Сказано: чем клясть темноту, лучше зажги свечу. Однако летом 1702 года в городе Нью-Йорке без проклятий не обходилось, ибо свечи были малы, а темнота велика. И пускай за порядком на улицах следили констебли и караульные, где-то между Док-стрит и Бродвеем эти герои ночи нередко теряли присутствие духа в битве с Джоном Ячменное Зерно и прочими соблазнами, о коих нашептывал им столь бесстыдно летний бриз, несший хохот гуляк из портовых трактиров и упоительный аромат духов из розового дома Полли Блоссом.

Иными словами, ночная жизнь в Нью-Йорке била ключом. И хотя еще до рассвета город просыпался под прилежный звон купеческого и фермерского труда, многие его жители предпочитали посвящать часы ночного отдыха питию спиртного и азарту, а также прочим безобразиям, каковые порой сопутствуют этим нерадивым братьям-близнецам. С восходом солнца, бесспорно, наступал новый день, однако ночь таила в себе немало искушений. Зачем же сему дерзкому и ретивому городу, некогда выхоленному голландцами, а ныне облюбованному англичанами, более дюжины трактиров, как не для веселых возлияний в доброй компании?

Впрочем, молодой человек, сидевший в одиночестве за столиком в дальнем зале «Старого адмирала», компании не искал — его не интересовало ни общество людей, ни общество дрожжей пивовара. И пусть пред ним стояла кружка крепкого темного эля, к которой он по временам прикладывался, то был лишь реквизит, необходимый для создания правдивого образа. Если бы кто присмотрелся, как он пьет, то непременно заметил бы, что он при этом гримасничает и морщится: староадмиральский горлодер мог спокойно глотать лишь человек с поистине железным желудком. Нет, юноша не был тут завсегдатаем, отнюдь. Куда чаще его видели в трактире «Рысь да галоп» на Краун-стрит, а не здесь, в двух шагах от Большого Дока на Ист-Ривер, где стонали и перешептывались мачты кораблей, покачивающихся на ночных течениях, а в водоворотах алели отсветы факелов с рыбацких лодок. Здесь, в «Старом адмирале», в свете керосиновых ламп вился голубой дымок из глиняных трубок, стены оглашали крики посетителей, требующих еще вина и эля, а по столам пистолетными выстрелами гремели игральные кости. Звук этот неизменно напоминал Мэтью Корбетту о другом выстреле, что вышиб мозги… не важно кому, это произошло три года назад; незачем предаваться воспоминаниям о столь давних событиях.

Ему было всего двадцать три, но выглядел он старше. Вероятно, лет ему добавляло суровое выражение лица, выправка или же уменье предсказывать непогоду по ломоте в костях, подобно тому как делают это беззубые старики, шамкающие над миской с пудингом. Или, если точнее, по ломоте в левом плече и ребрах под самым сердцем — кости эти ему некогда пересчитал медведь по кличке Одноглаз. Тот же медведь наградил Мэтью шрамом в виде полумесяца, который начинался прямо над правой бровью и уходил под волосы. Однажды в Каролине ему сказали, что женщин впечатляют боевые шрамы, вот только этот шрам служил женщинам скорее предостережением: мол, юноша вступил в опасную схватку со Смертью, и та оставила печать могильного холода в его сердце. После встречи с медведем левая рука почти год не слушалась Мэтью, и он уже смирился с мыслью, что рабочим у него будет только правый борт. К счастью, в Нью-Йорке ему попался толковый врач, приверженец нетрадиционных методов лечения, подвергший его больную руку курсу ежедневных пыточных упражнений с использованием железного прута и подков. В результате оных занятий, всевозможных прогреваний и растяжек случилось чудо: одним прекрасным утром Мэтью сумел покрутить левой рукой, и после дальнейших процедур силы вернулись к ней в полной мере. Так канул в забвенье один из последних подвигов Одноглаза на грешной нашей земле, медведя ныне покойного, но, безусловно, не забытого.

Взгляд холодных серых глаз с темно-синими крапинками — словно дым над костром в сумерки — то и дело сам собой притягивался к столику в противоположном конце зала. Мэтью старался, впрочем, не смотреть слишком пристально, а лишь поглядывал искоса и вновь утыкался в кружку с элем, передергивал плечами и косился опять. Едва ли уловки эти имели смысл; только слепец и глупец не догадался бы о его присутствии, а назвать слепцом и глупцом оное воплощение истинного зла язык не поворачивался. Воплощение зла говорило, ухмылялось и прикладывалось выпяченными губами к грязному стакану с вином, пускало колечки дыма из черной глиняной трубки, потом вновь говорило, вновь ухмылялось, и все это время шла игра, и какие-то подозрительные личности с пистолетным треском бросали на стол игральные кости и вопили так, будто задумали застращать своими криками солнце и не дать ему утром взойти на небо.

