«Валять Ваньку», «гол как сокол», «вверх тормашками», «сбить с панталыку»… Все эти выражения мы воспринимаем целиком, как давно знакомых людей. Вот сосед снизу, вот соседка сверху, а вот вечная старушка со своими дворнягами на поводке. Мы узнаем их издалека и сразу, но спроси о цвете глаз или откуда они родом – не ответим. То же и с выражениями (они же фразеологизмы, они же устойчивые обороты). Кто такие тормашки или панталык, с которого почему-то сбивают? За что бьют баклуши? Зачем фанере летать над Парижем, а вилам писать по воде?

Игра «Тормашки и компания» откроет вам все эти тайны. В нее можно играть с друзьями, за семейным столом, с попутчиками в поезде, с детьми на даче. Да где угодно и с кем угодно – скучно не будет никому.

Существовало гадание – в воду бросали камешки и по тому, как расходились круги, предсказывали будущее. Видимо, сбывалось редко.

Есть и другая версия. Вилами звались мифические существа вроде русалок, славянские родственницы европейских виллис – невест, умерших до свадьбы, которые караулят на кладбищах припозднившихся молодых людей и затанцовывают их до смерти. Наши речные вилы тоже любили покуражиться над людьми, загипнотизировать, заманить в камыши и там защекотать. Но еще любили пророчествовать и свои откровения писали на воде. Само собой, прочесть их мало кому удавалось.

Соответственно оратай (ратай) – пахарь, орать – пахать, а орава (представьте себе!) – взаимовыручка во время страды, работа сообща в поле. Пахари постоянно перекликались или пели каждый своё. Над пашней вразнобой звучали голоса, и особых усилий от языка не требовалось, чтобы превратить слово про этот вид коллективного труда в слово про шумную беспорядочную толпу.

Без помощника крестьянину в поле вообще было трудно – надо же и лошадь вести, и на рало налегать. Так родилась поговорка «один в поле не ратай». Потом ратай переоделся в ратника, народного ополченца, который в случае нужды перековывал на меч свое рало и шел защищать родину, а защитив, возвращался домой и вновь переделывал меч в соху. А от ратника полшага и до воина, который в одиночку в чистом поле тоже немного навоюет.

А до – предлог родительного падежа, потихоньку слившийся со словом и коварно лишивший его самостоятельности (как и в «утлый» – ветхий, с дырами в дне). Эта беспаспортная мелюзга – предлоги и частицы – нередко так действуют. Вотрутся в доверие какому-нибудь хорошему слову, пропишутся на его территории, вцепятся в него мертвой хваткой – глядь! – хорошего слова уже нет и в помине.

Таким образом навсегда исчезли из языка уклюжий (ловкий, стройный), льзя (легко, удобно, дозволено), лепо (хорошо, прилично), взрачный (видный, красивый), ряха (модница, чистюля), дотепа (смекалистый, сообразительный).

«Кромешный» – калька с древнегреческого eksoteros (крайний, тот, кто за чертой понимаемого мира). В XVI веке «кромешниками», по нынешнему – «беспредельщиками», народ окрестил опричников Ивана Грозного. Это были профессиональные палачи и каратели, которые имели право убивать без суда и следствия во славу царя. И вовсю этим правом пользовались, и даже для людей средневековья, не избалованных гуманизмом, их жестокость была за гранью понимания.

А еще раньше кромешниками на Руси называли нечистых духов, которые селились в доме и превращали хозяев в пьяниц, картежников, драчунов, то есть выталкивали за границы нормальной жизни. Кромешников было всегда трое – отец Кроменик, мать Луканка и сынок Недобрик. Такая семейка безобразников и провокаторов.

Ею купцы отмеряли товар. У каждого купца имелся собственный аршин и, понятно, что длина линейки не соблюдалась и зависела от честности владельца. Отсюда выражение – «мерять на свой аршин».

Царь Алексей Михайлович, чтобы «отвратить обман», ввел «казенный аршин» – деревянную линейку, на концах которой клепались металлические наконечники с государственным клеймом. И продавал их очень дорого – по 60 или по 70 копеек. Недовольные купцы попытались даже бунтовать, но их быстро утихомирили. В переводе с тюркского «аршин» – локоть.

Сленг торговцев скотом, который считали по головам. Родственники баша – «башлык» (головной убор), «башмак» – ступня, такая своеобразная «голова ноги», «башибузук» – турецкий конник, где баши – все та же голова, а «бозук» – бешеный. Турецкие воины и пешие были те еще головорезы и в прямом, и в переносном смысле слова. Но от них можно было хотя бы убежать. А при встрече с башибузуком шансы на спасение равнялись нулю. Страшные люди! Неудивительно, что постепенно слово «башибузук» стало означать – разбойник.

Вообще-то «без руля и без ветрил» – строчка из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон»:

Выражение стало крылатым благодаря опере Антона Рубинштейна «Демон» (первая постановка состоялась 13 января 1875 г.). А уж когда эту «песнь Демона» начал то и дело исполнять великий Федор Шаляпина, цитата и вовсе зажила полноценной народной жизнью.

Кстати, отсюда – «зенки». Удивительно: слово всего-то «переобуло» суффикс, и – нате вам! – из поэтичного сделалось просторечным, если не сказать воровским. Впрочем, с обувью всегда так: даже влюбленный принц без примерки хрустального башмачка не мог опознать в простолюдинке в валенках прекрасную незнакомку с бала. Да что суффикс! Один звук в корне способен на такие же превращения. Тот же глаз, названный «оком», может быть, например, у циклопа или другого монстра, а очи – только у красавицы или красавца.

Само выражение попало к нам аж из Ветхого Завета, где говорится, что Господь опекал еврейский народ «как зеницу ока».

В них стучали, обходя ночные улицы, городские сторожа. Занятие нехитрое, не требовало особых умений, а только присутствия на службе. Есть еще две версии. Первая – баклушами называли в Поволжье мелкие озерца. Рыбу туда заносило в половодье, а когда наступала зима, ей в них не хватало кислорода, и стоило пробить полынью, она сама выпрыгивала в руки рыбаков.

По второй версии баклуши – это заготовки для деревянных ложек, простейшая работа, с которой справлялся и ребенок. Выбирайте любую, все хороши.

Или точнее «тормоса» – так в старину называли железные полосы под полозом на санях. Они снижали скорость при спуске с горы. Саням перевернуться – пара пустяков. Перевернулись – и вот они уже вверх этими самыми тормосами, будущими загадочными для нас тормашками и понятными нам «тормозами».

