, но чувствую его взгляд и глубокое дыхание. — Нет, оставь ее, — говорит Роман, когда я пытаюсь снять блузку. — Мне нравится, тебе идёт этот нежный цвет.

Рассматривает меня, снимая пиджак и расстёгивая пуговицы на рукавах рубашки, закатывая их.

— Как ты себя чувствуешь? — поднимается, вставая вплотную ко мне, обжигая лицо горячим дыханием.

— Все хорошо, — голос пропадает, тело ватное от его близости. Голова начинает кружиться от его запаха.

— Расслабься, — хватает резинку моих простых белых трусиков и стягивает их вниз.

Кто бы сказал, как расслабиться рядом с этим мужчиной с давящей энергетикой. Хватает меня за талию и рывком сажает на стол. Сжимаю ноги, смотря на болтающиеся на коленках трусики. Роман отходит назад, вновь садится в свое кожаное кресло и двигается ко мне, хватает трусики, рывком сдергивает их с меня и отправляет к юбке. Раздвигает ноги, хватает за щиколотки и размещает мои ступни на подлокотниках, раскрывая перед собой. Щеки горят, видимо, краснея; дыхание сбивается, когда он смотрит туда.

— Такая гладкая, розовая, красивая девочка, — хрипло произносит он. — Ты знаешь, насколько я голодный? Не знаешь, — ухмыляется. — Даже не представляешь.

Протягивает руки и оттягивает чашечки лифчика, выпуская грудь. Соски тут же наливаются, грудь начинает ныть, низ живота сводит. И я пытаюсь отпустить себя, прочувствовав момент. Нельзя повторять ошибку нашей брачной ночи и еще больше злить Калинина.

Он гладит мои ноги, подбираясь к внутренним сторонам бедер, так нежно, без резких и болезненных движений. Не чувствую неприязни, бабочки в животе начинают биться, посылая волны тепла и возбуждения. Кусаю губы, наблюдая за его руками.

— Я мог бы снять дорогую шлюху, я мог бы трахнуть Викторию, не голодая. Но я дико хочу именно свою жену, — обхватывает мою щиколотку и размещает ступню на свой пах. Хочу одёрнуть ногу, ощущая его твердый член, но Роман удерживает. — Чувствуешь, как хочу? Только смотря на тебя.

Проводит ладонью по моему животу, ниже, еще ниже, накрывает лоно. По инерции вздрагиваю. Чувствительно. Низ живота скручивает.

— Такая маленькая, узкая и тугая девочка, — раскрывает складочки, водя пальцами. Закрываю глаза, когда он входит в меня средним и указательным пальцем. Не больно, но дискомфортно. Его большой палец, продолжает нежно меня гладить, нажимая на клитор.

— А-а-а-а-а, — постанываю, откидываю голову, сама от себя не ожидая такой реакции.

— Вот так. Отзывайся, моя девочка, — сильнее вдавливает мою ступню в пах. Его член становится больше и тверже. Стыдно признаться, но меня это заводит. Гладит медленно, одновременно скользя пальцами внутри меня. Дразнит. Играет. Внимательно за мной наблюдая. А я царапаю его столешницу, кажется, теряя себя окончательно. Так лучше. — Потрогай себя, Елизавета. Погладь грудь, — просит, сильнее массируя клитор и вторгаясь в меня пальцами. А я не понимаю, что мне нужно делать, уплываю от ощущений, начиная подрагивать. — Прикоснись к груди, поласкай соски! — почти рычит, выдавая такие редкие эмоции. Обхватываю грудь и снова издаю стон. Соски чувствительные, реагируют даже на мои прикосновения. — Сожми! — требует, проникая в меня пальцами глубже. И я, как марионетка, делаю все, что он хочет. Сжимаю соски и понимаю, что хочу сильнее. Это возбуждает. — Умница, чувствуешь, как это сладко? Ты чувствуешь, Елизавета?

Сильнее массирует клитор, доводя меня до исступления. Я бесстыдно теку на его пальцы, чувствуя влагу.

— Отвечай мне! — требует, сильно нажимая на клитор.

— Да, — всхлипываю, чувствуя, что вот-вот сдамся и взорвусь, разлечусь на осколки. Ноги дрожат, губы немеют, тело содрогается. И сразу же теряю эти ощущения – Роман останавливается, вынимая пальцы. Содрогаюсь, отпуская грудь. Хочется зарыдать от того, что не дошла до пика, не получила разрядку. Между ног нещадно пульсирует. Дышу, дышу, дышу, пытаясь прийти в себя, но ничего не выходит.

Роман резко встаёт, кресло откатывается назад и ударяется о стену. Калинин дергает свой ремень, быстро его расстёгивая, обнажает большой, налитый член, хватает меня за бедра, дергая на себя, упирается в мокрые складочки и без промедления, одним резким толчком заполняет собой до упора.

Вскрикиваю. Это больно, непривычно, распирает, но одновременно кидает в жар и дрожь возбуждения. Закрываю глаза, пытаясь привыкнуть.

— Не смей, прятать от меня свои глаза! — яростно рычит мне в лицо.

Толкается во мне. Растягивает, вынуждая хватать ртом воздух и искать опору, держась за край стола. Чувствую, как сильная рука обхватывает мою шею, притягивая к себе, немного сжимая. Начинаю биться от этой грубости и невероятной наполненности. Охватывает паника.

— Тихо, тихо, — понижает тон, опаляя горячими губами мои губы. — Открой глаза, смотри на меня, моя девочка, — его голос впервые ласкает. Шею не отпускает, но я прекращаю паниковать, чувствуя, как медленно он толкается, покачивая бёдрами. Двигается все быстрее и быстрее, глубже, сильнее, вынуждая всхлипывать ему в губы, удерживает за шею, окуная в стальные глаза. И это уже совсем другие ощущения – распирающие, невыносимые, но не менее горячие.

Я не знаю, сколько это длится, голова кругом, все плывёт, царапаю его плечи, выгибаюсь, стону. Толчки становятся желанными и необходимыми. Мне кажется, я на грани. На грани чего-то очень острого и грандиозного.

— Кто тебя трахает? — вдруг спрашивает он, толкаясь грубее и быстрее, тоже задыхаясь, покусывая мои губы. — Отвечай!

— Ты!

— Назови мое имя!

Чувствую, как он сам содрогается, как сжимает мою шею сильнее.

— Роман…

Отпускает шею, запускает между нами руку, находит клитор, начиная его массировать, не прекращая двигаться.

И все…

Меня больше нет.

Есть только острое удовольствие, наполняющее тело, и каждый его толчок только усиливает экстаз. Это уже не больно, это дико хорошо.

Роман впивается в мои губы, поглощая мои крики, забирая себе. Сейчас я полностью его, и мне плевать, что будет дальше. Содрогаюсь, комкая его рубашку на плечах, ощущая, как Роман замирает внутри меня, тоже хрипло стонет мне в губы и кончает, изливаясь где-то очень глубоко.

Замираем, кабинет наполняет только общее тяжёлое дыхание. А на меня вновь обрушиваются все эмоции, и хочется плакать. Только сейчас я не понимаю от чего. Какой-то гормональный всплеск. Утыкаюсь носом в его шею, дышу, пытаясь справиться с собой, продолжая содрогаться, глотая его мятный и одновременно терпкий запах секса. Ощущаю, как он перебирает мои волосы, так нежно и аккуратно, как глубоко вдыхает их запах, дышит мной. Хочется громко зарыдать. Но я не буду этого делать. Я справлюсь с собой.

Проходит несколько минут, его пальцы в моих волосах успокаивают, хочется спать, накатывает усталость.

Роман отрывается от меня, медленно выходит под мой всхлип, прячет член, застёгивает ширинку.

— Сиди так, — распоряжается уже таким до боли знакомых холодным тоном и уходит куда-то за дверь за шкафом. Сижу, не двигаясь, слыша шум льющейся воды. Роман возвращается с небольшим белым полотенцем. Прикасается им к внутренней стороне бедра. Теплое, влажное. Стирает остатки своей спермы и моей влаги. Бережно и аккуратно. — Одевайся.

Голос еще холоднее. Словно и не было эмоций и урагана, который снес все мои пределы несколько минут назад. Вновь уходит в комнату за шкафом.

Дышу, быстро моргая, собирая себя воедино. Меня словно наполнили, а потом опустошили.

Сползаю со стола. Несколько секунд стою в растерянности, словно разучилась двигаться. Поправляю бюстгальтер, собираю свои вещи со стула и иду к дивану. Быстро натягиваю на себя одежду. Не хочу больше, чтобы он видел меня обнаженной. Хотя одежда здесь ни при чём, у меня обнажена душа и никак не хочет закрываться. Успеваю одеться и даже привести растрёпанные волосы в порядок. Сажусь на диван и отворачиваюсь к окну.

Снег идет. Первый белый и пушистый снег. Его так много. Кружит. Красиво так. Люблю первый снег. Именно первый. Он вызывает особенный восторг. Завораживает. Первый снег он особенный. Потом будет много снегопадов. Но первого больше не будет.

— Как ты себя чувствуешь?

Вздрагиваю, оттого что не замечаю, как возвращается Роман.

— Все хорошо, — поворачиваюсь, Калинин уже в другой идеально выглаженной рубашке. Ах вот, откуда у него одежда. Свежий гардероб даже на работе, это в его стиле. Он вытирает бумажной салфеткой стол. Пододвигает бумаги и садится в кресло. Вновь надевая маску расчётливого бизнесмена.

Отворачиваюсь к окну, снова рассматривая снег. Хочу на улицу, гулять под этим снегом и ловить снежинки.

— Ты хотела поговорить? Я слушаю, — голосом строгого начальника говорит он.

— Да… — замолкаю, с ужасом понимая, что он в меня кончил и я могу вот прямо сейчас забеременеть. Он даже не думал предохраняться. — Мне нужно в клинику.

— Да, тебя записали на завтра на девять. Водитель отвезет, назовёшь фамилию, тебя примут. Все оплачено.

