Когда мы вернулись в Варшаву в 1857 году, мой отец предложил моему старшему брату [Степану] и мне взять нас с собой во Флоренцию, если мы хорошо постараемся, чтобы перейти в следующий класс. Мы пообещали и отправились в Италию вместе с ним и преподавателем Μ. Таутманном, который должен был готовить нас к экзамену и давать уроки игры на фортепиано.

Мы прибыли в Италию через Триест в экипаже, но не помню, где мы его взяли. Великолепное синее море, которое мы увидели с плато, доминирующего над городом, произвело на меня огромное впечатление. Из Триеста мы поехали в Венецию и остановились в отеле «Виктория», всё еще стоящего там, в то время как тогда еще не существовало ни одного из нынешних отелей на Гранд-канале.

Во Флоренции мой отец поселил нас в доме на углу у моста делла Тринита[20], а сам отправился в поездку по разным итальянским городам. Вскоре нас поместили в швейцарскую школу, именующуюся «Школа для отцов семейств», директор которой месье Луи Гран приехал из Невшателя. Там было около тридцати учеников — англичан, американцев, немцев и русских, но не было никого из Италии, за исключением двух евреев, потому что школа была протестантской. Итальянское правительство разрешило разместить школу только на левой стороне Арно, и так, чтобы ее почти не было видно. Это было во времена Великих герцогов Тосканских[21], и католик тогда не мог войти в протестантскую церковь без риска тюремного заключения[22]. Школа была отличной во всех отношениях.

Константин, Степан и Александр Волковы, нач. 1850-х гг.

В перерывах между уроками ученики вырывались в сад и набрасывались на разнообразные гимнастические снаряды: параллельные брусья, перекладины, трапеции с веревками и кольцами, горизонтальными лестницами и т. д., которые были там установлены. Дети могли находиться в саду в течение пятнадцати минут и играть, как им хочется, но кроме этого, под руководством специалиста проводилось три урока гимнастики в неделю. Не принадлежа к какому-либо конкретному классу, дети продолжали учиться в любой желаемой области и у них были отличные профессора.

Помимо этих уроков мы с братом обязаны были изучать православный катехизис. После того, как мы вставали и одевались, мы должны были читать его до восьми часов утра, когда начинался завтрак. У каждого из нас была своя книга по катехизису, и мы трудились в маленькой комнате, единственная мебель которой состояла из двух стульев с тростниковым сиденьем, чтобы у нас не было соблазна уснуть. Таутманн спал в соседней комнате и вставал позднее. Полное отсутствие интереса к изучаемому предмету делало нас сонными. Поскольку было невозможно улечься спать на стульях, мы изобрели процесс, который удался превосходно. Мы вставали на ноги, и один клал голову на плечо другого. Сегодня мне кажется невозможным, чтобы мы могли спать таким образом, не падая, но мы это делали!

Мой отец почти за бесценок купил несколько предметов великолепной старой мебели, которой оказалось так много, что пришлось отправить ее через Ливорно в Данциг, а затем по Висле в Варшаву.

Таутманн обожал театр и мы тоже его обожали. Существовали театры, где для получения ложи нужно было купить ключ, и ничто так не забавляло нас, как торговаться, чтобы получить ключ дешевле. Когда кассир объявлял нам цену — каждое место, конечно, по фиксированной цене — а мы считали цену слишком высокой, мы выходили на улицу и ждали до десяти минут после начала спектакля. Затем один из нас возвращался в кассу, и если цена не становилась ниже, мы снова ждали. Таким образом, мы часто получали ложу за небольшую сумму. Таутманну приходилось брать нас с собой в театр, потому что он не осмеливался оставлять нас одних. Помню, как видел Ристори[23] в театре Кокомеро[24], и навсегда запомнил ее слишком покатый лоб; остальное я забыл. Я брал уроки виолончели от первого виолончелиста театра — Пальяно, очаровательного человека и превосходного мастера, который, к моей огромной радости, дал мне возможность играть с музыкантами за алтарем церкви Санта Мария Новелла, чтобы аккомпанировать хору.

Из мальчиков нашего возраста могу вспомнить только маркиза Торриджани. Его отец женился на маркизе Паулуччи, а русские Паулуччи были друзьями нашей семьи[25]. Нас иногда брали в загородный дом семейства Торриджани под Флоренцией, но единственное, что помню об этом мальчике, это его удивление, когда он услышал, что мы уже ходили в театр, а ему было запрещено даже думать об этом, пока ему не исполнилось бы восемнадцать <…>.

<…> Чувствуя себя усталым, я мечтал об отдыхе и покое, поэтому [в 1878 г.] попросил у министра народного просвещения отпуск на несколько месяцев и, уехав со своей семьей в Дрезден, где жили родители моей жены, обосновался там. В Дрездене я встретил нескольких англичан, которые, увидев мои рисунки, были удивлены, что я никогда не отправлял их в Англию, уверяя, что они бы у них дорого продавались.

Я решил съездить в Сычёво[26], дабы понять, можно ли увеличить доход от имения, и, таким образом, покинуть всем семейством Одессу[27]. Я оставался в Сычёво в течение нескольких недель, восхищаясь энергией моего управляющего Карамышева[28], но убедился, тем не менее, что было бы слишком рискованно отказаться от службы в Одессе, не имея других доходов, за исключением таковых от сомнительных сельских урожаев.

Вернувшись в Дрезден, я получил письма от нескольких профессоров о том, что ситуация в Одессе складывалась всё менее благоприятно, что революционные движения усиливались во всех учебных заведениях, что в Одессу прибыл генерал Панютин[29], наделенный безграничной властью, и что он безжалостно арестовывал людей, бросал их в тюрьму и посылал их без всякого судебного разбирательства в Сибирь.

Моя жена[30] умоляла меня покинуть Одессу во что бы то ни стало. Мрачные лица студентов, которых она видела на улицах, пугали ее, и она была убеждена, что в условиях, описываемых одесскими профессорами, я никогда не смог бы серьезно работать. Я выжидал, пытаясь выяснить, можно ли воспринимать всерьез заверения англичан о моих рисунках или это было просто легкомысленной лестью. В итоге я решил поехать в Мюнхен и спросить совета у Ленбаха[31], которого считал лучшим немецким художником того времени. Однажды, встретив его у Пинакотеки, я поклонился. Он ответил и остановился. Я упомянул нескольких человек, ему знакомых, сказав, что это мои друзья. Он еще раз поклонился, а затем, без дальнейших слов, я спросил его, не даст ли он мне три урока по сто талеров за каждый.

«Я даже не знаю, как это делается, — сказал он, смеясь. — Советовать, учить, объяснять — это не мои сильные стороны. На самом деле я сам никогда не знаю, получится ли что-то. Возможно, Вы больше узнаете, глядя, как я пишу картину, нежели слушая мои разъяснения. Приходите ко мне завтра около четырех часов, когда я буду работать над портретом. Вы можете понаблюдать за мной и это Вам ничего не будет стоить».

Я горячо поблагодарил его за такую щедрость, добавив, что всё это крайне самонадеянно с моей стороны.

«Поступайте, как пожелаете», — сказал он, и мы раскланялись.

Позднее мне пришла в голову идея пойти в Академию изящных искусств, где мне рекомендовали профессора Габла[32]. Я попросил его прийти в отель и взглянуть на несколько моих акварелей.

«Приходите лучше в мою мастерскую, — сказал он, — там просторно и Вы сможете использовать модели, совсем не мешая мне».

На следующий день я пошел к нему домой, купив рекомендованные им инструменты, и работал пять-шесть недель в его студии. Иногда и другие художники там работали. Они все говорили об искусстве и давали друг другу советы. Вскоре я распрощался со всеми, прийдя к убеждению, что раз эти господа могли зарабатывать деньги таким образом, то не было причины, по которой не мог бы сделать этого и я.

Добрый Габл не взял с меня оплаты, что весьма меня тронуло.

Вернувшись в Дрезден, чтобы не нанимать модель, я написал автопортрет.

После долгих раздумий я решил попросить отставки у министра просвещения. Она была принята, но мне нужно было вернуться в Одессу, чтобы дочитать мой цикл лекций зимой и дать университету время найти мне замену. Моя семья осталась в Дрездене.

По прибытии в Одессу, я обнаружил, что Володкович[33] и другие мои друзья провели всю ночь, обсуждая, не было ли более разумным послать мне телеграмму, чтобы не возвращаться туда в такие неспокойные времена, особенно, когда кто-то распространил слух, что я состоял в партии нигилистов. Я не боялся обвиненений в какой-либо государственной измене, и был рад, что вернулся — но какая научная работа могла идти в такой небезопасной атмосфере?

Я ничего не могу припомнить из тех неприятных месяцев. Не могу даже сказать, где я жил и где питался. Весной, попрощавшись с Володковичами и коллегами-преподавателями, я вернулся в Дрезден, оборвав все связи с Одессой.

В 188о году я отправился в Венецию с женой и детьми навестить тетю жены, миссис О’Коннелл, которая ухаживала за моим шурином, заболевшим тифом. Он почувствовал себя лучше, и его взяли с собой в Варезе, недалеко от Милана, поэтому и мы поехали с ними в это прекрасное место, где был отличный санаторий.

Я воспользовался этим и начал серьезно работать над очередной своей картиной. Рядом с Варезе находятся село и монастырь Мадонна-дель-Монте[34] на вершине горы.

Монастырь Сакро-Монте, ксилография, 1896 г.

Отправившись туда со своими красками, я, подыскав приличную маленькую гостиницу, решил начать с любого сюжета, который попался бы мне на глаза. Вскоре я увидел старушку девяноста лет и написал ее, сидящей у закопченной деревенской старинной печи. Акварель получилась крупного размера, и, поскольку у меня не было больших возможностей писать с натуры, я справлялся с ней медленно. Днем я работал в доме старушки, а вечерами гулял и отдыхал на небольшой лужайке, откуда открывался великолепный вид на Ломбардскую равнину.

Сельские женщины, которые целый день трудились, нанизывая на нитки церковные четки, приходили и садились возле меня на лужайке, продолжая свою работу. Среди них были старые и молодые, красивые и не очень, но все они были полны дружелюбия, веселья и остроумия. С этими женщинами можно было говорить обо всем на свете, потому что всё их интересовало, при этом у всех у них существовал один и тот же идеал — стать госпожой. У них совсем не было чувства зависти по отношению к «господам», они просто хотели стать ими сами. Зависть, бурлящая теперь среди людей, разрушая само их существование и деморализуя их, была тогда неизвестна. Эти женщины даже и не думали подражать господам в их одеждах: сегодня же платье — единственное, что занимает мысли.

Они были одарены непосредственной любознательностью от природы. Никогда за те три недели, что я жил рядом с ними, я у них не слышал ссор или неприятных слов. Они весело работали, шутили, говорили о любви и заливались смехом, когда я спрашивал пожилых женщин, помнили ли они последний день, когда чувствовали страсть. В селе никого не было, кроме женщин. Мужчины зарабатывали на хлеб, работая в других местах, и в гостинице мне посоветовали быть осторожным, потому что иногда они бывали ревнивы и могли вернуться в любой момент. Двух-трех этих женщин я звал по именам, и они стали для меня настоящими друзьями: когда они узнали, что моя жена поехала верхом на лошади, чтобы навестить меня, они спустились прямо к подножию горы, чтобы нарвать для нее цветов.

Вернувшись в Венецию, мы поселились в меблированных комнатах, и я начал работать. Прежде всего, я решил понять, сможет ли живопись обеспечить достаточный заработок, если доход от моего имения в Сычёво потерпит неудачу. Я вовсе не собирался отказываться от научных интересов и от общения с учеными, становясь художником, особенно потому, что знакомые мне художники не казались мне людьми отзывчивыми. Они были ревнивы, полны предрассудков и не были объективными: таковы характерные недостатки художников. Единственными, кто был еще хуже в этом смысле, были музыканты, но им это более простительно, потому что искусство последних состоит в том, чтобы пытаться воспроизвести собственную душу, в то время как первые должны только воспроизводить что-либо.

Дабы меня не считали художником-любителем и не забыли, что я человек науки, я решил взять творческий псевдоним, тем более что уже существовал художник по фамилии Волков[35]. Уже этого было достаточно для смены фамилии, потому что очевидно, что один из двух художников-однофамильцев будет причинять вред другому: публика не будет заниматься поиском личных имен и не будет запоминать два разных инициала.

Художник, австриец Петтенкофен[36], говорил мне, что его брат или кузен (не помню, кто точно) нанес ему огромный вред своими картинами, помешав ему создать себе имя. Это зашло так далеко, что мой знакомец был вынужден давать своему родственнику пенсию в 1500 флоринов в год, заставив его творить под другим именем.

Поскольку я никого не знал в Париже и хотел отправить туда несколько своих картин для Салона[37], то выслал четыре своих акварельных рисунка Гупилю[38], попросив о помощи.

6 января 188о года Гупиль написал мне:

Один приятель порекомендовал мне написать в Общество изящных искусств [Fine Arts Society] в Лондоне и я послал им акварели, установив желаемую для меня цену. В ответ я получил отменные комплименты, но мои цены оказались для них слишком высокими, так что я написал письмо с просьбой отослать мои работы обратно, что и было сделано примерно через шесть недель, в течение которых я работал целыми днями и многому научился, так что, когда они, наконец, прибыли обратно, меня сильно поразили их недостатки. Однако, по правде говоря, это случилось единственный раз, когда Общество изящных искусств отправляло мне назад какие-либо из моих произведений — за те двадцать лет, что поддерживаю с ним связи.

Эти две попытки побудили меня искать лучшую квартиру без мебели с тем, чтобы устроить собственный дом. В те времена, в отличие от нынешних, жилье можно было купить за небольшие деньги, а цены на аренду квартир были до смешного низки.

Я нашел квартиру в одном из самых красивых дворцов Венеции — Палаццо Контарини — на Большом канале. На самом деле это были два дворца, стоящие рядом, со связующим мезонином[39]. В одном из этих дворцов я занял первый этаж и мезонин. На первом этаже располагались просторная столовая, две гостиные и другие большие комнаты. Мезонин состоял из нескольких расположенных рядом комнат, имеющих вид на канал. Я описываю эти комнаты, чтобы показать, что можно было получить в те дни за смешную сумму. Если бы я не хранил договор, который подписал в 188о году, когда мне установили аренду в тысячу франков в год, я бы забыл эту цифру и не смог бы поверить, что такое возможно.

Конечно, мы должны были снабдить дом необходимыми вещами, но поскольку старую мебель тогда можно было приобрести недорого, у нас вскоре образовалась очаровательная квартира. Дворцы Контарини принадлежали в то время графине Берхтольд[40], которая была в свое время большой красавицей, а состарившись, не позволяла никому себя видеть. Ходили слухи о самых необычных историях из ее жизни в этих дворцах; рассказывали даже, что один француз оказался запертым там однажды на две недели.

Думаю, однако, что это были фантазии людей, которые не могли понять женщину, несколько отличающуюся от других. Точно можно сказать только то, что она жила совершенно одна в доме рядом с одним из своих дворцов; один господин трапезничал там у нее каждый день и кроме него графиня никого не видела. Время от времени она выходила по ночам, и люди, встречавшие ее на улицах, думали, что это ведьма. Несмотря на всё это, у нее был сын, граф Берхтольд, который время от времени наезжал в Венецию, чтобы увидеться с матерью и пожить во всегда готовой для него квартире. Каждый в Венеции знал ее племянницу, жену герцога делла Грациа, сына герцогини де Берри. Эта пара проживала в великолепном дворце Вендрамин[41], а герцогиня де Берри[42], которой тогда перевалило за восемьдесят, была еще довольно крепка и ходила одна по улицам. Зимой она покидала свой дворец, чтобы жить в отеле.

Вскоре после того, как мы поселились во дворце Контарини, мне пришлось пожаловаться на ряд недостатков, за которые считал ответственной владелицу, и я передал письмо старому Симонетти, единственному человеку, вхожему к графине, с тем, чтобы вручить ей мое письмо.

Вот ее ответ:

После этого я больше никогда не жаловался.

Дворцы Контарини

Несмотря на то, что Палаццо Контарини был огромен, мне не удалось устроить в нем мастерскую, главным образом потому, что сначала мы должны были подумать, как согреть это место, и именно зимой я хотел заниматься наукой. Маленькая оранжерея и большая отапливаемая комната рядом были бы незаменимыми для моих научных экспериментов, но такие удобства можно было иметь только в собственном доме. Именно в связи с этим мне пришла в голову мысль о покупке собственного дома, и когда в конце 1882 года выгодная продажа моих акварелей дала мне немного денег, я купил дом, где мы и поселились по возвращении из Варезе.

Когда я сказал графине Берхтольд, что мы покинем ее квартиру в 1883 году, она написала следующее:

«Господин Волков,

Симонетти хочет, чтобы я написала Вам любовное письмо. Поэтому хочу сказать, что я действительно сильно Вас люблю — что не совсем верно, но почти так, потому что я обожаю Ваших детей, и мне весьма жаль, что Вы покидаете нас. Дети будут теперь далеко, и я не увижу их проплывающими в своей лодочке, что было одним из моих самых больших развлечений. Также хочу сказать Вам, что, если я всегда отказывалась от удовольствия от встречи с Вами, причина в том, что я не могу сделать исключение, хотя, честно говоря, хотела бы сделать его, во-первых, потому что люблю русских, а во-вторых, потому, что Вы немного сумасшедший, также, как и я. Надеюсь, что Вы будете счастливы в своем новом доме, о котором я немного знаю. Не пускайтесь в большие расходы, и помните, что в Венеции всегда нужно потратить на дом вдвое больше, чем его продают.

С самыми теплыми пожеланиями,

поверьте, искренне Ваша,

Матильда Берхтольд-Штрахан».

Должен упомянуть одну любопытную вещь о дворце Контарини, которая сделала его знаменитым. Говорили, что там полно тайных ходов и что графиня может гулять по всему дворцу, не будучи увиденной или услышанной, сама же она могла делать и то, и другое. Мы поверили, что в этом есть доля правды, потому что однажды, когда мы слишком сильно надавили на кирпич в стене, он провалился, и мы увидели, что за стеной находилась другая комната или коридор. Думаю, что эта бедная графиня, жившая в дальнем крыле дворца, видела моих детей в доме много чаще, чем в их сандоло[43], и именно поэтому она сожалела, что они должны были съехать.

Мне нужно было думать об образовании моих детей, и я стал изучать разные школы в Венеции. В то время немецким и французским языками там пренебрегали, и куда могли ходить дети, не говорившие по-итальянски? Я надеялся найти что-то вроде замечательной школы во Флоренции, которую сам посещал в 1857 году и которая называлась «Школой для отцов семейств». Детей там отправляли в специальные классы, где они продолжали начатую в своей стране учебу; но ничего подобного нельзя было найти в Венеции.

Поэтому мне пришлось воспользоваться услугами г-на Бюринга, только что закончившего университет молодого немца, со шрамом на лице — результатом дуэли. Мы поселили его с детьми в мезонин дворца, и он начал давать им уроки, а сам изучать итальянский. Энергия, с которой он работал, была поразительной. Сразу же после того, как он заканчивал занятия с детьми, он доставал свои собственные книги — переводы и словарь, и занимался так усердно, что уже через год смог написать на итальянском языке первый памфлет.

Когда бывало жарко, он рано утром выпрыгивал из окна в Канал и снова заходил в дом в своем купальном костюме через большую входную дверь. Однажды он поднялся на второй этаж и спрыгнул оттуда с балкона в воду, — я попросил его больше не делать этого из-за остатков причальных свай (pali), которые могли находиться под водой.

Это венецианское развлечение полностью исчезло с момента появления пароходов. В прежние времена каждый мог купаться перед своим собственным домом, и старая графиня Тан, владелица небольшого дворца на Канале, установила палатку между четырьмя сваями перед своим домом, чтобы иметь возможность наслаждаться уединением. Именно у входа в наш дворец, смотрящий на Канал, я дал двум своим сыновьям первые уроки плавания, и они усвоили их так быстро, что после двухнедельного обучения смогли плавать до железнодорожной станции, на расстояние около двух километров (в сопровождении моей жены, плывшей вслед на своей гондоле). Понятно, что всё, что связано с гондолами, гондольерами и лодками, представляло огромный интерес для детей, и они не чувствовали себя достаточно счастливыми до тех пор, пока им не подарили маленькую лодку-сандоло, в которой они могли грести венецианским способом, стоя. Вскоре оба мальчика и их сестричка уже могли грести вполне хорошо. Их сандоло было отлично известно в городе, потому что они все носили синие майки и кепки, а моя маленькая дочка — серую юбку.

Однажды с нами был князь Виктор Барятинский[44], и я спросил его, не желает ли он поплыть с детьми в лодке. Как старый моряк, он сказал, что ему бы этого очень хотелось, но, поскольку он сильно страдал подагрой, то сказал детям, что если упадет в воду, это будет для него смертельно. Это, однако, их не напугало, и они взяли его в долгую прогулку по Лагуне, вернувшись без каких-либо неприятностей.

Князь Виктор Иванович Барятинский

Я дал этой маленькой лодке имя «Mi no eh!», что на венецианском диалекте означает «Это не я», так как знал, что в маленьких каналах у детей будут постоянные проблемы с другими лодками, и всегда будут возникать споры «кто виноват». Все будут твердить: «Это не я!» («Mi no eh!»).

…Красота Венеции полностью зависит от близких отношений, которые существуют между водой и городом, и эти отражения делают вид Венеции уникальным. К сожалению, с тех пор, как появились пароходы, и, кроме того, «lancie» (катера), создающие волны по обеим сторонам каналов, эта характерная черта венецианской красоты сильно ослабла.

Купив собственный палаццо за 15 тысяч франков — небольшую сумму для дома на Большом канале — я очень этим гордился. Но каково было мое разочарование при встрече с одним венецианцем, которому я рассказал об этой покупке, когда тот заявил, что я купил только половину дома, принадлежавшего, в действительности, двум разным владельцам. Увы, вскоре я обнаружил, что это правда. Я не понимал раньше, что в Венеции дома можно разделить на этажи, и поэтому был вынужден купить теперь другие этажи, заплатив на 18 тысяч франков больше. Эти непредвиденные расходы заставили меня продолжать работать над акварелями, не надеясь на устройство научной лаборатории. Когда я внимательнее присмотрелся к своему приобретению, то увидел, что для того, чтобы сделать его пригодным для жизни, я должен был потратить еще более 100 тысяч франков.

Не имея пока имени как художник, я мог надеяться собрать такую сумму, только установив минимальную цену на свои акварели и в то же время, максимально увеличив их количество. Вскоре я понял, что на необходимые 100 тыс. франков, не говоря уже о стоимости маленькой научной лаборатории, потребуется три года работы по десять-двенадцать часов в день. Это открытие огорчило меня, и я должен был смириться с тем, что идея осуществлять два вида деятельности одновременно, а именно — науку и искусство, оказалась невозможной. Необходимость попрощаться с наукой, где я уже сделал себе имя, и положить конец общению с несколькими коллегами, которые, вероятно, посчитают меня дезертиром, ввергла меня в уныние. Моя печаль в то время было неописуемой. Если бы я мог предвидеть, что двадцать лет спустя унаследую великолепное поместье с возможностью применить свои научные знания на практике[45], я бы покинул тогда Венецию, удовольствовавшись доходами от Сычёво и устроившись в немецкий университет.

Палаццо Волкофф

Весь день я рисовал в гондолах или на улочках, а вечером отдыхал, посещая общество. Работа на венецианских улочках — которая скоро станет только воспоминанием — была интересна в высшей степени, и не только из-за живописной архитектуры, но и из-за местных женщин: обычно их можно было видеть у дверей их домов с детьми, игравшими там целыми днями, плачующими и жестикулирующими. Никогда не забуду ответ маленькой девочки лет шести, игравшей в конце улицы, когда ее мать, стоявшая рядом со мной, закричала ей: «Vien qua, presto, curri in sto momento!» («Иди сюда быстро, сей момент!»). «Neanche in un momentin di sto momento non vegno» («He приду даже и в моментик сего момента!»), — ответил ребенок, давясь от смеха.

Первую мою действительно значительную акварель я выполнил в церкви дей Фрари. Я назвал ее «После мессы», и эта работа заняла у меня все три зимних месяца. Меня закрывали внутри церкви с двенадцати до пяти часов, в то время как четверо кустодов[46] сидели у входа, чтобы открывать двери для посетителей, которых они ждали с величайшим нетерпением ради чаевых. Иногда они пререкались между собой, а иногда общались самым дружелюбным образом. Эти кустоды были мне интересны с психологической точки зрения. Вероятно, они были честными людьми, так как духовенство доверяло им ценные предметы, какими обычно обладают католические храмы: надгробия, картины, алый дамаст в изобилии, подсвечники и кружки для сбора в пользу бедных — всё это было в их ведении. Зимой, когда никто не заходил в храмы целыми днями, они часами сидели вместе, выглядя подавленными и полусонными. Однажды я видел, как они с величайшим интересом наблюдали, как восковой фитиль, который они нашли на земле, горел в руках одного из них, и были довольны, как дети, когда их товарищ, наконец, обжег пальцы.

Базилика дей Фрари, фото конца XIX в.

Как-то один художник копировал склеп Антонио Кановы в церкви дей Фрари и привел несколько молодых женщин в качестве моделей, чтобы поставить их на передний план. Женщины были веселыми, и раз я подсмотрел, как они проводили эксперименты в центре церкви, желая увидеть, сколько раз каждая из них могла повернуться на пятке. Их маневры настолько заинтересовали кустодов, что трое из них, хотя и были стариками, начали подражать пируэтам на пятках. Это продолжалось минут двадцать к радости всей компании. Глядя на них, кто-то мог бы предположить, что эти люди недоразвиты.

Удивительным образом всё это мне встречалось во всех церквях, где приходилось работать; кустоды, похоже, принадлежали к одному и тому же глуповатому людскому типу, несмотря на то, что церковные власти, похоже, могли полагаться на их честность. После многолетнего опыта работы с ними в разных храмах я теперь лучше понимаю их характер и часто спрашиваю себя, была ли идиотическая их сторона унаследована с рождения или она происходила от постоянного проживания в ненормальных условиях. Все они страдали от ревматизма, потому что вполне достаточно было провести несколько зимних дней в венецианском храме, чтобы получить эту хворь, а они проводили там всю свою жизнь.

Однажды несколько женщин привели мне мальчика лет десяти. «Смотрите, господин художник», — сказали они. «Вот гений, который умеет рисовать всё, что видит. Пожалуйста, помогите ему с его работой, синьор. Вы сделаете хорошее дело, потому что ни ему, ни его родителям нечего есть».

Чтобы угодить этим дамам, я отдал свою тетрадь и карандаш начинающему гению и велел ему идти в конец улицы, чтобы нарисовать лодку, которая стояла на якоре на расстоянии около ста метров, выказывая только корму и несколько мачт, находившихся так близко друг от друга, что нужно было внимательно присмотреться, дабы различить их количество. Мальчик сел за работу, и я со своего места видел его, пристально смотрящего на лодку, а затем наклонявшегося над своей тетрадью, лихорадочно рисующего, иногда стирая линии одолженным мною ластиком.

Не прошло и часа, как женщины, которые оставили меня, чтобы с интересом следить за подвигами своего протеже, вернули его с триумфом.

«Посмотрите, господин художник, посмотрите на лодку, разве она не похожа на себя?»

В самом деле, это была именно та лодка, и ее очертания были нарисованы довольно опытной рукой, но всё в профиль.

«Ты действительно видишь лодку такой?» — спросил я ребенка, который стоял передо мной, гордясь собой.

«Да», — с готовностью ответил он.

«А расстояние между тремя мачтами — ты действительно видишь, что они отстоят так далеко друг от друга?»

«Я знаю, что они далеко друг от друга, — сказал ребенок с довольным видом, — потому что лодка большая».

Не говоря ни слова, я взял мальчика за руку и довел его до конца улицы, где начал рисовать в его присутствии, пытаясь направить его внимание на различные линии лодки, объясняя метод определения длины этих линий, сравнивая их друг с другом, и указывая на основные углы, которые необходимо отметить. Ребенок покраснел и растерялся, повторяя после моих замечаний, производивших на него эффект откровения: «Да, это правда, это правда, это правда!».

Всё это показывало, что способность к прогрессу, приобретенная ребенком в то время, когда он начинает осознавать способ передвижения и движение, мало возрастает в последующие годы. Ребенок проходит через них, не чувствуя необходимости сравнивать или дополнять формулы, которые он для себя подготовил и которые он любит чирикать в своей тетради, чтобы иллюстрировать маленькие выдуманные истории. Из всех законов, данных природой человеку с его раннего детства, наиболее трудным для осуществления является закон двигательной активности. Участие органа зрения в решении этой проблемы очевидно. Без помощи этого фактора ни один ребенок не может научиться, ни измерять расстояния, ни сравнивать их, что является обязательным условием избежать столкновения и неудачи любого рода.

За счет своего тела ребенок учится ходить, выбирать кратчайший путь для достижения своей цели и перепрыгивать через канавы или прыгать с высоты, не ломая шею. От той быстроты, с которой он способен наблюдать и измерять расстояние между собой и своими товарищами, зависит его успех в большинстве игр. Позиция детей в этом отношении часто настолько замечательна, что можно было бы поддаться искушению полагать, что они способны сделать эти выводы непосредственно, как только они смогут оценивать контуры объектов и относительную длину линий и их направление. Но это не так. Всё, что дети рисуют в возрасте от пяти до семи лет, доказывает нам, что они рисуют не то, что видят, а то, что, как они знают, должно существовать, и делают это, преобразуя множество визуальных впечатлений, которые воспринимают в природе, в равное количество графических формул.

Поместите ребенка пяти лет в нескольких метрах от обычного стола и скажите, чтобы он нарисовал для вас стол. Без малейшего колебания он нарисует горизонтальную линию, поддерживаемую четырьмя вертикальными линиями, одинаковой длины. Несомненно то, что ни разу в своей жизни он никогда не видел того, что он нарисовал; ножки стола никогда не могли бы показаться ему имеющими одинаковую длину, но он знает, что они одинаковой длины, и этого достаточно.

Когда ребенок рисует коляску, он довольствуется тем, что рисует одно заднее колесо больше, а одно переднее колесо меньше, но в действительности он никогда не видел такую коляску. Если он рисует дом, это всегда квадратная или прямоугольная фигура. В этот момент такой контур можно увидеть только на огромном расстоянии; тот, в котором ребенок обычно находится, полностью искажает объекты из-за эффекта, вызванного перспективой, не постижимой для ребенка.

Из всех впечатлений, формирующихся у ребенка во время своего роста, самые сильные и уникальные — те, которые в наибольшей степени способствуют развитию аналитической стороны его ума и которые рождены его визуальными впечатлениями.