Правда, у Даля другое мнение: он считает, что «тормашки» – это ноги, а их папа – глагол «тормошить», который в некоторых белорусских диалектах даже расшифровывается как «попинать ногами». С Далем спорить трудно, но и соглашаться не обязательно.

Есть и другой ажур, который все в той же Франции означал «сетчатый, пропускающий свет», а у нас, покрутившись среди ювелиров и галантерейщиков, принарядился в лестный дополнительный смысл, а именно – «изящный, тонкий, узорный». Отличить один от другого нетрудно. Ажур сетчатый русский язык принял в семью свободным прилагательным – «ажурные чулки, ажурная ограда и т. д.». Ажур бухгалтерский пожизненно заключен во фразеологизм.

Бревно и впрямь было голым – ни коры, ни веток, ни плодов, но мощным. Это-то и смущает, потому что не рифмуется с «сирым и нищим». А может все-таки «гол как сукол»?

Сукол – пара кольев, которыми поддерживали полевые плетни, защищающие посевы от зверья и соседей. Осенью непрочные ограды разрушались, и торчащие почерневшие суколы выглядели тоскливо и убого. Но ни над той, ни над другой версией гордая птица и близко не кружит. А вот что точно названо в честь нее, так это «сокольня» – будка-сортир на волжских судах, которая крепилась на борт и свисала над водой, так же как свисали над крепостными рвами туалеты европейских замков. Видимо, из-за позы, которую вынуждены были принимать посетители сокольни.

В старину «сохой» называли и нехитрое орудие пахаря (он же сохарь) из мощной раздвоенной ветки дерева, и крупный земельный надел (от трех до шестидесяти дворов) и налог, который сошные люди (вольные крестьяне) платили за него в казну. Доля в сохе у всех была разной. «Мелкая сошка» – это и доля с гулькин нос, а заодно и ее владелец. Такой перенос. Метонимия по-научному.

К XVIII веку сошные крестьяне стали государевыми, но определение не исчезло. Оно перекинулось на помещичью мелюзгу типа однодворцев, а с нее на старорежимный офисный планктон. Двоюродные братья и сестры сошки – посох, сук, сохатый.

Ее закопал, вместо того чтобы пустить в оборот или хотя бы обеспечить азбуками всех тамошних буратин, один библейский персонаж. Как талант из оборотного капитала сделался врожденным даром? Не бином Ньютона – капитал, как и дар, лишь завидный ресурс, аванс, которым можно распорядиться с умом, а можно попусту растранжирить.

Любопытно, что наименования денежных единиц нередко становились родителями слов, порвавших после эмиграции в Россию с ними всякие связи. Так сольдо родило солдата (контрактник, получающий жалование). А газета – дочь той же сольдовой «двушки», фиксированной платы за бульварную прессу в Венеции XVI века.

Когда-то существовал и глагол «бекренить» – гнуть, то есть сворачивать набок, делать кособоким. Сейчас он исчез. Зато никуда не делись «крен», «крениться» и тверская деревня Бекрень, растянутая вдоль правой стороны одной-единственной улицы. Тамошние жители настаивают, что деревня названа в честь барина Ивана Дмитриевича Башмакова, контуженного в 1758 году в сражении под Кюстрином во время Семилетней войны. Его шапка всегда была сдвинута на одно, видимо оглохшее, ухо, чтобы лучше слышать здоровым, то есть на бекрень.

Кто больше добыл, тот и победитель. В XIX веке в бирюльки увлеченно играли и в хижинах, и во дворцах. Например, Николай I был страстный поклонник бирюлек. Только в хижинах горка делалась из соломинок, а во дворцах из крохотных игрушек, выточенных из дерева или слоновой кости.

Коробочки бирюлек продавали в кондитерских вместе с шоколадными наборами. Очень грамотный маркетинговый ход. Выуживать предметы – забава нервная, азартная, партию не закончили – а от конфет уже одни обертки. Почему же игра стала синонимом безделья? Потому что среди взрослых было полно бирюлькоманов, которые, вместо того чтобы овес сеять или государством управлять, играли в эти самые бирюльки.

Кстати, вежды – глаза. Дописьменные предки чего не видели, того и не ведали. Невежда, по сути, слепец. Может, и бельмо – родня бельмесу? В загадке «Кривой бельмес под горшок залез» бельмесом народ обозвал ухват. За что – непонятно. Ухват не только помогал с горшками управляться, но и обладал разными магическими способностями – облегчать роды, защищать от злых духов и т. д. Полезная вещь! Но вот поди ж ты…

В храме богини Весты было тайное отделение, где поддерживался вечный огонь и хранились государственные Пенаты, главнейшие святыни Рима, его обереги. Считалось, что их привез Эней из Трои. Что они собой представляли, знали только жрецы и весталки.

Пенаты простых смертных были кем-то вроде наших домовых. Они жили в шкафчике над очагом и сторожили не государство, а продукты (penus – «кладовая») и пеклись о благополучии семьи. Их забирали с собой на новое место. Где они – там и родной дом. Возвращаться домой – возвращаться к родным пенатам. И наоборот. А если «Пенаты» с большой буквы и в кавычках – то это уже не про богов, а про усадьбу художника Репина, побывать в которой надо непременно. Там хорошо.

Лапти выручали русского крестьянина вплоть до 1930-х годов: они обходились почти в 100 раз дешевле сапог и другой кожаной обуви. Самые знатные лапти получались из луба (волокнистой внутренней части коры) молодой липы. Ради одной пары лаптей надо было снять кору с 3–4 деревьев. Отсюда выражение «ободрать как липку».

Для работы годились только ровные полосы («строки») не короче двух метров и шириной примерно с большой палец. Вот почему не всякое лыко в строку. Чем больше строк, тем труднее работать, но тем изящнее и плотнее выходит обувка. Лаптеплетение осваивали с малолетства, и любой взрослый мужчина мог запросто, не глядя, сплести лапоть, и ему надо было здорово напиться, чтобы «не вязать лыка».

Записи на ней выцарапывали, и это был не список продуктов или дни рождения домочадцев, а, в основном, долги. Не исключено, что выражение «остаться с носом» – вторая часть этого марлезонского балета: должник не расплатился, и у кредитора остались лишь зарубки – на дощечке, в памяти и в душе.

Но возможно, что эти два носа друг другу никто. И второй нос, с которым остаются, – не дощечка, а синоним взятки. На Руси принято задабривать чиновников подношениями. Взял – похлопочет и поспособствует. Не взял – пойдет проситель со своим «носом» восвояси. Или к другому чиновнику.

Когда-то оно означало плодородные поля, а в церковном языке даже рай. Но со словами все как с людьми. С возрастом у них может до неузнаваемости поменяться внешность, испортиться характер и поведение. Иногда по непонятным причинам, иногда – по очевидным.