— Спасибо. Ещё мне нужно восстановиться в институте, курсы английского и йога по вечерам.

— Без проблем. Все будет сделано в ближайшее время, приготовь свои документы.

— Спасибо. Тогда я пойду, — встаю, хватаю сумку, стараясь не смотреть на Романа. — Ужин готовить? Ждать тебя вечером?

Тишина, он долго молчит.

— Ждать, — уверенно произносит, когда я уже нажимаю на ручку двери.

До вечера еще далеко, и я иду гулять под снегом.

Ужин готовлю с волнением. Сегодня Калинин точно его попробует, и я переживаю. Не знаю, какие вкусы у Романа. Вот такая вот жена… По факту мы ничего друг о друге не знаем. Ни вкусов, ни желаний, ни тем более прошлого. Но, кажется, я смирилась. Звучит как обречённость. Но это не самая плохая судьба, которая мне могла достаться. У моей матери нет долгов, ее здоровье в порядке, я полностью обеспечена, и все двери открыты. А еще у меня серьезный, влиятельный муж и, как оказалось, умопомрачительный секс. Зря я боялась. Это не больно. Хотя больно, но это не имеет значения в погоне за удовольствием.

Пока готовлю, постоянно думаю, почему меня так перекрыло после секса. Ведь было хорошо. Очень хорошо, ноги до сих пор подкашиваются. Да, он был местами груб, несдержан, но мне же понравилось. Как оказалось, в постели демонстрация силы и власти заводит.

Боже…

Права была Верка. Сначала мы боимся секса, а потом огорчаемся, если его нет. Хотя я продолжаю лгать самой себе. Мне было хорошо с ним и, как оказалось, только в сексе я чувствую от Романа близость и иллюзию любви. То, чего мне так не хватает. Как жаль, что все заканчивается… А вне секса мы по-прежнему партнеры и живем по холодному расчету.

Запекаю куриные рулеты с грибами, зеленью и сыром. Очень стараюсь, мне почему-то важно, чтобы Роману понравилось. Готовлю соус к курице и греческий салат. Посматриваю на часы, привожу кухню в порядок. Сервирую стол. Я не привыкла так есть. У нас с Веркой все по-простому было, мы ужинали на диване за просмотром телевизора. Но в доме Романа всегда накрывали в столовой, с приборами, салфетками и цветами на столе.

Поправляю домашнее платье с запахом. Простенькое, чёрное в белый горошек. Но мне нравится, как оно сидит по фигуре и не стесняет движения. Чувствую себя степфордской женой, всегда идеальной и без чувств.

В ожидании Калинина листаю отзывы о студиях йоги, ища, что поближе. Мне нужна растяжка. Я так привыкла. Раньше физическую активность заменяли танцы. Но куда мне теперь танцевать…

— Все в порядке. Никаких отклонений, — сообщает мне доктор после осмотра. — Анализы придут к вечеру, я отправлю вам результат. Но ты девочка молодая, думаю, проблем не будет.

Клиника хорошая, персонал очень доброжелательный. Это даже не консультация, это центр репродуктивного здоровья. Очень хороший и, видимо, дорогой. Мой гинеколог – довольно приятная, опытная женщина лет пятидесяти.

— Могу выписать только витамины.

— Спасибо. Я хотела бы проконсультироваться у вас… Эм… по поводу контрацепции.

— Идеальная контрацепция, на мой взгляд, это презервативы.

— Нет, мне не подходит, — качаю головой. Я до ужаса боюсь забеременеть, а Роман, похоже, этого и добивается. — Я хотела бы таблетки.

— Сейчас очень много противозачаточных, они довольно эффективны и безопасны, но при строгом соблюдении всех правил.

— Я готова.

— Итак, менструация у вас, как я понимаю, начнется через недельку, вот тогда и начнем. Сейчас напишу препарат и как принимать.

— А нет ничего, что можно применять уже сегодня?

Я боюсь забеременеть за эту неделю. Роман ведь не спросит моего желания, он возьмет все, что ему нужно.

— К сожалению, нет такой волшебной таблетки, — усмехается женщина. — Презервативы, воздержание.

— Хорошо, спасибо, — отворачиваюсь к стене, рассматривая картину, на которой изображена розовая роза.

Рожать по контракту я не согласна. Отдавать себя – это одно, а вот ребёнка – это уже за гранью. Да и не готова я. Что будет, когда я исчерпаю свои возможности и мои услуги будут ему не нужны? Страшно представить. Ребенок должен рождаться в настоящей, любящей семье.

Просыпаюсь одна. Ничего не чувствую: ни радости, ни разочарования. Сегодня выходной, и я никуда не спешу. Кутаюсь в халат Калинина и смотрю в потолок. Я опять потерялась в этом мужчине. Его грубость и эгоистичные решения… А потом вдруг нежность и тепло. Что это было? Жалость? Попытка утвердить свои решения через ласку? И я вновь в растерянности. Ничего не хочется. Я еще не встала с кровати, а уже устала. Эмоционально тяжело.

Беру с тумбы телефон и пишу Вере. Предлагаю ей встретиться в кафетерии. Давно ее не видела, в общем, не хочу целый день сидеть в четырех стенах и все больше и больше накручивать себя.

Решительно встаю с кровати. Нахожу свою сумку, роюсь в поисках противозачаточных. Я буду принимать их! Но таблеток нет. Совсем. Нахожу в корзине для белья свое платье, выворачиваю карманы. Ничего нет. Они исчезли. Он их выкинул.

Не получится у вас ничего, господин Калинин. Я поставлю себе укол, как бы это ни влияло на здоровье. Ребенка не будет.

Привожу себя в порядок. Надеваю теплый сиреневый спортивный костюм с капюшоном и просто собираю волосы в хвост. Не хочу сегодня никому нравиться. На часах уже десять. Роман должен быть в компании. У этого робота нет выходных. Он любит только свою работу. Он пожизненно женат на бизнесе.

Спускаюсь вниз, прохожу на кухню и замираю. На столе выпечка, мои любимые пончики и пахнет свежим кофе. Перевариваю, рассматривая стол.

— Доброе утро, — раздается позади меня голос Калинина. Оборачиваюсь. Он, как всегда, идеален. Впервые вижу его без рубашки и костюма. Белый свитер тонкой вязки и черные джинсы. Роману идет. Ему все идет.

— Доброе, — киваю. — Ты дома?

— Да, выходной, — спокойно отвечает он, проходит и садится за стол.

— У тебя выходной – это что-то новенькое.

— Я отменил все дела на сегодня.

Это действительно необычно. Но я не комментирую.

— Тебе латте или американо? — интересуюсь, подставляя чашки под кофемашину.

— Латте.

Киваю, нажимаю на кнопки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

И ведь почти не лгу. В физическом плане со мной все хорошо, а мое внутреннее состояние его не интересует.

Ставлю наш кофе на стол, сажусь и беру пончик.

— Свежие, еще теплые. Спасибо.

— Не за что. С ягодной начинкой, как ты любишь.

Киваю, внимательно рассматривая мужа. Его словно подменили. И мне приятно. Такой Роман мне намного ближе. Но люди не меняются, особенно в таком возрасте. Ну не происходят такие перемены по щелчку пальцев. Это похоже на стратегию. На новый проект Калинина. Не хочу рожать по его приказу, он не добьётся своего, сменив тактику. От этого еще горче.

В кармане вибрирует телефон, вынимаю его. Это ответ от Веры. Она предлагает встретиться через час. Соглашаюсь.

— Костюм у тебя тёплый? — вдруг спрашивает Роман.

— Да.

— Обувь тоже потеплей найди. Перчатки, шапку, шарф возьми. В общем, собери нам сумку на пару дней.

— Зачем? — хмурюсь я.

— Через три часа мы вылетаем в Давос.

— Куда?

— Горнолыжный курорт в Швейцарии.

— Зачем? — глупый вопрос.

— Отдыхать, Елизавета. Отдыхать. В конце концов, у нас не было свадебного путешествия.

Пончик застревает в горле. Ах, как хорошо он все придумал. Браво, Роман Константинович. Вы замечательный стратег и манипулятор. Приласкал жену, ошарашив ее внезапной теплотой, организовал завтрак, позвал на отдых, чтобы там под видом романтики сделать ей ребенка. Таблетки выкинул, а укол я сделать, естественно, не успею. Хороший план. Не знаю, как себя вести: злиться или плакать. Будь все иначе, наверное, я была бы дико рада посетить Швейцарию в сопровождении Калинина.

— Я договорилась встретиться с подругой, — говорю первое, что приходит в голову.

— Отмени встречу. Или можешь пригласить ее к нам, пообщаешься, пока будешь собирать вещи.

— Я не умею кататься на лыжах, — начинаю перебирать отговорки.

— Там много развлечений, помимо этого. Прекрасные виды, чистый воздух.

— Я не хочу… — голос становится тише.

— Елизавета. Прекрати! — его тон вновь становится холодным и не терпящим возражений. — Озвучь все, что творится в твоей голове. Мы обсудим.

— Я не хочу ребенка! — это все что меня волнует.

— Разве я говорил сейчас о ребёнке? — выгибает брови.

— Нет, но вся эта неожиданная поездка подразумевает… — закрываю глаза, пытаясь держать себя в руках.

Роман встает с места. Подходит ко мне, опирается на спинку моего стула и наклоняется, заглядывая в глаза.

— Собирай вещи, детка. Тебе понравится Швейцария, — берет меня за подбородок, вынуждая запрокинуть голову. — Будь умницей. Я вернусь через пару часов, — оставляет на моих губах обжигающий поцелуй и уходит. И все, возражения не принимаются.

Хватаю телефон и быстро звоню Вере. Должен же быть способ предохранения, о котором Роман не узнает.

Люблю Швейцарию, особенно Давос. Когда я удовлетворю свои амбиции и добьюсь всех целей, я, определенно, закончу свою жизнь здесь. Самые высокие горы, самый чистый воздух и шикарные виды. Я никогда и никого сюда не возил. Для красивых жестов есть морские побережья, в крайнем случае, Куршавель. Здесь я всегда отдыхал один. Несколько дней тишины наедине с собой. Я здесь перезагружался, катаясь на лыжах и глотая воздух. В те моменты, когда нужно обрести холодный разум.