К сожалению, он скоро перестает смотреть на вещи и сравнивать их и будет довольствоваться своим знанием. Любой метод обучения был бы хорош, если бы он обязывал ребенка воспроизводить точные имитации вещей, избегая при этом преувеличения, поскольку оно исключает возможность сравнения. Я поднял этот вопрос десять лет назад в моей книге под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture»[47].

Несколько лет работы привели меня к формированию суждений, которые я попытался изложить в трактате, напечатанном в Бергамо под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»).

Искусствоведческий трактат A. H. Волкова-Муромцева (1913)

Должен признать, что эта работа вызвала у меня большое беспокойство из-за определенных существующих в ней неточностей: главная из них совсем необъяснима.

Я мог бы даже смириться с ошибками в тексте, потому что в отличной издательской фирме в Бергамо не было ни одного сотрудника, знавшего французский. Но на странице 352 изображен знаменитый Персей Бенвенуто Челлини, держащий в руке голову Медузы. Как, черт возьми, они могли назвать этого Персея «Меркурием», даже если я по оплошности написал так? Это тем более непостижимо, так как на всех фотографиях фирмы Алинари, без исключения, стоит название изображения. Эта ошибка стала для меня еще более раздражающей, так как на самом деле нет статуи, которую я знаю лучше, чем эта статуя Персея. Когда я жил во Флоренции в возрасте тринадцати лет, эта статуя, стоящая в Лоджии [Ланци], привлекала меня каждый раз, когда я проходил через Пьяццу делла Синьория, и я всегда шёл так, чтобы видеть ее. Не то, чтобы я был очарован ей, но я хотел понять, как Медуза, которую Бенвенуто Челлини сделал такой мало ужасающей, могла произвести на людей эффект, описанный в мифах.

Статуя Персея во Флоренции (с ошибочной подписью)

Я отправил экземпляр своей книги великому художнику Джону Сардженту, и вот что он написал мне по этому поводу:

«С нетерпением жду возможности продолжить чтение Вашей работы и следовать за Вами в Вашем предприятии по приведению в точный порядок понятий и формулировок в искусстве. По мере того, как углубляешься в Вашу книгу, занятно видеть, какие удары Ваш ясный логический ум наносит банальностям и глупостям. Вы оставляете на всем пути лопающиеся мыльные пузыри и проломленные барабаны. Мне интересно увидеть, попробуете ли Вы на очищенной почве и при строгой наблюдательности Вашей экспрессии составить описание действительно великих произведений искусства».

Это письмо датировано 27 ноября 1913 года, а в 1914 году была объявлена война. Легко представить, что мой ум более не останавливался на вопросах такого характера и любое желание заняться ими ушло.

Иностранное общество, проводившее зиму в Венеции, в то время разделялось на три группы. Центром притяжения немцев был дом княгини Хатцфельдт[48], жившей в Палаццо Малипьеро; австрийский круг собирался у княгини Мелании Меттерних[49] в Палаццо Бембо; а космополиты — у княгини Долгоруковой[50] в ее дворце на набережной Дзаттере. Группа Хатцфельдт, самая серьезная из этих трех, едва ли имела какие-либо отношения с австрийцами или с космополитами. Помимо выдающихся немцев, которые проезжали через Венецию, там привечали художников и музыкантов; гостем княгини Хатцфельдт часто бывал Лист. Австрийцы были более веселыми и беззаботными, чаще встречались, много играли в карты, и у них действительно жизнь бурлила, особенно, когда в Венецию наведывались донжуаны типа старого графа Эстерхази[51].

Граф Мориц Эстерхази

Были и другие дома, где развлечения проходили самым очаровательным и гостеприимным образом. Существовал, к примеру, дом мадам де Пилат, жены австрийского генерального консула, и дом миссис Бронсон, американки, поселившейся в Венеции со своей единственной дочерью, позже вышедшей замуж за графа Ручеллаи из Флоренции[52]. Единственными итальянцами, вхожими в это иностранное общество, были графиня Марчелло, большая подруга княгини Долгоруковой, две княгини Мочениго, одна из которых была гречанкой, а другая — урожденной Виндишгрёц, и две невестки последней.

Среди самых популярных людей были герцог и герцогиня делла Грациа, жившие в Палаццо Вендрамин, в крыле которого жил и умер Вагнер, а также — княгиня Черногорская[53], которая, уступив свои права на престол своему племяннику Николе, поселилась в Венеции с сестрой и дочерью; мистер и миссис Иден; леди Лейярд; графиня Дрексель со своим мужем и двумя детьми; русский князь Лев Гагарин[54], долгое время живший в Венеции, и ругавший целыми днями итальянцев (он был привязан к графине Альбрицци, австрийке, получившей от него часть состояния) — вот люди, с которыми я часто встречался.

Разница между обществом сорок пять лет назад и обществом сегодняшнего дня состоит в том, что еврейских семейств тогда не принимали и они просто не участвовали во всем этом. Сегодня иностранное общество в Венеции полностью исчезло, а в итальянском обществе доминируют евреи. Даже музыкальный колледж, названный в честь прославленного Марчелло[55], обязан своим существованием евреям, так как его директор и профессора, все имеют отношение к этой расе. Однако следует признать, что ни в одной стране мира евреи так полностью не погрузились в интересы нации, среди которой живут, как в Италии, и что еще вероятно способствовало установлению такого хорошего взаимопонимания, это то, что итальянцы, будучи южной нацией, физически намного меньше отличаются от еврейской, чем северные народы.

Самыми сердечными были мои связи в кругу княгини Хатцфельдт. Она была дамой шестидесяти пяти лет, обладавшей большим интеллектом и интересовавшейся всем, хотя и глухой, но думаю, что ее глухота помогла нашей дружбе, потому что в тридцать семь лет у меня были великолепные легкие и я никогда не уставал разговаривать с ней достаточно громко. С ней рядом всегда находились два-три человека, кроме ее дочери баронессы Шлейниц[56], часто навещавшей ее; но главным украшением ее гостиной была молодая женщина, которую княгиня любила так, как будто она была ее собственной дочерью. Это была дочь знаменитого австрийского генерала барона Габленца, в замужестве за итальянцем, господином Актоном[57], братом знаменитой донны Лауры Мингетти из Рима, — одним из тех Актонов, которые, будучи моряками, отличились в трагической битве при Лиссе[58]. Этот господин Актон вскоре умер, почти ничего не оставив своей жене, но с помощью, оказываемой матерью, ей хватало на питание и на жизнь в Венеции в обустроенной ею со вкусом маленькой квартирке.

Палаццо Мапипьеро

Я видел часто мадам Актон. Она была заметной красивой дамой, обладала выдающимся умом и остроумием. Ее очаровательные простые черты, особый цвет лица, нежный, как у ребенка, производили еще большее впечатление, потому что ее красивые глаза были полны жизни и решимости. Ее характер являлся результатом сочетания двух совершенно разных натур: одна из них была отмечена тенденцией к объективности, тогда как другая склонна была быть субъективно-преувеличенной. Эта природная многогранность очаровывала людей. Скорость, с которой ее эмоции сменяли идеи одну за другой, часто подводили ее, вынуждая казаться фальшивой, тогда как никто не был более искренним, чем она. Многие люди никогда не могли понять ее, особенно ее мать, а ведь она ненавидела всё ложное, особенно фальшивые чувства.

Однажды вечером ее муж, будучи больным, подошел к двери в халате, держа в каждой руке по подсвечнику, и сказал: «Матильда, я умираю».

Она же ответила: «Мой дорогой, умирающие люди так не расхаживают»; и отвела его обратно в свою комнату, не проявив ни малейшей жалости к больному человеку. Она знала, что «я умираю» было намеренно преувеличенным, и это охладило ее.

Суровая по отношению к себе, она также была жесткой к другим, особенно к тем, кого не любила. К примеру, она знала все хитрости гондольеров, и первая мысль, которая пришла ей в голову во время эпидемии в Венеции, была о том, что польза этой инфекции — в уменьшении численности гондольеров[59].

Когда она обсуждала какую-либо тему с мужчинами, чьи идеи были неразумны или запутанны, она отвечала им с неоспоримой логикой — так, что те предпочитали изменить тему разговора.

Однажды вечером у княгини Хатцфельдт, когда там присутствовал граф Гобинб[60], чьими произведениями Вагнер безмерно восхищался, этот писатель вступил в конфликт с мадам Актон по вопросу о ясновидении. Он рассказал историю о случае, когда, гуляя по парижским бульварам, ему внезапно привиделось, что башня, которую он видел где-то в Индии или Китае, рушится. Несколько часов спустя, первым, что он увидел в газете в кафе, была публикация этого факта.

«Но тогда, — сказала мадам Актон, — ясновидение применимо к новостям, напечатанным в газете, а не к падению башни, давно уже бывшей в руинах, когда Вам это привиделось».

Это замечание весьма не понравилось видному писателю. Известный австриец, директор какого-то научного колледжа, который всю свою жизнь занимался археологией, однажды объяснял княгине Хатцфельдт, почему в искусстве произошел такой упадок и почему искусство ныне истощается. Он заявил, что это происходит потому, что, сказав всё, искусство может либо повторяться, либо скатываться вниз. «Взгляните на скульптуру греков или картины голландцев и итальянцев. Что может быть более красивым? Взгляните на Аполлона или, хотя бы, на одну из Мадонн Беллини».

Граф Жозеф-Артюр де Гобино

«Однако два Аполлона, — возразила мадам Актон, — явились бы прогрессом в искусстве; и если бы многие люди писали, как Беллини, это также стало бы шагом вперед». Ее мнения были ясными и точными.

«Не забудьте, — писала она мне из Парижа, — сходить и посмотреть в Люксембурге картины русской мадемуазель Башкирцевой[61], ученицы Бастьена Лепажа[62]. Она умерла в возрасте двадцати пяти лет, и о ней много говорили; она была своего рода рано созревшим гением. После ее смерти ее дневник был опубликован, и у меня сложилось впечатление, что она была амбициозной и одаренной девушкой, но всё же не похожей на настоящего гения». И ее оценка справедлива.

Однажды, когда у княгини Хатцфельдт было много гостей, в том числе несколько известных художников, таких как Пассини, Дзеццос, Рубенс и Путеани[63], мы заговорили о способностях, которыми должны обладать мастера, и о том, как редко эти способности были им присущи. Я заметил, что любой человек с точным глазом, может вскоре научиться хорошо рисовать, и что любой человек, обладающий зрительной памятью на цвета, может скоро научиться живописи.

«А рука, — заметил Пассини, — разве она не играет большую роль?»

«Нет, — сказал я, — она не играет никакой роли, кроме как при выборе типа картины, и зачастую „умная“ рука вовлекает художника в столь изощренный стиль, от которого потом трудно избавиться!»

«Ну, — сказал Пассини, — я уверен, что с такой рукой, как, например, у мадам Актон, никто никогда не научился бы рисовать».

Мы все засмеялись, потому что все знали ее руки — красивые, но настолько неловкие, что она не могла заниматься рукоделием.

«Любезные дамы, — обратился я, — я совершенно не разделяю мнение г-на Пассини, и прошу вас приходить ко мне на два часа в день: мы попробуем с вами поэкспериментировать».

Четыре дамы, среди которых была также и мадам Актон, приняли мое приглашение, и на следующий день они пришли ко мне. Чтобы увидеть, каковы их зрительные способности, я попросил их одним взмахом кисти разделить линию длиной в дюжину сантиметров на две равные части.

Двое из них сделали это довольно хорошо, но остальные показали такое отсутствие точности зрения, что мне пришлось отослать их обратно. Мадам Актон была одной из двух, чей взгляд оказался точным.

Людвиг Пассини, литография Йозефа Крихубера, 1863 г.

На следующий день я предложил им нарисовать как можно более прямые линии и разделить их на две равные части. Правда, линии, проведенные мадам Актон, не были прямыми, но общий результат показал, что она действительно имела точное зрение.

На втором уроке я попросил их измерить линии по десять сантиметров, а затем разделить их на три равные части. Вся их домашняя работа состояла из такого рода задач, но каждый день они должны были удлинять линии, которые должны были быть разделены. Третий и четвертый уроки состояли в копировании углов, и я пытался объяснить им, что при рисовании с натуры зданий и интерьеров точность углов служит заменой знания перспективы. Пятый, шестой и седьмой уроки были тоже заняты этими двумя углами, также с кривыми и кругами и их превращением в эллипсы. На восьмом уроке я объяснил, что такое тени и что их цвет варьируется в зависимости от оттенка того места, откуда они были «освещены», и показал им разные цвета, используемые в акварели, а также различные комбинации, которые можно создать из них.

На девятом уроке я предложил им пойти со мной, чтобы заняться живописью в церкви. Здесь разница в способностях двух моих учениц оказалась четко обозначена. Мадам Актон видела цвет; другая дама не видела его или видела его плохо. Мы рисовали в течение недели, иногда в церквях, а иногда в гондолах. Картины мадам Актон, без сомнения, показывали неуклюжую руку, но также отличались более важными качествами, чем просто технические способности. В них была такая искренность, которую не знает художник, мыслящий только о показном эффекте своей работы, но при этом мадам Актон никогда не думала ни о чем, кроме истинности воспроизводимого оттенка. Ее оттенки были настолько точны, что заставляли забывать о технике ее рисунка, довольно зигзагообразного. Изображения интерьеров вышли замечательными, и я заставил ее взять свою последнюю работу, чтобы показать Пассини.

Последний не поверил своим глазам. Внимательно оценив качества и недостатки ее картин, он выразил свои мысли словами и сказал: «Вам нечему учиться у нас», — и это «нас» означало художников в целом.

Это мнение было совершенно верно. Единственное, что ей было нужно, это практика и упорная работа. Другая дама не зашла бы так далеко, и никакая работа не научила бы ее точному взгляду на цвет. Один рождается с этим, другой нет. Это то, что многие художники не могут понять; они работают всю свою жизнь, пытаясь приобрести это — или воображая, что они уже приобрели.

* * *

Мадам Актон была свободомыслящей женщиной и считала смерть отличным способом выбраться из неприятной ситуации. Ее отец покончил жизнь самоубийством, и, поскольку она привыкла к этой идее, это не вызывало у нее никакого ужаса: она считала этот способ единственным оружием, которым обладает человек против природы. Однажды я обнаружил в ее комнате необычный инструмент, своего рода проволочную сетку: покрытая куском какого-то материала, она напоминала массу, используемую хирургами при наложении хлороформа.

«Для чего это?» — спросил я.

Она засмеялась, не отвечая мне, а потом сказала, что однажды у нее появился импульс покончить с собой, и чтобы сделать это самым приятным способом, ей пришлось придумать этот аппарат. Покрыв его кусочком фланели, она прикрепила его к кровати над головой; затем она поставила бутылочку с хлороформом, чтобы ее содержимое могло по каплям падать на маску. Затем она обернула вокруг кровати ремешок, который прикрепила к пряжке на своей руке, чтобы не переместить во сне положение маски и бутылки — и начала ждать. Всё шло хорошо, и она уже начала засыпать, когда капля хлороформа попала ей в глаза, причинив такую ужасную боль, что пришлось вызвать горничную. Это было концом ее «самоубийства».

Рассказав мне всё это, она рассмеялась, и, когда, не сказав ни слова, я разрушил аппарат, она просто улыбнулась: «Зачем Вы это делаете? Это только заставит меня снова потратить деньги в какой-нибудь другой раз».

Я также познакомился с очаровательным человеком, князем Рудольфом Лихтенштейнским, двоюродным братом правящего князя[64]. Зимы он проводил в Венеции со своей супругой, актрисой придворного театра в Вене — весьма неинтересной дамой и плохой актрисой. Она была его второй женой, и поскольку первая была еще жива, он не мог развестись в Австрии, и повенчался с этой актрисой в униатской церкви в Венгрии.

Князь Рудольф Лихтенштейнский, 1895 e.

Князь очаровывал женщин. Он был интеллектуалом, остроумным, добродушным, с пронзительными глазами и белым лицом; носил огромный галстук а-ля Лавальер. Он сам начищал до блеска свои сапоги каждый день. Но вся эта эксцентричность была естественной: он не имел ни малейшего желания пытаться поразить мир. Он звал своих друзей их уменьшительными именами. Баронессу Шлейниц он называл «Мими», и был близок с Козимой и семьей Вагнера[65].

Одной из его характерных черт была неспособность хранить даже малейшую тайну, что располагало к нему женщин, всегда стремящихся узнать побольше о других. Каждая из них думала, что она ему больше всего нравится, и что именно для нее он сделает исключение и будет хранить доверенные тайны — но каждая была неправа!

Сам отличный музыкант, он был выдающимся вагнерианцем, и его импровизации были интересны. Он часами сидел за роялем, импровизируя, и делал это так хорошо, что даже Вагнер и Лист слушали его с удовольствием.

Я вскоре подружился с этим интересным человеком, несмотря на антипатию, которую испытывал к его жене. Однажды он признался мне, что его единственным желанием в жизни было полностью отделить себя от своих родственников, которые позволили ему сохранить замок Нойленгбах возле Вены, но из-за его нового брака забрали у него всё остальное. Он хотел полностью избавиться от них и начать зарабатывать себе на жизнь работой. Я посоветовал ему попытаться написать оперу, потому что с его именем даже плохая опера могла бы иметь успех.

«У меня нет сюжета», — сказал он.

«Какое это имеет значение? — спросил я. — В каждой опере есть хор, сцены любви и ревности. Начните с сочинения темы для хора».

«Дорогой мой! — сказал он, — это правда. Я начну завтра и принесу Вам тему, как только она будет сделана».

После двух недель работы он принес мне свою тему. Она состояла только из одного такта! Но она была неплоха, при этом я увидел, как мало способность к импровизации помогает в серьезной работе, и понял, что написание опер никогда не принесет ему достаточных для жизни средств.

Затем он захотел попробовать себя в литературе и создал описание танца чардаш. Взяв на себя труд написать критическую заметку по поводу этой работы, я отправил ее княгине Хатцфельдт, попросив отдать ее ему, если она посчитает, что очерк будет полезен.

Вся женская община в Венеции, посещавшая княгиню Хатцфельдт, любила Лихтенштейна и интересовалась успехом его замыслов, и многие из них считали, что моя критика принесла бы ему много пользы, но благородная княгиня так и не отдала мою заметку ему, зато написала встречную критическую статью, которая мне показалась весьма незаурядной. Однако думаю, что и сам Лихтенштейн осознал свою литературную неспособность, потому что никогда больше ничего не писал.

Однажды Лихтенштейн сказал мне, что знаменитый американский спиритист по имени Бастьен должен был прибыть в Европу, и что он собирается навестить его в Нойленгбахе и показать ему там чудеса спиритизма. «Я довольно нервно воспринимаю такого рода эксперименты, — сказал он, — потому что знаю, как легко меня можно одурачить. Поэтому я прошу Вас, мой дорогой друг, когда придет Бастьен, поприсутствовать на сеансах, чтобы Вы могли объяснить их мне и умерить мою слишком большую доверчивость».

«Я приду, — ответил я, — если Вы устроите дыру в стене соседней комнаты с той, где Бастьен будет проводить свои эксперименты, чтобы я мог следить за его действиями и движениями незаметно». Это, однако, не могло быть устроено, и поэтому я не пошел.

Бастьен приехал в назначенное время, и Лихтенштейн окончил тем, что стал сумасшедшим спиритуалистом. Не могу припомнить, было ли это в 1881 или 1882 году, когда я направлялся в Россию, сделав остановку в Байройте[66], чтобы повстречаться с бывшими там вместе княгиней Хатцфельдт, баронессой Шлейниц и князем Лихтенштейнским. Как только князь увидел меня, он начал говорить о спиритизме и попросил меня приходить по вечерам на сеансы, которые они проводили вместе и на которых также присутствовал художник Пассини. Процедура заключалась в том, что под стол надо было положить лист бумаги и карандаш, а духи затем написали бы там самые необычные вещи. После того, как князь привел мне несколько примеров, он внезапно сказал: «Я пользуюсь тем, что мы одни, мой дорогой друг, чтобы сказать Вам, что нахожусь в затруднительном положении из-за случившегося с моей женой приключения».

«О чем же идет речь?» — спросил я.

«Сегодня Вагнер публично выгнал ее из своего дома. Что мне делать? Что я могу сказать или предпринять?»

Говоря так, он ходил туда-сюда по комнате в состоянии сильного волнения.

«Я должен проглотить эту пилюлю и не говорить более об этом. Нельзя ведь бросать вызов Вагнеру, не так ли?»

В тот же день я увидел княгиню Хатцфельдт, баронессу Шлейниц и Пассини и решил, что мне надо остаться на вечерний спиритический сеанс, чтобы разоблачить княгиню Лихтенштейн: я был уверен, что это она писала на бумаге под столом ногой. Но все они, хотя и были убеждены в том, что эта женщина дурачила их, умоляли меня ничего не делать, потому что Рудольф сошел бы с ума от этого. Поэтому я попрощался со всеми и уехал в Россию, восхищаясь проницательностью Вагнера, который, несомненно, осознал роль, играемую женой Лихтенштейна в этих спиритических сеансах. Благодаря этому она нашла легкий способ завладеть мужем. Зная его впечатлительный характер, а также то, как легко он избавился от своей первой жены, она думала, что он может и ее подчинить такой же судьбе. Но теперь Рудольф прислушивался к духам, и именно им он подчинялся. Одним из первых новых приказов было никогда не говорить о спиритизме г-ну Волкову.

Два месяца спустя, возвращаясь из России, я обнаружил, что Лихтенштейны пребывали в Мерано, и изменил свой путь, чтобы посетить Рудольфа в отеле, где они остановились. Княгиня покинула комнату, когда увидела, что я вошел, но Рудольф принял меня, как всегда, как настоящего друга. Я попросил его зайти на следующий день в мой отель в любое удобное для него время. Он не осмелился ответить мне из-за страха быть услышанным, но, провожая меня, спускаясь по лестнице и понизив голос, сказал: «Я приду в девять часов».

Он сдержал свое слово, и в девять часов мы вышли в сад поговорить. Мы обсудили всех наших друзей, и он убеждал меня своей долгой речью в том, что его идеи совершенно ясны, беспристрастны и даже глубоки. В конце беседы я спросил его, разговаривали ли с ним сами духи или использовали ли они кого-то еще для передачи своих нелепостей.

«Мой дорогой друг, — сказал он, — Вы, вероятно, из числа тех, кто подозревает мою жену. Вы действительно думаете, что я настолько наивен или глуп, чтобы не заметить, что она нас одурачивает? Нет, Вы не понимаете всего, что произойдет в мире. Вы не можете себе представить, какую роль я буду играть в будущей жизни народов. Я буду сидеть на горе, и спиритизм пройдет через мою личность в огромные массы людей».

Тогда я понял, что Лихтенштейн был потерянным человеком. Протянув ему руку, я сказал: «До свидания, мой дорогой друг, желаю Вам удачи на горе, и не забудьте меня на равнине».

Он пожал мне руку и ушел без дальнейших слов.

Не помню, как долго длилась жизнь этого сильно изменившегося человека, но слышал, как люди говорили, что он день ото дня становится всё слабее, но всё увереннее в великом будущем, приготовленном для него духами. Два- три года спустя я случайно увидел его фотографию, так как он больше не приезжал в Венецию. Это был совсем другой человек: его лицо исхудало, волосы поседели, и он сидел в инвалидном кресле. Князь умер несколько лет спустя.

Само собой разумеется, что семья Вагнера была на переднем плане в доме княгини Хатцфельд и часто проводила там вечера, поэтому у меня были широкие возможности беседовать с маэстро откровенно и сердечно. Только однажды мы не пришли к согласию: это было, кстати, о Гамбетте[67], которого я восхвалял, тогда как Вагнер называл его «Hanswurst»[68].

Молодой Тоде, ставший впоследствии мужем Даниэлы фон Бюлов, дочери Козимы Вагнер[69], и профессором истории и искусства в Гейдельбергском университете, также приезжал к княгине Хатцфельд. Лист проводил целые вечера во дворце Малипьеро, неизменно импровизируя на фортепиано. В такие моменты было интересно наблюдать за его лицом, но что касается импровизаций, то это были всего лишь пассажи весьма простых гармоний, которые он играл очень легко, едва касаясь клавиш. Весьма примечательной была его манера — руки блуждали по верхним клавишам фортепиано, заканчивая фразы трелями четвертым и пятым пальцами (что казалось игрой полусонного музыканта).

Рихард Вагнер, 1871 г.

Должен признать, что его разговор был более интересным, чем его музицирование, и я понял чувство мадам Актон, всегда говорившей о его чрезвычайно хрупкой внешности. Она часто повторяла: «Смотрите на него! Смотрите! Слушайте этого замечательного человека, потому что он скоро исчезнет» — и на самом деле он вскоре исчез.

Никогда не забуду один вечер наслаждения музыкой, проведенный у Вагнеров. Пришло много людей, в том числе княгиня Хатцфельдт и баронесса Шлейниц. Разговоры били ключом, потому что там, где была баронесса Шлейниц, они никогда не иссякали. Мы обсуждали причины различий между человеком — любителем музыки, и человеком, не получающим от нее удовольствия. «Что касается последних, — сказал я, — которые часто являются людьми с высоким интеллектом, мы должны признать, что музыка вызывает болезнь в нашем мозгу, некое патологическое состояние».

«А почему бы нет? — прервала мадам Козима. — Разве и жемчужина не является болезнью?»

Вагнер неожиданно встал и, обращаясь ко всем, сказал доверительно: «Что мы будем играть?».

Рихард и Козима Вагнер, 1872 е.

Семья Вагнера, 1881 г.

В центре — Даниэла фон Бюлов, приемная дочь Вагнера

Все замолчали в надежде услышать какую-нибудь любимую пьесу маэстро, сыгранную Рубинштейном[70] и продирижированную им самим. Слово «мы», казалось, давало повод для этой надежды, когда, к нашему великому удивлению и разочарованию, Вагнер взял с полок небольшую сонату Моцарта и положил ее на фортепиано. Рубинштейн начал играть, а Вагнер бесшумно прохаживался по комнате. Я сидел рядом с Рубинштейном. Соната была одной из самых легких и простых; любому музыканту достаточно было просто бросить взгляд на каждую страницу, чтобы больше к ней не возвращаться. Рубинштейн следил глазами за маэстро. Он шел вверх и вниз, даже не глядя в ноты, но неуловимыми движениями, иногда рукой, а иногда одним пальцем, он дирижировал и производил самые удивительные эффекты. Это было изумительно, и как многому это нас научило! Мы все обратились в слух, а что касается меня, я еще и глядел во все глаза, потому что, несмотря на мое восхищение тем, как он играл эту пьесу, я видел, что Рубинштейн играет ее не так, как она была написана, и что эффекты, которые Вагнер заставлял его производить, совсем не соответствовали тому, что я читал в нотах.

Позже я позволил себе указать на это маэстро.

«Вы действительно думаете, что Моцарт сочинил ноты так, как они напечатаны? — сказал он. — В каждом издании люди позволяли себе изменять их по своему вкусу, а самого Моцарта нет».

Люди говорили, что у Вагнера был тяжелый характер, и даже тех, без кого он не мог обойтись, не миновали его неприятные, а иногда и чудовищные слова. Ходили слухи, что Иосиф Рубинштейн — самый милый и самый скромный человек, которого когда-либо производила природа, и без которого Байройт, вероятно, не существовал бы в том виде, в каком он есть в настоящее время, — всегда аккомпанировавший репетиции Вагнера на фортепиано, не имея больше возможности выдерживать капризы маэстро, покинул его однажды, и как будто навсегда. Однако через три года он вернулся, заявив, что больше не может жить без него. Руководитель балета в Дессау, Фрике, с которым я познакомился в Байройте, человек, совершенно незаменимый как импрессарио, признался мне, что он действительно не мог смиряться с этим: так неприятны были его отношения с Вагнером, что каждый вечер он изливал на бумагу всё, что пережил в течение дня. По его словам, он готовил книгу, которая должна была быть опубликована после смерти Вагнера; но когда я увидел Фрике после смерти маэстро и спросил его, где находится его книга и когда она будет опубликована, он ответил: «Никогда, потому что теперь мы понимаем, что он был душой всех нас».

Лично у меня не было неприятных моментов от общения с Вагнером. Надо признать, что он знал, как сильно я восхищался им. Не я ли однажды сказал ему, сидя рядом с ним за ужином у княгини Хатцфельдт, как поражен тем, что сижу рядом с человеком, которому я был обязан такими огромными радостями, тогда как он мне ничем не обязан. «К сожалению, — ответил он, — утех, кто это понимает, нет денег».

Но это восхищение не помешало мне в один прекрасный день высказать мнение, которое могло вызвать у него неудовольствие. Не знаю, какой дьявол побудил меня однажды вечером, когда я был с ним наедине, сказать ему, что несколько частей «Свадебного марта» из «Лоэнгрина» показались мне довольно банальными. Когда я думаю об этом сегодня, не могу себе представить, как у меня вообще хватило смелости заявить такое, но в то же время я рад, что сделал это, потому что обнаружил, как природа освободила этого человека от всего мелочного.

Без малейшего раздражения, он совершенно любезным тоном спросил меня, где я слушал оперу:

«Я слушал ее повсюду, — сказал я, — в Дрездене, Петербурге, Лейпциге, Берлине».

«Да, — сказал он, — и везде они играют ее плохо, я сыграю ее для Вас».

Он подошел к фортепиано и сыграл эту часть, и хотя его руки были далеки от рук пианиста, он заставил меня услышать ее в совершенно другом темпе, отличном от того, к которому я привык. Мои замечания не только не рассердили его, но даже позабавили, и он продолжал играть и петь[71].

Итальянское общество мало понимало огромную репутацию, которой пользовались такие люди, как Лист и Вагнер в Германии и Австрии, и поэтому можно часто было видеть странные сценки. Так, например, на одном из приемов, устроенных княгиней Меттерних в честь Листа, в то время как она и я рассматривали и обсуждали семейный портрет, написанный Кирхмайром[72], в соседней комнате, молодая дама, хорошо известная в венецианском обществе, вошла в комнату и, подойдя прямо к Листу, сказал ему: «Сударь, они попросили меня спеть что-нибудь. Вы сможете аккомпанировать мне?»

Дерзость, с которой она попросила об этом, давала представление о мере ее неведения относительно исключительного положения этого музыканта в мире, и о невозможности предлагать ему такое.

Мы с княгиней Меттерних только обменялись улыбками, но Лист, даже не поворачиваясь к этой женщине, сухо сказал: «Нет, мадам».

Через две-три минуты Лист вернулся в переполненную гостиную и довольно громко заявил: «Гогенлоэ, идите сюда и спойте „Два гренадера“ Шумана. Я буду аккомпанировать Вам»[73].

Образ жизни в Италии отличался от многих других стран того времени. Вот один пример, удививший иностранцев. Не знаю, было ли это по инициативе Вагнера или какого-нибудь венецианского музыканта сыграть под управлением Вагнера симфонию, написанную Листом в его юности. В Германии и в России все знали, что в качестве дирижера ему не было равных в Европе, и не существовало консерватории, которая не была бы рада возможности увидеть его в качестве дирижера. Вагнер, безусловно, сделал это, чтобы доставить удовольствие музыкантам Венеции. Но каково было его изумление, когда через несколько дней после спектакля он получил счет на две тысячи франков. Он его, конечно, оплатил.