У превращения райского сада в притон есть оправдание – на Руси хмельные напитки гнали из зерна, выращивать виноград не позволял климат. Потому и «зелено вино», и «зеленый змий» (змий – последний привет все из того же райского сада). А где пьянство, там и грехи в ассортименте.

Оно и понятно: античное копье – это вам не кружевной зонтик от солнца, таскать его и метать могли только крепыши с косой саженью в плечах. Издалека они напоминали конкретную геометрическую фигуру. Какую? Правильно, квадрат. Когда такой кодрат-квадрат пронзал кого-то своим копьем, это очень смахивало на тот самый апоплексический удар. Точнее, наоборот.

Народное же толкование связывает выражение с Кондратием Булавиным, донским атаманом, который, внезапно напав, уничтожил отряд князя Долгорукого в 1707 г. Правда, фразеологизм существовал задолго до Булавинского восстания. Но народная этимология такими пустяками не заморачивается. И кстати, нигде в мире, кроме России, имя Кондратий не прижилось.

На чужеземца, который с мечом к нам пришел, на помещика, который слишком жесток, жаден или придирчив, и на прочих недобрых людей. Это у пролетариата основное оружие – булыжник. У русского же мужика – рогатина да вилы. Между прочим, вилы кое-где тем же рожном и звались.

А вот в восклицании «какого рожна!», скорее всего, поминается не оружие, а черт – существо одновременно и рогатое, и с вилами или кочергой подмышкой. Свой рожон есть и в Библии. Там это палка погонщика волов.

На заре христианства язычники перед крещением должны были окончить что-то вроде трехгодичной воскресной школы, где им объясняли, на что и зачем они подписываются. Обучение называлось «оглашением» или «катехизацией», а сами ученики – оглашенными.

Естественно, уже во время обучения будущим рабам божьим вменялась в обязанность блюсти заповеди и вообще не бедокурить. Тот из оглашенных, кто не выдерживал и оступался, во-первых, начинал всю подготовку к таинству заново, во-вторых, публично каялся – посыпал голову пеплом и громко во всеуслышание перечислял свои прегрешения.

Владимир Даль был трудолюбивым фальсификатором. По мнению британских ученых, в его «Толковом словаре живого великорусского языка» около трети слов ни разу не живые и не великорусские, а плод авторской лингвистической фантазии. Даль был сыном датчанина и немки с французскими корнями: и он вырос, как часто случается в «импортных» семьях, ревностным русофилом и еврофобом. К концу своей многогранной жизни Даль заслужил облик то ли древнерусского кудесника, любимца богов, то ли древнерусского монаха-летописца. Само собой, Владимира Ивановича раздражали всякие там залётные «горизонты», «абажуры», «пенсне», так же как его идейных потомков раздражают сегодня пришлые «манагеры», «презентации», «окешивания», а предшественников – «фрукты», «суп» или «галоши».

Но сражаться с инородцами Даль предпочитал не врукопашную, а исподволь, не афишируя свои опыты словотворчества и даже публично возмущаясь, если его подозревали в таковых. Отцовство он признал только в отношении слова «ловкосилия» (оно же «гимнастика»): видимо, Даль надеялся, что все другие его искусно состаренные неологизмы, например, «дикообразность» (барокко), «умословие» (диалектика), «тождеслов» (синоним) и иже с ними, легко сойдут за исконные, из народных недр добытые, на деревенских покосах-завалинках услышанные. А русский язык, так горячо любимый Владимиром Ивановичем, не затруднится с выбором, какое слово усыновить, а какое – депортировать. Ни одно из придуманных Далем слов не прижилось, сколько бы их на самом деле ни было.

Но вот что любопытно: Александр Сергеевич Пушкин всего лишь единственный раз отважился на словотворчество. Он заменил в стихотворении «Трусоват был Ваня бедный» старинного волколака (обортня), чем-то ему не угодившего, на вурдалака, заодно вместе с лексической оболочкой поменяв бывшему волколаку и специализацию: теперь этот монстр не превращался в волка, а лакомился человеческой кровью, как его зарубежные коллеги-вампиры. И язык с Александром Сергеевичем тут же согласился, принял вурдалака как родного, а о волколаке больше никогда и не вспоминал.

НУ ЧТО – ОТДОХНУЛИ? ТОГДА – ПРОДОЛЖИМ.

И хотя сам оборот родился среди образованных людей, в народной гуще он ощущается вполне своим.

У мягкой ласковой сурдинки есть суровый старший брат – абсурд (чушь, нелепость). «Ab surdus» – по-латыни «от глухоты». Очевидно, что это синоним непонимания. Когда кто-то кого-то недослушал, а поэтому и не расслышал.

Еще одно «родственное» сурдинке однокоренное слово – «сурдоперевод», параллельный перевод наговариваемого текста, предназначенный для плохо слышащих людей.

Это разведенный в воде порошок сурьмы, запрещенный – и правильно! – 1556 году Французским парламентом. Не зря же в родне у антимонии латинское «противозаконие». Лекарств с сурьмой в ту пору изготавливали вдоволь, эскулапы охотно их выписывали, пациенты охотно глотали, а аптеки охотно богатели.

Кому понравится, когда тебя вдруг лишили верного дохода от продажи, пусть даже отравы? Европа уже тогда знала толк в сутяжничестве. Аптекари судились с высшим законодательным органом страны сто лет и – выиграли. Это был самый долгий судебный процесс за всю историю человечества.

Ключевое слово здесь – «некрашеная». То есть и сермяжные рубахи, и сермяжная правда – безыскусные, бедняцкие. За ней-то, за сермяжной правдой, и ходила в народ русская интеллигенция.

То ли эти поиски, то ли старорежимную интеллигенцию, то ли саму правду или же всех оптом высмеяли в «Золотом теленке» Ильф и Петров, когда выпоротый соседями Лоханкин говорит о произведенной над ним экзекуции, что «может быть, именно в этом великая сермяжная правда». А Бендер задумчиво повторяет: «Сермяжная? Она же посконная, домотканая и кондовая? Так, так». Вроде ничего обидного, но с тех пор выражение без иронии не звучит. Вот она – волшебная сила искусства!

Владимир Даль откопал в янтаре диалектов словечко «кулиги» (ласково «кулижки»,) которое чего только не значило – эти самые островки в топи, стаю птиц, выкорчеванный под пашню дремучий лес.

Потом слово «кулиги» затерялось, уже непонятные кулижки трансформировались в «кулички» – пасхальные караваи, что тоже не лишено смысла: черт и кулички – вещи несовместные. Угла, где б они встречались на земле, не сыскать.