Зачем я привез сюда Елизавету?

Наверное, для того чтобы поделиться с ней чем-то личным. Небольшой скрытой частью себя. Для того чтобы получить немного ее доверия и уверенности. Если раньше мне было плевать и совершенно не волновало, что я могу ее сломать. Даже был нужен этот ее надлом, чтобы вылепить желаемое. То вчера, когда она надломилась, я услышал этот хруст, и меня передёрнуло. Она маленькая, уязвимая девочка, которая пытается бороться со мной, выживать в желании сохранить индивидуальность. А я топлю и топлю ее, как слепого котёнка. Нужно менять тактику, показать ей другую свою сторону, которая всегда в тени. Да, я забыл, как это, играть на стороне уступок, компромиссов, теплоты, в конце концов. Марину я уже покалечил. Не хочу повторений. Не могу пообещать Лизе великой любви наразрыв, ну не способен я жить этими чувствами. За то могу дать стабильность, достаток, возможности и тыл. Немало. Но моей жене не хватает. Она, сама того не понимая, молчаливо требует от меня невозможного.

В самолёте Елизавета спала, и теперь, когда внедорожник везёт нас в домик с шикарным видом на горы, она сонно моргает, рассматривая пейзажи. Восторженная, хотя пытается это скрыть. Не хочет мне открываться. Но Лиза у нас искренняя девочка, и все эмоции на лице.

Пока она рассматривает красоты, я рассматриваю ее. Тёплая, мягкая, сонная, без косметики, нежная девочка. Вкусная в эмоциях. Сладкая и податливая в сексе. Такая покорная, когда слетают маски, обиды, стеснения. Ох, Елизавета, ты настолько наивна, что не подозреваешь, какое ты оружие против мужчин. Будь в ней хоть немного хитрости, она бы уже вертела мной. Но в Лизе нет корысти, жажды денег, статуса, что редкость в наше время. Поэтому мой выбор и пал именно на нее. Тут я главное алчное чудовище.

— Красиво? — интересуюсь у нее, когда она закусывает губы, оглядываясь.

— Да, как в сказке, — отвечает искренне.

— Нравится? — Кивает. — Ну хоть в этом угодил, — ухмыляюсь, и ее настроение тут же испаряется. Отворачивается.

Откидываюсь на спинку сиденья. Дышу. Нужно срочно переформатировать девочку, настраивая на свою волну. Я должен быть центром ее внимания, а не страхов.

Задело ли меня то, что Елизавета не хочет от меня детей?

Задело.

Задело даже не нежелание.

Задело полное отрицание, до истерики. Плотно в ее голове поселилась часть сумасшествия Марины. Браво. Моя бывшая жена может заразить своим сумасшествием кого угодно. Она грамотный манипулятор. Ей бы самой стать психологом. Любому вложит в голову что угодно.

Моя главная ошибка была в том, что я их познакомил. Нет, Марина влезла сама, спровоцировав побег. Меня тогда это привело в ярость. Да плевать мне было, я добивался своего давлением. А теперь, когда понял, что не хочу ломать, стало поздно, ошибка совершена.

Внедорожник тормозит возле домика в стиле шале. Вечер, горят фонари, снег серебрится. Выглядит, и правда, сказочно. На это я и рассчитывал. Черт побери, впервые за долгое время мне захотелось поразить женщину.

Выходим, нас встречают, забирая сумки. Осматриваюсь, разминая шею. Глубоко втягиваю воздух. Голова кругом.

— Нигде нет такого воздуха. Дыши, Елизавета.

Молчит, стараясь не смотреть на меня. Но в глазах восторг.

— Пошли, — протягиваю ей руку. Медлит, но вкладывает холодную ладошку. Сжимаю. Ведь я могу сдавить сильно и сломать, срастив, как мне нужно. Не зли меня, девочка, будь гибкой. Ты же Калинина.

Входим в дом, и я получаю от жены новую молчаливую порцию восторга. Ничего, я люблю тишину. И напитываюсь от Елизаветы этой эмоцией. Меня давно уже ничего не удивляет. Иногда языком тела можно сказать намного больше, чем пустыми словами.

Камин разожгли к нашему приезду. Тепло, пахнет деревом и немного смолой.

Раздеваемся. В этом костюме сиреневого цвета и с косичкой Елизавета совсем как девочка.

— Посмотри в окно, — прошу я и гашу верхний свет, чтобы ей открылся вид. А посмотреть есть на что. Дом находится высоко, а там, внизу, прекрасный вид на зимнюю курортную деревушку в красочных огнях. Девочка подходит к окну и замирает. Нравится. Беру телефон и отсрочиваю доставку ужина на час. Нам нужно немного времени наедине.

Мне нужно.

Подхожу к ней сзади, прижимаюсь к спине, одной рукой облокачиваясь на деревянную раму. Елизавета замирает, спина натягивается, как струна. Она всегда так на меня реагирует. Всегда настороженная, напряженная. Но очень быстро и сладко мне сдается.

— Впечатляет, правда?

— Да, очень красиво, — шепотом отвечает она. А я глубоко втягиваю запах ее волос. Секса в моей жизни было много. Но вот с такими девочками не было никогда. Когда приходится учить, вести и каждый раз открывать для нее что-то новое. И это будоражит, приводит в тонус и вызывает некий триумф.

— Расслабься, мы просто отдыхаем, моя девочка, — обхватываю ее косу и тяну вниз, вынуждая запрокинуть голову. Даже в полумраке вижу, как порхают ее ресницы. Наклоняюсь, целую сладкие губы. Совсем немного. Вожу губами, прикусываю. — Я не чудовище, каким ты меня рисуешь, детка, — шепчу ей в губы. — Попытайся почувствовать меня. Не верь никому, кроме своих ощущений, — ловлю ее всхлип и проглатываю, углубляя поцелуй. Отпускаю. Хватаю края ее толстовки и тяну вверх, снимая, отшвыривая куда-то на пол. Девочка остается в тонкой маячке на бретельках.

— Роман… — не договаривает, снова всхлипывает, когда я касаюсь подушечками пальцев ее шеи, веду ниже по плечам, обрисовывая лопатки.

Наклоняюсь, целую шею, веду губами, оставляю несколько поцелуев на плече, затылке. Одновременно спускаю бретели вниз, стягиваю их с ее рук, оголяя грудь. Мне до безумия нравится ее нежное тело. Мне нравится его запах и вкус. Мне нравятся мурашки, которые разбегаются по белой коже от каждого прикосновения. Меня возбуждает ее уязвимость.

Обхватываю упругую грудь, не удерживаюсь, сжимаю, чтобы почувствовать ее, чтобы вырвать у девочки первый стон. Обвожу соски, играю с ними, ласкаю, потираю, а потом сжимаю намеренно сильно, до боли, чтобы Елизавета вскрикнула и содрогнулась. Я уже изучил ее тело и знаю ее границы. Вжимаюсь пахом в ее попку, прижимая Елизавету к подоконнику, позволяя почувствовать мое возбуждение. Чувствуешь, как я хочу тебя, девочка моя? Дико хочу. Теперь почти всегда. Впиваюсь в нежную кожу на шее, всасываю, оставляя засосы, ощущая, как Лиза плывёт. Подхватываю ее за талию одной рукой, придавая равновесия.

Стягиваю с ее бедер штаны вместе с трусиками, оставляя болтаться на ее коленках. Не хочу раздевать ее полностью. Хочу ее такую, уязвимую. Мне рвёт от этого крышу. Нежность где-то теряется.

— Руки на подоконник! — рычу, и девочка тут же подчиняется. Оттягиваю ее бёдра, поглаживаю попку, слегка припечатываюсь ладонью, шлепая, запуская пальцы между ножек, потираю, не сдерживая хриплый стон от того, что она влажная. Вот такая, готовая меня принимать Лиза, мне нравится.

Быстро расстегиваю ремень, стягиваю джинсы, боксеры, освобождая давно налитый каменный член, проводя по нему рукой, упираюсь между ножек. Срываю с себя мешающий свитер, наклоняюсь, ложась грудью на ее спину, накрывая ее ладони своими, впиваюсь губами в шею и резко вхожу, одним грубым толчком, не сдерживая рычание.

— Моя девочка, — выдыхаю ей в ухо. — Моя жена! — прикусываю мочку уха. Не двигаюсь, просто позволяю ей и себе почувствовать этот момент. Тело сводит, горит, член пульсирует от ее влажности и тесноты. Она так меня сжимает, что мне всегда больно. Но я, как одержимый, кайфую от этой боли. Меня ведет. Ведет от того, как она дрожит, как тихо стонет, как усиливается запах моей женщины. Самого трясет, и я начинаю двигаться. Медленно. Очень медленно для меня, но хочется именно так. Медленно выходить и потом заново грубо вторгаться, чтобы каждый раз чувствовать, как в ней тесно, как течёт и задыхается.

— Роман… — выдыхает на очередном толчке. Нет, она ничего не хочет сказать. Лиза неосознанно произносит мое имя, не забывая ни на секунду, кому принадлежит. И это тоже дико меня возбуждает. Перехватываю ее за талию и, не выходя, поднимаю, давлю на спину, вжимая грудью в холодное стекло. Вздрагивает от контраста наших разгорячённых тел. Но я знаю, что моей девочке мало, накрываю складочки, нажимаю на клитор, растираю, одновременно с грубыми точками. Нахожу ее губы, впиваюсь. Уже нет никакой нежности. Она слетает с меня к чертовой матери. Я насилую ее рот, глотая ее стоны и крики. Вторгаюсь, насаживая на себя, кайфуя от того, как ее потряхивает, как ритмично сжимает меня мышцами лона, как сама теряет контроль, стыд и кусает мои губы, как кончает, начиная оседлать.