Несколько дней спустя, на вечеринке у княгини Хатцфельд, Фронтали, первая скрипка, симпатичный малый и всеобщий друг, но не имевший никакого представления о мироустройстве, вручил Листу небольшой пакет, состоящий из четырех десятифранковых купюр — его долю из двух тысяч франков. Лист, не говоря ни слова, просто отвернулся — и было трудно заставить Фронтали понять, какую ужасную ошибку он совершил.

Портрет Ференца Листа работы ФридрихаПреллера, 1870-е гг.

Лицо Листа, уже пожилого человека, было поразительно интересным из-за того, как выражение и даже сама форма менялись в зависимости от его настроения. Некоторые дамы вставали в шесть утра, чтобы посмотреть, как он молится в церкви, и полюбоваться его блаженством. Особенно его густые и почти черные брови подчеркивали различные выражения лица в необычайной степени. Однажды, когда он заставлял Фронтали читать одну из своих скрипичных композиций, последний внезапно остановился на пассаже, который не мог сыграть, сказав: «Но это невозможно сделать». При этой фразе лицо Листа, сидившего за роялем, потемнело. Он насупил свои густые брови, его губы сжались, их уголки опустились, закрытые глаза исчезли под бровями, но он продолжал брать аккорд, где остановился Фронтали.

Последний, видя это, приложил все свои усилия к тому, чтобы попытаться воспроизвести фразу сначала немного лучше, потом еще лучше, наконец, довольно хорошо. Я всё время смотрел на Листа — его лицо было гораздо интереснее музыкального произведения. Каждое улучшение игры Фронтали отражалось в его чертах. Его губы разжимались, брови поднимались, глаза распахивались. Невозможно более наглядно представить переход от шторма к прекрасной солнечной погоде. Но сразу после этого, вероятно, вспомнив недавно сделанное ему замечание о том, что якобы пассаж из его композиции не может быть воспроизведен, его черты лица снова приобрели суровое выражение, и он сухо и запоздало повторил фразу Фронтали: «Это невозможно сделать… Нет, можно, если музыкант не спит».

Лицо Листа полностью менялось, когда во время сочинения какая-то музыкальная фраза поглощала его: он позволял мышцам лица расслабиться, забыв, что у него больше нет зубов. Его рот растягивался к ушам, кончик носа опускался, становясь еще более орлиным, а подбородок вырывался вперед — всё это в обрамлении его красивых белых волос, доходящих почти до середины щеки. Когда я видел эту трансформацию, я каждый раз спрашивал себя: кого мне напоминает это лицо? Очень четко — льва, менее четко сфинкса, а иногда и Данте.

Ка Вендрамин

Это было тринадцатого февраля, в туманный день — как раз такой, который описывают романисты, когда хотят подготовить вас к грядущей трагедии. Я ждал Даниэлу фон Бюлов, собиравшуюся вместе с Жуковским[79] посетить мой новый, едва законченный дом, прежде чем уехать в Берлин. Было четыре часа. Пробило уже пять часов, и, когда никто так и не появился, я вышел из дома, браня моего друга, удивляясь, что он не послал мне записки, что не сможет прийти — он, самый вежливый из людей! Проходя мимо Железного моста[80], я встретил ожидавших пароход художников Пассини и Рубенса.

«Вы слышали новости?», — спросил Пассини, глядя на меня странными глазами — глазами, которые я видел прежде, когда он рассказывал о самоубийстве Сальванини.

«Нет, я ничего не знаю о том, что происходит в городе, потому что ждал Даниэлу и Жуковского дома».

«Ну, тогда Вам лучше узнать, — сказал Пассини, — по всей Венеции ходят слухи, что Вагнер умер, и мы идем во дворец Вендрамин, чтобы узнать правду».

«То, что Вы мне говорите, пугает меня, — сказал я, — потому что моя несостоявшаяся встреча, видимо, подтверждает эти ужасные новости».

В этот момент прошел мимо молодой Фронтали, превосходный скрипач, и мы рассказали ему о своих страхах. Все четверо мы взяли лодку, доставившую нас во дворец Вендрамин минут за двадцать пять. Внизу лестницы стояла группа неподвижных людей — мужчин и женщин, чьи лица не предвещали ничего хорошего.

Действительно, Вагнер был мертв. Мы отправили наши карточки мадмуазель Даниэле и попросили встречи с Жуковским. В большом просторном, хорошо освещенном вестибюле, где несколько дней назад маэстро ежедневно провожал нас до двери, рассказывая нам анекдоты, чрезмерно подражая еврейском выговору, стояла онемевшая Даниэла, вся в слезах. Мы молча протянули руки, и Пассини — хотя и самый меньший вагнерианец из нас, но близкий друг семьи, позволил одно-два прочувствованных восклицания «Как ужасно!».

Мемориальная доска на Палаццо Вендрамин в честь Вагнера («Рихарду Вагнеру, скончавшемуся в этих стенах 13 февраля 1883 года, Венеция»)

Затем появился рыдающий Жуковский, со скрещенными на груди руками и склоненной на грудь головой. Мы пожали ему руки, не говоря ни слова. В тот момент меня поразила бесчувственность гондольера Момоло. Сидя небрежно в большом кресле, положив локти на колени и поддерживая голову руками, он глядел на нас с равнодушным, глупым выражением лица. Идеализированный Вагнером и его семьей, этот «гондольер Жуковского»[81], в глазах которого якобы видели что-то грустное и фатальное, предстал перед нами в тот момент таким, каким он был на самом деле — просто недалеким человеком. После нескольких минут мучительного молчания Даниэла, рыдая, покинула комнату, и Жуковский в нескольких словах рассказал, как они узнали о смерти.

Как обычно, семья собралась в столовой в ожидании Вагнера, который не вышел, так как приступ астмы удерживал его в своей комнате. Внезапный настойчивый звон колокольчика заставил мадам Вагнер вскочить из-за стола и побежать в комнату своего мужа. Когда она ушла, семья продолжала говорить и смеяться, и в тот момент они меньше всего ожидали появления рыдавшего слуги, объявившего, что маэстро умер.

Козима, обнаружив мужа без сознания, послала за доктором Кепплером, который прибыл уже после того, как пульс прекратился. Внезапный инсульт, удушье или разрыв сердца — кто знает? Он долго болел и несколько именитых врачей диагностировали болезнь сердца. Вагнер только накануне говорил со мной об этом и смеялся над тем, что для назначенных ему сеансов массажа хотели послать за знаменитой массажисткой из Берлина. Сам он думал, что его беспокоит желудок, и, по его словам, он больше не мог переваривать пищу как следует. В ожидании приезда массажистки, его массировал Кепплер, но он причинял Вагнеру боль. Когда же он, по обыкновению, ходил взад-вперед по своей комнате в черном атласном жакете, казалось, что ему больно было даже застегивать одежду ради опрятности.

Жуковский сказал нам, что Козима осталась в комнате, где произошла смерть, и что никто не осмеливался туда войти, даже доктор, даже Даниэла. Таким образом, мы разделились, и все мы твердо решили, что на следующий день нужно сделать посмертную маску маэстро, поручив дело лучшему скульптору в Венеции. Пассини и Рубенс взяли на себя обязательство претворить этот план в жизнь.

Легко представить мое удивление и отчаяние, когда на следующий день я узнал от Рубенса, что бесполезно и думать о маске. Несмотря на все отчаянные просьбы Пассини, самого Рубенса и скульптора Бенвенути[82], который подготовил всё необходимое для работы, и, несмотря на мучительные дискуссии, продолжавшиеся несколько часов, ни Даниэла, ни Жуковский никому не позволили войти в комнату покойного и убедить Козиму уйти. Вся операция по подготовке слепка заняла бы всего двадцать минут; эти двадцать минут никто не смог добыть, и маэстро пришлось бы исчезнуть, разрушиться, не оставив ощутимых следов последних своих мгновений на земле, когда его тело всё еще напоминало живого Вагнера. Эта мысль мучила меня до такой степени, что, хотя я и сам был болен, решился взять лодку и отправиться во дворец Вендрамин.

Не входя в комнату, где находились плачущие Даниэла, Пассини и вся семья, я вызвал Жуковского в вестибюль, и мы начали разговор, длившийся, как минимум, два часа.

«Мы окончательно решили, — заявил он, — что посмертная маска не будет создана».

«А я, — ответил я, — говорю, что она должна быть».

«Нет, ибо легкомысленное удовольствие для людей, глазеющих на маску Вагнера, определенно менее важно, чем боль, которую должна будет перенести его жена Козима, когда ее уведут от усопшего».

Все это он повторил мне смиренным тоном, со склоненной головой, с блуждающими глазами, со всем упрямством своей природы — в высшей степени идеалистической, благородной, преданной, но слабой. Думаю, что сам я был настолько красноречивым, насколько мог, и, конечно, более бескомпромиссным, чем когда-либо.

«Разве Вы не понимаете мою мысль, Жуковский?» — спросил я. «Вы не осознали ситуацию. Вы берете на себя ответственность перед целым миром. Миллионы идеалистов — даже более идеалистичных, чем Вы сами — захотят увидеть черты того, кто принес им самое безмерное счастье. Вы забываете, что наслаждение, которое Вы считаете легкомысленным, происходит от чувства, берущего свое начало в бездонных глубинах человеческого сердца, и что это выражение интереса — как с интеллектуальной, моральной, так и, возможно, с национальной точки зрения — может иметь огромное значение. Вы забываете, что именно благодаря Вашему отцу была изготовлена маска Пушкина. Вы выиграете еще двадцать минут рядом с усопшим в печали, которая столь же мучительна, как вдали, так и вблизи от него. Через несколько часов бедную несчастную Козиму придется забрать силой. Она ничего не получит, а весь мир потеряет».

Жуковский, скрестив руки на груди, ответил: «Она получит эти двадцать минут».

Затем появилась Даниэла. Она объяснила мне, что именно она и Жуковский решили не делать маску, потому что ничто в мире не заставит помешать ее матери в такой момент. Я умолял Даниэлу подумать об ответственности, которую она взяла на себя. «Если бы Вы были уполномочены Вашей матерью, — сказал я, — это другое дело. Но нет, Вы сами решаете вопрос, не потрудившись поговорить с ней на эту тему».

Любой может понять, как тогда меня раздражало то, что существование или отсутствие маски зависело от расположения двух самонадеяных людей: один из них был посторонним для семьи человеком, а другой не являлся отпрыском Вагнера. Даниэла добавила, что, помимо вопроса о страданиях, которые она понесет, чтобы убедить свою мать покинуть скорбное пространство, сама идея увидеть маску проданной или находящейся в чьем-то владении, была для нее противна. На что я рискнул ответить, что, поскольку речь шла об удовлетворении чувств миллионов людей, было бы лучше, чтобы ее неприязненные чувства утихли. В связи с этим, добавил я, чтобы успокоить ее, слепок маски мог принадлежать ей, если бы она этого захотела; но нельзя было терять ни единого момента, и что я не уклонился бы от любых способов ее получения, даже если бы мне пришлось поговорить с самой мадам Козимой. Ничего не ответив, Даниэла вышла из комнаты.

Жуковский, который присутствовал во время этой сцены, умолял меня уйти.

«Это бесполезно, мой дорогой друг, — сказал я. — Я буду ждать доктора; и Вы спросите его, разумно ли позволять бедной женщине оставаться наедине с мертвым телом более двадцати пяти часов».

Доктор Кепплер, бывший также и нашим семейным врачом, прибыл в четыре часа, и Жуковский пошел на встречу к нему. «Как Вы думаете, доктор, — спросил он, — уже необходимо просить мадам Вагнер покинуть комнату своего мужа?» Он повернулся ко мне спиной, и пока он говорил, я сделал своей правой рукой настолько выразительный знак, насколько мог, чтобы заставить Кепплера понять, что любой ценой это нужно сделать, и он прекрасно это понял.

«Конечно, она должна покинуть комнату, — твердо сказал он. — Вы хотите, чтобы она заболела?»

Эта маленькая сцена решила вопрос, и если бы она не состоялась, маска никогда бы не существовала.

«Что я Вам сказал? — обратился я к Жуковскому. — Идите и скажите Даниэле, каков приказ доктора. А когда Вы отведете мадам Козиму в ее комнату, встаньте у двери и охраняйте ее».

Жуковский оставил нас, и Кепплер подошел ко мне, слегка улыбаясь.

«Спасибо, — сказал я. — Вы поняли. На карту поставлен вопрос о маске, которая, безусловно, должна быть выполнена. Поскольку Вы не знали, о чем тут речь, Вы могли допустить возможность подождать еще несколько часов, и тогда маска не могла бы быть сделана. Вагнер мертв уже в течение двадцати шести часов, теперь с каждой минутой его черты будут становиться менее отчетливыми. В любом случае, кто может гарантировать, что Бенвенути даст согласие вернуться ночью, потратив впустую часы ожидания этим утром? Не забывайте, он не просто штукатур, а первый скульптор в Венеции, и он просто делает это по доброте душевной. Я пойду и буду упрашивать его прийти сразу».

В тот момент вошла Даниэла, и Кепплер повторил то, что он сказал о необходимости заставить ее мать покинуть комнату. Даниэла более не могла выражать желание не расстраивать свою мать в качестве причины отказа от изготовления маски, и была вынуждена разрешить мне привести Бенвенути, но только при условии, что слепок должен принадлежать ей и что скульптору нужно об этом сразу сказать.

Я принял ее условия, и Даниэла ушла, чтобы заставить ее мать выйти из комнаты. Вскоре Кепплер вернулся, объявив, что она покинула комнату умершего и что мы могли бы приступить к работе.

Было уже пять часов: я понимал, что нельзя терять ни минуты.

Посмертная маска Р. Вагнера, бронза с гипсового слепка работы А. Бенвенути (собственность Центра документации Музея Фортуни, предоставленная Музею Вагнера в Венеции, Попаццо Вендрамин-Коперджи)

«Дайте мне час, — сказал я врачу, — потому что Бог знает, где можно найти Бенвенути». Я немедленно отправился в спальню Вагнера.

Он полусидел в постели, покрытый парчой из зеленого телка. Я никогда не видел эту великолепную голову в лучших условиях с точки зрения искусства. Его бледность, хотя и далекая от трупной, лишь подчеркивала характерные линии его черт, и в тот момент они были необычайно различимы и милы. Я был удовлетворен, увидев его таким, каким его видел тогда, и был рад думать, что теперь каждый вагнерианец сможет испытать такое же удовлетворение, созерцая черты этого гения, даровавшего людям восторги. Я постоял у постели умершего несколько минут, а затем потел к гондольерам, чтобы как можно быстрее добраться до Бенвенути, адреса которого даже не знал. Чаевые в десять франков подействовали, и я вскоре прибыл в дом скульптора. К счастью, я нашел его дома, объяснив причину моего визита.

«Но, уважаемый господин, — сказал бедный скульптор, — я безуспешно прождал этим утром четыре часа, пытаясь получить разрешение на работу. У меня нет ни малейшего желания возвращаться во дворец Вендрамин; и даже если я это сделаю, можете ли Вы гарантировать, что на этот раз это не будет напрасным?»

«Да, я могу гарантировать это; но, увы, должен предупредить Вас, что слепок должен быть передан Даниэле».

«Почему же?» — спросил он.

«Таково ее желание, — ответил я. — Действовать иначе невозможно, и я должен был согласиться».

Бенвенути оставался задумчивым.

«Во имя Вагнера и всех вагнерианцев прошу Вас, дорогой маэстро; не во имя его семьи, которая подавлена горем и не в состоянии принять здравое решение. Все они потеряли свои головы, но Вы будьте великодушны и приходите; моя гондола ждет Вас».

В тот момент, когда я прибыл в Палаццо Вендрамин, к моему великому огорчению я увидел, что вместо того, чтобы дождаться скульптора, тело Вагнера уже перенесли в другую комнату и положили его, одетым в рубашку, на стол. Из-за движений, вследствие которых кровь прилила к его голове, его лицо больше не выглядело так, как прежде. Устав от тяжких дискуссий с Даниэлой и Жуковским, и впечатленный видом бедного мертвого тела (лицо покойного уже не имело пластические черты, которыми я был поражен накануне), я покинул дворец Вендрамин, не видя никого больше, и надеясь никогда больше не возвращаться к этому прискорбному эпизоду.

Но я оказался неправ.

Однажды кто-то сказал мне, что мой друг Молменти[83] стал обладателем маски Вагнера. Не могу вспомнить, сколько времени прошло между тем, как я это услышал, и днем, когда был изготовлен слепок. Могу только вспомнить, что, услышав эту новость, я несколько раз выражал свое удивление разным людям, заявляя, что, если кто-то и имел на него право, то это был я сам, поскольку только благодаря мне он существовал вообще. Очевидно, кто-то передал мои замечания, потому что, в один прекрасный день слепок с маски пришел ко мне, так сказать, нежданно-негаданно. Я никогда не знал — и никогда не хотел знать — кому я обязан этой милостью. Всё это произошло между 1884 и 1886 годами или около того.

Я уже забыл об этой истории, когда неожиданно, во время моего пребывания в России, получил письмо от 6 июня 1911 года подписанное: «Штефан Кекуле фон Штрадониц, камергер при дворе Шаумбург-Липпе», где он сообщал мне, что получил мой адрес от Жуковского, и что, в свою очередь, мадам Тоде, дала ему адрес Жуковского, поскольку доктора Кекуле интересовали факты о посмертной маске Вагнера. Этот доктор Кекуле знал, что у меня есть один слепок, и полагал, что всего их имеется четыре. «Очевидно, Вы — человек, больше всего знающий об обстоятельствах, при которых был снят слепок, и я был бы особенно признателен, если бы Вы прислали мне подробный рассказ о том, что произошло» — писал он.

Я написал этому господину, о существовании которого не знал до того момента, ответив, что знаю подробности и что, поскольку я собирался в Байройт, ему было бы легко найти меня там, так как я бы предпочел предоставить ему свой рассказ лично. Я прибыл в Байройт со своей дочерью и рассказал графине Волькенштейн[84] о письме, только что процитированном, а также о том, что намеревался встретиться с доктором Кекуле.

«Пожалуйста, не надо, — сказала графиня Волькенштейн. — Вагнеры никогда не были в хороших отношениях с этим человеком. Он может написать что-нибудь, что расстроит Даниэлу, а этого нужно любой ценой избегать, потому что у нее слабое сердце. В любом случае, — добавила графиня, — всё это появится в биографии Вагнера у Глазенапа».

Я обещал ничего не писать Кекуле, не искать его и не предпринимать никаких шагов по этому поводу.

Не получив от меня ответа, доктор Кекуле послал мне год спустя — в письме от 4 августа 1912 года — свою статью, опубликованную в журнале «Sammler Daheim»[85], где он описал эпизод с маской, цитируя 776-ю страницу шестого тома работы Глазенапа «Жизнь Рихарда Вагнера», которую еще не видел. Вот как он описывает этот эпизод:

Музей Вагнера в Палаццо Вендрамин-Калерджи

«В пополудни мадам Тоде[86] мне рассказывает: „Снова пришли художники и атаковали меня по поводу посмертной маски. Пассини, правда, отступил, но Волков причинил мне ужасные страдания своим бескомпромиссным суждением о том, что он назвал моим эгоизмом. Я попыталась заставить его замолчать и отказалась слушать все его протесты. Но когда вечером доктор Кепплер тихо и ясно сказал мне, что я поступаю неправильно, и что сама моя мать не поблагодарит меня, не говоря об учениках и друзьях, я уступила, и даже осталась при процессе формовки слепка, но, тем не менее, ничего не сказала матери об этом“».

Должен признать, что это описание меня не удивило. Несмотря на просьбы Кекуле завершить рассказ для подробной статьи, которую он хотел написать для «Ежегодника Рихарда Вагнера», я не ответил на его письма. Обещание, даное графине Волькенштейн, было слишком недавним, и мысль о нанесении вреда здоровью мадам Тоде заставила меня молчать. Теперь, когда я пообещал написать свои «Мемуары», чтобы удовлетворить просьбы моих друзей, думаю, что важно заново припомнить факты, которые, возможно, заинтересуют вагнерианцев. А история, только что рассказанная о маске Вагнера, имеет, по крайней мере, то значение, что она абсолютно правдива.

Историю эту я описал спустя два-три дня после того огорчительного посещения дворца Вендрамин, — в письме, которое намеревался отправить баронессе Икскуль, но по той или иной причине так и не отправил. Это письмо всё еще существует, и именно это письмо теперь я хотел отправить Кекуле. Никто не может понять лучше меня всё то, что мадемуазель Даниэла должна была переживать в те минуты: не удивляюсь, что память могла бы подвести ее, когда она рассказала Глазенапу свои воспоминания.

Вовсе не объяснения Кепплера заставили ее изменить свое мнение, поскольку она слышала то же самое всё утро от Пассини, Рубенса и Бенвенути. Только когда она больше не могла оправдывать свой отказ желанием не беспокоить свою мать, она была вынуждена согласиться. И даже тогда она сделала это только при условии, что слепок должен принадлежать ей, т. е. что никто другой не должен обладать маской.

Из писем Кекуле фон Штрадоница, пытавшегося найти маску в 1911 году, видно, что никто за двадцать пять лет не смог ее для него найти. Мои обвинения ее в эгоизме, как мы читаем у Глазенапа, звучат весьма мягко, так как думаю, что обвинил ее во многих других вещах. Что касается молчания, к которому она, как ей кажется, принудила меня, то я всё еще продолжал спорить с Жуковским, когда она уже вышла из комнаты.

Не могу сейчас вспомнить на каком именно представлении «Парсифаля» произошла та маленькая сценка, которую хочу здесь описать, но в любом случае, это было уже после смерти Вагнера.

Я обедал за общим столом с английскими дамами, когда поймал взгляд Антона Рубинштейна, сидящего в конце стола, — Антона Рубинштейна, поклявшегося никогда не приезжать в Байройт! Я встал и подошел к нему, чтобы выразить свою радость. «Все умерли, — сказал он мне по-русски, — поэтому я приехал».

Слово «все» выразило целый мир эмоций, не поддающийся передаче.

«Я необычайно рад видеть Вас, — сказал я, — и я тотчас же пойду к баронессе Шлейниц, чтобы сообщить о Вашем прибытии».

Мы разошлись по своим местам. Баронесса Шлейниц, обрадованная известием о том, что Рубинштейн находится в Байройте, попросила меня привести его после первого акта.

«Ну, — крикнул я издалека, подсматривая за новоприбывшим, — что Вы думаете об этой вещи? Каково Ваше впечатление?»

От ответил по-русски с интонацией самого глубокого убеждения: «От начала и до конца там нет ни одной достойной ноты».

«В таком случае, — ответил я, — будет совершенно бесполезным брать Вас с собой к баронессе Шлейниц».

Банально напоминать, что артистические натуры обычно испытывают антипатию друг к другу. Они зачастую ревнивы к успеху коллеги, завидуя его славе или его деньгам. Но среди музыкантов это проявляется в еще большей степени — у них это доходит до ненависти. И это при том, что в музыке, по сути, доказать ничего невозможно: в ней доминирует субъективность.

Объясняя антагонизм Рубинштейна по отношению к Вагнеру, люди обвиняли его в ревности к успеху последнего. Но те, кто был знаком с Рубинштейном, знали, каким добрым человеком он был, и что с его широкими взглядами он не был способен на подобные чувства. Нет, его антагонизм основывался на искреннем убеждении, и, к несчастью, нигде убеждения так не сильны, как там, где у них нет серьезной первопричины.

По правде говоря, какой смысл убеждения имеют в искусстве, где доброе и злое, красота и уродство основаны только на восприятии нашими чувствами? И даже если бы это было так, что удивляться тому, что люди, развившие эти чувства при абсолютно разных условиях, неприятно впечатляются эффектами, которые противоречат их личным ощущениям? Есть люди, говорящие в таких случаях: «Они не понимают друг друга». Но это ошибочный путь объяснения ситуации, где всё сокращено до чувствования, а не до понимания. Факт в том, с точки зрения искусства, что музыка представляет некое отличительное свойство, способное развить среди музыкантов враждебные чувства и даже ненависть, которые было бы трудно найти среди художников, скульпторов или архитекторов. Причина в том, что искусство последних глубоко соединено с законами природы, не совместимыми с абсурдом и защищающими творца от любого вида преувеличений. Поскольку искусство музыканта позволяет ему развивать свои чувства поиском музыкального эквивалента любого из них, то это зависит от того, до каких границ заведет его воображение и до каких границ сможет выдержать его ухо.

По мере того, как музыкальное сознание развивается в музыканте в ассоциации с впечатлениями, которые он получает в течение всей своей жизни, его музыка становится языком всех чувств, доминирующих над его душой. Начиная любовью и заканчивая ненавистью, всё находит свое музыкальное выражение. Но когда музыкант слышит язык, полностью отличающийся от того, который служил формированию его собственной души, он страдает и считает этот язык противоречием всем музыкальным грезам, составлявшим его жизнь. Художник, скульптор, архитектор производят творения, которые представляют нечто, что находится вне их самих, в то время как музыкант не порождает ничего подобного — он лишь воспроизводит свою собственную душу.

Композиции музыкантов часто пробуждают отвращение в сердцах своих собратьев по искусству. К примеру, вспомним, как Вагнер отзывался о Гуно после полного провала в Париже своей оперы «Тристан и Изольда»:

Когда всё это закончилось, я остался в хороших отношениях с Гуно. Люди говорили мне, что повсюду он защищал меня с энтузиазмом и даже воскликнул: «Боже мой! Дайте мне шанс такого провала!». Чтобы вознаградить его, я подарил ему партитуру «Тристана и Изольды», поскольку то, как он себя вел по отношению ко мне, восхитило меня тем более, что никакое дружеское чувство не могло бы заставить меня слушать его «Фауста».

Это выглядит как плохая шутка! Однако Вагнер, конечно, страдал бы, слушая «Фауста», как страдал бы человек, который вынужден слушать ложь и вульгарную клевету на своего лучшего друга.

В целом музыканты забывают о том, что, поскольку ничто в их искусстве не может быть по существу доказано, понимание может родиться от волнообразно формирующихся чувств, проходящих следующие фазы: приятное или неприятное удивление, удовольствие, восхищение, энтузиазм; ослабление последнего — скука, безразличие.

…Однажды, еще при жизни Вагнера, у баронессы Шлейниц в Байройте в ее гостиной не было никого, кроме нее, ее мужа, Даниэлы фон Бюлов, молодого графа Арнима — сына того Арнима[87], который поссорился с Бисмарком в Париже, и известного дирижера Мотля[88], читавшего партитуру «Парсифаля» с восхищением, но черезчур сильно отбивавшего ритм.

Не помню, о чем мы говорили, но когда я покинул баронессу, было очень поздно. Граф Арним и я пошли в знаменитый пивной трактир, где любили собираться все артисты. Группа из восьми или десяти человек сидела на деревянных скамьях вокруг большого стола, возбужденно споря. Чтобы не мешать им, мы сели выпить пива поодаль в полутьме зала. Я был в то время занят заботой об осушении болот в моем Сычёво, а граф Арним занимался тем же в своем прусском поместье, поэтому нам надо было много чего обсудить, как вдруг наше внимание привлек один господин из группы за большим столом, который поднялся и стал делать всевозможные дикие заявления. Он сообщил, что хотел основать общество, которое должно было быть составлено из разных категорий людей. В нем не должно было быть никого, кроме немцев, поскольку только немцы могли понять красоту произведений Вагнера. В первую категорию входили бы те, кто признает превосходство всего, что написал маэстро в музыке и литературе; во вторую — те, которые признают только его исключительность как музыканта.

«Я протестую», — сказал я громко.

Джентльмен (мне сказали потом, что это был банкир Фёстель) повернулся к нам, хотя он с трудом мог видеть меня.

«Я протестую от имени маэстро, — продолжил я. — Почему Вы хотели представить его менее великим, чем он есть? Признают ли немцы, что англичане — единственные, кто понимает пьесы Шекспира? Разве величие Шекспира не поставило его выше границ своей страны?»

Пока оратор пытался найти слова, чтобы ответить мне, другой человек, сидевший с приятелем в соседнем зале, громко заявил: «Я не немец, но люблю и восхищаюсь Вагнером так же, как и самый большой вагнерианец из немцев».

Оратор пришел в замешательство и не мог ответить ни мне, ни другому собеседнику. Тем временем, я поднялся и подошел к группе людей, сидящих за большим столом. Мужчины вставали и представлялись один за другим, кланяясь и называя свои фамилии и имена, как это было принято у немцев. Я сделал то же самое и после этого они усадили меня за стол рядом с известной фройляйн Мальтен[89].

Что стало сАрнимом, как долго я пребывал с моими новыми приятелями, сколько пива выпил, о чем мы говорили и как я добрался домой — стерлось из моей памяти. Только на следующий день я узнал, что человек, который разделил мое мнение, был никем иным, как герцогом ди Сермонета[90], в сопровождении графа д’Арко[91].

Несколько дней спустя я вернулся в Венецию.

В Венеции после долгих поисков, в конце концов, я нашел симпатичный внутренний дворик, где мог выбрать модель для рисования, не беспокоясь о том, что меня смогут увидеть снаружи и помешать любопытствующие соседи. Это было в пустынном месте в Сан-Барнаба, где никто не жил, кроме старой привратницы, которой не за чем было там присматривать, но которая оставалась в доме благодаря жалости его владельца. Половина окон в этом дворце была разбита, и единственной комнатой, где кто-то жил, была именно ее комната. Каждое утро я работал во дворе с десяти до двенадцати: стены дворца были так высоки, что в эти часы в апреле была еще тень.

Однажды, когда я был в соборе в Кьодже, мне пришли в голову несколько идей, отвечавших моим поискам фона драматического сюжета задуманной картины. Это была работа, которая заняла бы, по крайней мере, месяц, поэтому мне пришлось побеспокоиться об организации моего проживания в этом маленьком рыбацком городке. Отель там был плохим и дорогим, поэтому я решил прогуляться по большим улицам и попытаться найти среди выглядывающих в окна женщин кого-то, у кого мог попроситься на постой в хорошую комнату на месяц. Вскоре я нашел то, что мне требовалось — семью, состоящую из пожилой матери и юных дочерей, — и там провел наполненный радостью творчества месяц.

Собор Санта Мария Ассунта в Кьодже

На следующий день после моего обустройства я пошел в церковь около десяти часов с мольбертом, бумагой и красками. В одиннадцать часов появились двенадцать священников, из которых восемь или девять были канониками, и на их ногах были надеты красные чулки. (В самой Венеции, каноники больше не носили их, как говорили, из-за насмешек мальчишек.) Клирики проходили передо мной и садились на места для певчих.