Академик Лихачев знал про кулиги, а еще про то, что на Куликовом поле никаких птиц отряда ржанкообразных (они же кулики) никогда не водилось. Из чего заключил: как бы ни хотелось, чтобы название луга, где мы, наконец, свергли иго, было еще и символично (птицы – это свобода), но оно – лишь весьма удаленное, расчищенное от леса место.

Иван Грозный любил наказывать бояр, возя их по городу, посаженными задом наперед на лошадь, в вывернутыми наизнанку платье и воротнике. Он у них был съемным, здорово смахивал на шейный ортопедический каркас и гордо звался «козырем». Вещь была статусная (не всякий имел право прицепить) и дорогая – парча, бархат, изумруды-яхонты.

Обладатель такого воротника руки кому ни попадя не подавал, не кивал, не кланялся, да и в добровольном жестком ошейнике не очень-то покиваешь-покланяешься. Отсюда – «ходить козырем, козырять чем-то», то есть важничать, гордиться. Вытолкать вельможу на люди в вывернутом воротнике – уже и без катанья на кляче хватило бы для нестерпимого позора. Такого, что через столетия сохранилось и выражение, и примета: надел что-то «шиворот-навыворот» – к слезам.

Когда-то никаких цифр на картах не было. Достоинство устанавливалось по количеству знаков, они же – очки. Семь сердечек – семерка червей, семь ромбиков – семерка бубен. Шулера придумали и виртуозно владели техникой пририсовывания очков: липком (специальный клей) смазывалась карта в нужном месте и через трафарет нужной масти втирался порошок нужного цвета. Хоп! – и пятерка превратилась в шестерку, шулер сгребает в мешок выигрыш. Обчищенная жертва возвращается в дешевый номер, быстро строчит какую-нибудь нетленку, например роман «Игрок», получает гонорар, разыскивает давешнего пройдоху, за час-другой все спускает, и опять – за письменный стол. На радость русской литературе.

К концу XIX века на картах появились цифры, и с «втиранием очков» было покончено.

В церковных текстах она зовется «плевела». Помните? «Отделить зерна от плевел», то есть важное от неважного. Наш праязык аранжировал слово по-своему («полова»), расшифровал как «сорняк» и придумал глагол «прополоть».

Кстати, целиком фразеологизм звучит так – «старого воробья на мякине не проведешь». Причем тут воробей? А притом что хлебные поля – его главная кормушка. И, хотя у воробья глаз устроен так, что весь мир видится ему в розовом свете, уж зерна от трухи он отличит. Но свой хлеб птица клюет не зря. В чем и убедились китайцы. В 1958 году они уничтожили воробьев, и результатом стал страшный голод – весь урожай сожрали саранча и гусеницы.

А их профессиональную деятельность – татьбой. Где-то к XIII веку «тать» пробрался в церковь. Прирос еще одним корнем и зазвучал торжественно – «святотатство». Поначалу за словом скрывалась всего лишь кража церковного имущества, грозный смысл «богохульство» подтянулся позднее.

Само слово «тать» давным-давно сгинуло, а его прародитель, древний, как воды Ганга, глагол «таи» (скрывать) жив, здоров и невредим, как и его личные дети – таить, тайна. Между прочим, один из зарубежных родственников нашего татя – древнеирландский «taid» (вор). К знаменитому порошку он, конечно, никакого отношения не имеет, но совпадения – штука таинственная, как и вопросы крови.

Ею вышивали богатые одежды, церковные ризы, офицерские эполеты. Изготавливалась она так: из раскаленного металла клещами тянули проволоку. Снова нагревали, снова тянули, нагревали, тянули до превращения в тончайшую нить. Занятие долгое, нудное, не для слабонервных.

Но, несмотря на дороговизну канители из-за трудоемкости процесса, ее караванами вывозили в Китай, Индию, Турцию, Египет. И канительные мастерские процветали до тех пор, пока французы не придумали машину и не завалили рынок дешевой нитью. Тогда и наши канительщики отложили клещи и обзавелись станками. Ручной вытяжки канитель канула в лету, сохранившись лишь в музейных экспонатах и живом великорусском языке.

Кровная родня слову глагол «марать» – пачкать. А с предлогом «с» он обозначал обратный процесс – убирать, наводить порядок. И отдавать карточные долги, которые игроки XIX века записывали на доске мелом, а при погашении – стирали (смарывали). Есть и другие гипотезы. Одна, что «смарка» – деревянная дощечка, что-то типа блокнота или ежедневника. Чтобы стереть записи, нужно было снять слой дерева ножом или специальной бумагой. Когда дощечка приходила в негодность, говорили – «пошла на смарку». Вторая гипотеза, что «насмарку» – это слэнг чертежников.

Обе гипотезы – так себе. Но пусть будут – люди старались, придумывали…

От старинного «чепа», постепенно превратившегося в «щепу». А молоть щепки, согласитесь, и впрямь бессмысленное занятие. Но тогда получается, что «чепуха на постном масле» – это жареные щепки, а жарить щепки еще глупее, чем молоть. Вот уж чепуха так чепуха. Хотя… почему бы и нет? На первое – каша из топора, на второе – поджарка из щепок.

Но если поверить одиноким догадкам, что чепуха здесь – каша из стружек репы, сдобренная по нищете не сливочным маслом, недоступным беднякам, а льняным или конопляным, тогда все более или менее логично. В XVIII веке репу вытеснил картофель, а выражение никто не вытеснил, потому что в русском языке всему места хватит.

С ней вышел однажды на сцену итальянский комик XIX века Бианконелли. Он всегда появлялся с каким-нибудь реквизитом – то с зонтиком, то со шляпой, то с книгой. Его фишкой было остроумное обыгрывание предметов.

Но пантомиму с фиаско публика освистала. Взбешенный клоун грохнул бутыль оземь с криком: «Это ты, фиаско, виновата!». И вдруг зал наконец-то расхохотался и зааплодировал. Реплика тут же сделалась мемом, а к провальным выступлениям актеров прицепился ярлык «фиаско Бианконелли». Со временем имя комика забылось и утратилось, а значение выражения расширилось. Оно стало означать любой неожиданный срыв на пути к цели, проигрыш, крах надежд.

Он был яростным противником опричнины, с ее массовым террором и узаконенным бандитизмом. Митрополит осмеливался и наедине, и прилюдно укорять царя и чуть ли не обзывать разбойником. Да еще и грозил ему божьей карой: «В самых языческих царствах есть закон и милосердие к людям – а в России нет их! Везде грабежи и убийства совершаются именем царским! Как предстанешь на суд Его?»