— Да! Кому ты принадлежишь? Отвечай! — рычу, двигаясь ритмично, не сбиваясь с темпа, преодолевая судороги ее лона, вторгаюсь.

— Тебе, — сдается, теряя себя, оседая. Вжимаю в стекло, не позволяя упасть. Собираю ее влагу между ног и проталкиваю пальцы в ее горячий ротик, и она всасывает их, сильно, кусая, подводя меня к взрыву, от которого темнеет в глазах. Запрокидываю голову, кончаю глубоко внутри, клеймя.

Не выхожу из нее, утыкаюсь в шею, дышу, чувствуя, как бешено бьется ее пульс.

Через несколько минут девочка приходит в себя и пытается вырваться. Не отпускаю, сжимая.

— Даже не думай. Принимай меня и доверяй. Другого пути нет, Елизавета. Все, мы связаны.

В моем мировоззрении это почти признание… Но она пока не оценит.

Выхожу из душа, одеваюсь, спускаюсь вниз, где уже накрывают стол возле камина. Тихий, спокойный ужин с женой вызывает чувство умиротворения. Ты привыкнешь ко мне, девочка. Мы должны настроиться друг на друга. И ведь я не искал вот таких сложных отношений, но сейчас понимаю, что Елизавета мне подходит. Не хочу больше никого. Да, она пока сопротивляется, не самый легкий вариант, но я давно поймал себя на мысли, что хочу видеть себя в будущем только с ней. Если искоренить страхи и эмоции, то из Елизаветы выйдет идеальная жена и мать. Красивая, скромная, непосредственная, гибкая, мягкая – идеальная супруга.

Снова похоже на расчет? Да. По-другому я жить не умею.

На столе фондю из трёх видов сыров, нарезка из багета, оливки, ветчина, овощи, фруктовая нарезка и вино. Прошу его открыть, чтобы подышало, и поднимаюсь за Лизой. Моя супруга задерживается, видимо, из-за упрямства не хочет выходить. Прохожу в спальню, тишина. Ее сумка открыта, на кровати лежит одежда и косметика. Открываю дверь в ванную, без стука. Не знаю, почему так поступаю, обычно я всегда тактичен и, не постучавшись, не вторгаюсь к женщине в ванную. А сейчас меня что-то гнетет. Прошло достаточно времени на сборы и женские дела.

Елизавета стоит возле раковины, с влажными волосами, в белом пушистом халате с серебряной вышивкой логотипа отеля. Вздрагивает и тут же сжимает в руках какую-то упаковку. Распахивает глаза, быстро моргает, смотря на меня в растерянности, словно я поймал ее за воровством.

Делаю к ней пару шагов, внимательно осматривая. На раковине стакан воды и бумажка, похожая на инструкцию.

— Выйди, пожалуйста, — в голосе возмущение, но дыхание сбивается.

— Что это? — я спокоен, но накатывает какое-то гадкое недоверие. Словно меня предают.

— Таблетки от головы, — слишком быстро выпаливает она. — Голова болит – горы.

Заглядываю ей в глаза – красные, словно плакала. Там вселенская печаль и обречённость. И, видимо, виновник этой печали снова я. Прихожу в ярость, но держу себя в руках.

— Дай сюда, — понижаю тон, протягивая руку. Елизавета заводит ладонь с таблетками за спину. И вот теперь я окончательно убеждаюсь, что это явно не обезболивающее. Не умеет моя девочка лгать. — Елизавета! — срываюсь на эмоции, теряя самообладания. Отходит от меня, будто я чудовище. Хватаю бумажку с инструкцией и читаю название. Сосредоточиться трудно, но я сразу понимаю, что это далеко не обезболивающее.

«Экстренная контрацепция с целью предупреждения беременности при отсутствии контрацепции или недостаточной надежности применяемого метода».

Это все, что мне нужно знать. Этого достаточно, чтобы потерять самообладание и выйти из себя.

Сминаю в руке бумажку, сжимая кулак со всей силы.

— Отдай мне таблетки! — я не кричу, контролируя голос, но Лиза бледнеет, впадая в ступор, смотря на меня испуганными глазами. — Ты хоть понимаешь, какие последствия может вызвать эта таблетка?! — начинает потряхивать от злости. — Ни хрена ты не понимаешь! Дура!

Срываюсь, кидаю бумажку на пол, преодолеваю между нами расстояние, хватаю Елизавету за руку, насильно разжимаю пальцы, вырывая злосчастные таблетки. Раскрываю упаковку и спускаю их в унитаз. А девочка так и стоит на месте, смотря на меня во все свои лазурные, красивые, но испуганные глаза.

— Настолько отвратительна мысль о моем ребенке, что готова себя покалечить? — повышаю голос, окончательно теряя самообладание. — Ты за кого меня принимаешь? — хватаю ее за шею, нет, не сжимаю, фиксирую, чтобы смотрела в глаза. — Что ты, мать твою, там напридумывала в своей голове?! — рычу, встряхивая девочку. А в ее глазах только страх и молчаливая истерика. Закрываю глаза, дышу, медленно разжимая пальцы на ее шее. Сглатываю. — Я могу быть циничным, жёстким, категоричным, бесчувственным, но не таким, каким меня нарисовала Марина.

Разворачиваюсь, иду на выход из комнаты, но краем глаза замечаю на комоде сумку Елизаветы. Хватаю ее и вытряхиваю содержимое на кровать, в поисках еще чего-нибудь, чем она может себя покалечить.

Лиза выходит из ванной и молча за мной наблюдает, быстро моргая и прогоняя слезы.

— Я надеюсь, больше нет ничего?

Отрицательно мотает головой.

Выхожу из спальни, спускаюсь вниз. Беру бутылку вина и глотаю его из горла.

Сука!

Внутренности выворачивает. Давно я так себя не чувствовал. Давно меня так не трясло от женщины. Эмоции разрушают, но меня уже несет. Накидываю куртку, вылетаю на улицу. Дохожу до главного корпуса коттеджного отеля, беру машину и еду в аптеку.

Под ошарашенным взглядом молоденького швейцарского фармацевта покупаю двадцать больших пачек презервативов. Самых, мать ее, надежных и дорогих. Беру пакет, сажусь в машину и еду назад.

— Прости, я не хотела пить эти таблетки. Стояла там и не могла решиться, — почти шёпотом выдает мне Лиза. Глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание.

— Их покупка – уже преступление. Мы здесь на несколько дней, завтра бы снова случился секс. Что тогда?

Молчит. Какая она еще дурочка. Пьяно, невесело усмехаюсь.

— Что именно тебя так пугает?

Раз уж мы разговариваем, нужно вытянуть из нее хоть какие-то мысли.

— Я не готова родить ребенка. Мне страшно, — сжимается, кутаясь в плед, словно пытается отгородиться.

— Страшно по-женски перед серьёзным шагом? Или страшно рожать именно от меня? — мне, черт побери, принципиально это знать.

— Не от тебя, а внутри нашего брака. Уверена, ты будешь хорошим отцом и сможешь дать ребенку очень много. Но…

— Давай, Лиза, раскрывайся до конца.

— Что будет, когда мы расстанемся? Я не смогу жить без своего ребенка.

— А кто сказал, что мы расстанемся? Я хоть раз озвучивал условия, что мне нужна временная игрушка? — повышаю голос, начиная выдавать эмоции. Я пьян.

— Нет, но… Рожать ребенка на выгодных условиях – это бездушно. Это сверх. Дети должны рождаться в нормальной семье.

— Так! — сажусь ровно, хватаю ее за плечи и разворачиваю к себе, лунный свет серебром ложится на ее лицо. Как ни странно, не напугана моими эмоциями. Девочка меня поражает. Когда я спокоен и разумен, она боится и отгораживается, а когда я выдаю не очень положительные эмоции, раскрывается. Смотрит на меня внимательно. — Ну-ка дословно мне расскажи, что вселила в твою голову Марина.

Примерно я понимаю, что Марина вылепила из меня бездушное чудовище. Но хочу слышать это словами Лизы.

— Она сказала, что я твоя покупка, от которой ты хочешь получить выгоду. Сказала, что, когда придет время, ты от меня откупишься. Я исчерпаю свой ресурс, родив тебе ребенка, и ты меня вышвырнешь. Я отказывалась верить, — всхлипывает, как ребенок. А я слушаю внимательно. Есть и доля правды в ее словах. — Тогда, на приеме, в день, когда я пыталась сбежать, она позвонила тебе при мне, и ты ничего не отрицал. Тогда же я узнала, что у тебя есть любовница. Валерия… Что я должна была думать?! — закрывает лицо ладонями. И я тоже закрываю глаза. — Я убежала, меня поймали и насильно привезли к тебе. И что ты сказал? — всхлипывает в ладошки. Помню, что я сказал… — Когда я жила в доме с Мариной, она сказала, что у вас был ребёнок, он казался таким настоящим на ее портретах… Она сказала, что в его смерти виновен ты. Что ты чудовище, которое все уничтожает. Я так потерялась… — Все, рыдает в ладони. Моя чувствительная девочка.

— В словах Марины есть доля правды. Доля! — выделяю я. Отнимает руки от лица, шмыгает носом, моргает. — Мне нужен был брак. Брак по расчету – я считаю их самыми крепкими и честными. Для статуса, для надёжности. Прошлое подпортило немного мою репутацию. Я не посвящал тебя в это, чтобы дать тебе иллюзию. Разве я не заботился о тебе?

— Заботился, — кивает.

— У тебя – чувства, у меня – семья. Цинично? Да! Но я и никогда не обещал любви на разрыв. Это неплохо. Это надежно и стабильно. Ты нежная девочка, я – твоя стабильность, стена, возможности и забота. Любой брак, на чем бы он ни был построен, может распасться по каким-либо причинам. Так? — Кивает. Ох, Елизавета, тебе повезло, что я пьян, в трезвом уме я не раскрываюсь. Но ей так нужно. Нам так нужно, чтобы все не рухнуло и не разбилось о стену недоверия ко мне. — Но в моих планах, какими бы они циничными в твоих глазах ни казались, никогда не было и мысли вышвыривать тебя и отбирать ребёнка у матери. Какой бы я ни был бесчувственный, я не разлучу мать и своего ребенка. Мне нужна была семья. Глупо рушить то, что построил ради крепкого тыла. Не находишь?