Любой желающий мог войти, так как раздвижные двери церкви были отделены от улицы только занавесом. Прихожан пришло немного, и они уселись позади меня на скамейках, чтобы наблюдать, как я рисую. Я находился на пути священников, и они дружелюбно кланялись мне каждый раз, когда проходили мимо, но только через четыре-пять дней, несколько из них решились остановиться на мгновение и посмотреть на мою картину. Тактичность и забота, которую они проявляли, чтобы не беспокоить меня, были довольно трогательными — они даже считали необходимым выражать сожаление по поводу того, что беспокоили меня, когда хотели пройти мимо; но я отвечал, что, наоборот, это я должен был извиняться.

Этот обмен любезностями между таким нарушителем, как я, и представителями законности был интересным, потому что показывал, насколько эти люди наделены вежливостью, столь распространенной в Италии во всех классах.

После службы кое-кто из священников уходил в ризницу, откуда мог видеть исповедальни, расположенные в разных частях церкви. Когда священник видел человека, ожидающего конкретно у его исповедальни, он шел к нему и исповедовал его. Прямо напротив меня стояла исповедальня, где я часто видел женщин, стоявших на коленях, в ожидании священника, который затем выходил из ризницы и сосредоточенно пересекал церковь; но прежде чем войти в исповедальню, он поворачивался ко мне и кланялся издалека. Однажды, после исповеди, священник подошел прямо ко мне. «Какие признания Вы наверное выслушиваете, монсиньор! — сказал я. — Это должно быть интересно».

«Всегда одно и то же», — ответил он, улыбаясь.

Акварель, написанная в Кьодже, сегодня находится в Национальной галерее в Сиднее.

После ласкового прощания с женщинами, которые так хорошо и любезно ухаживали за мной и за такое скромное вознаграждение, я вернулся в Венецию, где снова начал работать целыми днями, а вечера проводил в обществе.

В течение двадцати лет, когда моя работа в церквях обязывала меня иметь отношения со священниками, я только восхвалял их дружелюбие. Как правило, они были довольно простыми людьми, но умными и жаждущими знаний. Ничто так не примечательно было в те времена, как доверие, с которым относились к художникам. Они были заперты в церквях с полудня до пяти часов, и в течение этого времени пребывали там абсолютными хозяевами, за исключением церкви дей Фрари, где смотрители оставались в течение всего дня, ожидая туристов и их чаевых. Во всех других церквях смотрители уходили и закрывали двери на двойной замок. Желал бы я быть поэтом, чтобы иметь возможность описать чувства оставшихся в одиночестве в тех старых стенах, которые в течение неисчислимых веков были тихими свидетелями радостных и горьких сцен человеческой жизни. Из-за отсутствия экипажей на улицах Венеции я не думаю, что в какой-либо другой стране есть церкви, где тишина настолько полна и впечатляюща. Нигде больше художник не может найти более благоприятных возможностей для своей работы, абсолютного отсутствия шума и людей, которые заходят и выходят, раздражая своим присутствием, и радости от нахождения предмета своего труда каждый день в тех же условиях и при тех же аспектах света и тени.

Однако иногда у меня были сюрпризы даже в церкви. Однажды, будучи запертым в соборе Святого Марка и думая, что нахожусь там в одиночестве, я внезапно увидел графиню Ольгу Мочениго, выходящую из-за одной из многочисленных колонн церкви. Она чуть не напугала меня.

«Графиня, как же Вы сюда попали?»

«Когда месса закончилась, я осталась на исповедь у патриарха[92]», — сказала она. И тогда я увидел, как патриарх, увенчанный своей красной шапочкой, шел по коридору, который соединял храм с его собственными покоями.

Я поцеловал графине руку, и она пошла к дверям, где ее ожидал церковный служитель.

В другой раз священник удивил меня своим присутствием духа. Я был заперт уже около двух часов, когда внезапно услышал шум двери, открывающейся из ризницы. Через несколько минут священник вошел в церковь, не заметив меня, так как я стоял за колонной. Его беспорядочные шаги и лихорадочные жесты сразу привлекли мое внимание, и я стал наблюдать за ним. Он казался ужасно взволнованным, как будто каясь за какое-то ужасное преступление. Высокий и красивый, он остановился перед колонной, прислонясь головой к ее холодному мрамору. Затем он вслепую сделал несколько шагов, пока его рука не коснулась скамьи, перед которой он стоял неподвижно, склонив голову. Мне было ужасно жаль этого человека и мысль о том, как он будет потрясен, если узнает, что кто-то был свидетелем его трагических жестов, заставила меня дать ему знать о своем присутствии. Поэтому я громко кашлянул за колонной. Эффект оказался волшебным: через секунду мужчина преобразился. Он вытащил из кармана небольшую книгу, делая движения, рассчитанные на то, чтобы показать огромное впечатление, которое чтение произвело на него, и пошел ко мне, не ослабляя свой литературный энтузиазм, до тех пор, пока он не оказался в двух шагах от меня. Затем мы начали дружно общаться.

В Равенне я писал картину, изображающую внутреннюю часть ризницы, с намерением представить священника, сидящего спиной ко мне, и дававшего урок певчему. Священник во плоти и крови, иногда приходивший посмотреть на мою картину, обещал найти для меня модель.

«Я отправлю Вам, — сказал он, — самого красивого и послушного из всех моих певчих», и я действительно мог похвалить в качестве моей модели маленького девятилетнего мальчика, который должен был стоять с открытым ртом в позе поющего ребенка. Время от времени я позволял ему сесть, а потом мы беседовали.

«Кем ты станешь, когда будешь взрослым?» — спросил я его однажды.

«Я хочу быть священником», — ответил он.

«Почему?»

«Потому что они едят каплунов», — ответил он убежденно.

Этот ответ сильно рассмешил меня, но я не посчитал необходимым повторить его доброму священнику.

Лишь раз я встретил священнослужителя с современными идеями, без особого почтения к начальству. Однажды в церкви дей Фрари, когда я пошел туда рисовать, я увидел священника, сидящего за столом, покрытым медяками, из коих он делал маленькие горстки. Ни его лицо, ни его манера говорить не были венецианскими. Его щеки, пусть и тщательно выбритые, выдавали своим голубоватым оттенком неаполитанское происхождение. Очевидно, деньги из церковных ящиков он делил между клириками, которые имели на это право.

Прежде чем идти к своему месту, я подошел к священнику, поприветствовал его и спросил: «Что Вы думаете о патриархе, только что возведенном на престол в Венеции?».

«Что я думаю о нем? — ответил он. — Я вообще о нем не думаю, потому что не знаю его. Сегодня я увижу его, а потом посмотрю, как пойдет (come butta)».

Эта фраза, казалось, понравилась ему, потому что он продолжал повторять её всё время, пока собирал деньги в горстки.

Затем я вернулся на свое место, которое находилось далеко. Через полчаса он встал, издалека поклонился мне и направился к главной двери; но прежде чем он достиг ее, он повернулся и сказал мне, по крайней мере, три раза, улыбаясь: «Посмотрим, как пойдет!».

Однажды, когда я гулял в Монселиче, маленьком городке под Падуей, меня поразили окна одного дома. Они находились на нижнем этаже, и широко открытые оконные рамы были полностью завешаны множеством тканей, одеждой и всяким висевшим барахлом. Скромный взгляд внутрь комнат обнаружил большое количество мебели, ваз, бюстов, оружия и т. д. Думая, что нахожусь у входа в антикварный магазин, я позвонил. Меня принял старый священник, маленький, ясноглазый, улыбчивый, объяснивший мне, что у него страсть к старым вещам, но он их не продает. Он провел меня через четыре или пять комнат, переполненных разнородной коллекцией — от картин до кружев, от гравюр до ковров. Затем он открыл ящики своих сундуков и показал мне множество великолепных вышитых костюмов времен Гольдони.

Тем не менее, среди этих вещей у него скопилось много мусора, что выдавало скромные знания этого коллекционера.

«Мое собрание хорошо известно, — сказал он гордо. — Вот книга, где люди, оказавшие мне честь своим посещением, оставили свои имена. Вот подпись королевы Виктории».

«Что Вы собираетесь делать со своим музеем? — спросил я. — У Вас есть наследники?»

«Я оставлю это городу Падуя», — ответил он.

Затем он вытащил из шкафа маленькую шкатулку и спросил меня, интересуюсь ли я Петраркой. Я признался, что, к сожалению, плохо знаю его сочинения, но что я им восхищаюсь, после чего он, открыв шкатулочку, торжественно заявил: «Прикоснитесь к его позвонку пальцем», что я и сделал, преклонив голову.

Вернувшись на станцию, я встретил людей, объяснивших, что большинство прекрасных вещей в коллекции священника принадлежало герцогу Пармскому[93]: его замок находился в Батталье, совсем рядом с Монселиче. Герцог подарил их священнику, который, пополняя свое собрание, всячески беспокоил людей. Говорили, что даже в тот момент, когда он исповедовал умирающего, он оглядывал в поисках чего-то ценного, что стоит унести, а затем просил разрешения у лежавшего на смертном одре, который обычно отдавал вещь ему.

Этот священник-коллекционер умер в 1887 году, и его коллекцию поместили в музей в Падуе.

Однажды княгиня Меттерних написала мне, прося прийти к ней тем же вечером, поскольку замечательная пианистка, графиня Эрдёди[94], пообещала сыграть в её салоне. Прибыв туда, я издалека услышал странные звуки — то звучала музыка Вагнера, то — «мадам Анго»[95], то вальс, то совсем незнакомая мне музыка.

Я поднялся наверх, но едва открыл дверь гостиной, как княгиня Меттерних встретила меня и заставила сесть в двух шагах от пианистки, а сама она уселась рядом со мной. Я увидел высокую красивую даму с великолепными красивыми руками в кольцах с бирюзой и другими драгоценными камнями, подметив чрезвычайную легкость и ошеломляющую смелость, с которой ее руки летали над клавишами, переходя от одной темы к другой.

Взволнованные взгляды княгини доказали, что она осознавала, какой эффект производит на меня такая музыка, но заставляла меня оставаться там, где я был, время от времени делая мне небольшие неодобрительные знаки.

Гостиная была большой, и около дюжины дам, сидевших у стен, составляли три-четыре отдельные группы. Поскольку фортепиано стояло совсем рядом с дверью, сквозь которую я вошел, я не мог даже поклониться этим дамам и остался на своем месте, удерживаемый княгиней. Никогда прежде я не видел, чтобы такое представление воспринималось всерьез, и я не мог представить, что в мире есть кто-то, способный поверить в то, что этот музыкальный коктейль заинтересовал бы людей, которые были хоть в малейшей степени образованны.

Когда наложенные на всех нас страдания продолжились более часа, я почувствовал, что действительно не могу больше этого выносить. Сама княгиня перестала хмуриться на меня, поэтому я решил встать и подошел к первой группе дам, сидевших у стены, затем ко второй, затем к третьей и, наконец, к четвертой, где я сел на диван, уже занятый одной из дам. Все они были довольно молчаливы под влиянием этого любопытного музыкального явления. Но едва я устроился, как графиня Эрдёди встала, оставив фортепиано, и подошла ко мне, чтобы сесть на тот же диван. Никто не поблагодарил ее, никто не сказал ничего вежливого, никто не сделал никаких комментариев — но все, казалось, ждали, чтобы кто-нибудь набрался бы смелости что-то сказать. Я не знаю, какой дьявол заставил меня нарушить молчание вопросом:

Княгиня Мелания Меттерних

«Графиня, Вы любите музыку?»

Мои соседки едва сдержали смех; графиня Эрдёди сделала нетерпеливый жест, но не ответила.

«Графиня, говоря „музыка“, я думал о музыке других людей. Вопрос, который задаю Вам, весьма прост. Вы с большой легкостью переходите от одного произведения к другому, играя каждое по две-три минуты, поэтому как я могу узнать, нравится ли Вам произведения этих музыкантов полностью!»

Палаццо Бембо, салон княгини Меттерних

Графиня Эрдёди не соизволила ответить, и мы стали говорить о других вещах.

Но на следующий день я пошел в одиннадцать часов утра к княгине Меттерних, чтобы упрекнуть ее в том, как она обращалась со мной и о страданиях, которые она заставила меня пережить.

Мы беседовали с полчаса, как вдруг дверь гостиной открылась и вошла графиня. Она не поклонилась мне, как будто не замечая моего присутствия, и обратилась только к княгине. Они немного поговорили и затем графиня встала. Я тоже встал, подошел к ней и предложил ей свою руку. Мгновение видимого удивления — затем она взяла меня под руку, и я проводил ее к ее гондоле.

«Приходите навестить меня», — сказала она, сообщая мне адрес своего отеля, но я больше никогда ее не видел.

Однажды княгиня Меттерних спросила меня: «Что Вы понимаете под великим искусством?»

«Это то искусство, — ответил я, — цель которого — создавать красоту, и красоту более чудесную, чем может создавать природа. Под эгидой греческих философов, особенно Прокла, люди пришли к выводу, что, поскольку природа никогда не создает совершенную вещь, человеку остается объединять отдельные части в единое целое, представляющее идеальную красоту. Таким образом, будет взята голова одного, рука другого, ноги третьего, и именно так греки создавали свои статуи. Считалось недостаточным, чтобы статуя просто напоминала любого человека. Но эти философы забыли, что именно человек решает, являются ли комбинации успешными или нет, и что для решения этого вопроса человек может основывать свою оценку только на своем вкусе. Другие народы, по примеру греческих философов, забыли, что идеал этих последних относится только к одной человеческой расе, греческой расе.

Аполлон Бельведерский кажется мне тяжелым, грубым и нескладным по сравнению с людьми, принадлежащими к определенным расам Кавказа, чья жизнь проходит практически верхом на лошадях. У этих мужчин более широкие плечи, более тонкие талии, меньшие ступни — условия, которые создают совершенно иной идеал красоты, чем идеал Аполлона Бельведерского. К сожалению, единственные статуи, представляющие самые красивые типы человечества до сих пор, являются греческими статуями. Никто не обратил серьезного внимания на другие расы».

«Мне не нравится лицо Аполлона, — сказала княгиня. — Не могу согласиться, что во всем человечестве нет лица более прекрасного».

«Это вопрос вкуса, — ответил я. — Лично мне не нравятся его ступни — они кажутся мне слишком большими; но я прекрасно могу понять, как Винкельман[96], живший в Баварии, где у мужчин нет шей, а есть огромные животы и толстые лодыжки, был в диком восторге при виде Аполлона».

«Я не знаю, существует ли страна, где один человек был бы наделен всеми прекрасными частями человеческого тела, какие мы находим по отдельности в разных странах. Каковы шея и грудь гречанки по сравнению с теми, что можно увидеть в Египте? Каковы руки греческих статуй по сравнению с руками, которые можно увидеть у женщин в Европе? Какие у них ступни по сравнению с Вашими, княгиня, перед которыми я готов преклонить колени?» И, говоря это, я опустился на колени. «Если Вы подержите Вашу ножку пять минут на этой скамеечке, я поцелую ее, — сказал я; и, сделав это до того, как она успела ее убрать, я снял с ее ступни туфлю. — А теперь, если Вы хотите сделать меня счастливым, подарите мне туфельку, и я оставлю ее на всю свою жизнь в качестве реликвии».

Княгиня засмеялась и погрозила мне пальцем. Мы были молоды тогда…

Когда четыре года назад я услышал[97], что ей исполнилось восемьдесят лет, меня сфотографировали рядом с красивой шкатулкой, где я хранил ее туфельку, и вот что я ей написал:

«Дорогая и сиятельная княгиня,

эта туфелька, которую я посмел снять с Вашей ножки более сорока лет назад и которая напоминает мне о невероятной красоте самой маленькой ступни, когда-либо увиденной миром, никогда не переставала вызывать восхищение у всех, кто имел честь видеть ее. По мере того, как я старею, я становлюсь всё более и более чувствительным к красотам, которые природа время от времени благосклонна дарить нам, и мое чувство благодарности к ней возрастает с каждым разом, когда я смотрю на прекрасную шкатулку, хранящую это чудесное творение. Посылаемая мною фотография доказывает, что, несмотря на все ужасы, через которые прошла Европа, маленькая туфелька всё еще в порядке. Шкатулка, где она находится, служит ее саркофагом, а после меня она будет собственностью членов семьи, которые будут обязаны сохранять эту реликвию.

Большевики конфисковали прекрасную собственность, унаследованною мною в начале этого века от моего дяди; они истребили и разрушили все; но я благополучен и всё еще богат, потому что у меня есть дом в Венеции и Ваша туфелька. Позвольте мне поцеловать Ваши руки, дорогая княгиня, со всей глубиной привязанности и восхищения, которые всё еще любит чувствовать восьмидесятилетнее сердце.

Волков-Муромцев»

Отель «Британия» [98] был самым модным отелем Венеции в те дни. Три иностранца, мои друзья, поселились там, а именно — князь Франц Лихтенштейнский[99], князь Четвертинский[100] и граф Ламсдорф[101]. У князя Лихтенштейнского были комнаты на нижнем этаже, у князя Четвертинского — на полпути вверх, а у Ламсдорфа — на первом этаже. Это были молодые холостяки, много времени проводившие вместе, но не имевшие ничего общего. Первый, брат правившего в Лихтенштейне князя, был красивым молодым человеком, несмотря на слишком высокий рост. Иногда в шутку он появлялся в гостиной мадам де Пилат на четвереньках.

Второй, которого весь город называл «Четт», был русским, но походил не на русского, а на кавказца. Он был близким другом княгини Меттерних, и его видели только в ее доме. Третий имел слабые легкие и все врачи давно оставили попытки его излечить, но он продолжал жить. Ламсдорф, весьма умный, изысканный, с аристократическими убеждениями, жил в этом отеле в течение нескольких лет, имея лучшую комнату, с прекрасным балконом и великолепным видом. Он был крупным землевладельцем в Курляндии и сам управлял всеми своими делами, тщательно ведя переписку со своим агентом. Однажды он написал в моем присутствии два письма, которые заставили меня сильно смеяться, но сейчас могу вспомнить только одну тему. В одном из этих писем он приказал своему агенту не позволять крестьянам следовать за его гробом. «У них страсть к дракам, — писал он, — и я действительно не хочу, чтобы мое тело дало им такой танец». Он приказал священнику своего прихода ни произносить речи над своей могилой, ни говорить о нем, потому что, по его словам, он не смог бы протестовать, если не согласился бы с ним.

Князь Франц І Лихтенштейнский

Однажды директор отеля, человек по имени Уолтер, осмелился сказать ему после долгих колебаний, что его номер давно обещали некой семье из Гамбурга. Эта семья должна была прибыть через неделю.

Можно представить ярость Ламсдорфа. «Что?! Тот, кто каждый год живет в одной и той же комнате, приезжая в Венецию, должен быть изгнан из нее из-за семьи из Гамбурга, вероятно, какого-то богатого торгаша, предложившего больше, чем заплатил я!»

Гранд-отель «Британия»

Уолтер просто убежал и сказал всем, что единственный ответ, который Ламсдорф соизволил дать, — это жест намерения найти свой револьвер! Не зная, как действовать, Уолтер приказал своим людям больше не подавать графу еду.

Услышав это, несколько женщин стали развлекаться тем, что принялись кормить Ламсдорфа. Герцогиня Ноче и ее сестра Амелия Мочениго привозили ему еду в своей гондоле под балкон отеля. Затем Ламсдорф бросал дамам веревку, к которой они привязывали корзину, полную провизии, и он перетягивал ее на второй этаж. Уолтер не мог воспрепятствовать этому процессу, заставившему всех в городе несколько дней заливаться смехом. На третий день он отправился к Ламсдорфу, чтобы сказать ему, что история с семьей из Гамбурга была неправдой, но он был вынужден придумать ее, чтобы не разглашать тайну прибытия Великого князя Константина[102] из России, а комната Ламсдорфа была лучшей в отеле и ему нечего было предложить Великому князю. Услышав это, мой друг, который был самым русским из всех известных мне дворян прибалтийских провинций, после того, как устроил нагоняй Уолтеру за то, что тот не сообщил ему правду, немедленно покинул «Британию» и отправился в отель «Даниэли».

Однажды в семь часов утра я получил письмо от моей дорогой мадам Софи Володкович: она приехала в Венецию вместе со своим мужем и сестрой — графиней Строгановой, урожденной графиней Потоцкой, и умоляла меня прийти как можно быстрее в отель, где они остановились.

Мадам Володкович была внебрачной дочерью графини М. А. Потоцкой[103], которая, умирая, призналась мужу, что у нее есть дочь во Франции, оставленная там под присмотром. Граф Потоцкий, человек удивительной доброты, забрал малышку к себе в дом[104] и воспитал ее вместе со своей собственной дочерью, однако не дал ей свое имя. Барышня оставалась «мадмуазель Софи» до того дня, когда вышла замуж за Володковича, но всегда пребывала в отличных отношениях с графом Потоцким и своей сестрой графиней Строгановой. Не будучи красивой, мадам Володкович обладала качествами, которые, вместе взятые, часто придают полячкам большую соблазнительность. Благодаря удивительной тонкости ума, в ее чертах отражался каждый оттенок, вызываемый ее словами или словами ее собеседника, что заставляло верить, что она проявляет огромный интерес к беседе. Кроме того, у нее был нежный голос, очаровательная улыбка и восхитительно мелодичный смех, при котором обнаруживалось два ряда великолепных зубов.

София Володкович, 1890-е гг.

Архив Конгрегации сестер Служанок Святого Сердца Иисуса (Краков), публикуется впервые.

Я поспешил в отель. У дверей своей комнаты мадам Володкович схватила меня за руку и затащила в соседнюю, указав на элегантную даму, лежавшую на полу с закрытыми глазами и едва дышавшую.

«Взгляните! — воскликнула она, — она отравилась лауданумом. Вот флакон. Ради всего святого, тихо найдите доктора, чтобы в отеле не возникло суеты».

После беготни по разным докторам, которых никогда не найти, когда они действительно нужны, к девяти часам утра я смог найти только одного, но он был хирургом, знавшим, по его собственному признанию, весьма мало об отравлениях. Когда он увидел графиню, он объявил, что для постановки желудочного зонда уже слишком поздно и что ничего нельзя было сделать, кроме того, как мешать ей засыпать, заставляя пить крепкий кофе.

Мария Строганова. Архив потомков князей Щербатовых, репродукция сделана Г. Подбородниковым, публикуется впервые

Я поднял бедную женщину, положил ее на диван и сел перед ней на стул. Я держал ее за запястья и каждые три минуты так сильно ее тряс, что она просыпалась, на секунду открывала глаза и снова засыпала. Так продолжалось до полудня, когда я увидел, что ей становится хуже. Володковичи — муж и жена, с тревогой наблюдавшие за ней, тоже это поняли. Затем мне пришло в голову дать бедной женщине несколько минут отдыха, но я едва успел рассказать своим друзьям, что собираюсь сделать, когда ситуация полностью изменилась. Ее голова откинулась назад, губы посинели, тело окостенело, и она уже выглядела как покойница.

Я был так уверен, что она мертва, что взял ее за талию, сильно встряхнув тело, чтобы она упала на правый бок. Женщина оставалась окостеневшей. Затем я снова поднял ее, чтобы она упала на левый бок, результат был тот же. Ради успокоения совести, хотя я и был убежден, что перед нами труп, я решил продолжить свои эксперименты, и сев на стул, положив ее тело на пол между моих ног. Позвав горничных, я сказал им, чтобы они поставили горчичники на ноги своей хозяйки; сам я снял ее голубой атласный корсет и облил ей голову холодной водой. Ее сестра в отчаянии и со сложенными, как в молитве, руками, смотрела на нее почти безумным взглядом. Я просто приподнял голову дамы и показал ее сестре: «Неужели Вы думаете, что она всё еще жива»?

Вдруг я увидел на столе рядом со мной бутылочку нашатырного спирта. Я схватил ее, намочил пробку и вложил в одну из ноздрей помертвевшей. Через две секунды она очнулась, и настолько резко, что сразу поняла, что произошло. Она сидела на земле в своей сорочке, в луже холодной воды, между коленями мужчины, которого не знала, и который смотрел на нее сверху вниз. Ее сестра тоже уставилась на нее. Внезапно очнувшаяся графиня начала плакать и просить, чтобы ей позволили умереть. Это было ужасно. «Пожалейте меня, — сказала она. — Что я Вам сделала? Почему Вы заставляете меня так страдать? Я хочу покончить с этим — умереть». Слезы текли из ее полуоткрытых глаз.

«К сожалению, — сказал я, — я решил не позволить предоставить Вам это удовольствие. Как я могу помочь Вам страдать? Я переживаю, заставляя Вас страдать, и я серьезно зол на Вас. Абсурдно травиться ранним утром! Если бы Вы только сделали это вчера вечером, никто бы Вас не побеспокоил».

Наконец, мои глупости, произносимые одна за другой, заставили ее улыбнуться, и даже рассмеяться, но после нескольких фраз она сразу же снова заснула. Был уже час дня. Поэтому я решил прибегнуть к другим средствам, кроме тряски.

«Я собираюсь вальсировать с графиней, — сказал я мадам Володкович, — а Вы должны постоянно держать чашку крепкого кофе; всякий раз, когда мы останавливаемся перед Вами, заставляйте ее немного отпивать из чашки».

После чего я поднял графиню и держал ее, пока горничные пытались высушить ее мокрую рубашку, но нам пришлось оставить ее в ней, потому что, за исключением туфель и чулок, это была единственная ее одежда. Мы начали танцевать, останавливаясь каждый раз, когда оказывались рядом с чашкой кофе, но в тот момент, когда мы прекращали танцевать и дама открывала рот, она тут же засыпала, и кофе проливался на пол. В течение всего времени, пока мы танцевали, ей не удавалось сделать и глотка кофе. (Сегодня простой инъекции кофеина было бы достаточно, чтобы разбудить ее.)

Вальс продолжался с одного до пяти часов без остановки. Я был полужив от усталости, но эта усталость была вызвана более моим собственным движением, нежели усилиями, которые должен бы приложить для кружения своей партнерши: я был совершенно удивлен тем, что, хоть и в полусне, но ей удавалось следить за ходом танца.

Около пяти часов она внезапно попросила сигарету. Я заставил ее сесть у открытого окна с видом на Большой канал и дал ей сигарету, которую она была в силах зажечь сама поднесенной спичкой. Стоял великолепный вечер; церковь делла Салюте высилась прямо напротив нас, а вокруг разливался бархатный воздух, существующий только в Венеции.

«Теперь взгляните на себя в образе Беатриче Ченчи[105]», — сказал я. Но всё это длилось недолго. Сигарета упала с ее губ, и она рухнула, как мешок со льдом.

Я почувствовал, однако, что страшный кризис позади, и что, если мы проявим немного больше настойчивости, то сможем спасти несчастную женщину.

«Теперь Ваша очередь. Вы должны продолжить начатое мной лечение, — сказал я мадам Володкович, — потому что я иду домой спать, по крайней мере, так же крепко, как эта отравившаяся».

Через два дня записка от мадам Володкович сообщила мне, что они уезжают и что она должна меня увидеть, но, поскольку она не могла и на мгновение покинуть сестру, то умоляла меня прийти в отель. «Только ради Бога, — писала она, — не позволяйте моей сестре увидеть Вас, потому что с ее гордым нравом мысль о том, что она провела моменты в такой большой близости с незнакомым мужчиной, станет для нее ужасной».

На это я ответил, что женщины не понимают друг друга. «Графиня по-прежнему красива и хорошо сложена. Этого достаточно, — сказал я, — чтобы у нее не было причин сердиться на меня».

Итак, я пошел в гостиницу, и первым человеком, которого увидел в вестибюле, была графиня, издалека мне крикнувшая: «Подойдите, подойдите сюда, мой спаситель».

Я воспользовался этой возможностью, попросив уделить мне несколько минут ее времени. «У меня есть кое-какие права в отношении Вашей жизни, графиня, так как я спас Вас. Вы пообещаете мне, что не разрушите ее? Наша жизнь так коротка, что сама разрушает себя! Однако, если эта идея когда-либо снова придет к Вам настолько сильно, что Вы не сможете устоять перед искушением, ради всего святого, постарайтесь сделать это вечером, чтобы впереди была целая ночь, а утром никто бы Вас не потревожил».

Она засмеялась. Я никогда не видел ее снова. Она умерла четыре года спустя: говорили, что она покончила с собой, но на этот раз сделала это с большей осмотрительностью, и о самоубийстве возникли лишь подозрения.

Над этой бедной женщиной тяготело проклятие. Ее сын, молодой человек, не достигший семнадцати лет, повесился[106].

Ее дочь, княгиню Щербатову, с сыном и дочерью убили большевики[107]. Судьба ее сестры, Софии Володкович, о которой я только что говорил, оказалась еще более трагичной. Потеряв мужа (малоинтересного, впрочем, человека), ей довелось видеть, как ее единственный сын [108], очаровательный молодой человек тридцати лет, склонный к наукам и одаренный большим интеллектом, заболел, и в результате этой болезни постепенно потерял рассудок. Но судьба доставила этой бедной женщине еще большую беду. Этот ее сын, влюбившись в полячку, которая была его сиделкой, не пытался скрыть, как сильно его раздражала мать своей ревностью. Можно понять муки бедной матери. Мало того, что она не могла посвятить себя обожаемому сыну, она не смела подходить к нему из-за страха обострить его болезнь. Молодой человек, в конце концов, умер. А мадам Володкович была убита в железнодорожном вагоне во время поездки из Одессы в Краков, где жила[109].

Блестящий и весьма любезный Великий герцог Карл Александр Саксен-Веймар (внук российского императора Павла)[110] однажды навестил меня в Венеции, сказав, что хочет взглянуть на мои работы.

Великий герцог Карл Александр Саксен- Веймар-Эйзенахский

Я показал ему много акварелей, которые он внимательно осмотрел, и особенно восхитился большой акварелью, представляющей Флит-стрит в Лондоне (единственным видом этого города, мною написанным), не купленной сразу. В самом деле, она не смотрелась среди акварелей, представляющих Венецию и Каир.

«Вам действительно она нравится, Ваше Высочество?»

«Чрезвычайно нравится, говорю Вам это совершенно искренне».

«Тогда Вы позволите мне подарить картину Вам?»

Это предложение показалось ему настолько неожиданным, что он, казалось, не знал, должен ли его сразу принять или как-то объясниться.

«Я предлагаю Вам ее при одном условии, Ваше Высочество: Вы должны держать ее дома и не отправлять на какую-либо выставку».

«А я, — сказал он, — приму ее при том условии, что когда Вы приедете в Веймар и Вам понадобится студия, то ее Вам предоставят в Академии».

Дочь Великого герцога, принцесса Рейсс[111], с которой я познакомился у Великой княгини Елены Павловны[112] в Петербурге, заверила меня, что ее отец сдержал свое обещание и никогда не позволял выставлять эту акварель, несмотря на постоянные требования желавших ее видеть людей.