Филипп забрасывал царя посланиями с мольбами распустить опричнину, которые Иван и именовал презрительно «филькиными грамотами» (отсюда, заметим, и «простофиля»). А когда нытье неугомонного митрополита окончательно надоело – попросту велел придушить его.

Помните картину Репина «Бурлаки на Волге»? Очевидно, что в упряжке все, кроме первого, тянут свою лямку с трудом. Хотя на нем как на вожаке основная нагрузка. Но на место «большой шишки» и выбирался самый крупный и мощный человек. А еще он должен был знать много песен и иметь луженую глотку, чтобы пением задавать ритм и подбадривать сотоварищей.

Таких богатырей, способных без устали тащить против течения пароходы и баржи, да еще и с песней, ценили и уважали. За ними гонялись наниматели, их миска всегда наполнялась до краев. Они, безусловно, были важными персонами.

Между прочим Репин слегка приукрасил реальность – его бурлаки тянут бечеву по ровному берегу. Прямо курортный пляж. Но ни от кустов, ни от камней бечевник (так называлась бурлацкая тропа) никто не расчищал. Запретили бурлацкий труд только в 1929 году.

В 1908 году Огюст Фаньер, совершая показательный полет над Парижем, врезался в Эйфелеву башню и погиб. После чего газета «Искра» написала, что «царский режим летит к своей гибели так же быстро, как г-н Фаньер над Парижем».

Русский человек ни с каким Фаньером знаком не был, зато о клееной фанере знал не понаслышке – это был копеечный шпон, из которого лепили почтовые ящики, чемоданы и яичную тару. И превратил одушевленного французского авиатора в неодушевленный столярный материал.

Намного больше общих корней у тонких листов древесины с той фанерой, под которую поют реже зарубежные и чаще родные поп-звезды. И там и там – имитация, и то и то – дешево и фальшиво.

На самой плохонькой колокольне всегда имелся целый колокольный оркестр, от звонких невеличек до басовых великанов, которые и звались «тяжкими». Они могли весить десятки тонн, не всякий звонарь с ними справлялся. Вот в них и били, оповещая о чем-то чрезвычайном. Как правило, о каком-то бедствии. Видимо, постепенно в народном сознании причина и следствие поменялись местами.

Есть и другие версии. Одна – что на долгом пути внутри веков потерялось слово «грехи». И у истоков выражение звучало так – «пуститься во все тяжкие грехи». Другое, что «тяжкие» – они же «нелегкие», они же нечистая сила («куда тебя нелегкая понесла»). Но колокола – убедительней.

Не иметь кола – не иметь пашни. Не иметь двора – не иметь своего дома, жить «в людях» (двор – крестьянская изба со всеми хозяйственными пристройками). Выражение употреблялось для обозначения вовсе не оборванца-бомжа, не бродяги, а наемного работника, батрака или ремесленника, ютящегося в съемном углу.

Когда-то поговорка была длиннее «ни кола, ни двора, ни куриного пера, ни милого живота». Живот здесь ни разу не часть тела, а какая-нибудь домашняя скотина – корова или лошадь. И правда: откуда им взяться у тогдашнего гастарбайтера? Да и зачем они ему…

Наш язык взял лишь слово для творческой бедняцкой стряпни – крошева из объедков. Бурлаки окрестили кавардаком пшенный суп с мелкой рыбешкой, оренбуржцы – жареную картошку с луком и рубленым мясом, туляки – капустную солянку с толчеными сухарями. На Руси всегда были неравнодушны к любым блюдам с многочисленным и подвижным составом ингредиентов и охотно их национализировали: винегрет, оливье, селедка под шубой.

После мешанины кавардака желудок частенько устраивал бучу, которую тоже стали называть кавардаком. А от неразберихи в животе до любого вида хаоса рукой подать.

Он сидел под окнами богатого брата и питался крошками с его стола. Потом оба умерли и поменялись местами. Богач теперь страдал в аду, нищий блаженствовал в раю.

На Руси притча превратилась в жалобную песню, которую распевали, выпрашивая милостыню, профессиональные побирушки. Ко всем прочим несчастьям ветхозаветный Лазарь был болен проказой, и сначала в средневековье приюты для прокаженных стали называть «лазареты», а потом – военные госпитали.

Есть еще один фразеологизм, в котором упоминается это имя. «Сделать что-то наобум лазаря», то есть наугад, на авось, не думая. Тут совсем просто. «Лазарь» с древнееврейского – «бог помог», и «наобум лазаря» по сути – совершить какой-то рискованный поступок, надеясь только на божью помощь.

Их задача – сутками неподвижно лежать в засадах, сканировать из потайных мест окрестности, пробираться во вражеский тыл. И все это проделывать по-змеиному, не отрывая тела от земли.

Такое не каждому по силам, особенно, когда под тобой не травушка-муравушка, а холодная вода, раскаленные камни, мерзлая почва, болотная жижа, над тобой – гнус, палящее солнце и прочие дары природы. Но абы кого в пластуны не брали, сюда попадали матерые вояки, обладающие дьявольским терпением, сноровкой, выносливостью, отменным здоровьем и умением сливаться с ландшафтом.

Пластунские дивизии участвовали во всех крупных войнах последних трех столетий, в том числе в Великой Отечественной. Фашисты называли их «Сталинские головорезы». Видимо, было за что.

В Афинах в VII веке до нашей эры он собрал и записал все тамошние законы. Самым частым наказанием в них была смертная казнь. Подобрал ли колосок на чужом поле, посмеялся ли над многочисленными богами, увел ли у соседа осла – добро пожаловать на плаху. Звучит немилосердно. Но до Дракона афинские граждане творили расправу над обидчиками кому как захочется, самозабвенно предавались кровной мести и их самосуд вряд ли отличался гуманностью. Дракон же усмирил родоплеменную стихию и создал первый в истории черновой вариант правового государства.

Между прочим, народ его уважал настолько, что, когда однажды Дракон появился в театре, с восторженными криками закидал его плащами. Под которыми законодатель и задохнулся.

Но есть версия и про коктебельскую бухту, неубедительная, зато занятная: однажды поэт Максимилиан Волошин, катаясь с друзьями на лодках по морю, заметил уютную бухточку и предложил дать ей имя того, кто причалит к ее берегу первым. Регата закончилась перевернутой лодкой. Все спаслись, но воды нахлебались. А бухту единогласно окрестили Барахтой.

На анекдот похожа и версия про матроса, который задремал на бухте – канате, уложенном в форме цилиндра, свалился с него в воду и после при виде того матроса товарищи выкрикивали: «С бухты – барахты!». Поэтому приходится верить словарям и лингвистам с их суховатыми, но более правдоподобными толкованиями.