— Я не знаю… — растерянно мотает головой. Не плачет уже, утирает слезы. — Ты не чудовище. Ты… Ты просто холоден, давишь, прогибаешь… — вздыхает.

— Так плохо со мной? Насилую тело и душу?

Молчит, мотая головой. Теперь похожа на нашкодившую девочку.

— Ладно, достаточно на сегодня. Тема ребенка пока закрыта. Голодная?

— Нет, я пробовала фондю, вкусно, — трогательная. Ох, девочка, не хочу тебя больше топить. Прими меня таким.

— Тогда пошли спать, — встаю. Лиза поднимется, путаясь в пледе. Одергиваю плед, кидая его на диван. Подхватываю ее под бедра. Вскрикивает от неожиданности, обхватывая мою шею. — Держись.

— Ты пьян! — пищит, сжимая мою шею.

— Да, я пьян. Это как-то мешает мне отнести жену в спальню?

Идем наверх, на лестнице немного шатает.

— Роман! — вскрикивает, а потом смеётся.

— Не бойся, свою женщину я никогда не уроню.

Впервые слышу, как она смеется, искренне и для меня. Приятно.

Опускаю ее на кровать.

— Снимай халат, детка, — раздеваюсь сам, остаюсь в боксёрах. Елизавета мешкает, но все же стягивает халат, оставаясь в белых трусиках. Помимо ее бескорыстности и невинности, я выбрал эту девочку в жены, наверное, потому что она настоящая. Ничего не скрывает, не притворяется и не умеет нагло лгать, смотря в глаза. Расчет расчётом, но я бы не потерпел рядом с собой расчётливую женщину. В нашей семье циник должен быть один. Женщине простительны лишние эмоции, мужчине нет.

Ложусь рядом с ней, накрываю нас одеялом и расслабляюсь.

— Давай просто спокойно отдохнем, — предлагаю ей, смотря в темный потолок. — Представим, что нет ни нашего прошлого, ни будущего, есть только здесь и сейчас.

— Давай, — двигается ко мне и ложится под бок, утыкаясь холодным носом мне в плечо. Я уже и забыл, как приятно засыпать с женщиной, когда она вот такая тёплая и чувствительная. Да и не знал, в общем.

Спуск высокий, дух захватывает. Но мой тренер говорит, что это почти детская трасса. Нет, я каталась на обычных лыжах в школе, на этом все. Горнолыжные курорты всегда были для меня чем-то далеким. Роман катается как бог, словно всю жизнь здесь провёл. На нем бело-красный костюм, очки, перчатки. Выглядит, как всегда, идеально. Сердце уходит в пятки, когда он набирает скорость и петляет.

Мне тоже купили новенький белый костюм и наняли инструктора. Проблема в том, что я плохо разговариваю на английском, а уж технических и спортивных терминов и вовсе не знаю, и бедный молоденький парень с натянутой улыбкой объясняет мне все на пальцах. Забавно. Учиться чему-то новому всегда интересно. Но, боюсь, я слишком труслива и неуклюжа. Постоянно отвлекаюсь, выискивая глазами мужа. Я вообще весь день наблюдаю за Романом, поражаясь переменам. Он более открытый и уже не кажется таким холодным, как я привыкла. Я так устала постоянно жить в стрессе, что решила отдаться и довериться этому мужчине до конца, иначе сойду с ума.

— Как успехи, детка? — к нам подходит Роман.

— Не очень, — хмурюсь. — Мы друг друга не понимаем, и мне страшно кататься.

— Со мной тебе тоже страшно, ничего, ты же научилась с этим справляться, — тихо говорит мне, склоняясь к уху. Молчу. Мой инструктор что-то спрашивает, Роман на идеальном английском, извиняясь, отпускает парня. — Теперь я твой инструктор.

Встает позади. Дыхание сбивается, хотя я даже еще не начала двигаться.

— Это плохая идея. Давай спустимся на ватрушке, — показываю в сторону склона, где катаются дети.

— Позже, — голос становится строгий. — Давай, расставь ножки, — держит меня за талию сзади. — Наклони корпус немного вперед, — вот так, сам прогибает меня, ставя в правильную позу. Мурашки идут по коже, хотя мне не холодно. Этот инструктор мне нравится больше. Калинину очень идет это место, такое же холодное, но красивое, как он. Его запах окутывает, и мне уже не страшно, пока он меня держит. — Спина прямая, согни немного колени. Смори вперед, детка, — и его выражение «детка» уже не кажется мне пошлым. — Руки вперед, скользи вниз до полной остановки, — отпускает меня, отталкиваюсь и скольжу, быстро останавливаясь. — Умница, — подъезжает ко мне, останавливаясь рядом. — Давай теперь сама.

Отталкиваюсь, еду. Меня обгоняют дети, ловко маневрируя. Но все не так страшно, получается. Роман рядом. Увлекаюсь, отталкиваюсь еще и еще. Классно. Мне нравится, улыбаюсь. Визжу, но смеюсь, когда склон становится круче и скорость увеличивается.

— Осторожно, тормози! — предупреждает меня Роман. Моя ошибка в том, что я оглядываюсь на него, и сама не понимаю, как запинаюсь и начинаю неуклюже лететь лицом вниз. Пытаюсь остановить падение, но путаюсь в лыжах. Чувствую, как сильная рука хватает меня за куртку. Но падение уже неизбежно. Мы вместе заваливаемся набок. Не больно. Мне почему-то смешно.

— Я уронила самого Романа Константиновича, — смеюсь, закрывая лицо руками.

— Смешно тебе? — строго спрашивает он, но мне снова не страшно.

Сжимает мою талию, дёргает к себе, отнимает руки от лица и неожиданно целует, прямо лежа на снегу. Грубо целует, кусая губы. Но это так будоражит. Пытаюсь отвечать, сплетая языки. Его поцелуи всегда страстные, эмоциональные, словно только ими он может выражать чувства. Смелею и тоже игриво кусаю его нижнюю губу в ответ. Наверное, воздух здесь такой, хочется жить по-настоящему.

— Ох, Елизавета, чревато… — ухмыляется Калинин, поднимается, тянет меня за руки, помогая встать. Молчу, облизывая свои губы. Рассматривает меня внимательно, будто видит впервые. Отвожу взгляд, начиная отряхиваться. — Пошли обедать, хулиганка, — улыбается он. Искренне улыбается, как на тех картинах Марины. Мягкий, расслабленный. Такой, которому хочется довериться.

— Добрый день, Елена Сергеевна, — заглядываю в кабинет. Я на работе и, несмотря на то, что недолго здесь проработала, я соскучилась. Калинин разрешил приходить после обеда и набираться опыта. Я свечусь, как новогодняя ёлка. А ещё мне нравится мысль, что Роман теперь всегда где-то рядом.

— Елизавета Калинина. Какими судьбами? — усмехается женщина, но по-доброму.

— Просто Лиза.

— Проходи, — женщина снимает очки, осматривая меня. — Изменилась, похорошела, глаза горят. Брак тебе к лицу. Ты поздороваться зашла, или?..

— Я работать к вам. На полдня. Можно?

— Да зачем тебе это? — отмахивается женщина. — Молодая супруга, мужем нужно заниматься.

— Елена Сергеевна, мне нужен опыт. Ну кто, кроме вас, мне даст столько практики?

— Похвально, Лиза. Да садись ты, — указывает на стул. Женщина поднимается с места, вынимает из шкафа белые чашки и небольшую баночку с вареньем. — Вишнёвое, сама варила, — комментирует она, кидает в чашки чайные пакетики и наполняет горячей водой из кулера.

— Спасибо. Люблю ягоды.

— Ну рассказывай, как дела?

— Да все хорошо.

— Калинин не слишком тиранит? Давит властью? — спрашивает так, словно хорошо знает Романа. Неудивительно, Елена Сергеевна работает здесь с основания компании.

— Я научилась воспринимать его таким, как есть.

— Это хорошо. Хитрее надо быть. И не такими мужчинами можно управлять.

— Ой, ну что вы, — отмахиваюсь. — Я же не умею. Да и не поуправляешь Романом.

— Да что там уметь. Любить таких мужчин нужно.

— С проявлением чувств у нас сложно, он отвергает это понятие.

Мне не страшно разговаривать на такие темы с этой женщиной, она вызывает доверие. Хотя я, наверное, непроходимая дура. Марина и Валерия тоже вызвали у меня доверие.

— У вас существенная разница в возрасте. Роман уже заматерел, набрался цинизма. Только такие мужчины и могут содержать большие компании. По-другому никак. А ты девочка мягкая и ласковая. Подошла, обняла, в глаза заглянула, подлизалась, ластясь, как кошка. Ресницами взмахнула, глазки опустила и что-то попросила, спросила, предложила. И все, хищник уже у твоих ног, — усмехается женщина.

— Я попробую. Варенье вкусное у вас, — перевожу тему.

— Могу принести тебе баночку, раз нравится. Давай тогда работать. Господин Калинин требует отчетов.

— Добрый вечер.

Сегодня у меня снова индивидуальное занятия с Адамом. У нас принято здороваться по-английски, и вообще, по максимуму общаться только на языке Шекспира. Я очень хочу знать этот язык на должном уровне. У Романа прекрасное произношение.

Но сегодня я теряюсь, потому что кабинет Адама залит водой, буквально все плавает, и растерянный мужчина пытается спасти книги, отодвигая шкафы. Стены мокрые, видно, что текло с потолка.

— Good evening, Elizabeth, — здоровается со мной Адам.

— Что произошло?

— Crash, — вздыхает Адам.

— Вас затопили?

Адам разводит руками. Словно никогда с таким не сталкивался.

— Урок, как я понимаю, отменяется?