Однажды любезность Великого герцога поставило меня в довольно затруднительное положение.

Проработав весь день в гондоле, я возвращался примерно без четверти восемь, когда обнаружил записку месье де Палесьё, где говорилось, что Великий герцог просит меня отобедать с ним в отеле «Британия». Я немедленно отправил ответ, прося месье де Палесьё извинить меня, поскольку приглашение Великого герцога пришло не раньше, чем без четверти восемь. Моему посланнику потребовалось двадцать пять минут, чтобы пойти туда и вернуться. Когда он прибыл, он объявил мне, что Великий герцог сказал, что меня ждут. Я уже был в постели — что мне оставалось делать? Мне пришлось вставать, бриться и одеваться в неописуемой спешке: я добрался до отеля почти в девять часов. Там я обнаружил Великого герцога, месье де Палесьё и адъютанта, прохаживающегося по комнате, где уже давно был накрыт стол…

Однажды [в 1890 г.], к моей огромной радости, Великая княгиня Екатерина Михайловна[113] с дочерью — Великой княжной Еленой[114] — и с фрейлиной мадемуазель Бельгард[115] прибыли в Венецию в великолепном железнодорожном вагоне. Я, конечно, предложил свои услуги, чтобы показать им красоты города, в то время как г-н Шванебах[116], их гофмейстер — знаток искусства — был чрезвычайно рад оставить свои обязанности и обязательства.

Я объяснил Их Высочествам о необходимых условиях, позволяющих путешественнику увезти с собой неизгладимое воспоминание о Венеции, особое очарование которой состоит, прежде всего, в ее живописном характере. Те, кто не берет на себя труд понять, или те, кто не настолько возвышен, чтобы увидеть, повсюду наблюдают только упадок, смерть и дряхлость, как это сделал Баррес[117]. Те же, кто получает удовольствие от прогулок в гондоле по Большому каналу, уносят с собой только впечатления от отелей и гондольеров.

В те времена остров Лидо был совсем не интересен. И я показывал этим сиятельным дамам каналы и узкие улочки. С тех пор всё изменилось, и значительная часть живописной природы города исчезает почти на глазах. Что касается картин, я умолял их не переполнять свою память поверхностными впечатлениями, но хорошо рассмотреть шесть-семь вещей и попытаться зафиксировать в памяти общую тональность, отличающую венецианскую от других школ живописи. В качестве картин для такого запоминания я выбрал картину Беллини в церкви Сан Дзаккария, в те времена еще висевшую в ризнице[118]. После небольшой прогулки я попросил Их Высочества сесть и передохнуть перед этой картиной как минимум десять минут. Затем я попросил их сравнить впечатления, которые они получили, с теми, которые на них производили другие картины в интерьере церкви, когда мы шли к двери. Во Дворце дожей я предложил дамам внимательно рассмотреть «Ариадну и Вакха» Тинторетто.

Великая княгиня Екатерина Михайловна в юности, портрет Владимира Гау, 1847 г.

«Неверие Апостола Фомы» Чимы да Конелъяно

В церкви дей Фрари это была «Мадонна Пезаро» Тициана, на которую я специально им указал, а в Академии изящных искусств — «Успение Богородицы» того же Тициана и, особенно, картина «Неверие Апостола Фомы» Чимы да Конельяно: я хотел, чтобы они непременно ее увидели. Не знаю ни одной картины его времени — или даже недавних времен, — где реализм выражения был бы так прекрасно передан.

Великая княгиня сказала, что желала бы посетить княгиню Черногорскую, которая обосновалась в Венеции после убийства ее мужа и отказа от своих прав в пользу ее племянника, ныне покойного короля Черногории Николы. Она была умной женщиной и исключительно интеллигентной, жившей весьма скромно со своей дочерью и сестрой (особенно после смерти императора Франции Наполеона III, потому что назначенная им пенсия более не поступала). Думаю, что пенсия, которую ей выделяла Россия, была отнюдь не постоянной; в любом случае она часто это повторяла. Конечно, всё это было до свадьбы короля Италии с дочерью короля Николы[119].

Помню один вечер, проведенный с двумя русскими высокими особами у княгини Черногории, где, кроме меня, не было никаких иных мужчин, кроме знаменитого поэта Браунинга[120]. Очаровательная графиня Каневаро прекрасно пела, а Великая княжна Елена Георгиевна, чей голос был как будто специально создан для сольного пения, так восхитила старого поэта, что он попросил ее спеть русскую песню «Красный сарафан».

До сих пор вижу милую добродушную Великую княгиню, которая убеждает свою дочь выполнить просьбу поэта.

«Не делайте этого, Великая княжна, — тихо сказал я по-русски. — Вы только будете выглядеть нелепо в присутствии такого музыканта, как графиня Каневаро».

И под предлогом неспособности спеть эту безотрадную вещь без сопровождения, Великая княжна Елена сумела отказать старому поэту, привыкшего к тому, что его ласкали и баловали все английские и американские дамы, жившие в Венеции.

У миссис Бронсон, к примеру, стоял стул в углу гостиной, отделенный цепью от других стульев. Это был стул, на котором однажды посидел Браунинг. Существовали, однако, англичане, не являвшиеся его поклонниками. Я спросил одну из англичанок, проведшую вечер накануне в компании поэта, что она думает о нем. «У него простонародная речь» — ответила она, улыбнувшись.

Миссис Бронсон делала много хорошего в Венеции. Она сказала мне, среди прочего, что всегда давала гондольерам и беднякам мыло — потому что, по ее словам, бунтарство обычно вызывалось грязью!

Местные власти желали угодить высоким русским гостьям, и я смог устроить приятную поездку в Падую для их высочеств. Их роскошный российский частный автомобиль остался на стоянке, а мы сели на пароход, отвезший нас в Фузину. Оттуда мы поехали на трамвае в Падую, минуя села, которые располагаются довольно близко друг к другу, и которые всегда интересны всем, кто хочет увидеть страну в ее разнообразии. Дамы, чьим экскурсоводом я был, не особенно интересовались искусством, поэтому я хотел, чтобы они увидели поэтическую сторону этой страны: тут каждое старое здание, благодаря своей исторической жизни, волнует воображение людей Севера, где такие реликвии встречаются реже и относятся к более позднему периоду.

Великая княжна Елена Георгиевна, в замужестве принцесса Саксен-Альтенбургская

Мы погуляли по городу, а затем пошли к базилике св. Антония Падуанского, и я показал им ее обрамление, в высшей степени поэтичное. Из обширного клуатра (одна его сторона декорирована более или менее художественно вырезанными могильными плитами, а другая — рядом колонн), выстланного дерном, в центре которого растет великолепная магнолия, церковные башни выглядят наиболее живописно.

Мы также посмотрели картины Джотто, при этом я умолял двух дам не принимать всерьез преувеличения Раскина[121] и разных профессоров-искусствоведов из немецких университетов. Затем я привел их в университет — один из старейших в мире — где годами преподавал Галилей. Я показал им зал, где его ученик Торричелли, создатель барометра, проводил свои занятия в XVII веке, а также лабораторию, где работал Вольта, и статую Наполеона, одетого как юный грек, во дворе университета, авторства Кановы.

Но я не хотел покидать университет, не показав им самого типичного итальянца. Несколькими месяцами ранее один синьор, который проводил для нас тут экскурсию, объяснил мне работу древнего инструмента, состоящего из стеклянных трубок различного диаметра и шариков. Этот инструмент должен был представлять человеческую жизнь. Его вертикальное положение изменялось, несколько капель красной жидкости, которые находились в пробирках, начинали двигаться, иногда быстро, а иногда медленнее. Это было предназначено для того, чтобы показать различные вехи человеческой жизни, и к концу всё приходило в движение, которое становилось всё слабее, представляя агонию и смерть.

Я попросил дам уделить пять минут внимания этой машине, пока хранитель рассказывал о ней. Сразу преобразившись в профессора, он подробно описал, насколько важен этот инструмент. Когда он подошел к последней стадии — агонии, он мелодраматически объяснил, что смерть — это закон природы и что ничего тут не поделаешь, нужно просто подчиниться. Но он сказал всё это с таким разнообразием своих манер, взглядов и жестов, что и величайший актер в мире не смог бы добиться большего. Воистину, каждый итальянец рождается актером. Что бы сказал этот достойный синьор, если бы узнал, что одной из его слушательниц была кузина всероссийского императора!

Затем Великая княгиня и ее дочь отправились в Рим, а потом в Сорренто[122]. Великая княжна Елена написала мне оттуда очаровательное письмо на русском, где говорилось:

«Люди отзывчивые, простые и веселые, часто красивые. Весь день они усердно работают — на море на рыбалке, на суше в апельсиновых и оливковых рощах. И они поют любопытные мелодии, которые напоминают мне песни наших людей — всегда грудным голосом — в той же тональности и полутонах в нисходящей гамме, и с длинной паузой на последней ноте. Это звучит так замечательно, когда кто-то находится на высоте, и песня пробивается сквозь серебристые листья оливковых деревьев. Они также напоминают мне „Персидские песни“ Рубинштейна, и раз или два я вторила невидимому певцу одной из этих песен, так что между нами возникал некий дуэт — диалог в разных мелодиях — мой собеседник заканчивал, подражая моей песне…

Из Сорренто мы вернулись в Рим, где профессор Гельбиг[123] провел нас по галереям, показывая нам скульптуру и живопись с исторической точки зрения. Было очень интересно, но количество новых впечатлений было настолько велико, что я ужасно устала, не получив от этого большого удовольствия. Странно то, что все эти художественные чудеса не доставили мне того восторга, что доставили мне маленькие резные деревянные барельефы и орнаменты[124], которые Вы мне показали в Венеции. Вы видите, какой я варвар… И ореол, окружающий Рим в моем воображении, исчез, и прославленные виды не порадовали меня — единственное, на что откликнулось мое сердце, была Кампания[125], потому что там есть пространство и свет, и запах степи».

Я сочувствовал чувствам Великой княжны к природной красоте, тронувшей ее столь русское в сокровенной глубине сердце. И я также восхищался искренностью, с которой она выражала свое безразличие к знаменитым видам Рима: они, несомненно, больше зависят от славы, связанной с историческими ассоциациями, чем от красоты их линий.

Если в Венеции моя жизнь проходила почти полностью среди иностранцев, то во Флоренции, Равенне и Риме я имел удовольствие заводить отличных друзей среди итальянских семей, и часто я уезжал из Венеции, чтобы провести время в их компании.

Во Флоренции я хорошо был знаком с графиней Анджеликой Распони[126] и восхищался ею; это была женщина с выдающимся умом и необычайной художественной культурой, с тонким вкусом, и она была матерью троих детей. Графиня жила на своей вилле Фонталлерта, недалеко от Флоренции. Я знал ее, когда ее мальчики были еще совсем детьми, а ее дочь — девушкой семнадцати лет. Граф Распони в основном занимался сельским хозяйством и часто присматривал за своими владениями. Что касается графини, то она была настоящей флорентийкой, обожавшей свою виллу Фонталлерта.

Все, что она предпринимала, она делала с энтузиазмом. Графиня была удивительно красива, но я познакомился с ней уже, увы, покалеченной. Большая собака, стоявшая лапами на плечах хозяина, повернулась к ней, когда она близко подошла, и укусила ее за лицо. Зубы собаки оставили большие отметины в разных частях ее лица, что делало его ужасающим для тех, кто видел графиню впервые. Постепенно эти раны стали менее глубокими, а со временем почти исчезли. Те, кто любил и восхищался ею, как и я, не обращали внимания на эту деталь, настолько были восхищены ее ясным умом и глубиной души.

На вершине маленькой горы, полностью покрытой зеленью и оливковыми деревьями, стоит большой и красивый дом, построенный в конце XVII века, с огромной и великолепной лоджией. Длинная тенистая галерея с розами по бокам ведет зигзагом вверх по склону к дому, превращаясь, когда доходит до него, в красивую кипарисовую аллею. Прекрасные деревья окружают дом и от его подножья открываются виды, показывающие с одной стороны Флоренцию, а с другой стороны — Фьезоле, доминирующий над Фонталлерта.

Гостеприимство хозяйки этого очаровательного места было таково, что я часто оставался на неделю или две, не замечая, как шло время. Однако однажды мне пришлось уезжать в спешке, если не сказать, — сбежать.

Раз вечером за ужином, кроме детей и меня, присутствовал некий джентльмен, которому мы пытались описать одного общего знакомого. Графиня хвалила этого человека, а я наоборот, нелестно отзывался о нем. Постепенно дискуссия стала настолько острой, что, поднимаясь из-за стола, графиня Распони сказала мне: «Синьор Волков, мы должны расстаться».

Ее взгляд, выражение ее лица и сила чувств, которые заставляли ее вести себя так, были настолько великолепными, настолько итальянскими, что, хотя я и расстроился из- за того, что меня отсылали прочь, я был счастлив увидеть ее прекрасную натуру в таком состоянии экзальтации.

«До свидания, графиня», — ответил я и вышел из комнаты, сказав слугам упаковать мою сумку и доставить меня в экипаже до станции.

Только через год, когда я проезжал через Флоренцию, чтобы отправиться в Рим, я позвонил в Фонталлерту, чтобы справиться о графине.

Ответила Реция[127], ее дочь, которая тогда еще не была замужем: она умоляла меня приехать в Фонталлерту, потому что ее мать весьма огорчилась бы, узнав, что я был во Флоренции и не повидался с ней.

Через несколько часов я встретил ее в городе. «Вы были тогда правы», — сказала она, протягивая мне руку и ссылаясь на инцидент прошлого года.

«Уверяю Вас, графиня, — сказал я, — что удовольствие видеть Вас такой, какой я Вас видел, смягчило грусть от того, что мне пришлось покинуть Вас тогда».

Однажды, будучи проездом во Флоренции, и ужиная в отеле «Бальони», я встретил нескольких русских друзей в том же зале. Они описали мне свои впечатления от утомительных посещений музеев и церквей и от разных отелей.

«Вы, — сказал я, — как и все русские. Вы никогда не знаете людей тех стран, которые посещаете, и всегда живете среди своих соотечественников. Хотите посмотреть, как живут культурные итальянцы в Италии?»

«Мы бы очень этого хотели!», — воскликнули они.

Я позвонил в Фонталлерту и спросил графиню Распони, могу ли я привести четырех русских друзей, чтобы они посмотрели, как живет итальянка в своем собственном доме.

Она, конечно же, дала мне разрешение, и я отвез мою маленькую компанию друзей в Фонталлерту.

Эти русские впоследствии признались мне, что этот визит оставил после себя самые приятные впечатления об Италии. Моими друзьями были Сабуров со своей женой[128], Шереметев, княжна Горчакова и генерал Гадон[129].

Единственная дочь графини Распони, Лукреция, не была похожа на мать по темпераменту. Она обладала рассудительным и созерцательным характером, пытаясь исследовать, прежде чем судить и принимать решения, но ее убеждения, однажды приобретенные, становились окончательными и точными, хотя всегда над ними доминировали чувства сострадания и добра. Не будучи красивой, она была, однако, хорошенькой, с выражением лица, которое отражало нежность и благородство души. Когда ей было около двадцати, она вышла замуж во Флоренции за сына князя Корсини и переехала жить к нему в большой дворец Корсини на берегу Арно. Не видя ее в течение нескольких лет, я однажды написал ей, чтобы спросить ее, должен ли обращаться к ней «маркиза», что являлось ее титулом при жизни ее свекра или деверя — или же «Донна Лукреция[130]». Она ответила: «Вы должны называть меня Рецией».

В Равенне были и другие, хорошо знакомые мне Распони: две сестры и брат[131], которым принадлежал дворец, раньше бывший во владении графа Гвиччоли и ставший знаменитым благодаря Байрону[132]. Недалеко от Равенны, в Савиньяно-ди-Романья, у них имелась собственность, состоящая из большого дома и красивого парка. Эта семья происходила от Распони-Бонапартов, потомков Мюрата. Их матерью была княгиня Гика, румынка[133]. Старшая дочь Луиза каждый год на два месяца ездила в Париж к своей тете, принцессе Матильде Бонапарт[134]. Между двумя сестрами существовала значительная разница в возрасте. Я проводил целые недели с ними в этом доме; им управляли старые слуги, подобных которым больше не найти.

Мой опыт показывает, что итальянские семьи, живущие в сельской местности основную часть года, имеют черты характера, весьма схожие с русскими, — то же гостеприимство, та же доброта сердца, то же сострадание к менее удачливым людям, и то же самое желание прийти им на помощь. Младшая из двух сестер, Эуджения, по прозвищу Ни, была очень красива и имела большой и оригинальный талант к рисованию. Она создавала замечательные офорты из цветов, строение которых так хорошо понимала, что из нескольких маленьких фрагментов растения она всегда могла сотворить картину.

Однажды, покидая Венецию, две сестры прибыли на вокзал на полчаса раньше. Я предложил Ни, чтобы мы воспользовались этим нашим получасом и посмотрели неизвестные ей достопримечательности рядом с вокзалом — прежде всего, церковь Скальци с ее фреской Тьеполо, уничтоженной австрийцами во время войны[135], а также два красивых колодца во дворах двух дворцов.

Нам пришлось торопиться, и мы побежали вместе, смеясь. Побывав в церкви, мы подбежали сначала к одному, а потом к другому колодцу, а затем поспешили обратно на станцию. Простая старушка, которая тихо стояла в ожидании и перед которой мы несколько раз пробегали мимо, внимательно посмотрела на нас. Внезапно, с выражением скорби и глубокой убежденности, она заявила: «Две потерянные души!».

Всегда после этого я называл Эуджению «моя потерянная дута».

Единственный брат этих двух сестер, Джулио Распони, слыл большим оригиналом. Имея крепкие аристократические убеждения, он, тем не менее, хорошо умел, благодаря своему большому такту, устраивать сделки с жителями Сеттиньяно, которые были в основном социалистами или коммунистами: они всегда прекрасно ладили между собой.

Он был ленив от природы и заявил Консервативной партии, которая, несмотря на большие трудности, сумела избрать его депутатом в парламент, что его нога никогда туда не ступит. В тот момент ему никто не поверил, но он сдержал свое слово!

Хотя, как правило, ему нечем было заняться, он хорошо разбирался в делах, и все сельскохозяйственные улучшения, которые он рекомендовал своему агенту или его сестрам, были успешными.

В нем также было много природного юмора и он часто сыпал остротами. Однажды, во время избрания молодого итальянского графа в клуб, г-н Леви, член клуба, сказал несколько неучтивых фраз.

«Все мы, — сказал Распони, — не имеем такой чести, как Вы, быть родственниками Богородицы».

В Равенне жила другая графиня Распони — знаменитая «Гугу»[136]. Я должен объяснить, в чем заключалась ее известность.

Однажды я нашел в гостиной графини Пазолини[137] в Риме альбом, состоящий из самых чудесных цветных рисунков, представляющих маленькие группы детей примерно четырех лет или младше, обычно в компании с гусями. В альбоме находилось около шестидесяти маленьких рисунков на крошечных кусочках бумаги размером около трех-четырех дюймов. Я спросил имя художника.

«Это молодая графиня Аугуста Распони, — ответила моя хозяйка, — она любит рисовать совсем маленьких детей. Она выражает в них собственную радость, печаль, разочарование, надежду и тому подобное — все настроения души, которые испытывает к людям».

Я спросил, богата ли Аугуста Распони.

«Нет, — сказала графиня Пазолини, — она живет ужасно и всю зиму дрожит от холода».

Однажды эта маленькая графиня приехала в Рим, в семью Пазолини, и я познакомился с ней. Она была настоящей художницей, которая обожала детей, кошек и гусей и хорошо их понимала. Она представляла себя гусем, подписывала свои рисунки именем Гугу, и вообще всегда изображала себя этой птицей, когда хотела поместить себя на рисунок.

Рисунок Аугусты Распони

«Дайте мне эти рисунки, — сказал я однажды графине. — Достаньте их из Вашего альбома, хочу отправить их в Лондон и получить за каждый тридцать шиллингов!»

Затем я отправил рисунки вместе с письмом директору Общества изящных искусств, где заявил об их ценности с точки зрения искусства и пожелал, чтобы кто-нибудь написал небольшую историю, которую эти картинки могли бы проиллюстрировать. В любом случае, писал я, он должен переслать плату за шестьдесят рисунков, не менее, чем по 30 шиллингов за каждый, в Равенну — по адресу графини Аугусты Распони.

Пять дней спустя Аугуста Распони получила около 200 фунтов стерлингов. Можно вообразить волнение, которое прибытие этой суммы произвело в таком маленьком городке, как Равенна, где каждый знал своего соседа; но правда состояла и в том, что никто не имел ни малейшего представления о художественной ценности рисунков этой маленькой графини. Они даже думали, что эту сумму ей выплатили только ради моего покровительства. Мне стоило большого труда объяснить людям, что Гугу отнюдь не нуждалась в моей защите: она была прекрасным художником. Никто другой не мог придать лицам и движениям детей более правдивое выражение. Но что было еще важнее в ее рисунках, так это вкус, с которым она группировала своих детей и выбирала тона для их раскраски.

Я пытался заставить Гугу понять, что с ее способностями она может далеко пойти в искусстве, но для этого ей придется покинуть Равенну и серьезно учиться в Париже. Она никогда не подумала бы об этом, потому что идея расстаться с Равенной и ее старыми родителями, особенно с матерью, была для нее невыносима. Она исполнила еще много очаровательных рисунков, а издательство «Hachette» даже послало ей несколько детских книг для того, чтобы она их проиллюстрировала. К сожалению, к тому моменту она не рисовала ничего, кроме детей в возрасте до четырех лет, и ее рисунки стали более слабыми. Понемногу она перестала иллюстрировать детские книги, но продолжала делать очаровательные альманахи для своих друзей и вставлять небольшие рисунки в каждое письмо, которое она писала.

После смерти отца Гугу унаследовала небольшое состояние и жила в надежде немного попутешествовать со своей обожаемой матерью; но к ее огромной скорби ее мать тоже вскоре умерла. Потрясенная до глубины души, она бросилась в благотворительность. Во время Первой мировой войны она работала в больницах; теперь, будучи членом Общества католических женщин, она проводит время, присматривая за безнадзорными детьми и детьми преступников, которых помещает в школы или приюты.

Любимая всеми, она счастлива и весела, хотя, безусловно, добилась бы успеха, если бы послушала меня. Однако как редко можно найти художника, даже великого, веселым и счастливым; и насколько полезнее работа Гугу, чем работа любого художника!

В Риме я хорошо знал семью Пазолини. Графиня Пазолини была самой активной женщиной, которую я когда-либо встречал, и всегда с какой-то конкретной задачей. Она устроила публичные библиотеки, привела в порядок свою собственную, собрала коллекцию книг по искусству и еще одну — о Риме. В дополнение ко всему этому она организовала свой дом, распорядившись имуществом своего мужа и имуществом своей семьи в Равенне, Имоле и Коккальо. Кроме того, она фотографировала у исчезавших римских зданий всё, что имело малейший художественный интерес.

Деятельность этой великолепной женщины воплощалась в помощи всем, кто приходил к ней, и ее внимание в ответ на их прошения было необычайным. Если ее превосходные организационные способности проистекали из ясности ее практического ума и ее наблюдательного взора, то помощь ближнему исходила благодаря ее сочувствующему сердцу и общественному положению. Люди часто обращались к ней за советами, потому что она не удовлетворялась простыми расспросами — она возвращалась к существу проблемы снова и снова, если полагала, что сможет ее разрешить. Она была прямолинейна и решительна, но и крайне добра, что можно было увидеть по выражению ее лица. Когда ей было сорок, она всё еще была красивой женщиной с прелестными волосами и самой изящной шеей, какую только можно себе представить. Ленбах сделал ее прекрасный портрет, где она была изображена улыбающейся.

В Риме она много принимала у себя, устраивала обеды и вечеринки, где всегда можно было встретить интересных людей, а в деревне, в ее прекрасном замке Монтерикко, недалеко от Имолы, где я часто проводил счастливые дни, постоянно жило много гостей, пользовавшихся ее гостеприимством, которое она хорошо знала, как распределить.

Ее муж, Пьер Дезидерио Пазолини[138], брат графини Анджелики Распони, был самым любезным из мужчин и весьма оригинальным. У него была мания говорить неуместные и грубоватые вещи, и многие двери могли бы быть закрыты для него, однако все с радостью его принимали.

Он даже позволял себе говорить несуразности о своей собственной жене, и ничто не было более великолепным и даже трогательным, чем видеть, с каким философским спокойствием она тихо сносила это. Как часто, сидя рядом с ней, пока ее мужа куда-то опять заносило, я говорил ей, что восхищаюсь ею. Она улыбалась, словно говоря: «Что тут можно поделать!». Любой, кто слышал Пазолини в первый раз, когда он был в юмористическом настроении, наверняка посчитал бы его сумасшедшим, особенно если учесть, что его голос при шутках приобретал курьезную модуляцию.

Пьер Дезидерио Пазолини

Но, несмотря на это, Пазолини был значительным человеком, и все это чувствовали. Это был красивый элегантный мужчина, высокий и худой, с томными глазами и прекрасным лбом. Он очаровывал людей поэтическим умом и благородными качествами своего сердца всякий раз, когда ему не мешала эта особенная юмористическая мания. Кроме того, все знали, что он был выдающимся писателем, опубликовавшим множество биографий, исторических исследований, мемуаров, не говоря уже о трех крупных трудах: «Giuseppe Pasolini» [139] перевели на английский язык; «Catherine Sforza»[140] — на английский, французский и немецкий языки; «Gli anni secolari»[141] — на немецкий.

Вернон Ли[142], которая также была большим другом Пазолини и тоже подпала под обаяние слов и действий этого удивительного человека, написала о нем с таким проникновением в своей книге «Для Мориса», опубликованной Джоном Лейном[143], что я рискну воспроизвести ее наблюдения:

«Всё это, даже когда обескураживало и смущало, было настолько совершенным, настолько „удачным“, настолько безупречно становилось на сцену повседневных бытовых событий, что мы, восхищенные и озадаченные наблюдатели, такие как Вы, Морис, и я, часто спрашивали себя — не было ли это преднамеренной постановкой нашего загадочного хозяина? И по сей день задаю себе тот же вопрос, на который нет ответа.

Тем не менее, заставая его в другие моменты (но это только увеличивало подозрение на постановку), никто не мог иметь более превосходного суждения, более прочного знания, более обширной, более глубокой мудрости, благородных, самых либеральных, почти анархичных (бравируя авторитетами) взглядов и отношений, или добродушной внимательности в небольших скромных услугах, чтобы затмить даже незнакомых людей. Действительно, иногда подозревали, что все его странности, смущающие замечания и вопросы можно было, как колкости и чудачества шутов или помешательство Гамлета (этот образ приходил на ум нескольким!), принять за успокоительные для него, создающие атмосферу и пространство для его мыслей и чувств ради необходимого ему уединения и свободы в этом скучном современном мире».

Можно представить себе эффект, который его поведение производило в таких странах, как Англия, где образ жизни в обществе настолько регламентирован и строг.

Однажды, встретив служанку из Романьи в семье, куда его пригласили на ужин, и будучи самим из Романьи, он так обрадовался, что пошел общаться с ней в комнату для слуг, пока его ждали в столовой. Те, кто знает Англию, могут хорошо представить себе чувство, которое испытали другие гости.

«Что Вы хотите от меня, господин Волков? — сказал он, когда я спросил его об этом эпизоде. — В моем возрасте я действительно не могу подчиниться регламентированному этикету. Мне было так приятно видеть кого-то со своей родины в этой холодной стране, что я действительно не мог удержаться от удовольствия немного поговорить с этой женщиной из Романьи».

Раз после полуночи, когда начали гасить свет в отеле «Мажестик», где я жил, слуга пришел доложить мне, что один джентльмен абсолютно настаивал на том, чтобы увидеть меня, несмотря на поздний час.

Вошел Пазолини. «Возвращаясь после посещения королевы-матери, — сказал он, — я проходил мимо Вашего отеля и захотел Вас увидеть».

«Садитесь», — сказал я, и мы сели, глядя друг другу в глаза.

После долгого молчания он сказал очень серьезно: «Мой дорогой Волков, мы оба должны покончить жизнь самоубийством».

«Почему?», — спросил я.

«Потому что у нас есть невестки», — ответил он. А потом замолчал, после чего встал и ушел.

Я вспомнил об этом визите, когда позже его сын развелся с женой.

Пазолини умер около семи лет назад в возрасте семидесяти пяти лет. В течение тридцати лет я был в лучших отношениях с ним, и его смерть опечалила меня. Его сестра Анджелика Распони умерла примерно в то же время. Я знал Пазолини, когда два его сына едва научились ходить, а сегодня они семейные, и его вдова — бабушка.

Не припомню, в каком году я познакомился с мадам Дузе. Знаю только, что это было на приеме у княгини Хатцфельдт, где мадам Актон мне ее представила.

Помню, однако, восхищение мадам Актон по отношению к Дузе, и я легко мог также увидеть, какое впечатление производила волей-неволей сама мадам Актон на эту великую актрису. Она была первой светской дамой, с которой мадам Дузе познакомилась близко, и в то же время была одной из самых замечательных женщин. Часто, чтобы лучше изучить ее, мадам Дузе сидела на полу посреди комнаты, умоляя мадам Актон не обращать на нее никакого внимания. Обе их натуры, хотя и абсолютно разные, были прекрасны, и каждая женщина знала себе цену. Дузе заметила и скопировала небольшую характерную черту мадам Актон — движение ее рук.

Не могу также вспомнить, что послужило поводом для разговора с мадам Дузе, который, очевидно, вдохновил меня на это мое письмо, — ее дочь любезно вернула мне его спустя много времени. Вижу, что это было написано в 1888 году в Венеции, где она оказалась тогда проездом. Впечатление, произведенное на меня эта необыкновенная женщина, было велико, что ясно видно из содержания моего письма.

Вот оно:

При встрече в Венеции мы беседовали на серьезные темы. Например о том, как обеспечивать благо ее ребенка — муж Дузе, с которым она больше не жила, пользовался итальянскими законами, дабы отобрать деньги у их дочери.

Я обещал помочь ей, чем смогу, когда вернусь из Египта, куда собирался поехать в конце ноября. Должен признаться, что я начинал уставать от Венеции, и я слышал, что люди говорят о Египте с таким восхищением, что решил поехать в эту страну на несколько месяцев, чтобы лично убедиться, есть ли там какие-нибудь интересные темы для акварелиста.

Пока я находился в Египте, мадам Актон писала мне письма о том, что ее дружба с мадам Дузе крепла. «Дузе сейчас в Неаполе, — сообщала она мне, — она так больна, что я должна к ней ехать. Она два месяца провела в постели и только начала вставать, но она должна пройти длительное и трудное лечение, которое, возможно, продлится три месяца. Она там одна, и мысль, что она страдает, делает меня столь несчастной, что я испытываю сильное желание помочь ей».