Король был страстный любитель пострелять и откушать этих певчих птах. Но в 16 актах балета, исполненного в 1635 году придворными и самим монархом, не убивали птиц, а пели и танцевали про любовь.

Для нас же Людовик XIII – это правитель времен Д’Артаньяна, сыгранный Олегом Табаковым в культовой ленте 1980-х. Именно там на балу распорядитель торжественно произносит фразу: «Вторая часть марлезонского балета», после чего его сбивает с ног гасконец Боярский, спешащий вручить королеве роковые подвески. Миллионы телезрителей фразу запомнили, подхватили и увековечили.

Когда-то слово и предлог писались раздельно «из покона века» – «по обычаю века». Между прочим, и в «пошлину», по-нынешнему – налог, предки вкладывали тот же смысл: «старинный обычай». То есть ни само слово не имело никакого отношения к пополнению государственной казны за счет граждан, ни образованное от него прилагательное «пошлый» (исконный, традиционный) – к чему-то заурядному, вульгарному, безвкусно-грубому. Прилагательное сослали на скотный двор при Петре I, когда презрение к прежней патриархальной Руси приветствовалось и насаждалось.

От «задор» – «задранное место», а «задор» от «задирать» – рвать, загибать вверх. Задор и задира – родные братья, но с разными характерами, можно сказать, прямо противоположными. Первый – весельчак и заводила. Второй – грубиян и забияка. Такое часто случается и у слов, и у людей. Но в приличном обществе морщились от обоих слов аж до середины XIX века.

С ударением на первом слоге. На все храмы и красные углы православной Руси ни андреев рублевых, ни дорогих красок и позолот не хватало. В избах черного люда, в невзрачных церквушках висели дешевые поделки изографов-шабашников. Они целыми артелями кочевали по городам и весям и за щи да кашу малевали, что попросят, чем придется и как получится. Такие иконы назывались «краснушки», «чернушки», «малеванные» и «лубочные». За кисть охотно брались ямщики, гончары, плотники, маляры. И, естественно, никакого высокого пошиба – соблюдения строжайших норм и правил иконописи – от них ждать не приходилось.

Кукла эмигрировала к нам двести лет назад из Японии. Ее тамошняя биография жутковата: прототип нашей жизнерадостной неваляшки – монах Дарум, который девять лет не шевелился и оторвал себе веки, чтобы даже и не мигать. В России кукла поменяла сначала имя на «Кувыркан», потом на неваляшку и Ваньку-встаньку, из монаха превратилась в толстопузого купца или Петрушку и поселилась на ярмарках, где тут же стала нарасхват. От монаха нашему кувыркану достались круглые глаза без век.

Почему забавы с неваляшкой сделались символом безделья и осуждаемого дурачества? Маленькие дети могут бесконечно заниматься этим безнадежным делом – пытаться уложить Ваньку-встаньку. Взрослые тоже могут. Но – не должны.

В плотницком деле есть разные удары топором. Один из них примерно средней силы, с небольшим замахом, издает звук, который ни с чем не перепутаешь, а именно ТЮК. Отсюда – «тюкать», «стук», «истукан». След, оставленный топором в дереве, называется тютя. А крохотная зарубка – тютелька. Попадать раз за разом в тютю могут многие мастера. А вот тютелька в тютельку – далеко не каждый.

Но, без сомнения, наш первый император Петр Алексеевич и третий президент Владимир Владимирович с этим бы справились. Зря что ли государь два года постигал тайны профессии в Голландии, а у Владимира Владимировича – удостоверение плотника 4-го разряда.

Оливковое масло, смешанное с вином, ладаном, розовым маслом и еще с кучей всяких ароматностей. Эту смесь, точно продиктовав рецепт Моисею, Господь заповедовал христианам использовать в таинствах и обрядах. С тех пор эта смесь священна, она сочится из икон – мироточит, ею мажут при венчании на царство (помазанник Божий) и при крещении.

В России миро «на весь крещеный мир» варили в Патриаршем дворце Кремля раз в году – на страстной неделе. Быть мазаными одним миром в ту пору значило принадлежать одной вере. Атеисты XIX века придали выражению ироничный оттенок, а XX и вовсе негативный.

А благовоние из смолы – не миро, а мирра – ценнейшая многофункциональная штука. Ее использовали и для мумифицирования, и как лекарство от язв, пародонтоза, всяких женских хворей, и как афродизиак.

Из них в стены осажденного города метали всякие убийственные предметы: стрелы, камни и пр. Воображение очевидцев башни поражали, и рассказы о них обрастали сказочными деталями. Шахматная фигура тура вроде отсюда же.

Для степенных же лингвистов турусы по-прежнему темная лошадка с мутным происхождением. Русский язык пошел ученым навстречу и не стал пиарить и раскручивать неразъясненные турусы, а сосредоточился на глаголе «разводить», в котором хватило места и для коренных смыслов (разбавлять, выращивать, растворять, разъединять) и для пришлых – врать, обманывать, забалтывать.

Они же балясины, деревенская родня благородной балюстрады. Их выстругивание – простая, но не быстрая работа. Чем себя во время нее занимали? Шутки шутили да разговоры разговаривали.

А еще крыльцу простой крестьянской избы ни перила, ни тем более фигурные узорчатые лясы-балясины ни к чему. Их делали для теремов, купеческих домов, помещичьих усадеб, чтоб хозяевам было красиво, а соседям завидно. И коллеги по цеху (столяры, плотники, ложкари), создающие действительно нужные в хозяйстве вещи, на балясников смотрели свысока и с прищуром – типа баловством кормятся, тешат чью-то праздность и тщеславие.

По своему написанию она была меньше всех остальных, напоминала закорючку, иногда скукоживалась до черточки под гласными и легко могла быть по лени или от невнимательности пропущена. Йота в комплекте с привычным «и» имелась и у нас и даже обзавелась еще одной точкой (ї). А вместе с ней и дополнительными правилами – на мучение тогдашних гимназистов: попробуй-ка запомнить, где какую «и» писать. Но даже двоечники не путались в двух словах – «мiр» и «мир», где первый, с йотой, означал «вселенная» и «общество» («всем миром»), а второй, с привычным «и», – «отсутствие войны».

Гимназистов пожалели – убрали сначала вторую точку, а в 1918 году и букву целиком. Однако язык сохранил память о многоточечной йоте. «Расставить все точки над «ї» – это как раз про нее.