— Мы можем провести его в кафе напротив, — предлагает Адам.

— Не знаю, насколько это удобно…

— Разговор за чашкой кофе – тоже хорошая практика, — улыбается. Киваю. В принципе, мне нет разницы, где сидеть, главное ведь не стены.

Мы дожидаемся уборщицы, покидаем здание и садимся в кафе за дальний столик. Заказываю только кофе, отказываясь от еды.

— Попробуй трайфл, Элизабет. Это истинно английский десерт. Вкусно, — настаивает Адам.

— Ну если английский, — усмехаюсь, киваю.

— Ты заигралась, Марина. Я ведь могу и поступиться принципами, превратиться в чудовище, которым ты меня рисуешь, чтобы оправдать твои надежды. Угомонись! — скидываю звонок.

Ни хрена она не поняла.

Разворачиваюсь, отшвыриваю телефон. Женщины живут эмоциями и, как показывает опыт, ни к чему хорошему это не приводит. Эмоции, как вирус, мутируют и передаются мне. Накладывается усталость, проблемы в бизнесе, всплеск ревности и вышедшая из-под контроля Марина.

Расстёгиваю рубашку, осматриваю супругу. Сжимается. Нет, не прокатит, жалости нет, мне по-животному надо донести до нее, что не нужно будить во мне зверя, провоцировать и легкомысленно флиртовать с чужими мужчинами. Чтобы усвоила, что она моя. Меня, определённо, несёт. Все, что между нами происходит, давно не игра, не голый расчет. Да, брак случился по принуждению, но я давно врос в него, глубже, чем хотел. Эта девочка проникла в меня, и я хочу, чтобы она там и оставалась.

Срываю с себя рубашку, откидывая ее в кресло.

— Иди сюда, — выходит зло, тяну ей руку.

— Что ты делаешь? — растерянно вжимается в диван.

— Я хочу вытрахать из своей жены мысли о других мужчинах.

— Не надо, — мотает головой, обнимая подушку, закрываясь от меня.

— Что «не надо»?! — рычу. Она хотела эмоций, так вот они, выливаются из меня. Что опять не так?! — Не надо лишать тебя мужчин?!

Вновь мотает головой. Да понимаю я, что она имеет в виду. Но хочется четких ответов. Меня накрывает животным возбуждением. Когда инстинкт требует взять своё, заклеймить, пропитать запахом, чтобы никто не посмел тронуть.

— Иди ко мне! — с нажимом повторяю я. Выдергиваю из ее рук подушку, отшвыриваю на пол. Хватаю за руку, дёргаю на себя, вжимаю. Срываю с ее волос резинку, зарываюсь, сжимаю, тяну, впиваюсь в шею под ее всхлип, всасываю кожу. Да, хочу так, на эмоциях. Отобрала у меня контроль – глотай меня настоящего.

Отпускаю волосы, хватаю за блузку, дергаю. Маленькие перламутровые пуговицы разлетаются по гостиной. Лиза сглатывает, глотая воздух. Дергаю чашечки лифчика, освобождая грудь. Облизываю губы.

— Ты красивая, привлекательная женщина. Юна, наивна, нежна, и это привлекает мужчин. Нужно осознавать это, детка.

Веду рукой по ее шее, ключицам, обвожу грудь, дышу глубже, тело вибрирует от неконтролируемого возбуждения. Сжимаю сосок, больно, сильно, и ловлю губами ее всхлипы, сжирая их. Вкусная девочка, дрожит.

Отпускаю, отхожу на шаг, осматривая ее. Растеряна, немного напугана.

— Раздевайся!

— Роман…

— Тихо. Делай, что я говорю, не зли меня, детка. Надо расплачиваться за легкомыслие. И осознавать, чья ты жена. Раздевайся! Иначе разорву все к чертовой матери, — голос окончательно проседает. Елизавета какое-то время мнется, закрывает глаза, втягивает воздух, а потом открывает, и там уже нет страха, там та же злость и вызов. Ммм, как вкусно.

Снимает с себя блузку, бюстгальтер, смотря мне в глаза. Расстёгивает юбку, снимает через ноги. Колготки тоже летят в кресло.

— Я всегда помню, чья я жена, это невозможно забыть, господин Калинин.

— Умница. Не забывай, — оскаливаюсь, наблюдая, как она стягивает с себя трусики. — Дай их мне, — забираю черный шелк, сминаю в руке. Красивая. В девочке столько секса, что она сама этого не понимает. Подхожу к ней. Наклоняюсь, целую в плечо. — Открой рот, — веду по ее губам пальцами, давлю, вынуждая приоткрыть рот. Выкладываю два пальца ей в рот. — Всоси.

Член болезненно пульсирует от того, как моя жена всасывает пальцы, поглаживаю ее язычок, вынимаю и этими же пальцами проскальзываю между складочками. Поглаживаю. Это обманчивая ласка, я на грани срыва. И очень хорошо, что девочка приняла мою игру. Отзывчивая, приоткрывает губы, закатывает глазки от каждого моего движения внутри. Проникаю глубже в нее пальцами, массирую нужные точки. Тугая, горячая, мокрая.

Подношу трусики к ее губам и проталкиваю их в ее ротик.

— Прикуси. — Распахивает в шоке глаза, но делает то, что я говорю. — Расстегни мой ремень, — вынимаю из нее мокрые пальцы и демонстративно слизываю ее терпкую влагу. Вкус и запах ее возбуждения пьянит. Наблюдаю, как ее пальчики путаются в моем ремне, справляется. — Ширинку, — вновь поглаживаю ее складочки, клитор, потираю, сжимаю. — Освободи член, сожми. — Бляяя, — втягиваю воздух, когда ее пальцы прикасаются к чувствительной головке. Резко разворачиваю девочку к себе спиной. — На диван, на коленки, быстро, — рычу я. — Руки на спинку! — дергаю бедра на себя. — Ноги шире!

Упираюсь в мокрые складочки, давлю, медленно входя. Очень медленно, растягивая тугую плоть.

Все.

Прелюдия закончилась.

Вдавливаюсь до упора, стискиваю ее бедра, смотря, как мой член туго сжимает розовая плоть. Это всегда больно. И охрененно хорошо.

Собираю шёлковые волосы, наматываю на кулак, тяну на себя, а другой рукой давлю на плечи, чтобы прогнулась. Поддаётся, царапая кожу дивана. Почти выхожу и вновь вколачиваюсь, еще и еще. Останавливаюсь, поворачиваю за волосы к себе, наклоняюсь, провожу языком по ее губам и краю трусиков. Царапаю зубами ее шею и зверею от того, как она мычит, стискивая трусики.

— Моя!

Вновь поднимаюсь и уже без промедлений трахаю ее, как хочу. Быстро, грубо, жёстко, не сбиваясь с темпа, создавая характерные шлепки. В глазах темнеет, голова кружится, тело горит, сводит. Чувствую, как дрожат ее бедра. Лизу выгибает, судорога, мурашки по ее спине. Да.

Но мне мало. Я хочу еще. Тяну на себя за волосы, заставляя привстать, вынимаю из сладкого ротика трусики, глотает воздух. Нет, девочка, дыши мной. Я теперь центр твоей вселенной. Продолжаю движения, не в состоянии остановиться, подхватываю под грудью, фиксируя, и впиваюсь в губы, вылизывая ее рот, не позволяй кричать. Все мое. Я очень жаден. Она как последний глоток вина, как яд, как…

— Ну, и? — с нетерпением спрашивает Вера, когда я выхожу из кабинета врача. Не отвечаю, но улыбка меня выдает. — Да? Да? — кажется, она волнуется больше, чем я. — Ну да? Я же по лицу вижу! Лиза!

— Да, я беременна, — признаюсь. — Почти восемь недель.

— Ууу, — визжит, обнимает меня. — Поздравляю. Ты же рада? Или это нервная улыбка?

— Я очень рада.

Идем вместе с Верой на выход, одеваемся в гардеробе. Еще пару месяцев назад мысль о беременности повергла бы меня в ужас. А сейчас… Все изменилось. Я вдруг поняла, что, несмотря на цинизм, чёрствость и безэмоциональность, Роман нуждается в любви и семье. Не нужно ждать от него любви. Нужно давать ее, тогда Роман раскрывается и отдает в ответ намного больше.

Со словами и признаниями у нас пока все сложно. Мой муж предпочитает разговаривать языком тела и поступками. Я привыкла к Роману. Нет, я не просто привыкла, а очень сильно привязалась к этому мужчине, настолько, что иногда страшно от своих чувств. Я принимаю Романа Калинина таким, какой он есть. И самое неожиданное для меня это то, что уже не хочу, чтобы он менялся. Мой муж сильный духом человек, и это хорошее качество для мужчины. Он раскрывается для меня, отзывается на ласку и становится мягче наедине со мной, а другим этого знать необязательно.

— А поехали к нам? — предлагаю Вере. Я пирог испекла, чаю выпьем, поболтаем, у меня кое-что для тебя есть.

— Да ну, как-то неудобно, — мнется подруга. — Может, в наше любимое кафе?

— Ну, во-первых, Роман будет только вечером. Во-вторых, он не такой страшный, как кажется, — усмехаюсь я. — Пошли, вчера Роман привез столько вкусняшек, а меня от них тошнит.

Беру подругу под руку и веду к стоянке.

Возле машины стоит Мирон. Последние несколько дней меня возит именно он, и я подозреваю, что и охраняет именно начальник безопасности. Роман настоял, ссылаясь на нелегкие времена. Я не понимаю, зачем такие меры безопасности, но не спорю с мужем.

— Эм… — тормозит подруга. — А где твой водитель? — хмуро посматривает на Мирона. А мужчина расправляет плечи и внимательно ее рассматривает.

— Сейчас Мирон мой водитель. Пошли, — тяну подругу.

— Ммм, может, я заеду к тебе завтра? — продолжает упираться Вера.

— Да что происходит? Дело в Мироне? — прищуриваюсь.