В другом письме из Турина она писала, что пыталась увидеться с маленькой дочкой мадам Дузе, находившейся в колледже, но, к сожалению, директора колледжа не было, а без ее разрешения никому не разрешалось видеться с детьми.

Будучи в Каире, я получил письмо от мадам Дузе, просившей помочь в случае гастролей по России. Я сразу же ответил, что собирался написать нескольким наиболее образованным российским дамам из общества, — дамам, с чьим мнением считались, и которые, конечно, поняли бы и помогли бы ей, хотя я был уверен, что настолько великая актриса, как она, не нуждалась в чьей-либо помощи, при условии, что ее здоровье было в порядке и она могла бы вынести суровый русский климат.

Когда я снова оказался в Венеции в 1890 году, я еще раз увиделся с Дузе. Она была очень опечалена смертью госпожи Актон, осознав, что потеряла друга, подобного которому она вряд ли бы могла найти в течение всей своей жизни.

Мы поговорили о ее делах и я понял, что они не вселяли надежды, а скоро убедился, что она вовсе неспособна ими управлять. Организовывать, смотреть вперед и заниматься счетами не было ее сильной стороной, и, хотя ее актерство всегда было сдержанным, к сожалению, что касается ежедневных дел и мнений всё было наоборот — слишком преувеличенным под влиянием мимолетного впечатления. Иногда она питала излишнее доверие к директору ее труппы, а иногда категорично не доверяла… Состояние, в котором она пребывала, неся полную ответственностью за труппу, было беспокойным, тревожным. Это отражалось на ее психическом состоянии и на ее здоровье самым плачевным образом, унося радость жизни (также профессиональной). Ничто так не угнетало, как видеть мучения души этой великой актрисы, которая вынуждена была заниматься счетами, прикидывать, достаточно ли средств для оплаты членам ее труппы и счетов за отели, реквизит и т. п.

«Существует ли, — спрашивал я ее, — более трагический спектакль, чем тот, который играют актеры и актрисы, управляющие своими собственными труппами, в надежде получить доход, но способные только, работая как рабы, оплачивать долги, всегда повторяющиеся и преследующие их до последних дней? Ради бога, не будьте одним из подобных владельцев театра. Подумайте о завтрашнем дне и начинайте экономить. Всё станет более трагично — из-за Вашего слабого здоровья и страданий, которые вызывает эта работа. Это не вопрос воспитания человечества с помощью пьес. Важно обрести свободу и, следовательно, выбрать те пьесы, которые принесут Вам наибольший доход. С Вашим здоровьем Вам удается работать вообще только за счет Вашего организма. Поскольку Вы не можете играть в среднем более трех раз в неделю, Ваше существование в качестве актрисы в труппе, Вами руководимой, в Италии невозможно. Даже если признать, что Вы вызываете большой энтузиазм у публики, количество еженедельных выступлений, в которых Вы играете, будет недостаточным для покрытия дефицита, возникающего в те дни, когда труппа играет без Вас».

«Ваше спасение, — продолжал я, — должно прийти из турне по зарубежным странам. Если Вы совершите только два турне в год — скажем, на период около месяца каждый — тогда у Вас будет шесть-восемь месяцев, чтобы отдохнуть после них. Публика будет привлечена: образованные люди будут приходить и слушать Вас, если и не по какой-либо другой причине, то ради языка. Что Вам нужно, так это хорошие антрепренеры и секретари, которые понимают свое дело и будут честно относиться к Вам при ведении финансовой стороны вопроса».

Я также попытался дать мадам Дузе понять необходимость четко вести счета и думать о будущем, поскольку, если она не может этого делать, лучше и не пытаться быть импресарио для самой себя, а принадлежать к труппе, управляемой кем-то другим, так как она это делала в начале своей карьеры.

«Постарайтесь хотя бы вести учет и записывать свои расходы, — сказал я. — Сейчас Вы должны подумать о зарабатывании денег ради резерва. Если Вы заболеете, что Вы будете делать со своей труппой?»

«Да, да, Вы правы», — ответила она, улыбаясь.

По характеру этой улыбки я увидел, что если ее оставить одну без постоянного присмотра со стороны какого-то преданного друга, она всегда будет без гроша.

По этой причине я посоветовал ей начать свои гастроли с визита в Россию, убежденный, что наиболее культурная часть российского общества поймет ее и что взаимная выгода будет огромной. Она обещала мне, что поедет туда весной 1891 года.

В ноябре 1890 года я снова отправился в Египет, и до марта 1891 года у меня не было никаких новостей о Дузе, до тех пор, пока она не начала писать мне из Петербурга. Я воспроизвожу здесь ее первое письмо. Письмо было написано под влиянием первых впечатлений о путешествии в чужие края, и чувствую, что оно имеет историческую ценность.

В письме от з апреля, которое она написала на итальянском языке, потому что письмо на французском занимало у нее больше времени, она сообщила мне, что боялась плохого приема, тогда как, наоборот, успех пришел с ее самым первым выступлением, и «все идет так хорошо, так хорошо!»

Перевожу ее письмо:

Затем она продолжает по-французски:

Примерно в то же время я получил восхищенное письмо от княгини Волконской:

Летом я вернулся на месяц в Россию и был рад возможности помочь Дузе в нескольких практических вопросах, от которых зависел финансовый результат гастролей. Затем я отправился в Груновку, имение Барятинских[148], и когда Дузе прибыла в Харьков, недалеко от их загородного дома, вся семья Барятинских и я, вместе пошли ее встречать. Впечатление, которое производила Дузе на простые и даже необразованные натуры, было необычайным. На станции собралась огромная толпа: для того, чтобы подать ей руку, я едва добрался до ее экипажа, окруженного тихой толпой.

Внезапно молодой человек, похожий на рабочего, сумел протолкнуться к ступенькам кабины, заявив, что хочет войти. В экипаже была только сидящая Дузе, а я, стоял, глядя в окно. Увидев, что мужчина не пьян, я успел сказать Дузе, чтобы она не испугалась, и чтобы быстрее избавиться от незваного гостя, я пригласил его войти и сказать, что он хочет.

«Я хотел спросить мадам, — начал он глубоким таинственным тоном, — каким образом она завладевает людьми? Сердцем, разумом или душой?»

«Подождите, — сказал я без улыбки, — я спрошу у мадам», и разъяснил ей, сказав по-французски.

«Отвечайте какхотите», — сказала она.

«Мадам овладевает всеми тремя путями — душой, разумом и сердцем».

Человек ушел довольный и гордый тем, что получил ответ.

Я поехал с Дузе в Одессу, где ее с распростертыми объятиями встретили город и семья Володковичей, а оттуда — к австрийской границе.

Лица, которые Дузе там увидела, и впечатления, которые испытала в той ужасной дыре, под названием Подволочиск[149], внушили ей настоящий ужас. Что касается австрийских таможенников, я действительно не понимаю, что они могли сделать такого с молодой женщиной, дрожавшей от испуга. Она не говорила ни по-русски, ни по-немецки, но я пришел на помощь.

Мы пересекли границу — не помню, где расстались.

В январе 1892 года Дузе снова играла в Петербурге, и я увидел ее там в самый трагический момент ее жизни. Некоторое время назад она узнала, что ее отец болен и что он один остался в Венеции. Время от времени она получала вести о нем. Однажды, когда мы смотрели из окна гостиницы на Невский, мы увидели человека, который тащил гроб на маленьких санях.

«Мой отец умер! — воскликнула она. — Сейчас он умер — я это знаю!»

Все мои заверения ничем не помогли.

В тот же день и со скорбью в душе ей пришлось играть.

Чуть позже я услышал, что Дузе пребывает в ужасном состоянии из-за письма, которое пришло из Италии.

Я сразу же пошел к ней и находился рядом в течение трех дней. Я никогда не видел такой муки скорби; ее крики и слезы не прекращались. Она вспомнила свое детство, юность, скромность и смирение отца, его бедную жизнь и его любовь к ней. Часто она говорила вслух, даже не думая, что кто-то был с ней, а иногда она обращалась ко мне, рассказывая о своих страданиях.

Я был благодарен, что случай позволил мне быть с ней рядом в те ужасные моменты.

19 января она написала письмо Праге[150] (который взял на себя организацию похорон). Я прочитал это письмо, и оно мне показалось настолько важным, что я попросил разрешения скопировать его. Среди множества замечательных идей, которые я обнаружил в нем, вот несколько:

Вскоре после того, как я уехал в Венецию, Дузе осталась в России, но не помню, надолго ли.

Осенью она приехала в Венецию, чтобы там поселиться. Она везде искала подходящее жилье и, наконец, нашла его. Затем она попросила меня помочь ей в связи с некоторыми работами, которые должны были быть сделаны в соответствии с ее собственными планами. Ее квартира находилась в «Доме Дездемоны» на Большом канале.

Квартира была очаровательной, но когда всё было готово, и она переехала туда, у Дузе наступило ужасное разочарование: она нашла ее непригодной для жилья. В то время на канале пароходы не ходили, и различным группам певцов разрешалось расхаживать, где им заблагорассудится перед отелями и петь весь вечер. Этот обычай исчез только после появления пароходов.

Дворец Дездемоны находится рядом с «Гранд-отелем», и бедной Дузе приходилось слушать все песни, которые пели для посетителей, которые продолжались примерно до одиннадцати часов вечера.

По какой-то случайности, когда мы занимались переделками в квартире, мы никогда не бывали там вечерами. Никто не мог бы жить там, особенно, такой нервный человек, как Дузе, поэтому единственное, что нужно было сделать, — избавиться от этого места, оставив весьма красивую работу по дереву, которая только что была закончена. Дузе была ужасно разочарована, как обычно, когда что-то не получалось — чтобы утешить ее, я предложил ей квартиру в моем собственном доме. Так как мои дети уехали в Россию, я смог организовать ей жилье, где не только дверь была совершенно отделена от нашей, но даже выходила на другую улицу.

Дузе переехала туда и жила там три года, пока не покинула Венецию и не поселилась в Сеттиньяно.

В течение этих трех лет она действительно была очень активной и гастролировала в Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии, Германии и Австрии, а затем снова в Германии. Эти гастроли всегда имели большой успех с артистической точки зрения, но часто несли ужасные потери с финансовой стороны, либо из-за режиссеров, либо из-за неспособности импресарио. Невообразимо, что могут сделать такие люди из-за невежества или неумения смотреть вперед.

Мадам Дузе держала меня в курсе своих передвижений, часто писала мне и высылала мне отчеты о своих расходах и копии своих контрактов с импресарио и театрами. Ее нервы были настолько растрепаны, что иногда, когда ей требовался мой совет, она посылала мне по три-четыре телеграммы в день. Она чувствовала себя очень одинокой, в тех далеких краях рядом с ней никого не было. В России было по-другому, и дамы из хорошего общества с тем естественным гостеприимством, столь распространенным среди русских, были всегда рады помочь ей и гордились ее дружбой.

Ниже привожу письмо, которое мисс Альма-Тадема[151] написала мне из Штутгарта:

Из Дрездена мисс Тадема написала, что секретарь труппы Гартлиб устроил спектакль в Магдебурге, заявив, что путешествие займет всего два часа, и директора театра согласились дать мадам полную выручку, то есть 3500–4000 марок, оставив только 500 для себя. Вместо этого путешествие заняло четыре с половиной часа, а директора театра не выполнили свои же условия.

Теперь настала очередь продолжить Дузе:

Труппа ушла в полночь — эти несчастные меня благословляли, уверяя, что хотят остаться со мной на всю жизнь. Боже, вот бы было весело! Я тоже благословила их — особенно за то, что никогда не увижу их снова.

На следующий день приехал генерал: в его лице есть нечто благородное. Мне было жалко его, похожего на побитого пса. Мне хотелось заявить ему: «Да, да, я знаю, что Вы хотите сказать», — он же хотел, как добрый солдат, дать полный отчет о своих бесполезных попытках. У меня голова шла кругом.

Он вскричал: «Вот видите, мадам, то одно, то другое!» — с крещендо в голосе, вибрирующим так, что чуть не разбивались оконные стекла — как будто кричал «К оружию!»

Короче говоря, он хотел обругать руководителя театра, а затем пойти к мэру с клятвенным заявлением, что его обманули. Он принял гордый вид римского императора. «Клянусь, — тут он поднял руку, — клянусь, они меня обманули. Вот смех!»

Мисс Альма-Тадема написала мне из Берлина:

Эти две дамы были молоды и неопытны, случавшиеся эпизоды часто были тяжки. Вот, например, что мисс Альма- Тадема написала мне из Амстердама в 1895 году:

Но ведь этот человек, Гартлиб, уже обманул их год назад. Разве нельзя было просто справиться о поездке в «Брэдшоу»[155] или же спросить портье отеля, чтобы не ошибиться? Вне сомнения, условия могли бы быть лучше устроены с импресарио, и можно было бы взять другого секретаря труппы.

Тем не менее, я был рад, что мадам Дузе стала лучше переносить усталость и раздражение. Кроме того, мне было приятно услышать, что к 1895 году, то есть спустя четыре года, она смогла отложить почти 400 тыс. франков, или около 16 тыс. фунтов стерлингов. Всё это время ее репутация росла среди публики тех стран, где ее выступления происходили редко, и где ее с энтузиазмом ждали. Если даже в первые годы, несмотря на огромные ошибки, допущенные всеми теми, кто имел отношение к финансовой стороне ее дел, ей удавалось не иметь долгов, то теперь можно было бы надеяться ожидать, что несколько лет работы принесут ей достаточно большую сумму, чтобы она могла свободно продолжать свою работу или прекратить ее, как она бы предпочла. Эта работа могла бы быть сделана с наименьшей затратой сил, занимая всего несколько месяцев в году и позволяя великой актрисе продолжать свои отношения с друзьями, которых она завела.

В 1892 годуя написал ее портрет[156]. Изо всех сил стараясь воспроизвести уникальное выражение ее глаз, я испытывал некоторое беспокойство, прежде чем смог изобрести технику, которая позволила бы мне достичь поставленной цели. Только благодаря тому, что я отбросил все амбиции, пытаясь создать впечатление с помощью искусности метода или живописной манеры, я смог достичь чего-либо. Метод состоял в том, чтобы подготовить холст, протерев поверхность сырым картофелем, разрезанным на две части. После этого акварель хорошо сцепляется с холстом и цвета смешиваются с чрезвычайной легкостью и мягкостью.

Этот портрет был сфотографирован Брауном в Париже и продавался в течение нескольких лет. К 1905 году я остановил продажу и уничтожил негатив. С тех пор, я слышал, что вышли две книги, одна в Англии и другая в Германии, где были напечатаны репродукции этого портрета. Поскольку издатели не считают необходимым спрашивать моего разрешения, не говоря уже о том, что их репродукции имеют дефекты, я решил подать против них иск.

Портрет Элеоноры Дузе работы А. Н. Волкова-Муромцева, 1893 г.

В 1893 году мадам Дузе присоединилась к нам в Египте. Вместе с моей женой, моей дочерью и мной она совершила экскурсию на дахабие[157], нанятом для подъема по Нилу.

Ее безразличие к красоте природы поразило меня в этом путешествии. Самые красивые закаты оставили ее холодной. Самые великолепные сочетания архитектурных линий в мечетях или гробницах ее мало интересовали, а знаменитый вид на пирамиды и сфинкс ничего не сообщил ее воображению.

Мы уже заметили у нее отсутствие интереса к природе, когда она была с нами в Гриндельвальде в Швейцарии, но мы были удивлены, что это ее равнодушие зашло так далеко. Суть в том, что если она интересовалась какими-либо явлениями, то только потому, что было возможно связать их в чем-то с душой. Чудеса Древнего Египта были слишком далеки от того, чтобы захватить ее. С другой стороны, много позже ей нравилось созерцать весьма банальную гору за Азоло, которой она восхищалась, потому что ассоциировала с ней знаменитую гору Граппу[158].

К концу 1895 года Дузе пересмотрела свои намерения. Она больше не хотела гастролировать в Европе, и это как раз в тот момент, когда гастроли принесли бы ей наибольшую пользу — во-первых, потому что у нее сложилась высокая репутация, во-вторых, потому что теперь могли бы лучше организовать выступления, в-третьих, потому что по сравнению с предыдущими годами ее здоровье стало улучшаться. Но она отправилась в Сеттиньяно: все ее художественные идеи были сосредоточены на новых пьесах, с которыми, по мнению Матильды Серао[159], она не могла иметь большого успеха в Италии.

Ради средств к существованию ей приходилось время от времени совершать гастроли, но было уже слишком поздно. Ее лучшие годы прошли без какого-либо материального успеха.

Я надеялся, что, если бы она продолжила работать еще восемь лет, то в возрасте сорока пяти лет она, возможно, полностью освободилась бы от тяжелого бремени, связанного с организацией труппы со всеми сопутствующими рисками и опасностями. Она наверняка заработала бы два миллиона франков и могла бы поселиться там, где ей нравилось. Она могла бы построить дом для себя, и даже маленький театрик, для собственного развлечения. Таков был бы мой совет, если бы она попросила его.

Существовала возможность покупки земли на берегу одного швейцарского озера с великолепным видом: там можно было построить дом с прекрасным садом, куда ее друзья могли бы приезжать к ней летом. А зимы она могла бы свободно проводить в Италии, занимаясь театральными делами как любитель, без каких-либо обязательств или ответственности. Наконец-то в истории театра была бы актриса (хоть раз!), которая стала бы хозяйкой ситуации, наслаждаясь жизнью, без постоянной зависимости от толпы, позволяя себе роскошь жить так, как живут другие женщины. Кто же более Дузе был достоин такого существования? «Как актриса она совершенна, как личность — выдающаяся», — написала одна дама, которая не часто расточала комплименты.

Если кто-то хочет понять причину того глубокого впечатления, производимого этой актрисой на самую образованную публику, он должен понять, что это происходило не только благодаря жизненной правде, которой она умела наделять ее персонажей, но также из-за внушаемой ею симпатии.

Через выражение ее лица можно было угадать женщину, как известно, прекрасную и чувствительную. Ее богатая и тонкая душа отождествлялась с душой каждого человеческого типа, перевоплощаясь до такой степени, что зритель больше не видел актрису или театр. Когда она играла персонажа, то проживала по три-четыре часа в душе этого человека, и до такой степени, что детали, которые не соответствовали ее идее о роли, даже в таких небольших вопросах, как одежда, тревожили ее. Ее горничная, однажды забывшая принести в театр голубые шелковые чулки, которые Дузе всегда надевала в спектакле «Дама с камелиями», очень серьезно ее этим расстроила.

Следующая небольшая история, рассказанная ею мне однажды, является примером ее чрезвычайной чувствительности.

Желая смягчить Туридду, будучи в роли Сантуццы, она хотела нежно взять его за руку; но эта сцена — которая, как она чувствовала, должна была быть так естественна — провалилась, потому что Дузе не могла преодолеть отвращение к волосатой руке актера, игравшего эту роль.

Те легкие преувеличения голоса или жеста, которыми даже самые великие актеры не пренебрегают, дабы произвести сценический эффект, были полностью неизвестны Дузе. Мы читаем на первой странице превосходной книги о ней Шнейдера[160] несколько строк, которые очень хорошо выражают впечатление, производимое на опытного зрителя:

Мы можем наверняка сказать: тут больше от женщины, а не от актрисы.

Как я уже упоминал, одной из характерных черт характера Дузе была слабость ее воображения. У нее был большой интеллект, почти болезненная чувствительность, но весьма бедное воображение. Будучи неспособной сразу понять все плюсы и минусы, когда речь шла о принятии решения, она являлась рабыней мимолетных впечатлений.

«Зачем записывать свои расходы?» — написала она в своем первом письме из Петербурга.

Другой раз она сказала, что из-за своего скудного воображения ей не составить представление о нужде, в которую могут впасть те, кто не ведет счетов или не знает, как их вести.

Однако мне кажется, что эта нехватка воображения у актера или актрисы далеко не вредит их профессии: вполне возможно, что естественный способ представления жизни других людей может зависеть именно от этого. Не заставляя воображение работать, актеру удается придать каждому своему слову точную интонацию и необходимый жест (которые всегда, конечно, указываются автором). Чтобы быть в состоянии сделать это, недостаточно обладать природой, способной чувствовать и выражать различные состояния души; необходимо, чтобы все эти состояния — от величайших страданий до величайших радостей — вызывали в его собственной душе физические реакции, которые он может передать глазу и уху зрителя.

Именно в манере воспроизведения этих состояний души и состоит великое искусство актера. Как его воображение может способствовать восприятию этих отношений? Избыток воображения может причинить вред, когда должно быть достаточно простого чувства, руководствующегося идеей, которую формирует для себя актер о представляемой им личности.

Эта идея должна быть ясной и точной, даже если она ошибочна. Давайте не будем забывать, что не по его представлению о роли нужно судить о качестве его игры. Разница между впечатлением, которое производят Сара Бернар и Элеонора Дузе, зависит не от того, как они понимают тип Маргариты Готье, а от того, как каждая из них знает, как молчать, или говорить, или как выражать радость, печаль, горе. Чем больше их манера кажется нам верной, тем больше она производит на нас впечатление; и чем больше это чувствуется, а не играется, тем больше проявляется правды.

И разве это не просто недостаток воображения, который позволяет актеру сосредоточить, когда это необходимо, всё свое внимание на том, что относится к тому или иному моменту, или же найти наилучшие средства, дабы сделать этот момент доступным для души зрителя? Богатое воображение, вероятно, заставит актера колебаться в выборе этих средств, и поэтому его игра будет менее спонтанной и менее эффективной.

Не воображение заставило Дузе изобрести жест, которым так восхищался Дюма-сын, и о котором он пишет относительно спектакля «Багдадская принцесса» (публикация 1892 года):

«Сказав своему мужу: я невиновна, клянусь тебе в этом, — Лионетта, видя, что он всё еще не доверяет ей, встает и кладет руку на голову своего сына и в третий раз повторяет: „Я клянусь!“ Этот благородный и убедительный жест не использовался в Париже — ни мадемуазель Круазетт[161], ни я, не подумали об этом; но было необходимо, чтобы именно это третье „я клянусь“ стало неоспоримым. Сама по себе интонация, какой бы острой она ни была, являлась недостаточной. Дузе, великая актриса, в данный момент покоряющая Вену, — вот кто обладал этим замечательным вдохновением при создании роли в Риме. Я дополнил этим жестом свое последнее издание, но признаю, кому принадлежат честь и заслуга. Жаль нашу французскую драму, что эта несравненная актриса не француженка».

Когда я спросил Дузе, как она придумала эту сцену, она ответила, что идея пришла к ней спонтанно. Без сомнения, воображение необходимо для представления общепринятого типа. В таких случаях именно воображение может быть руководством и может указывать способ как лучше всего показать особенности того или иного характера, и тот актер преуспеет лучше всего, кто может наиболее стереть свою личность. Но Дузе не обладала этим даром и совсем не сливалась с персонажами ее репертуара — это они растворялись в ней. Вполне вероятно, что она не смогла передать шиллеровской Мэри Стюарт обаяние и величие, традиционно связанные с королевой; но в шекспировской Клеопатре, где монарший тип, благодаря отдаленной эпохе, можно определить очень слабо, она имела большой успех. Напротив, в «Женщине с моря»[162], где ей не удалось подражать эксцентричной норвежке из средних классов, исполнение стало непонятным.

Элеонора Дузе

Позвольте мне здесь высказать мнение полностью личное, но основанное на сотне наблюдений, которые я сделал за свою жизнь. Голова человека, обладающего большим воображением, обычно показывает высокий лоб или, по крайней мере, ощутимый подъем той части лобной кости, которая покрыта волосами и, следовательно, невидима. Общеизвестно, что художник, создающий портрет поэта, никогда бы не изобразил его с низким лбом и плоской головой. С другой стороны, все великие актеры и актрисы имеют низкие лбы и плоскую форму головы под волосами. Никогда не встречал исключения из этого правила во всех головах великих актеров и актрис, которые мне довелось наблюдать с вниманием. Эмма Граматика и Новелли — самые замечательные примеры этого, стоит также вспомнить Сару Бернар, Муне-Сюлли и Ирвинга[163]. У Дузе был красивый лоб, не высокий, с великолепными превосходно росшими волосами, но под волосами голова была плоской.

Отсутствие богатого воображения среди актеров и актрис объясняет тот особый факт, что, несмотря на то, что их жизни протекали в интерпретациях людей в самых разных ситуациях, у них вовсе не часто появляется способность писать для театра.

Их интеллекта достаточно, чтобы понять уже созданный тип, и их чувства достаточно, чтобы воспроизвести его, но, несмотря на бесчисленные типы, которые они знают глубоко, их воображение недостаточно сильно, чтобы создавать новые.

Дузе развила свой вкус в выборе вещей, с которыми ее профессия заставляла ее жить с ранней юности, таких как выбор туалета и организация различных сцен. Ее представления о красоте были обусловлены объективными причинами, и возникновение этих причин часто интересовало ее. Но помимо такого рода оценки, все другие вопросы вкуса родились в ней из идей, которые менялись в соответствии с ее душевным состоянием.

С конца 1896 года я не получал вестей о Дузе и не искал их, понимая, что это только будет болезненно. Однако 5 мая 1909 года граф Пазолини написал мне из Рима:

«Моя жена и ее сестра графиня Суарди пришли сегодня вечером, чтобы послушать Дузе, которая была здесь уже несколько дней. Моя жена видела ее и думала, что она очаровательна как никогда, но ей внушила отвращение грубость итальянской публики. Дузе ждет критики, но это низкое преследование, эта оргия зубоскальства и уничтожения — чересчур для нее, это возмутительно!»

Должен признаться, что я никогда бы не поверил, что это зашло бы так далеко. Таков был прием этой великой актрисы в ее собственной стране после того, как она бросила свои выступления за границей.

В 1912 году я получил от мадам Дузе следующее письмо, где не меняю ни слова.

Здесь она также увлечена впечатлениями момента. «Я прошлась там вечером. Было мирно и далеко от всего и от всех», — пишет она. У нее опять-таки не было достаточно воображения, чтобы оценить качества и признать недостатки квартиры по их справедливой стоимости. Она судила об этом только под впечатлением спокойствия, которое она почувствовала, оказавшись рядом с домом. Если бы в тот момент, когда она проходила мимо, на улице было шумно, она бы и не подумала об этом месте.

Это письмо очень расстроило меня. Оно показало мне, какие печали должна была испытать эта прекрасная душа, прежде чем решиться обратиться с такой мольбой ко мне.

В это время (1912) ей должно было быть пятьдесят три года, и всё же она не могла считать себя свободной — или, по крайней мере, достаточно свободной, чтобы больше не быть вынужденной влачить свое бедное тело по миру, ради спекуляции каждого хозяина театра.

С большим сожалением мне пришлось ответить на это письмо, что квартира, о которой она говорила, больше не существует, и что лестница с отдельным входом, бывшая там ранее, снесена, чтобы увеличить гостиную на первом этаже.

В 1918 году я снова увидел Дузе во Флоренции. Когда я сильно заболел, она написала мне: «Хорошо снова видеться и лучше понимать жизнь. Помните, что у Вас всегда есть моя нежная и искренняя дружба».

В 1920 году она приехала к нам в Венецию и попросила меня поехать в Азоло, где она хотела показать мне свой дом.

Она снова приезжала к нам перед поездкой в Турин, а также во время своих выступлений в Венеции[165].

Господин Шнейдер вкратце пересказывает отличную статью Матильды Серао о том, как Дузе приняли тогда в Италии:

«Скептицизм, равнодушие, издевательство! Какое противостояние возникало на ее пути! Иногда уступая место гневу, она бежала в чужие края, где ее всегда принимали с растущим энтузиазмом. Когда же она вернулась, здесь заявили, что, возможно та Дузе, из-за которой возникло столько шумихи за границей, была, в конце концов, великой актрисой и из национального тщеславия они поаплодировали ей; но после нескольких выступлений оппозиция вскоре возобновилась».

Это описание абсолютно верно, но оно не объясняет, почему Дузе так мало ценили в ее собственной стране. Если публика аплодировала ей просто из-за национального тщеславия, это доказывает, что итальянцы сформировали совершенно иное мнение о ее игре и ее искусстве, чем во всех зарубежных странах. Если восхищение итальянской публики было просто притворным, естественно, что после нескольких выступлений оппозиция вскоре должна возобновиться. В этом весь смысл; остальное — детали.

Основная часть итальянской публики не понимала ее, не восхищалась ею и не уважала ее, потому что ни в одной другой стране мира театральная толпа, которая не способна признать прекрасные качества, не доминирует над мнением более образованных людей так, как это происходит в Италии.

В остальной Европе в серьезных вопросах общественность более скромна и склоняется перед мнением более образованных людей. Кроме того, что касается выступлений на незнакомом языке, основная масса публики вовсе не учитывается. Помимо этого, сами актеры и актрисы также способствуют формированию мнения и, не возбуждая ревность, вызывают за границей восхищение и энтузиазм.

Шнейдер, среди прочего, пишет:

«Те из ее соотечественников, что так справедливо гордились ею с национальной точки зрения, должны были бы знать, что обязанность людей, которые действительно осознают такую честь, — доказать свои чувства, принеся жертву. Но они не предоставили несчастному гению единственную помощь, которая была бы ей полезна, то есть театр для нее самой.

Говорят, что устроить что-то прочное и стабильное было практически невозможно, когда речь идет о такой невротической личности. Но разве эта нервозность не настолько тесно связана с величием женщины и художника, что можно рассматривать ее как один из основных источников ее гения? Надо видеть не какой-то дефект, а горькое превосходство, перед которым можно только склониться».

Да, это правда, что нужно преклоняться перед этим качеством. Нужно осознать основные источники ее гения, но нельзя ожидать, чтобы можно было направить его на деятельность, где такое горькое превосходство может быть только вредным.

Я сам уверен, что если бы они дали Дузе собственный театр с определенной целью, она скоро стала бы самой несчастной женщиной, потому что ни у кого не было более сильного чувства ответственности. Успех предприятия зависел бы от ряда проблемных факторов, и Дузе страдала бы при каждом фиаско. Я уверен, что фиаско неизбежно происходили бы, особенно если бы она продолжала придавать большое значение художественной ценности «Женщине с моря», потому что из всех пьес, где я видел ее игру, это был, безусловно, тот тип, который она представляла наименее успешно. Она производила впечатление не норвежки, а итальянки, окруженной норвежской буржуазией.

Я видел ее в этой пьесе в Венеции, и, поскольку знал, что она хочет услышать мое мнение о ее выступлении, я написал ей следующее:

Я ничего не написал о спектакле.

На это она ответила:

Это было не только печально, но трагично! Вот уникальное в мире существо, которое доставило незабываемое удовольствие миллионам людей — потому что именно миллионами их нужно считать — и которое делало это в течение тридцати лет, всегда разрушая свое хрупкое здоровье, а подойдя к своему шестидесятилетию, не имея средств для устройства дома для себя, и, рискуя самой своей жизнью, вынуждено снова начать работать. Это факты. Это была трагедия, вызванная природой ее души, так тесно связанной с величием женщины и художника, и бывшая существенным фактором ее гения. Перед такой трагедией можно только молчать.