В старину на Руси «путём» называли не только дорогу, но ещё и разные прибыльные и почетные должности при дворе князя. Сокольничий путь ведал княжеской соколиной охотой, ловчий – псовой охотой, конюший командовал экипажами и лошадьми, придворцовыми землями и лугами, стольник обеспечивал княжий двор провизией, постельничий занимался государевым платьем, бельем и контролировал ткацкие слободы.

Сами счастливцы именовались «путные бояре», и кроме статуса вместе с теплым местечком они получали жалование. Такой вот зародыш класса высокопоставленных управленцев, с непомерными правами и аппетитом. Само собой, не сумевшие добиться дополнительной кормушки и положения «ближнего круга» были «беспутными» или «непутевыми».

Сеть веревок тянулась от прядильного колеса до саней, где они свивались. Территорию устройство занимало серьезное. Широкий двор, а то и целая улица опутывались лабиринтом из нитей, которые крутились, вертелись, сучились, превращаясь в крепкую тугую бечеву.

Случайно оказаться внутри этого процесса не желали и врагу – попадание в сучево или просучево одежды и волос могло стоить человеку жизни. А еще просаком называлась конструкция из ремней или веревок, с помощью которой стреноживали лошадь для ковки, чтоб не дернулась, не лягнула. Тоже убедительный вариант.

Его прорывали для постепенного приближения при наступлении и под стены замков и крепостей, вскарабкаться на которые под ливнем стрел и кипящей смолы никак не удавалось.

Да и зачем так напрягаться, когда можно сделать подкоп, нафаршировать его порохом, взорвать – и штурмуй на здоровье! Так и поступил Иван Грозный при осаде Казани в 1552 году. Где-то через столетие рытьем траншей с минированием стали заниматься профессионалы – саперы. А самим словом сапа мы обязаны французам. Оно переводится как «лопата», и получается, что саперная лопатка – это «лопатная лопатка», тавтология, «масло масляное».

В интернете встречается утверждение, без изменений кочующее из поста в пост, что слово – «искаженное название древнегреческой горы Пантелик, где в античности добывали мрамор. Она славится своими гротами и пещерами, в которых легко заблудиться».

Однако напрасно искать об этом самом Пантелике еще хоть какие-то сведения. Их нет. Зато есть гора Пентели, из мрамора которой был построен Парфенон. В одной из ее пещер, Давели, сохранилась сложная система подземных выработок и проходов. Там и впрямь можно заплутать. Но «панталык» уже никак не рифмуется ни с Пентели, ни тем более с Давели.

Охотники приспособили древний корень «чек» (ждать) под свои терминологические нужды, и «быть на чеку» в переводе с охотничьего – «сидеть в засаде». Но одно-единственное толкование – это, согласитесь, скучно. Лингвистической фантазии тоже надо порезвиться. Ее плоды может и не прочнее мыльных пузырей, зато веселят и радуют. Например, предположение, что «чек» когда-то звучал как «чик» – толкотня, суета. И «быть на чику» – держать мотель или харчевню, или просто дом на торной дороге. А по ней всякий народ хаживал-езживал, и со «здравствуйте» и с «кошелек или жизнь». В общем, не расслабишься.

Она шествует, задрав голову, выпятив грудь, переваливаясь с одной лапы на другую, фифа фифой. Редкий случай, когда никаких иных толкований у слова нет, все внутри выражения ясно, понятно, без сюрпризов и изюминок.

А вот в отношениях нашего классика с птичьей фамилией полно тайн и курьезов. Во-первых, предки автора «Мертвых душ» были Яновскими, но за двадцать лет до рождения писателя его дед получил дворянство, настояв на сомнительном родстве со знаменитым Остапом Гоголем, и тут же присоединил звучную фамилию гетмана из XVII века к своей исконной, став Гоголь-Яновским. А Николай Васильевич, едва ступив на гранит Петербурга, и вовсе от фамилии Яновский избавился и постарался и сам забыть ее, и чтобы другие не помнили. Почему? Да кто ж его знает…

Мануфактура купца Ивана Затрапезникова все восемнадцатое столетие заваливала Россию «пестрорядью» – грубой копеечной тканью из конопли и льна. Из нее шили тюфяки, наволочки, ею обивали мебель. Это кто побогаче. А кто победней шили из «пестроряди» одежду, легко узнаваемую по синим полоскам. И про человека в ней все сразу становилось понятно – нищеброд, голь перекатная.

Естественно, за век фамилия мануфактурщика превратилась в бренд, а бренд – в имя нарицательное для любого заношенного непрезентабельного трепья. Как же переменчив мир! Сегодня устриц, пищу рыбаков и матросов, подают в дорогих ресторанах, танго, рожденное в бедных кварталах Буэнос-Айреса, танцуют в респектабельных клубах, а в шмотках из конопли и чистого льна красуются селебрити и манекены бутиков.

Сердитый, середина, среда – птенцы из одного гнезда: сердца. И то, что сделано сердито, сделано, иначе говоря, с сердцем, то есть старательно и с любовью. А такой товар, чтобы и сделан был с любовью, и стоил копейки, – попробуй найди. Вот рекламщики былых времен и использовали оборот «дешево и сердито» для привлечения покупателей. И так вбили слоган в головы, что он не выветрился до сих пор.

Но сердце одинаково умеет и любить, и гневаться, и тогда «совершенное, сказанное в сердцах» – это уже от обиды, в ярости, сгоряча и опять же – сердито. С такими близнецами-антонимами язык поступает по-разному. Может сохранить. Например, лихая година (полная бед) и лихой наездник (удалой, искусный). Оба слова живут и здравствуют. Близнецами «сердитый – злой» и «сердитый – сердечный» язык, как вы знаете, распорядился иначе.

Чай был дорогим удовольствием, его заваривали и по второму, и по третьему разу. И если первым густым и ароматным напитком потчевали дорогих гостей, то слабо подкрашенную водичку наливали незванным-непрошенным любителям угоститься на халяву.

А вот любительская версия: выражение возникло в кругу фанатиков «Битлз». Они от души фаршировали свою речь англицизмами, а по-английски to share – разделять (что-то общее). Черпать что-то из общего котла (деньги, алкоголь, еду и прочее), не вложив туда ничего, – и есть получать «на ша́ру». И пустяки, что фразеологизм записали в свой словарь Даль с Фасмером, когда еще не было в проекте бабушек-дедушек ливерпульских ребят, – в этом удивительном и прекрасном мире случаются и не такие чудеса!

Такая скользкая зелень на дне рек, которую не слишком приятно вдруг ощутить в воде под ногами – мало ли кто в ней прячется. Пиявки, например. Название водоросли народное, от утраченного глагола «бодить» – колоть. В бодяге полно микрочастиц кремния, и наши прабабки отважно собирали ее, сушили, толкли и натирали ею щеки до красноты. Получалось что-то вроде румянца. А жидкой кашицей из разведенного водой порошка сводили синяки и ссадины. Приготовление мази, видимо, расценивалось как напрасная трата времени: подумаешь, синяк! – сам заживет.