— Ладно, поехали, — решительно произносит она и уверенно подходит к машине, смотря Мирону в глаза, а он в ее. Они даже зависают друг в друге на время. А я наблюдаю. Тут только дурак не заметит, что между ними что-то происходит.

Мирон приходит в себя первый, открывает двери, и Верка быстро садится. Располагаюсь с ней рядом. Машина трогается, а я продолжаю наблюдать. Вера отворачивается к окну, а Мирон периодически заглядывает в зеркало заднего вида. Любопытство не дает покоя, но спрашивать что-то при Мироне я не решаюсь. Насколько я знаю, Вера до сих пор живет у Димки…

— Да ты присаживайся, Лизонька, — пугающе спокойно произносит Марина, указывая мне на кресло. Иду к дивану, он ближе к лестнице. На втором этаже в тумбе есть мой старый телефон. — Нет, — качает головой Марина, ловит меня за руку и подталкивает к креслу возле окна. — Да расслабься ты, — усмехается. — Я тебя ни в чем не виню. Ты такая же жертва, как и я. Я спасу тебя. Нас всех спасу, — задумчиво тянет слова.

По позвоночнику бежит холодок, тело сковывает страхом. Становится плохо, кончики пальцев покалывает. Сажусь в кресло, мысленно пытаясь убедить себя, что ничего ужасного эта женщина не сделает. Посматриваю на часы, Роман должен скоро приехать, но… Он может задержаться, его рабочий день не нормирован, я много раз наблюдала, как компания пустеет, а мой муж решает насущные проблемы. Он трудоголик, многое положил на алтарь бизнеса.

— От чего спасешь? — обретаю голос, пытаясь поговорить с женщиной. Марина долго молчит. Кидает свою шубу на диван, проходится по комнате, останавливается возле полок. Берет нашу с Романом фотографию с отдыха, рассматривает. Сглатываю, когда она гладит пальцами лицо Романа и аккуратно ставит фотографию на место.

— Он уже очаровал тебя, да? — опять пугающе спокойна, но в голосе ноты сожаления. Изучает купленные мной статуэтки на полке. Берет фарфоровую балерину и крутит ее в руках. — Я называю это эффектом Калинина. Сначала ты им восхищаешься и боишься, а потом влюбляешься. Влюбляешься именно в то, чего боялась. Он умеет грамотно подстраивать женщин под себя. Давлением, властью, хорошим сексом. Согласись, Калинин бог в постели? Успела оценить? — снова улыбается нечеловеческой улыбкой. Мне кажется, я оказалась в фильме ужасов, со мной рядом женщина, от которой можно ожидать что угодно. Молчу. Ком в горле. — Но все это быстро заканчивается. После того, как Роман наиграется, он не выкидывает игрушку, он ее ломает, получая кайф. Со мной так было и с тобой будет.

Не верю. Я знаю правду и в данной ситуации доверяю мужу.

Марина берет с полки серёжки с жемчугом, которые я недавно сняла, рассматривает. Это подарок Романа, и мне вдруг ревностно хочется сказать, чтобы не трогала.

— У него есть вкус. В чем Калинина нельзя обвинить, так это в жадности. Он до неприличия щедр в отношениях.

С каким-то пренебрежением кидает серёжки на полку.

— Но это всего лишь выгодное вложение. Мы его покупки.

И ведь недавно я тоже так считала.

Марина садится напротив, подпирает рукой подбородок, внимательно меня осматривая, словно видит впервые. Взгляд у нее, и правда, стеклянный, жуткий, там сумасшествие, и оно прогрессирует с каждой минутой. Не выдерживаю, отворачиваюсь, смотрю в окно и молю бога, чтобы Роман вернулся побыстрее.

— Посмотри на меня! — Вздрагиваю, когда женщина вновь повышает голос, словно начинает выходить из себя. Смотрю, горло сводит, дышать становится трудно. — Я была молода, красива, талантлива, перспективна. Не без помощи Романа. Но он как дал, так и отобрал у меня все. Молодость, красоту, возможности, ребенка… — ее голос срывается. — А теперь посмотри на меня внимательно! Что ты видишь?

— Ты по-прежнему красивая, статная женщина, — тихо отвечаю я. — Нужно только… найти себя, обрести равновесие и душевное спокойствие, — стараюсь как можно мягче выразить мысль.

Марина сверкает в меня глазами и вдруг начинает смеяться. Громко, запрокидывая голову. Сжимаюсь от ее ненормального смеха. Засовываю руки в карманы и обнаруживаю там металлическую заколку с острым концом, сжимаю ее в ладони. Нет, я не собираюсь нападать и очень надеюсь, что она мне не пригодится, но я буду защищаться, если это понадобится.

— Я смотрю, он переформатировал тебя. Тоже считаешь меня сумасшедшей?! Что он рассказал? Хотя не отвечай, я примерно представляю. Я умалишённая шизофреничка с навязчивыми идеями, склонная к суициду. Так? Да?! — сама называет свои диагнозы и сама же злится, приходит в ярость с каждым словом. Ее настроение меняется каждую минуту, словно эмоциональные качели. И мне жутко сорваться вместе с ней на этих качелях. — Не верь ему! — соскакивает с места, начиная ходить по гостиной. Движения хаотичные, порывистые. — У нас был маленький мальчик. Сын, — ее голос стихает, словно мы вновь летим вниз. — Такой красивый, с серыми глазами, светлыми волосами и курносым носиком. Совсем малыш. Очень похож на Романа.

Женщина останавливается, оборачивается ко мне, но смотрит куда-то в стену, будто что-то там видит и разговаривает не со мной.

— Он был еще маленький. Очень маленький, — на ее глазах выступают слезы, и это кажется таким правдоподобным. Самые страшные умалишённые – те, которые верят в то, что говорят. — Но Роман его забрал у меня. Он его убил! — по ее щекам скатываются слезы.

— Как он его убил? — спрашиваю я. Марина вдруг застывает, прекращая плакать. Задумывается, будто пытается вспомнить. Закрывает глаза, трет виски, глубоко дышит.

— Как? Он… Он… Он…

Не находит ответа. Потому что его нет.

Желудок сводит от стресса, к горлу подступает тошнота. Хватаю воздух, пытаясь дышать глубже.

— Он его убил! Изуродовал меня и закрыл в психушке, чтобы не портила репутацию. И ты ему нужна, чтобы обелить себя. Роман амбициозен, он жаждет власти! Но мы…

Подходит к своей сумке на диване, открывает ее, вынимая пластиковый контейнер. Небольшая белая коробочка. А я смотрю на нее, как на бомбу. Мамочки. Я хочу проснуться. Пожалуйста. Роман, ты где?

— Но мы нарушим его планы! Мы не позволим ему манипулировать нами. Я нас спасу. Мы уйдем от этого демона туда, где он нас никогда не достанет.

Она ставит контейнер на журнальный столик, открывает его, а там два шприца, уже заряжены лекарством.

— Что это? — вжимаюсь в кресло, голова кружится, в ушах шумит.

— Это наша свобода. Это выход в другой мир, — воодушевлённо заявляет Марина. А мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Она берет один шприц и идет ко мне. Я не знаю, откуда у меня берутся силы, инстинкт самосохранения берет свое. Соскакиваю с кресла, опрокидывая его, пытаясь бежать, но не успеваю сделать и пары шагов, как Марина хватает меня за волосы и швыряет на диван. Больно, в глазах темнеет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Пожалуйста, не надо, — прошу, когда она нависает надо мной.

— Тихо, не бойся, — голос нежный, будто это должно меня успокоить. — Больно не будет. Тебе понравится, тебе станет хорошо и все равно, ты закроешь глаза и уплывёшь в другой мир. Я не оставлю тебя одну, я пойду с тобой.

В груди давит от паники и ужаса. Я не знаю, что у нее в шприце, но это явно меня убьет. Эта сумасшедшая захотела уйти, но почему-то решила прихватить меня с собой.

— Помогите! Помогите! — начинаю вопить во все горло, в надежде на спасение.

Дёргаюсь, машу руками, пытаясь выбить у этой шизофренички шприцы, за что получаю жгучую пощёчину. Боли не чувствую, мне кажется, тело вообще онемело от страха. Все не может так закончиться. Марина приходит в ярость, оскаливается, рычит на меня, как животное. Вдавливает мне в живот колено, впечатывая в диван, хватает за шею, целясь в меня своим чертовым шприцем. Нащупываю в кармане заколку и со всей силы всаживаю ее ей в руку. Женщина дергается, вскрикивает, но не отпускает меня, как я надеялась, а наоборот еще больше сжимает шею. В глазах пляшут звездочки, дыхания не хватает. Все, о чем я думаю, это то, что Роман так и не узнает, что я беременна. Он так хотел этого ребенка. Слёзы сами по себе скатываются из глаз. Вздрагиваю, когда чувствую, как в мое плечо вонзается иголка…

— Пожалуйста, не надо, я беременная, — сознаюсь я, надеюсь на ее сочувствие к ребёнку. Марина вдруг замирает, так и не нажав на поршень, не успев впрыснуть в меня жидкость.

— Что? Это правда? — мне даже кажется, что ее взгляд становится осмысленным, человечным. Быстро киваю, хватаясь за остатки ее разума. Но нет… — Это хорошо. Мы ничего ему не оставим, и этот ребенок уйдет с нами, — опять говорит со мной с нежностью. Мамочка. И ведь я так и не сказала Роману, что люблю его.

Господи, почему я об этом ему не сказала?!

Чего я ждала?

Я уже не двигаюсь, замираю, потому что боюсь, что рука Марины дрогнет, и она вольет в меня отраву.

Всхлипываю, когда слышу, как отпирается дверь. Марина замирает вместе со мной. Шуршание одежды, шаги. Я точно знаю, что это Роман, и меня накрывает слезами облегчения, я уверена, что он меня спасет.

— Лиза? — зовет меня из коридора, еще не видя, что происходит.

— Я здесь! — надрывно отзываюсь.

— Я отъеду? Очень срочно нужно решить личный вопрос.