«Поскольку она боролась за пьесы д’Аннунцио, — пишет Матильда Серао, — они безжалостно нападали на нее в каждом итальянском городе. Но если она это делала, то только потому, что ее душа художника нуждалась в этом».

Те же тенденции сделали ее экстравагантной. Она любила покупать и дарить, никогда не думая о счетах. Легко захваченная проходящими впечатлениями, и поэтому, всегда нервная, она, в конце концов, обосновалась в Азоло. И снова ее душа художника руководила ею. Существование в Риме в жалкой маленькой квартирке не удовлетворило бы ее. Ей удалось устроить дом для себя, и ей нужны были только средства, чтобы жить там свободно — и она потихоньку начала их находить. А затем пришла смерть.

…Смерть — это случайность, а случайность не знает географии![167]

Я видел Дузе в последний раз проездом в Париже, когда она приехала из Италии. Она выглядела как умирающая женщина, хотя в Лондоне она, казалось, поправилась…

Одной из вещей, которая наполнила мое сердце радостью, был маленький кабинет, где хранились предметы, принадлежавшие императрице Екатерине II. Их насчитывалось около двадцати, включая личные вещи, такие как рубашка, полковые брюки, две ее любимые прогулочные трости, но самым интересным из всего была изысканная шкатулка с аксессуарами для грима.

Я сразу должен объяснить источник происхождения данной коллекции. В то время, когда тело скончавшейся императрицы торжественно возлежало в ее покоях, окруженное сановниками двора, два ее пажа стояли на страже. Когда тело унесли в сопровождении всей ее свиты, эти два пажа, движимые глубоким поклонением своей императрице, взяли себе на память о ней некоторые бесценные реликвии из ее покоев. Одним из этих пажей был князь Голицын[171], от которого жена моего дяди — княжна Голицына[172] — унаследовала их. Не помню, была ли моя тетя его внучкой или племянницей.

Мой дед Муромцев[173], когда создавал опись имущества для завещания, имел каталог этих вещей, зарегистрированный Сенатом, поэтому они не могли быть ни проданными, ни забранными из усадьбы Баловнёво[174].

Владимирская церковь в Баловнёво

В 1905 году, когда революционные банды крушили Россию, мы уехали за границу. Мы остановились в Петербурге, и я попросил свою дочь поехать со своей горничной в деревню и забрать вещи императрицы Екатерины и привезти их в Петербург, чтобы мы затем забрали их с собой. Мы повелели ей никому ничего не говорить об этом, так как я боялся, что крестьяне, знавшие, конечно же, о существовании этих предметов, будут протестовать и решат, что они имеют на них право, в соответствии с их новыми идеями.

Екатерина II послала моему деду великолепную Библию для церкви, которую он построил[175], и крестьяне знали об этом, поскольку видели ее каждое воскресенье в руках дьякона.

Эту маленькую коллекцию в итоге мы перевезли в Венецию.

Но если нам удалось сбежать от революции в России, то нам не удалось избежать войны в Италии, и эти драгоценные реликвии оказались в опасности, когда бомбы падали на Венецию, поэтому мы были вынуждены отвезти их в Швейцарию, где они были помещены в сейф банка «Vaudois» в Лозанне.

Осенью 1908 года мы поехали, как обычно, заграницу, но в этот раз мы задержались в Венеции, потому что моя жена серьезно заболела. Ее ужасно беспокоили боли в печени. Ни врачи Венеции, ни знаменитый Мурри из Болоньи не могли помочь ей. Я попросил прославленного немецкого врача того времени, которого называли «великим Мюллером» приехать из Мюнхена. Он пробыл два дня в Венеции, чтобы посмотреть жену, но даже он не мог прийти к какому-либо заключению — не определив ни причину болезни, ни метод лечения. Страдания моей жены и мое собственное беспокойство довели меня до того, что я и сам заболел, и моему сыну пришлось положить меня в больницу в Берне. Меня лечили там пять недель, после чего, как сказали врачи, мне нужно было сменить климат и меня отправили в Веве.

Состояние моей жены не улучшалось, и я послал моего швейцарского врача в Венецию в карете скорой помощи, в которой она, моя дочь и их горничная поехали в Лозанну, чтобы проконсультироваться с доктором Ру. Когда моя жена приехала, он заключил, что операция была невозможной и посоветовал нам дать ей спокойный отдых на несколько недель или месяцев, и потом, позднее, он решил бы, можно ли что-то сделать. Поэтому мы отвезли ее в домик в Сонзье, в семистах метрах над уровнем моря, и там мы пробыли все вместе несколько недель. Лихорадка, однако, не уменьшалась, и больной становилось всё хуже. Я послал за профессором Бардом в Женеву, но и он ничего не мог сделать: не оставалось никакой надежды, кроме как на операцию. Мы решили отвезти ее в больницу в Лозанне, а моя дочь и я остановились в ближайшем отеле Бо-Сежур.

Семейный склеп Волковых-Муромцевых в Баловнёво

После недели ожидания, доктор Ру, консультируясь с доктором Демьевилем, решил попробовать попытаться определить состояние печени, но ночью того же дня нас спешно разбудили — моя жена была без сознания и умирала, сраженная эмболией. Она скончалась, не узнав нас.

Мы поместили ее тело на время в крипту православной церкви в Женеве, а потом забрали в Баловнёво, где похоронили временно на церковном кладбище. Вскоре строительство усыпальницы было завершено, и мы перевезли туда ее прах.

Будучи в 1918 году во Флоренции я получил такую телеграмму: «Баловнёвская усадьба, мастерские, винокуренные заводы — всё полностью уничтожено. Мебель и инвентарь сожжены. Винные спирты похищены, земля захвачена Аграрным комитетом. — Соколов[176]».

Вскоре после этого произошло полное истребление всей России большевиками.

С тех пор я так и не смог выяснить, жив ли Соколов и покрыта ли могила моей жены руинами разрушенной усыпальницы[177].

То, что мне остается сегодня, — это воспоминание о деятельности, свободной от забот или амбиций о правительственной карьере, деятельности, наполненной интеллектуальными интересами и дружбой с самыми достойными мужчинами и женщинами. Теперь, в возрасте восьмидесяти четырех лет, я благословляю обстоятельства, породившие во мне любовь к сельскому хозяйству и приведшие меня шестьдесят лет назад к учебе и тяжелой работе, а не к жизни, прожитой большинством моих соотечественников, пренебрегших своим долгом перед унаследованными от отцов землями.

Усадьба в Баловнёво

Однажды [в 1865 г.] я получил телеграмму от Николая Рубинштейна: «Не согласитесь ли Вы стать шафером на свадьбе моего брата, намеченную в Бадене?».

Я телеграфировал «Да» и отправился в Баден[-Баден] за день до свадьбы, где нашел Антона Рубинштейна и чету Чекуановых, на старшей дочери которых он женился[178].

На следующий день приехал Николай Рубинштейн и мы провели вместе три дня, о которых уже мало помню. Помню лишь, что его брат шокировал всё общество появлением на церемонии в церкви в мягкой шляпе, и что у его невесты были прелестные ступни. «Посаженным отцом», как его назвали, — свидетелем обрученных, стал Столыпин[179], русский посланник при дворе Великого герцога Баденского. Другим шафером был Васильчиков[180], секретарь посольства. Был дан большой обед, я оказался за столом рядом с мадам Виардо[181]. Тургенева в тот момент в Бадене не было. Мадам Виардо выглядела намного лучше, чем когда я видел ее последний раз в Варшаве десять лет назад, когда мне было всего десять лет. Причиной такого удивительного превращения, несмотря на возраст, было то, что до этого ее лицо портили выступающие вперед зубы, а теперь у нее появились искусственные.

Мы все пошли к поезду, чтобы проводить молодых. Когда свежеиспеченная пара садилась в экипаж, Николай Рубинштейн сопроводил их небольшой речью, которая заканчивалась так: «Я никогда не плачу на похоронах, потому что там хоронят мертвых людей, но я плачу на свадьбах, потому что на свадьбах хоронят живых людей». Но его брат, говорят, выгнал свою жену через три месяца после свадьбы, поэтому скоро воскрес[182].

Единственным членом семьи невесты, которого помню, была ее мать; я встретил ее потом в Одессе, где, будучи пожилой женщиной, она стала хозяйкой школы благородных девиц.

Вскоре после моего приезда в Петербург [в 1867 г.], я был приглашен Великой княгиней Еленой Павловной во дворец на Каменном острове к десяти часам вечера: у нее было плохое зрение, и она принимала посетителей только при мягком естественном освещении, какое и бывает летом в Петербурге в это время.

Я был взволнован и нервничал при мысли быть представленным Великой княгине. Мне было известно мнение всей России об этой принцессе Вюртембергской, всё еще красивой женщине в свои пятьдесят пять лет, обладающей тонким умом. Она была вдовой Великого князя Михаила, брата Александра I и Николая I. В честь нее Шатобриан, посол Франции в Риме в 1829 году, дал знаменитый бал на Вилле Медичи. Я знал, что Великая княгиня собирала вокруг себя всех наиболее просвещенных людей страны, и что никто, как она, так не помог слабым интеллектуальным силам в России.

Леруа-Больё[183] хорошо описал эту замечательную женщину:

Эта принцесса, которая после своего замужеством сменила скромный и веселый маленький Штутгартский двор на холодный и пышный Императорский, сыграла свою важную роль в Петербурге после смерти своего супруга в 1849 году и еще более — после смерти своего шурина Николая. Прекрасно образованная и серьезная, она интересовалась поощрением искусства и науки, по той причине, что решила не стремиться к прямому политическому влиянию. Уставшая от роскошного двора, живя серьезно и мирно в Петербурге, она превратила свой дом, красивый Михайловский дворец, в место встречи для художников, писателей, сановников и всех выдающихся людей. В XVIII веке это бы назвали «салоном», и, в самом деле, в момент большого импульса, который получили тогда идеи науки, эта царская гостиная стала центром для всех тех, кто считал себя «либералами». Ее заслуга — в том, что она интересовалась всем тем, что касалось ее второй родины. Она не позволяла, чтобы сухие детали управления в области права, политэкономии и финансов скрывали от нее. И она вступила в эти сферы твердыми шагами, ведомая своими советниками, отдавшими свои знания в ее распоряжение взамен на ее веру в них, как в проводников.

Великая княгиня Елена Павловна, портрет работы Софи Шередам, 1824 г.

Я только что вернулся в Россию и действительно плохо понимал, что происходило. Страна проходила через исключительно тяжелый кризис, какого никогда прежде не было во всей русской истории. 17 февраля 1861 года крестьяне были освобождены от крепостной зависимости: это освободило их от рабского труда с выделением им земель, отобранных от собственников, на которых крестьяне всегда проживали. Эта огромная работа не была еще завершена.

Разумеется, я боялся показать свое невежество княгине, имевшей, благодаря европейской широте мышления, серьезный интерес в продвижении работы по отмене крепостного права. К тому же, я не мог уйти от мысли о том, что говорю с человеком, у которого моя мать провела несколько лет в качестве фрейлины, и к которому, как говорил мне мой отец, она испытывала глубокую привязанность. Мои эмоции становились еще сильнее, так как я знал о привязанности Великой княгини к моей матери.

Меня провели в комнату, где я увидел Великую княгиню, сидящей с баронессой Раден[184], ее секретарем. Вскоре разговор перешел к научным темам, и, в частности, к работе Гельмгольца «Tonempfindung»[185]. Великая княгиня удивила меня своими знаниями, и я попытался выразить свое восхищение, в то же время, интересуясь, как она их приобрела. Она ответила, что каждый раз, когда она ездила в Германию с баронессой Раден, ее величайшим удовольствием было встречаться со знаменитыми профессорами, чтобы приобретать знания таким же путем, как и любой другой студент.

К счастью, я был подкован в вопросах, рассматриваемых в работах Гельмгольца, которого знал лично. Мне было тогда двадцать три года, и я мало был осведомлен об этикете при дворе — ведь я не мог его приобрести в Гейдельберге среди своих товарищей. Очень скоро я забыл, кто сидит передо мной, и мой энтузиазм к вопросам науки заставил меня вскочить с кресла и ходить взад-вперед, громко говоря и жестикулируя. Не знаю, сколько это продолжалось, но Великая княгиня вдруг сказала, улыбаясь: «Почему бы Вам не взять мою руку?»

Сколько времени я не замечал ее протянутую руку, не могу сказать, знаю только, что сильно пристыженный, я поцеловал ее руку самым неуклюжим образом.

«Чем Вы занимаетесь в Петербурге? — спросила она, — и как Вы проводите вечера?»

«Пока ничем не занят, — ответил я. — Я не знаю никого и не вижусь ни с кем, потому что все мои близкие в это время года живут в деревне».

«Хотели бы Вы попасть на государственную службу?» — спросила она.

«Материальное положение моего отца сильно затронуто отменой крепостного права, — ответил я, — поэтому у меня не так много средств, чтобы я мог посвятить себя науке, как мне бы того хотелось, и обязан искать должность».

«А какую бы карьеру Вы предпочли? — спросила она. — Дипломатическую, в министерстве финансов, или на службе правительству, или что-то еще?» — продолжала она.

«Больше всего меня интересует сельское хозяйство и всё с ним связанное».

«Прекрасно, тогда сходите к министру Зеленому[186] и скажите, что это я направила Вас к нему. А раз уж Вы тут в одиночестве, приходите проводить Ваши вечера сюда. Вы всегда найдете кого-нибудь в гостиной».

Я раскланялся… Затем Великая княгиня поднялась и я попрощался, как умел, с этими двумя грациозными и образованными дамами, а на следующий день пошел к министру.

Нужно было помнить, что в России — самой сельскохозяйственной стране в мире — не было даже министра сельского хозяйства! «Министерством» являлся всего лишь отдел по государственным землям. Тем не менее, Петровско- Разумовская академия уже существовала в Москве, и кроме нее, было еще два или три сельскохозяйственных института в провинциях.

Министром был генерал в отставке, старый моряк с крестом, который усадив меня, принялся расспрашивать.

«Кто Вы и где Вы учились?» — сразу же спросил он меня.

«Я учился в Дерпте, где получил степень магистра сельского хозяйства, и в Гейдельберге, где получил степень доктора философии».

«Что Вы думаете о практических школах по сельскому хозяйству?» — спросил он меня.

«Я думаю, что они весьма необходимы, — ответил я, — но их польза не станет большой, если люди, которые будут руководить ими, не будут иметь прочные знания, основанные на научной основе».

«Что Вы думаете о сельскохозяйственной академии в Москве?» — спросил он.

Я, хорошо знавший, чего стоили студенты, когда они покидали стены той академии — известные всем своим невежеством — предпочел не отвечать то, что я думаю о ней, и я стал объяснять свою точку зрения на то, как должен быть организован сельскохозяйственный институт. Ведь в 1866–1867 годах работы по отмене крепостного права вызвали необходимость совершенно новых мер, чтобы помочь сельскому хозяйству преодолеть трудности из-за новых условий.

«Я думаю, сударь, что в такой большой стране, как Россия, где мало железных дорог и с таким большим разнообразием климатических зон, необходимо создать центр, где человек, работающий в разных отраслях сельского хозяйства (от винограда и пшеницы до льна и табака), смог бы обратиться за научными объяснениями к профессорам, которые преподают химию в сельском хозяйстве и физиологию растений. Эти профессора могли бы иметь лаборатории, чтобы управлять работой студентов последних курсов и учить этих молодых людей не только практической стороне, но также и научным экспериментам, чтобы возможность выполнять их существовала в разных частях страны. Таким образом можно было бы организовать в России экспериментальные станции, такие, как известные „Versuh Stationen“[187] в Германии, внесшие большой вклад в развитие сельского хозяйства этой страны: развитие зависит, кроме всего прочего, от научного знания людей, которые управляют этими станциями».

Адмирал прервал мою речь. «Не согласен ни с чем, что Вы говорите, — заявил он. — Я — за практические вещи во всем и для всего, и не думаю, что мы поймем друг друга».

Я поднялся, мы пожали друг другу руки, и я ушел.

На следующий день я поехал во дворец Великой княгини и предстал в ее гостиной, где каждый вечер небольшие группы из шести-восьми человек собирались вместе. Мы начали разговор о разных вещах, когда великая княгиня послала за мной.

«Итак, — сказала она, — посетили ли Вы Зеленого?» «Боюсь, это прошло ужасно».

«Ах, я так и думала! Il est si bête, cet homme[188]».

Поклонившись, я подумал про себя: «Да, он глуп, но неужели в единовластной стране так сложно избавиться от эдакого ничтожества?»

Я воспользовался приглашением проводить свои вечера в Каменноостровском дворце, но не помню многих; были там два молодых немецких графа (Кайзерлинги), которые пользовались популярностью, и старый барон Бреверн[189], весьма образованный и любезный. Среди дам, не считая баронессу Раден, помню только мадмуазель де Сталь[190], чьи эксцентричные манеры так не понравились великой княгине, что мадмуазель Раден пришлось намекнуть ей покинуть двор, но по веским причинам она предпочла проигнорировать намек и еще с год продолжала предоставлять всем свое общество, проезжая по городу в одном из экипажей двора и делая из себя посмешище.

Однажды мне сказали, что великая княгиня собиралась попросить меня провести лето в ее обществе, что не только льстило, но и пугало меня, так как я не знал, какова была финансовая ситуация в тот момент у моего отца. Чтобы узнать это, я поехал в Елизаветино[191] — усадьбу, принадлежавшую генералу Самсонову[192], где мой отец и его жена находились в тот момент.

Я быстро понял, что наши дела были в удручающем состоянии. За последние три года крестьяне из Гуслищ[193] перестали работать и ничего нам не платили. Никто не покупал леса и не брал в аренду поля. Поэтому доходов не поступало и всё это в тот момент, когда мой отец, в своем положении предводителя, был обязан принимать у себя всё местное дворянство. К сожалению, теперь ему было бы затруднительно дать мне годовое содержание, которое я дотоле получал, пока учился заграницей.

Наше существование в Венеции было более-менее улажено, и желание посетить Россию и мое имение в Сычёво, которое я не видел два года, стало таким сильным искушением, что я не смог устоять и решил поехать туда, когда жара в Венеции стала невыносимой.

Я отправился прямо в Сычёво и оставался там две недели, всё более и более довольный своим Карамышевым. Возвращаясь через Петербург, я увиделся с несколькими своими друзьями и смирился с моим камердинером Бэйджофводом.

Великая княгиня Екатерина Михайловна, услышав, что я в городе, передала мне приглашение на обед и предложила мне остаться на несколько дней в Ораниенбауме, самом красивом маленьком дворце всей России, где она жила. В столовой на потолке был замечательный Тьеполо[194] и великолепная мебель Людовика XV, принадлежавшая императрице Екатерине II. Меня поместили в отдельное здание, которое было предназначено для гостей, священнослужителей и друзей. Имея в запасе час, я спокойно распаковал свою дорожную сумку, но когда добрался до дна, неслыханный ужас охватил меня. Я переворачивал свою одежду снова и снова, но не мог найти черные брюки, потому что этот глупый Бэйджофвод забыл упаковать мой фрак! Это было ужасно: в те дни любое появление при дворе, независимо от времени дня, было возможным исключительно во фраке. Приехать из-за рубежа и не поступить в соответствии с правилами страны, показало бы не только отсутствие хороших манер, но и невежливость. Моей первой мыслью было забросить всё обратно в свою дорожную сумку и сбежать в Петербург, но что скажет Великая княгиня?

Я позвонил в колокольчик. Пришел слуга, и я объяснил ему ситуацию. «Помогите мне, — сказал я. — Этот осел в Петербурге забыл упаковать мои брюки. Вы должны каким-то образом найти мне пару».

Слуга понял положение и принес мне кучу брюк. Я их примерял, одну пару за другой. Не говоря уже о ткани, из которой шили эти брюки для придворных слуг, ни одни из них не подошли мне. Одни были слишком длинными, другие слишком короткими, третьи слишком широкими, и на всех виднелись пятна жира или воска. Это была настоящая комедия, хотя мучительная. В тот момент слуга пришел сказать, что Великая княгиня умоляла господина Волкова пойти и повидаться с ней. Я решил пойти, как был, в визитке, с мужеством осужденного.

Я прошел через сад во дворец, чувствуя, как удивленные глаза уставились на мои серые ноги. Великая княгиня Екатерина встретила меня своей милой доброй улыбкой. Когда я поклонился, и она протянула мне руку, я сказал: «Я пришел попрощаться с Вашим Высочеством».

«Как попрощаться! Но Вы только что прибыли. Что Вы имеете в виду?»

«Увы, госпожа, из-за глупости слуги, забывшего упаковать необходимый предмет одежды, я не могу соблюсти закон этикета, который делает этот предмет обязательным, поэтому я не могу прийти к Вашему Высочеству».

«Но, господин Волков, какое это имеет значение? Пожалуйста, не думайте об этом. Я хочу видеть Вас, а не Вашу одежду. Уверяю Вас, это не имеет никакого значения».

«Я боюсь, госпожа, что люди, которые будут на официальном завтраке, истолкуют этот инцидент как отсутствие у меня уважения к правилам двора».

«На самом деле нет, сударь. Я попрошу сына всё объяснить, и Вам нечего будет бояться».

Но то, чего я опасался, все-таки произошло. Старик Вонлярлярский, чья дочь позже выйдет замуж за сына Великой княгини Георгия[195], не переставал делать резкие замечания о странных модах, которые живущие за границей русские пытаются ввести в России.

Проведя несколько дней с доброй Великой княгиней и много рассказав о Вагнере ее молодой и умной дочери Елене и ее сыну Георгию, я вернулся в Венецию.

Согласно общепринятому мнению, император Александр III был великим патриотом, но малокультурным и упрямым. Случайность, однако, убедила меня в том, что он был, прежде всего, человеком простым и добрым (в те времена, усиленно занимаясь живописью в Египте и Венеции, я никак не был связан с императором).

День свадьбы моего сына Владимира с дочерью графа Гейдена приближался[196], и мы, отцы жениха и невесты должны были, согласно русскому обычаю, найти «посажённого отца». Наш выбор единогласно пал на Павла Жуковского, который в тот момент оказался в Гатчине среди приглашенных гостей императора. Мы телеграфировали ему, чтобы он приехал первым поездом.

«Вы знаете, мой дорогой сударь, — сказал он, как только увидел меня, — в настоящий момент очень трудно сделать то, что Вы хотите! Дело в том, что в самых высоких кругах Вами не довольны».

«Высокие круги, говорите Вы? — ответил я. — Но какие высокие круги существуют в России, кроме императора?»

«Об этом и речь — сам император обижен на Вас. Вы знаете, какой он патриот. Он знает, что Вы рисуете красивые акварели. Великие княгини, будучи в Лондоне, увидели их, купили, говорят о них, а он — единственный русский человек, который никогда не сможет увидеть ни одну из Ваших выставок, потому что, как Вы понимаете, император не может совершить путешествие в Англию только ради того, чтобы удовлетворить это желание. Что ж! — сказал убежденно Жуковский, — он этим раздражен, и его можно понять. Почему Вы никогда не выставлялись в России?»

«Я должен попросить Вас рассказать императору, — ответил я, — что я выставляю свою мазню только в Англии по дюжине разных причин. Во-первых, потому что это страна художников-акварелистов; во-вторых, потому что моя жена — англичанка, и поэтому у меня там есть удобства, которые не могу найти в другом месте; в-третьих, потому что я художник не по профессии, но по чистой случайности, и я всегда надеюсь покинуть это ремесло и обосноваться в деревне, чтобы продолжить свои исследования, которые были бы полезнее для мира, чем любая выставка; в-четвертых, русские художники настолько завидуют друг другу, что лезть в их круг, не выучившись как следует писать — это бросить им вызов и зародить враждебность. Но, пожалуйста, также скажите Его Величеству, что после моей смерти одного его слова будет достаточно, чтобы организовать выставку моих акварелей в Петербурге, и каждый порядочный англичанин сразу же приложит все усилия, чтобы отправить все мои работы, коими он обладает, для того, чтобы доставить удовольствие Его Величеству императору России!»

На следующий день Жуковский вернулся из Гатчины. «Император говорит, что ждать Вашей смерти бесполезно и предлагает Вам что-то устроить при Вашей жизни».

«Доброта Его Величества тронула меня до глубины души, — ответил я, — но прошу его смиренно извинить меня, потому что по очень серьезным причинам я не могу принять его предложение».

Два дня спустя Жуковский вернулся. «Император приказывает мне сказать, что он хотел бы иметь одну из Ваших акварелей. Если у Вас есть картина, которую Вы можете предоставить ему, я передам ее. Однако он настаивает на том, что Вы должны установить цену».

«Я очень сожалею, что у меня есть только эта работа. Возьмите, но не забудьте, мой дорогой друг, сказать императору, что если джентльмены нашей страны имеют привычку тратить за границей те доходы, которые они получают от своих русских имений, я же, наоборот, работаю за границей, чтобы быть в состоянии потратить часть того, что получаю, на мои русские земли, где сейчас занят осушением болот».

Жуковский приехал на следующий день. «Император говорит, что ему приятно слышать о Ваших патриотических чувствах, но всё же он дает Вам один совет. Не вкладывайте все деньги, которые Вы зарабатываете, в свои русские владения, потому что этим Вы разорите себя».

Этот совет глубоко тронул меня, потому что я увидел, насколько добр был император, знавший частые случаи, когда патриоты, желавшие внести всевозможные улучшения в свои имения, заканчивали тем, что разорялись. Их собственное невежество с одной стороны, и поведение их агентов с другой, были тому причиной.

Здесь я должен заметить, что ситуация полностью изменилась за время правления Николая II, и благодаря новым методам, принятым собственниками, которые начали серьезно заниматься своими владениями, положение в сельском хозяйстве в России довольно заметно улучшилось.

Павел Жуковский был сыном поэта Жуковского, одного из наиболее образованных людей своего времени, внебрачного сына турчанки и господина Бунина[197], помещика и дворянина. Воспитание императора Александра II было поручено ему, и он, безусловно, являлся человеком, наиболее подходящим для этой задачи, потому что никто в России не имел более тесных связей с Западной Европой, чем он. Он дружил с Гёте, Пушкиным и всеми культурными людьми того времени.

В шестидесятилетием возрасте поэт женился на мадемуазель Рейтерн[198], у него родились сын Павел и дочь.

У Павла сложилось уникальное положение при дворе Александра II, который был чрезвычайно добр к нему. Я познакомился с этим молодым человеком, когда ему было двадцать лет. Подруга Леля Сабурова[199] настояла на том, чтобы я пошел к нему домой, заявив, что в Петербурге он — самый интересный человек.

Я решил, что он был избалован привилегиями двора, где, благодаря милостям императора, всегда имел свой собственный образ жизни. Помню следующие слова, которые он произнес в моем присутствии: «Императрица едет в Крым. Пожалуйста, скажите мадам Мальцевой[200], чтобы приготовили купе и для меня, потому что мне бы хотелось поехать с ней».

У Павла имелся очаровательный дом под Петербургом, полный подарков от императора, а сам он писал большую картину, изображающую снятие с креста. В то время я уже увлекался живописью и был того же возраста, что и Жуковский, поэтому рискнул отметить, что его картина оставляла желать лучшего. Эта моя прямая критика сделала наши отношения несколько напряженными.

Семь-восемь лет спустя я оказался в Париже, остановившись у моего друга, министра императорского двора, барона Фредерикса[201]. Он предложил мне поехать в студию Жуковского.

«У меня нет ни малейшего желания делать это, — ответил я. — Господин, который из-за благосклонности российского двора считает себя серьезным художником, меня не интересует».

«Все изменилось, мой дорогой друг, — сказал Фредерикс. — Пойдите и посмотрите».

По правде говоря, в тот момент, когда я вошел в комнату, то увидел, что Жуковский стал другим человеком. На большом мольберте я узнал прежнюю петербургскую картину, но она выглядела гораздо лучше. Жуковский же выглядел совершенно потерянным, и когда мы вышли на улицу, я попросил своего друга объяснить мне ситуацию.

«Дело в том, — сказал он, — что его сестра[202], воспитанная в Смольном, имела тайные отношения с братом императора, Великим князем Алексеем, который хотел на ней жениться, но император был против этого брака. Положение Жуковского, вставшего, естественно, на сторону своей сестры, пошатнулось, и им обоим пришлось покинуть двор. Жуковский не принял бы никакой пенсии от правительства, но они дали его сестре ежегодный доход, и она встретила барона Вёрмана[203], который женился на ней и усыновил сына Великого князя, имевшего присвоенный ему титул графа Белёвского. Теперь Жуковский надеется зарабатывать на жизнь живописью и начал писать портреты».

Жизнь Павла Жуковского была очень нестабильной. В одну минуту он мог столкнуться с финансовыми трудностями, а в следующую — получить деньги от продажи портретов или неожиданную высочайшую милость. Восторженный музыкант, он закончил тем, что сблизился с семьей Вагнера, рядом с которой он провел много лет.

После смерти маэстро и эпизода, который я уже описал (когда Жуковский выступил против создания посмертной маски Вагнера), он отправился в Веймар, где, благодаря его прекрасным отношениям с Великим герцогом Карлом Александром, ему предоставили хорошую студию, и он продолжил занятия живописью.

Но вскоре судьба улыбнулась ему самым благосклонным образом. Император Александр II умер, и Жуковский вернулся в Россию, где император Александр III принял его с распростертыми объятиями и поселил в Петербурге. Он получил жалование от правительства и возглавил комиссию по возведению памятника Александру II в Кремле.

Отношения между ним и Александром III были столь близки, что Жуковский проводил большую часть своего времени с императором, и так как и во всех церемониях и шествиях он всегда присутствовал рядом с ним, то церемониймейстер вовсе не был этим доволен: поэтому, чтобы урегулировать ситуацию, император пожаловал ему высокий сан при дворе. Именно в тот момент мы с графом Гейденом попросили его приехать в Петербург на свадьбу.

После смерти Александра III его судьба снова изменилась, хотя Великий князь Сергей и великая княгиня Елизавета были чрезвычайно добры к нему. Его племянник — сын его сестры, граф Белёвский, уже выросший, женился на княжне Трубецкой[204], и Великий князь Сергей, брат Великого князя Алексея, относился к нему как к родственнику.

Убийство Великого князя Сергея в Москве стало еще одним ударом по карьере Жуковского. Однако он остался в этом городе и нашел там интересную работу.