Нынешняя фармацевтика чего только бодягой не лечит: и радикулит, и артрит, и гематомы. А еще ею можно сводить веснушки.

А «подоплека» – подкладка под ней, покрывавшая плечи до середины груди и спины. Подоплека часто служила надежным тайником для денег – не срежут, незаметно не вытащат. Эта привычка прятать деньги на груди еще долго сохранялась у советских женщин, особенно, когда нужно было иметь при себе крупную сумму.

Где самое безопасное место? Конечно же, за пазухой, в левой чашечке бюстгальтера. В сумках, в пузатеньких кошельках на заклепках носили мелочь, серьезные бумажные купюры в такой кошелек не засунешь, а в сумку не положишь – вырвут, и ахнуть не успеешь.

Позаимствовали мы выражение из английского футбольного сленга и даже обзавелись собственным глаголом «фоли́ть» – нарушать правила. На поле это бить по мячу рукой и по конечностям соперника ногой, а в жизни, например, похабно шутить в телеэфире, подтасовывать голоса на выборах, перебегать дорогу на красный свет и т. д.

Вообще, спорт – неиссякаемый источник фразеологизмов. «Дать фору», «победила дружба», «сойти с дистанции», «патовая ситуация», «взять тайм-аут», «игра в одни ворота», «поставить не на ту лошадь», «зачехлить ракетку», «судью на мыло» – несчеть алмазов в каменных пещерах!

В украинском языке есть такой глагол «бачить» – видеть. Баки – его родители. И поговорка «бачили очи, что куповали» могла бы звучать и так – «бачили баки, что куповали». Но с очами звучит музыкальней. А может, мы просто привыкли. «Забивать» здесь – «залепливать, засорить пылью, песком».

Блатной жаргон с его привычкой подворовывать из законопослушной речи слова утащил в свой лингвистический общак и «забивать баки». С четким значением – «врать, отвлекать болтовней внимание». Кстати, Ильф и Петров ошибались, вложив в уста О. Бендера знаменитую фразу «Набьем Мике баки» в смысле «утрем нос». Ляп указывает на отсутствие у авторов тесной связи с преступным миром. Что весьма и весьма похвально.

Свое имя получила от «лепос» – «маленький». Лепта прожила долгую жизнь – ее изъяли из обращения только в 2002 году. И вряд ли у нас в стране знали бы о существовании этой невзрачной денежки и взяли ее в речевой оборот, когда б некая библейская вдова не отдала две лепты, весь свой капитал, в сокровищницу Иерусалимского храма. А Иисус заметил и похвалил вдову и поставил ее в пример толстосумам, которые жертвовали суммы значительно крупнее, но для них самих совершенно ничтожные. Наверное, не только похвалил, но и наградил вечным блаженством или еще чем-нибудь очень хорошим.

Считалось, что с их помощью можно навести на человека порчу, нашептав репьям все недобрые пожелания и прицепив заряженные колючки на его одежду. Но есть и другие толкования. Например, что выражение связано с традицией рыцарских времен, согласно которой рыцаря, совершившего позорный поступок, нагружали телом мертвого пса и с улюлюканьем прогоняли сквозь толпу.

Но на Руси не ведали, как глумились в далекой Европе над провинившимися латниками, и собственных породистых витязей марафоны с собачьими трупами бегать не заставляли. Зато во времена Ивана Грозного повсюду носились опричники с притороченными к седлу собачьими головами. И эти ребята, действительно, были повинны в любых смертных грехах. Так может, «вешать всех собак» – это обвинять одного человека в том, что могла совершить целая стая этих отморозков?

Оборот «на злобу дня» – единственное место, где это слово со змеиным характером хотя и не становится белым и пушистым, но лишается своего жала. Светский язык позаимствовал выражение из Евангелия, точнее из синодального перевода, и оно – часть цитаты из наставлений Иисуса: «довлеет дневи злоба его». Это означает «у каждого дня довольно своей заботы», то есть не надо беспокоиться о завтра, пока оно не настало. Очень мудрый совет. Кто его только нам не давал! И Будда с его формулой «здесь и сейчас», и Леонид Дербенев, у которого «есть только миг, за него и держись», и русский народ: «будет день – будет пища», а мы все не внемлем и не внемлем.

Да! И обратите внимание: «довлеть» – вовсе не давить, а всего лишь безобидное «довольно».

Другой мат, который «плохие слова», давно выселил из речи своего пристойного двойника. Он сегодня звучит отовсюду, почти легализован и даже прорвался в печать и на телевидение, прикрытый фиговыми листочками многоточий и «пи-пи-пи». А мат-«голос» прочно заперт в тесном фразеологизме вместе с прилагательным «благой» в значении «дурной, неуправляемый».

Правда, у «благого» на свободе остались его кровные родственники – блажить (дурить, привередничать), блажь (безрассудство) и блаженный (юродивый). Согласно Далю, «благо» имеет два значения: «добро, польза» и «неуступчивость, своенравие». На Руси блаженных узнавали по рубищу на теле и пророчествам на устах, которые они и выкрикивали повсюду, где приспичит и кому пожелают. В том числе и царям.

Они же «лихвенные деньги». Такой способ обогащения народом осуждался, ростовщиков не уважали, что наглядно продемонстрировал Родион Раскольников, выбрав своей жертвой старуху-процентщицу как самое ничтожное и даже вредное человеческое существо.

Так что неудивительно, что «лихва» – родная дочь «лиха», которое значило не только «зло», но и «взятка», и «лиходей» (злодей) и «лихоимец» (взяточник), почти неотличимы друг от друга. А украинцы ростовщиков прямо так и звали – «лихвари». Буква «ф», заменив простонародное «хв», облагородила фамилию великого хореографа Сергея Лифаря, но в том, чем занимались его предки, сомневаться не приходится.

Ее видно, когда рубаха распахнута на груди. Наши предки считали, что именно в этом месте заключена душа. Отсюда выражения: «задушить», «удушье». Человек, который не застегивал пуговицы рубашки до конца, оставляя шею открытой, казался более бесхитростным и прямодушным. Тем более что в отсутствие барсеток и прочих приспособлений для безопасного ношения денег кошельком часто служил кожаный мешочек на шнурке. Он надевался на шею и прятался под глухой ворот. Держать не закрытым ворот – все равно, что держать незапертым сейф. Кто так поступает? Правильно, доверчивые простаки.