— Елизавета дома?

— Да, — четко отвечает Мирон. — Я оставлю Дмитрия до вашего приезда.

— Дмитрия… — покачиваюсь в кресле. Это новый охранник, молодой, силы много, а вот насчет ума я не уверен. Мне неспокойно. Совсем неспокойно. Где-то в городе гуляет Марина… Она сбежала из клиники. Это я идиот. Нужно было всё-таки запереть ее где подальше. Я не поступаю так с женщинами. Мне хотелось, чтобы моя бывшая жена всё-таки обрела себя. Были же у нее длительные ремиссии.

Но нет…

Гениальные люди всегда ненормальны. Мало того, что она хорошо пишет картины, как оказалось, в моей бывшей жене живет еще и гениальная актриса. Она сумела обвести вокруг пальца и доктора, и охранника, который уже уволен. Но ситуацию его увольнение не справит.

И черт бы с ней.

Не хочет пользоваться тем, что я даю, пусть гуляет в своих притонах и бредит сколько ей угодно. Но мне неспокойно. Словно я тоже схожу с ума. Паранойя прогрессирует. Я слишком хорошо знаю эту женщину, уйти от меня она никогда не хотела.

— Ладно, — соглашаюсь, сбрасываю звонок. Тру лицо руками. Не могу не отпустить Мирона – почти месяц впахивает без выходных. Он все-таки взрослый мужчина, и у него должна быть личная жизнь.

— Роман, — Валерия привлекает к себе внимание. — Ты слышишь меня?!

Киваю, хотя вообще не соображаю, что она от меня хочет.

— Так вот, если купить эту землю сейчас и заморозить на пару лет, то можно…

— Хватит на сегодня, — не выдерживаю. Встаю с места, надеваю пиджак.

— Роман, а как же…

— Все завтра! — отмахиваюсь я и покидаю кабинет. Валерия никак не комментирует мой уход. И правильно делает. Она слишком много положила на алтарь карьеры, чтобы разрушить все из-за чувств. Уважаю ее решение и силу характера. Железная женщина. Ценный сотрудник.

Ну неспокойно мне и все. Грудь сдавило, дышать трудно. Не доверяю новому охраннику. Хотя я, конечно, больше паранойю, но мне будет гораздо спокойнее дома.

Она плачет без остановки. И цепляется за меня, словно я способен исчезнуть. Это шок, стресс, который Лиза должна выплеснуть. Мы сидим в машине, во дворе. Когда скорая увезла Марину, она была еще жива… Мирон в экстренном порядке снимает все записи с видеокамер, потому что нас всех по-любому привлекут к ответственности.

Лиза не желает возвращаться в квартиру, и я, в принципе, тоже. В моем доме почти закончен ремонт, но туда я тоже не повезу свою беременную жену.

Девочка у меня на коленях, всхлипывает в мою шею и сжимает в ладошках мою рубашку. Меня тоже до сих пор потряхивает. Как только представлю, что моей жене и ребёнку могли нанести вред или убить, кидает в холодный пот.

Глажу Лизу по волосам. Дышу ее запахом и благодарю бога – или кто там наверху – за то, что в данный момент моя девочка рядом.

— Почему ты не сообщила мне о беременности? — пытаюсь отвлечь нас на позитивные новости. Если отмести весь ужас, который с нами произошёл, то я безумно рад, что стану отцом, и мать моего ребёнка именно эта девочка. Дорогая мне девочка. Очень дорогая, настолько, что если бы история обернулась иначе, я бы вколол в себя любую дрянь, чтобы спасти Елизавету. Благородство? Нет. Скорее, спасение жизни еще молодой девочки и собственного ребёнка.

— Я хотела убедиться точно. Положительные тесты – еще не гарантия. Сегодня доктор подтвердил… — всхлипывает мне в шею и жмётся ко мне, как замерзший котёнок. Мне уже легче дышится. Именно сегодня я понял, как она мне необходима.

— Спасибо, — обхватываю Лизу за подбородок, целую опухшие соленые губы.

— Ты! — вдруг взрывается она и ударяет ладонями по моей груди. — Ты воткнул в себя этот шприц!

Все, опять плачет.

— Другого выхода не было. Я должен был убрать тебя из-под удара, — перехватываю ладони, целую по очереди.

— Я так испугалась за тебя, — опять прижимается ко мне.

— Ты могла бы стать очень богатой вдовой, — пытаюсь пошутить. С чувством юмора у меня тоже плохо, потому что Лизу не отпускает, она стискивает мою рубашку и рыдает взахлеб.

— Я люблю тебя! Тебя! — всхлипывает она. — И никакие деньги мне этого не заменят! — опять на эмоциях ударяет меня по груди. А у меня в груди разливается столько нерастраченной нежности к этой девочке, что накрывает с головой.

— Тише, тише, все закончилось, — шепчу ей в волосы в желании успокоить. — Хватит, все позади. Я больше не допущу ничего подобного. Тебе нельзя так нервничать, моя маленькая девочка. — Но ее слезы льются потоком, заливая мою рубашку. С психологической точки зрения это даже хорошо, что Лиза выплёскивает все сейчас, а не замыкается в себе, но я уже всерьез переживаю за ее здоровье. — Лиза! — зарываюсь в ее волосы, отрываю от себя и впиваюсь в мокрые от слез губы, целую, долго, не позволяя вздохнуть. Голова кружится. Не самый лучший момент, но нам так надо сейчас. Нужно выдохнуть и отпустить этот день. И мне уже плевать, где мы. Машина у меня большая, салон просторный, окна тонированные.

Расстёгиваю ее блузку, нетерпеливо отрывая последние пуговки. И, как ни странно, девочка быстро отзывается, отдаваясь мне. Вот так, моя хорошая, потеряй голову, отключи разум. Пока зацеловываю ее шею, оставляя засосы, она дрожащими руками пытается расстегнуть мою рубашку.

— К черту церемонии, отрывай пуговицы, детка, — хрипло шепчу я. Во мне еще столько адреналина после стресса, что меня начинает потряхивать от нетерпения. А с ней нужно сейчас нежно и аккуратно. Пытаюсь тормознуть всплеск тестостерона, но выходит плохо. Да! Моя жена тоже не против, дёргает рубашку, вытаскивая полы из брюк, одновременно отрывая пуговицы к чертовой матери. И царапает мою грудь, откидывается, позволяя мне покрывать нежными укусами ее грудь через тонкий бюстгальтер. Такая открытая сейчас, настоящая, моя.

Расстёгиваю мешающий бюстгальтер, отшвыриваю его на сиденье, пальцами ласкаю грудь, чувствуя, как твердеют соски, а сам кусаю Лизу за нижнюю губу и тут же зализываю языком укус. Ловлю губами ее стоны из приоткрытых губ, опускаю ладони на ее бедра, сжимаю, теснее прижимая к члену, чтобы почувствовала мое возбуждение и то, что я на грани. Ей сегодня ничего не нужно объяснять и подсказывать, моя девочка понимает все без слов, привстает, помогая стащить с нее брюки, сама пытается расстегнуть мой ремень, пока я набрасываюсь на ее грудь, терзая, лаская языком, всасывая соски.

Откидываю ее ладони, сам расстёгиваю брюки, освобождая член. Втягиваю воздух со свистом, когда Лиза обхватывает его и раскрывает головку, сжимает, растирая капли смазки. Да, моя супруга научилась улавливать мое настроение. Самый лучший антистресс – это горячий секс. Направляешь энергию в горячий трах, и дышать становится легче. А если это происходит с любимой женщиной, то эффект гораздо больше. Особенно когда чуть не потерял ее. И теперь нужно почувствовать, что она жива и она со мной.

— Иди сюда, — отодвигаю трусики, приподнимаю девочку и сажаю на себя. Только чуть-чуть, совсем немного. Хотя тело горит и рвется вдавиться до самого конца. Но Лиза ждет ребенка, и теперь я не рискну так сделать. — Тихо, опускайся медленно, — обхватываю талию, давлю, медленно опуская ее на себя. С хриплым стоном вхожу до конца и сжимаю ее талию, чтобы не двигалась.

Прикасаюсь к ее невыносимо сладким губам, но не целую, дышу. Тесно, мокро, горячо. Невыносимо…

— Рома… — меня давно так никто не называл. Да я бы и не позволил, но из уст Лизы звучит очень сладко. Ее глаза затуманены, губы подрагивают, дыхание сбивается. Девочка пытается двигаться, но я стискиваю ее бедра, наверное, причиняя боль. Я словно мазохист хочу зависнуть в этом моменте на грани, когда мы – одно целое, и мучительно глотать этот момент большими дозами.

— Тихо, не двигайся, — целую, пожирая ее рот, останавливаюсь и уже языком ласкаю измученные мной губы. Оттягиваю ее голову за волосы, целую шею, сокращаясь от каждого ее нетерпеливого стона. — Моя девочка, моя жена, моя… — хрипло шепчу я, словно в бреду. Обнажаюсь перед ней полностью. — Спасибо, что пробила меня настолько, что я чувствую себя живым.

— Рома, — уже со стоном сама впивается, целует меня, подрагивая, зарываясь пальчиками в мои волосы на затылке.

Начинаю двигаться, медленно. Трусь щекой об ее щеку, хрипло дышу в ее ушко. Приподнимаю ее бедра и опускаю, насаживая на себя, задавая нужный темп, чтобы взлететь вместе куда-то очень высоко, обжечься и сгореть. Двигаемся уже давно где-то на грани оргазма. Нереально хорошо. Этот больше чем секс, это нечто очень глубокое и острое, то, чего я никогда не испытывал, и то, что мне хочется глотать снова и снова, словно завтра не наступит никогда. Она все-таки добилась своего. Я у ног этой маленькой женщины.

Отстраняю Лизу немного от себя, смотря, как дрожит, как закатывает глаза и стонет, распахивая губы. Так красиво кончает, рассыпаясь в моих руках. Утаскивая меня за собой, заставляя хрипеть и содрогаться, изливаясь до конца…

***