В 1905 году во время революции, он написал мне в Берлин:

«Я сбежал из этого сумасшедшего дома, которым на данный момент является наша несчастная страна. Сумасшедший дом без его директора вскоре становится необитаемым. Я работал так долго, как мог, для усыпальницы великого князя Сергея. Я страстно интересовался своей работой и обнаружил, что можно научиться работать в условиях постоянной опасности; но, в конце концов, отвращение одолело меня, — отвращение, вызванное невероятной беспомощностью и нелепой сентиментальностью правительства. Представьте себе падение, проявленное в том, что они отдали всю власть в руки такого авантюриста, как Витте. Мне это надоело, и предпочитаю быть швейцаром в театре в Байройте, чем оставаться в России…»

Второго января 1906 года Жуковский написал мне из Дрездена: «Никто не верит в будущее нашей страны. В этот момент я испытываю глубокое отвращение, что вполне естественно, потому что я не создан для того, чтобы следить за движениями флюгера, который является причиной бедствий прошлого и будущего нашей страны».

Под «флюгером», он, вероятно, имел в виду императора Николая II.

Однако вскоре он вернулся в Россию, потому что написал мне чуть позже:

«Я получил телеграмму из Москвы, в которой говорится, что всё идет хорошо. Начинаю дышать, потому что я очень беспокоился о своих бедных слугах и моих друзьях. Мне очень комфортно в этом прекрасном отеле — Бельвю, где я жил с i860 года. Облик дома так же важен для моего благополучия, как и облик человека. Всё это очень помогает моим нервам, потому что последние восемь месяцев пребывания в Москве они были ужасно расстроены».

Не могу сказать, какие повороты судьбы ему еще предстояло пережить, но помню, как виделся с ним в Веймаре, куда он удалился, переполненный чувствами к мадемуазель… этой полу-женщине, огромной и толстой, которая в своих воспоминаниях, опубликованных в Германии, заявляет, что день, когда она впервые встретила Жуковского, был величайшим днем ее жизни.

Жуковский всё еще рисовал пейзажную сцену из своего окна. «Прежде чем состариться, — сказал я, — предлагаю нам с Вами поехать с княжной Ольгой Барятинской[205] рисовать у принцессы Саксен-Альтенбургской[206] в Серане. Я как-то видел там один прекрасный пейзаж, и мы вместе могли бы насладиться гостеприимством этой прекрасной и душевной принцессы».

Жуковский собирался сказать, как он был бы рад, когда полу-женщина заметила значительным тоном: «Поль, разве ты хочешь оставить меня?» — и добрый Павел замолчал.

Павел Чуковский, 1908 г.

Я понял, конечно, что он пропал. Не помню, как долго он жил, но думаю, что он умер до объявления воины[207].

Он был человеком вкуса и культуры. Памятник Александру II[208], который он воздвиг в Кремле, подвергся резкой критике и, разумеется, имел недостатки, но хотел бы я знать, где появился тот памятник, что всем нравится. При своей критике общественность обычно восхваляет какой-либо монумент, ставя его в пример, но обычно забывая, что объект восхищения отнюдь не хвалили полвеком ранее. Стоит только вспомнить статую Коллеони в Венеции, которой сегодня восхищается весь мир: ее никто не восхвалял еще в начале прошлого века.

Князь Мурузи[209] однажды сказал мне, что цесаревич Николай, совершавший кругосветное путешествие [в 1890 г.], прибудет в Египет с тремя сопровождающими его адъютантами: князем Кочубеем[210], князем Оболенским[211] и моим сводным братом[212]. Князь Мурузи упомянул также, что собирается встретиться с цесаревичем.

«Сообщите моему брату, — сказал я, — что я нахожусь здесь, и что ему нужно приехать ко мне, если он хочет получить представление о красотах Каира».

На следующий день я показал брату наименее населенные и самые живописные уголки города. Я познакомил его также с миссис Локк Кинг[213], очаровательной молодой женщиной лет тридцати, которая жила в Каире в прекрасном доме, построенном в арабском стиле, с великолепным садом. Несмотря на молодость и хрупкое здоровье, она выстроила на собственные средства знаменитую гостиницу «Mena House», которая находится у подножия пирамиды Хеопса. Ее особенно интересовала эстетическая сторона здания, и швейцарский архитектор, руководивший строительством, приложил все усилия, чтобы воплотить предложенные ею идеи, в результате чего было воздвигнуто одно из самых изысканных жилищ, которое только возможно было создать для тех, кто способен понимать поэзию пустыни.

Когда он вернулся к цесаревичу и рассказал ему, как провел день и в каких интересных местах побывал, бедный цесаревич сказал: «Почему же я не могу увидеть эти красоты?»

Цесаревич Николай Александрович со свитой в Египте в 1890 е.

Мой сводный брат, который был на двадцать лет моложе меня, поступив в императорскую гвардию, сделал блестящую карьеру. Он действительно показал большой талант в организации и управлении, хотя его прежняя жизнь не подготовила его к этому. В возрасте около сорока лет ему была поручена трудная задача управления черноморскими провинциями, население которых состояло из пяти-шести разных народностей. Позже он был губернатором Таврической губернии, а в конечном итоге — градоначальником Москвы. С 1907 года он возглавлял Кабинет Его Императорского Величества, чьи земли, находившиеся в Сибири, составляли 64 миллиона акров. Экономические показатели, которых брат добился, были настолько велики, что можно было увеличить субсидии, предоставляемые Кабинетом Его Императорского Величества музеям, фабрикам и, прежде всего, театрам Императорского Двора, которые за предвоенные годы приобрели всемирную известность. Надо отметить, что он работал в России и воевал в то время, когда повсюду доминировали интриги, подобострастие, боязнь ответственности и общая инерция. Во время войны он бросил всё для работы Красного Креста, став верховным комиссаром в Варшаве. Сейчас он живет в Югославии, где занялся торговлей лесоматериалами, надеясь, что заработает на этом достаточно ради возвращения долгов людям, которые предоставили ему необходимый капитал, и заработка, чтобы жить, не страдая от голода и лишений.

Не помня имен, данных при крещении, будучи по природе ужасно рассеянным и много живя за границей, я часто оказывался в неловких ситуациях в России, когда мне приходилось обращаться к собеседнику по имени. Ибо в России необходимо было помнить не только имя каждого человека, но и его отчество. Никто, знакомящий одного человека с другим, не пренебрегал добавлением отчества к имени. Всё это сильно изменилось в последние годы, особенно в Петербурге: люди часто, даже когда говорят по-русски, довольствуются тем, что добавляют только слово «господин». Но в сельской местности всё еще придерживаются имен и отчеств, и часто встречаются те, кто помнит их, несмотря на то, что фамилии уже позабыты.

Молодая императрица, супруга Николая II, однажды пригласила меня в Царское Село. Добравшись до станции, я нашел там одетого в ливрею лакея, который провел меня в ожидающую карету, и мы уехали. Но едва мы прошли несколько сотен саженей, как карета на перекрестке остановилась, и слуга спустился с козел, чтобы спросить меня, к какой из императриц он должен был отвести меня — к Марии Феодоровне или к Александре Феодоровне. Этот неожиданный вопрос привел меня в ужас, потому что в тот момент я перепутал два имени в своей памяти и не мог вспомнить, кому какое принадлежало. Момент был болезненным, и я испугался, что выдам свое невежество слуге, когда внезапно мне в голову пришла мысль сказать «к молодой императрице», и ситуация была спасена.

Императрица хотела увидеть меня, чтобы поблагодарить за акварель, которую я отправил ей для ярмарки в пользу бедных[214]. Она знала двух моих сыновей и слышала обо мне от своей тети, английской принцессы Луизы[215], так что нам было о чем поговорить.

Я хорошо понимал, как могла чувствовать себя эта отчаявшаяся и несчастная, красивая, но застенчивая молодая женщина, оказавшаяся в центре царского двора, к обычаям которого она едва ли могла приспособиться, с мужем, неспособным помочь ей их усвоить, и в стране, где императрица-мать — ее свекровь — была так популярна и всё еще играла видную роль.

Императрица говорила со мной с большой приветливостью и открытостью. Иногда она вставала, и мы ходили по комнате, рассматривая акварели на стенах; иногда мы садились и продолжали наш разговор. После того, как визит продлился около получаса, я подумал, что правильно поступлю, протянув руку, дабы императрица дала мне возможность поцеловать свою. Она подвела меня к двери комнаты, чересчур демонстративно поблагодарив.

Мои друзья обратили мое внимание на то, что не мне первому следовало протягивать руку. Я знал это. Но мне показалось, что после нашего откровенного разговора, свободного от всякого этикета, застенчивость этой очаровательной молодой женщины помешала бы ей найти способ дать мне понять, что пора уходить.

Однажды, когда я прибыл в Петербург, первым человеком, с которым я встретился, был Сабуров, рассказавший мне, что ходят слухи о том, что мой сын Гзвриил собирается жениться. Эту новость, поступившую от такого друга, как Андрей Александрович, выдающегося юриста, чьи честность и тонкая натура были известны по всей России, конечно же, нужно было воспринимать всерьез.

«Когда и на ком?» — спросил я.

«На мадмуазель Танеевой[216]».

«А кто этого хочет? Возможно, ее родители, которых не имею удовольствия знать».

«Нет, — ответил Сабуров, — некто важнее. Этого хочет молодая императрица. Причина, как все знают, в том, что Ваш сын часто бывает в Царском Селе, когда и мадмуазель Танеева там, и кажется, что императрица несколько раз заставала их вместе».

Я знал, что императрица всегда была очень доброжелательна к Гавриилу, служившему лейтенантом на борту корабля, который императорская семья использовала каждый год при плавании по Финскому заливу[217]. Я спросил Гавриила, насколько эти слухи правдивы.

«Хотят они меня женить или нет, не знаю — сказал он, смеясь, — но знаю, что сам я не собираюсь жениться на мадмуазель Танеевой. Если хочешь узнать причину, скажи Николаю пригласить ее на обед, сядь рядом с ней и поговори».

Мой сын Николай, уже женатый и отец семьи, жил в Царском Селе.

Николай Александрович Волков-Муромцев, 1910-е гг.

На следующий день я обедал с мадмуазель Танеевой. Она была маленькая, некрасивая и глупая. Я понял слова моего сына. Некоторое время спустя она вышла замуж за господина Вырубова, но вскоре они развелись.

Теперь, когда мы знаем зловещую роль, которую сыграла мадам Вырубова в последние годы российской истории, представив императорскому двору негодяя Распутина, я иногда задаюсь вопросом: не было бы лучше для блага страны, если бы то желание императрицы было выполнено. Возможно, мой сын выступил бы против этого экстравагантного неврастеника и сумел бы противодействовать его влиянию на императорскую чету.

Анна Вырубова

Каждый раз, когда я проезжал через Москву, внешний вид дворца, где жил Великий князь Сергей Александрович (тогдашний генерал-губернатор), раздражал меня как европейца. Я не мог сопоставить состояние, в котором находился балкон дворца, с характером очаровательной Великой княгини Елизаветы. На фасаде большого дома совершенно простой архитектуры, выкрашенного в желтый цвет, единственной курьезной деталью был балкон на первом этаже. Он был позолочен, и каждая балясина была составлена из нескольких кусков металла, один поверх другого, и скрученных на тех же железных подставках, более или менее в ренессансном стиле; но все они были не к месту, один повернут налево, другой направо, и во многих местах железные прутья были вовсе лишены украшений. Этот курьезный балкон имел такой разрушенный вид, как будто произошла бомбардировка или землетрясение. Он оставался в таком состоянии три года, потому что каждый раз, когда я проезжал через Москву, я это замечал.

Положение вещей в особняке Великого князя, дяди императора, казалось мне эмблемой России. Оно выявляло небрежность и инертность. Невозможно поверить, чтобы Великий князь и военные и сановники, которые были рядом с ним, не замечали, что делалось в остальном мире. Но они говорили: «Ничего!»[218] («Меня это не касается»). Такое небрежное отношение существовало у всех. А слуги, которые подметали балкон, разве они не видели, что все балясины были кривы? Конечно, они замечали, но вместо того, чтобы что-то сделать, предпочитали лениво повторять «Ничего…».

Все это было ясно для меня, но я не мог понять безразличие Великой княгини Елизаветы к таким вещам. Ведь в ее венах текла английская кровь, а в душе она была художником. Как она могла, видя в каком состоянии находится их балкон, не противиться этому?

Однажды я понял, в чем кроется причина. Случилось это во время войны с Японией. В Кремлевском дворце весь московский Красный Крест объединился под председательством Великой княгини ради сбора необходимых для раненых вещей.

Мария Николаевна Ермолова[219] попросила меня пойти ознакомиться с замечательной работой Красного Креста, и, поскольку я не хотел мешать Великой княгине, она заверила меня, что та никогда не приходила раньше одиннадцати часов. Я пошел в Кремль к десяти, и, пройдя по комнатам и поговорив с несколькими знакомыми людьми, уже уходил, когда увидел вдалеке Великую княгиню. Чтобы меня не заметили, я быстро перешел в другой конец огромного зала.

Вдруг в сопровождении первой фрейлины, Екатерины Петровны Ермоловой[220], она подошла ко мне. Я больше не мог избегать встречи, и меня представили Великой княгине. «Взгляните! — сказала Екатерина Петровна, показывая мне рисунок. — Ее Императорское Высочество нарисовала модель униформы для сестер милосердия. Это благодаря ей мы обрели такую практичную одежду; мы в точности скопировали эту модель».

Рисунок был создан профессиональной рукой и я выразил свое искреннее восхищение Великой княгине, но в то же время я сказал мадмуазель Ермоловой, что платья совсем не походили на модель.

«Что Вы имеете в виду?» — спросила она.

«Взгляните, — сказал я. — Форма отличается. Место для кармана находится не там, где это показано на рисунке. Здесь у вас складки, а на рисунке их нет».

Эта дама, как и другие, удивленные моими замечаниями, запротестовали, но Великая княгиня промолчала.

Никогда не забуду взгляда, которым она меня одарила — доброго, спокойного и проникновенного. Я понял, что она полностью разделяла мое мнение, но не хотела противоречить другим.

Я повторил, что ее рисунок был великолепен и попросил разрешения оставить его себе на память.

«Нет, нет! Он не достаточно хорошо выполнен — я нарисую для Вас лучше».

Я не увидел ее больше — этой прекрасной женщины; на следующий день мне надо было покинуть Москву, но возвращаясь назад в отель, я написал мадмуазель Ермоловой (тете или племяннице — уже не припомню их родство) и объяснил ей феномен балкона…

Великая княгиня не протестовала, она просто устала — устала быть непонятой.

Каждый раз, когда я возвращался в Россию, я получал письма от своей кузины Софи Мамоновой — единственной дочери старшего из моих дядей[221]. Она просила меня приехать и увидеть Толстых, пока я был в тех краях, и хотела познакомить меня с графиней Толстой и ее дочерью Татьяной Львовной, с которой она была очень близка. Поэтому в 1893 году я решил порадовать мою добрую Софи и приехал на станцию города Тулы.

Среди толпы там я узнал Льва Толстого, который прощался с молодым человеком, выглядевшим как англичанин. Некоторое время спустя Толстой сел на лошадь, ожидавшую его во внутреннем дворе станции, и уехал.

Я отнес свой багаж в зал ожидания, где я освежился и переоделся, а затем взял один из тех ужасных городских экипажей, которые доставили меня в Ясную Поляну, в семнадцати верстах от станции. Стояла великолепная погода, дорога была превосходной, и, несмотря на мою жалкую лошадь, я прибыл через полтора часа к дому, окруженному пышной растительностью, однако никто не заметил моего прибытия, даже слуги. Все, казалось, были в саду или в полях.

Вскоре подошли граф и графиня Толстые с Софи Мамоновой, и она представила меня им. Прием был самым дружелюбным, и они заверили меня, что давно хотели со мной познакомиться. Затем меня отвели в мою комнату, которая, на мой взгляд, была лучшей спальней, просторной и хорошо обставленной. Мы обедали в семь часов вечера за очень узким длинным столом, накрытым в тени высоких деревьев. Графиня сидела на одном конце, граф справа от нее, а я слева от нее, напротив графа. В тот день с нами обедали две американки, только что приехавшие из Америки. Одна была молодой и хорошенькой, другая постарше и, казалось, служила ее компаньонкой. Они намеревались вернуться в свою страну как можно скорее.

Сидя рядом с графом Толстым, эти дамы с почтением слушали его ответы на заданные ему вопросы, которые он давал с добротой и сердечностью, говоря на вполне приличном английском языке.

К моему великому сожалению, обе американки исчезли в тот же вечер.

За столом было, кроме двух-трех маленьких сыновей Толстого и трех его дочерей, также несколько незнакомых мне человек. Среди известных людей были Чертков[222], близкий друг графа, и г-н Танеев, директор консерватории в Москве[223]. В центре стола сидели двое англичан, один из которых жил в Москве[224] — он был сотрудником торговой компании «Muir & Merrilees»[225], а другой — только что прибывший неизвестный человек с двумя нагрудными украшениями и весьма надменный.

Я спросил Толстого, что это за человек.

«У меня нет ни малейшего понятия, — ответил он. — Но знаю, что ни один англичанин не носит украшений, поэтому не могу понять, почему он их носит. Не могу постичь его», — добавил Толстой.

В тот вечер мы все сидели в гостиной, и один молодой еврей — очень хороший пианист[226] — начал играть на фортепиано. Граф играл в шахматы, графиня копировала рукописи своего мужа, а я слушал музыку, разговаривая с Софи в другом конце комнаты. Прибыла почта, и Толстой дал мне газету, на первой странице которой я узнал по фотографии нашего англичанина, одетого в арабский или марокканский костюм. Я не понял, о чем была эта статья, но название гласило: «Пятьдесят стран». Это выглядело как реклама торговца, привезшего вещи на продажу, или путешественника, посетившего пятьдесят стран, но в любом случае это было описание бизнесмена: становилось ясно, что его поездка к графу подразумевалась с целью получения им выгоды тем или иным образом. Прибыв в дом, он заверил Толстого, что ищет «душевный покой», но пока не нашел его.

Ясная Поляна была открыта всему миру; люди из высшего света опасались туда ездить, а другие приезжали без приглашения и поселялись там без малейшего угрызения совести, благодаря гостеприимству, которое было исключительным даже для России, — и проводили там весьма приятные дни.

На следующий день я встал рано и отправился утром навестить г-на Танеева, жившего в доме на территории парка. Он пил кофе и читал партитуру «Парсифаля».

Когда я вернулся в дом, то был удивлен, увидев Толстого, одетого в превосходный синий халат с элегантными шлепанцами на ногах. В течение дня он носил льняную блузу кремового цвета, наподобие тех, что носят французские художники, в которой он выглядел чисто и опрятно. Часто говорили, что Толстой, чтобы угодить людям, носил русские рубахи и ходил босиком, но эта басня, похоже, родилась в сознании тех, кто не знал, какие блузы он носил, и кто их путал с рубашкой[227].

Я завтракал в саду с Татьяной Львовной, старшей дочерью Толстого. Англичанин с украшениями подошел и присоединился к нам. Он удивил меня наглостью, с которой обращался с людьми. «Дайте мне хлеб», «передайте мне сахар», «налейте мне чашку чая»: ни «пожалуйста», ни «спасибо» никогда не сопровождали его приказы.

«Я хочу увидеть русского попа в его доме, — сказал он Татьяне Львовне. — Я бы хотел, чтобы Вы отвели меня к одному из них».

Она была так мила и добра, что почти согласилась, когда я умолял ее на русском не делать этого.

После обеда мы с графом и графиней пошли гулять в красивый лес. Двое младших сыновей иногда шли впереди, а иногда позади нас. Когда мы шли впереди, графиня довольно громко сказала, что ее сыновья не стесняются обсуждать в присутствии своих родителей то, каким образом после их смерти они поделят имущество. Сыновья услышали это и улыбнулись.

Около четырех часов, когда все молодые люди играли в теннис на лужайке, и Чертков удивил меня своей отличной игрой, графиня, Софи, и я уселись в тени на низкой скамейке, а граф Толстой сидел на стуле на другой стороне, освещенный лучами солнца, и без шляпы.

Англичанин уже завладел им и, поставив свой стул рядом с хозяином, не переставал задавать ему вопросы. Иногда он наклонялся к уху графа, а затем отступал, чтобы посмотреть, что он написал в маленькой записной книжке.

Терпение Толстого поразило меня тем более, что он выглядел недовольным, и, не имея возможности больше выносить его, он, наконец, встал и подошел прямо ко мне.

«Этот человек задает мне такие личные вопросы, — сказал он, — что я действительно не знаю, как на них ответить», и после этого он сел рядом со мной.

«Вы слишком добры, — сказал я, — Вы не должны ничего отвечать этому отвратительному типу; надо, чтобы он покинул Вас этим вечером».

«Но как Вы это сделаете?»

«Увидите», — сказал я.

В тот вечер мы снова ужинали в тени деревьев; все общались.

«Я могу отвечать за своих дочерей, — сказала графиня, потому что я их воспитала; но я не могу отвечать за своих сыновей, которые следуют за своим отцом и, как и он, меняют свои идеи каждую неделю».

Граф слушал и улыбался.

Внезапно я повернулся к англичанину, который сидел на некотором расстоянии от меня в центре стола.

«Г-н *** (не могу вспомнить его имя), Вы когда-нибудь слышали о докторе Брауне?»

Этот невинный вопрос оказал удивительное влияние на англичанина, и он ответил смущенно «Да».

«Кто это тот джентльмен, о котором Вы говорите?» — спросил удивленный Толстой.

«Это англичанин-спекулянт, хорошо известный в Швейцарии — доктор разных наук, который под предлогом показать Швейцарию своим соотечественникам удачно ведет дела с владельцами отелей и тем самым неплохо зарабатывает себе на жизнь».

Англичанин молчал, замолчали и мы. Когда мы встали, Толстой сказал: «Удивительно, как Вам удалось столь быстро заставить его замолчать».

«Это потому, что он понял, что его заподозрили в том, что он из тех людей, которые под предлогом того, что делают что-то одно, на самом деле, делают нечто совсем иное».

Он исчез в тот же вечер.

До этого мои отношения с Толстым были самыми приятными, но на следующий день у меня случилась болезненная дискуссия с ним о Вагнере. Я понятия не имел, что Толстой написал о его операх, и наша дискуссия зашла настолько далеко, что, когда он объявил мне, что Вагнер был «Bürger Allemand»[228] без малейших способностей к искусству, я рискнул заметить, что употребленное слово «буржуазный», чтобы обесценить Вагнера, не имело никакого значения, и что в любом случае оно звучало бессмысленно в устах Толстого, для которого не существовало никаких сословий — ни дворянского, ни буржуазного, ни крестьянского.

«Я думаю, дорогой граф, что мы никогда не договоримся по этому вопросу, и я предпочел бы уехать, тем более, что посягал на Ваше гостеприимство в течение трех дней».

«Да что за мысль пришла Вам в голову! — воскликнул он. — Надеюсь, что Вы не обиделись».

«Нет, но думаю, что мне, действительно, пора уезжать».

В этом доме каждый мог делать то, что было ему по душе, и я пошел в конюшню, где нашел великолепного бородатого кучера и сказал ему, чтобы он впряг лошадь в экипаж и забрал меня через час. Мне сообщили, что в конюшне было восемнадцать лошадей.

Оттуда я вышел, чтобы попрощаться со всеми, и когда повозка стояла у дверей дома, граф и графиня со своими детьми вышли попрощаться со мной, хотя и умоляя остаться.

Когда я думаю об этом сегодня, я не могу понять точной причины моего срочного отъезда; но так уж получилось, и я отправился на станцию Тулы в отличном экипаже с двумя отменными лошадьми, которые стоили по 1500 рублей каждая, как сказал мне кучер.

Из Ясной Поляны я уехал невеселым.

Среди писателей есть два класса. Один зависит от своего интеллекта, а другой от своей словесной памяти и воображения. Замечательная словесная память нуждается в небольшом интеллекте (то есть малой способности связывать причину и следствие), чтобы писать замечательные романы и новеллы. Великий интеллект без словесной памяти был бы совершенно неспособен сделать это.

Толстой обладал страстным характером, сострадательным сердцем и замечательной словесной памятью с живым воображением, но его интеллект был далеко не исключительным. Его страстная натура всегда делала его склонным к преувеличениям, а его личная жизнь была потрачена на борьбу с этими преувеличениями. Широкая публика, которая всегда готова судить об интеллекте автора по впечатлению от логического характера ситуаций, описанных в романе, и их развития, — как правило, имеет неверное представление об интеллекте писателя.

В своей работе «Что такое искусство?» Толстой, который во имя правды никогда никого не щадит, теряется в лабиринте противоречивых идей и, кажется, никогда не может выбраться, несмотря на пятнадцать лет, потраченных, по его собственному признанию, в попытке выйти оттуда. Субъективность, от которой он не в силах избавиться, и которая составляет его обаяние и его силу, парализует позицию беспристрастного судьи, каковым он хотел бы представить себя.

В области критики, где главным вопросом является вынесение суждения, его субъективность не позволяет ему осознать свои собственные противоречия и, с другой стороны, осознать недостаточность предпосылок, которые служат основой для его тезисов, и он заканчивает, говоря с сожалением о «тех несчастных людях, чей интеллект атрофирован изучением экспериментальной науки».

Поскольку постоянное занятие человека науки состоит в том, чтобы открывать истину на собственном опыте и на опыте проверять результат умозрительных умозаключений, можно сказать, что философ-аналитик находится в наиболее благоприятном положении для того, чтобы научиться не доверять приблизительным умозаключениям и приучать самого себя к точности, которую никакая другая дисциплина не могла дать ему.

Толстой, окруженный льстящими ему людьми, но среди которых очень немногие являются истинно выдающимися, прислушивался к аргументам Черткова, потому что они казались ему искренними, а также потому, что они происходили от воспитанного человека — словом, джентльмена. Фраза, которую госпожа Пашкова[229] передала мне однажды, раскрыла многое.

Жена Черткова (в девичестве Дитерихс)[230] однажды сказала госпоже Пашковой: «Вы знаете, почему Толстой прислушивается кЧерткову?»

«Почему?»

«Потому что Чертков аристократ».

Во время моего визита к графине Наталье Соллогуб[231], моему хорошему другу, в ее усадьбу близ Серпухова я встретил много знакомых, среди которых был Соловьев. Нам всем пришлось остаться там на ночь, и мы с Соловьевым разделили одну комнату. Он лежал на одной кровати, а я — на противоположной, и мы проспорили почти всю ночь, при этом не убедив друг друга. Он утверждал, что Россия должна подчиняться Римскому Папе, тогда как я, конечно, считал это совершенно ненужным. Он полагал, что масонство представляет собой огромную опасность для мира, а я думал, что эта теория преувеличена.

Но мы остались отличными друзьями, и на следующий день мне пришло в голову, что я хотел бы нарисовать его. У него были великолепные глаза, лоб и волосы, хотя нижняя часть его лица была неразвита и покрыта довольно скудной бородкой.

Я выполнил его акварельный портрет, который подарил Китти Левашовой[232]. Хотел бы я, чтобы он был у меня сейчас, потому что Соловьев был необыкновенно интересным человеком, а его книга «La Russie et l’Eglise Universelle»[233] всегда имела высокую репутацию.

В 1912 году я провел несколько недель в Лозанне, где я часто встречал очаровательную мадам Чавчавадзе, урожденную Родзянко[234]. Также я виделся с княжнами Барятинскими[235], проживавшими со своей тетей, княгиней Сайн-Витгенштейн[236], с которой я познакомился лет двадцать назад.

Княгиня Леонилпа Ивановна Сайн-Витгенштейн, портрет работы Ф.-К. Винтерхальтера, 1843 г.

Она жила на своей вилле Монабри. Ей было девяносто лет, но душой и телом она была значительно моложе своих лет, обладала выдающейся памятью, вспоминая впечатления своей молодости так же ясно, как и события тех времен. Она обладала живым, возвышенным и гибким умом, а также чувством юмора — качеством, которым обладал и ее брат князь Виктор Барятинский, и была интересна во всем. Все ее друзья обожали ее, особенно несколько французских дам, которые в то время года привыкли приезжать в кантон Во, чтобы проводить там жаркие месяцы.

Каждый день, между тремя и шестью часами, княгиня спускалась в гостиную и усаживалась в кресло между другими. Люди приходили и садились по бокам от нее, чтобы пообщаться с ней. Иногда знаменитые или хорошо известные люди, проезжая Лозанну, просили разрешения посетить княгиню. Это желание познакомиться с ней всегда забавляло и удивляло ее, но она встречала этих людей с очаровательной учтивостью и восхитительной улыбкой. Почти каждый год, проезжая через Лозанну, я испытывал настоящую радость, что эта удивительная женщина жива, что ее ум был таким же острым, как и прежде, и что ее приемы продолжались. Она была сестрой тех Барятинских, один из которых, фельдмаршал Александр, покорил Кавказ[237]. Пятьдесят лет назад княгиня приняла католичество и была рада этому. Именно она построила первую католическую церковь в Лозанне. Ее три племянницы, которые были православными, часто жили у нее и совсем не слушали ее аргументы, что, порой, раздражало ее, между тем как со мной, свободномыслящим человеком, который равно уважал все верования, она любила говорить о тех вопросах, которые ее так глубоко интересовали.

В возрасте девяноста восьми лет она перевела книгу о своей матери с немецкого на французский язык и послала мне копию с посвящением, на которое мне было непросто ответить. После нескольких фраз, сильно приукрашенных, она продолжала: «Пусть мой друг, когда наступит час, когда прекратятся для него дела сего мира, и его видимое существование для наших глаз (не что иное, как прах и пепел), пусть он тогда вкусит во всей полноте свет и счастье, на которых покоится вся наука».

Я ответил так:

«Моя дорогая и обожаемая княгиня,

глядя на Вас и слушая Вас, читая Вас, всегда думаю, что я наблюдаю какой-то сверхъестественный феномен — что- то чудесное, способное преобразовать самого закоренелого скептика.

Именно в воспоминаниях о принципах бесконечного богатства вашей невероятной природы моя душа-простого натуралиста, может когда-нибудь измениться и ощутить во всей своей полноте радости, которые заставляют Вашу душу жить».

На вилле Монабри я познакомился также с великолепным аббатом Мунье[238], тонким, веселым, остроумным человеком с широким мышлением, который ездил в Байройт, чтобы слушать Вагнера. Во время войны, несмотря на неприятные ремарки некоторых шовинистов, он отказался убрать из своей гостиной красивый бюст Гёте, который всегда находился там.

В те дни, когда племянницы княгини Витгенштейн уезжали, она жаловалась на одиночество по вечерам, и я зачастую заходил к ней; мы играли с ней в карты, в «дурачка»[239], и она всегда выигрывала. Когда ей исполнилось сто лет, различные официальные лица Лозанны пришли поздравить ее, и в соответствии со швейцарскими обычаями, церкви в городе звонили в колокола. Аббат Мунье специально приехал из Парижа, чтобы произнести прекрасную речь.

Я был в Лозанне, когда княгиня Витгенштейн умерла в возрасте ста двух с небольшим лет. Я поехал с ней проститься…

Ручка у тыльного входа в Палаццо Волкофф, фото М. Г. Талалая