Однако Мэтью знал: нет, не доброе расположенье духа, не спиртное и не пыл азарта в трактирах молодого города, стоящего грудью к морю и спиной к дремучим лесам, породили сие безудержное веселье. Причина — То-О-Чем-Не-Говорят. Несчастный случай. Ужасное событие.

Дело рук Масочника.

Так осушайте свои кружки да требуйте еще, подумал Мэтью, посылайте дымные кольца хоть на Луну. Войте волками и скальтесь по-разбойничьи, ибо всем нам сегодня еще возвращаться домой темными переулками.

А ведь любой из них может быть Масочником, рассуждал Мэтью. Или убийца давно ушел восвояси и больше не вернется — кто знает? Уж точно этого не знают болваны, называющие себя констеблями, которым городские власти поручили следить за порядком на улицах. Все они тоже наверняка сидят теперь по кабакам, хотя на улице тепло и половинчатая луна светит ярко; болваны-то они болваны, да, но не дураки.

Мэтью хлебнул еще эля и вновь бросил взгляд на дальний столик. Табачный дым висел в воздухе голубой пеленой, которая слегка подергивалась от движений воздуха. За столиком сидело трое. Один — пожилой, тучный, заплывший жиром, двое — помоложе и с совершенно бандитскими рожами. Впрочем, здесь, в «Старом адмирале», одни бандиты и собирались, так что удивляться было решительно нечему. Однако этих молодчиков он видел в обществе толстяка впервые. Одеты были по-деревенски, оба в белых рубахах и изрядно потертых кожаных жилетах, у одного на прохудившихся коленях штанов кожаные заплаты. Кто ж вы такие, гадал Мэтью, и по какому делу явились к Эбену Осли?

Изредка Мэтью ловил на себе мимолетный взгляд черных сверкающих глазок Осли; в ту же секунду толстяк в белом парике отворачивался и продолжал вести беседу с двумя молодчиками. Со стороны было не догадаться, что юный Корбетт — с ликом тонким и бледным, словно озаренным пламенем свечи, и копной непокорных черных волос — был в некотором роде крестоносец, чей поход мало-помалу, ночь за ночью, превращался в болезненную одержимость. В коричневых башмаках, серых бриджах и простой белой сорочке с потрепанным воротником и манжетами, но тщательно выстиранной и накрахмаленной он выглядел ровно так, как подобает простому секретарю мирового судьи. Судья Пауэрс, безусловно, не одобрил бы его еженощных вылазок, однако Мэтью ничего иного не оставалось: самым заветным и сокровенным его желанием было увидеть Эбена Осли на городской виселице.

Вышеупомянутый Осли отложил трубку и пододвинул к себе лампу. Его собеседник слева — темноволосый, лет на девять-десять старше Мэтью, с глубоко запавшими глазами — говорил тихо и серьезно. Осли, толстомордый боров пятидесяти с лишним лет, внимательно его слушал. Наконец он кивнул и полез в карман своего вычурного бордового сюртука — сорочка натянулась на жирном брюхе, заколыхались кружевные оборки жабо. Белый парик Осли украшали туго завитые, напудренные букли, — быть может, в Лондоне это было модно, но здесь, в Нью-Йорке, так мог вырядиться только распоследний франт. Осли достал обмотанный бечевкой карандаш и черный блокнот размером с ладонь — его Мэтью видел уже не впервые. На обложке было какое-то золотое тиснение. Быть может, Осли испытывал к ведению записей такую же болезненную страсть, как к ломберу и триктраку: обе эти игры давно завладели его разумом и кошельком. Мэтью, улыбаясь едва заметно, представил себе, что может быть нацарапано на страницах блокнота: «Сегодня опростался на славу… а нынче утром выдавил в ведро лишь пару фиг… боже мой, сегодня и того меньше — жалкую горошину». Осли послюнил грифель и принялся писать. Набросал три-четыре строчки — по крайней мере, так показалось Мэтью, — после чего блокнот был закрыт и спрятан в карман, за ним последовал и карандаш. Осли вновь заговорил с темноволосым. Второй молодой человек, коренастый блондин, глядевший по-бычьи из-под тяжелых медленных век, наблюдал за идущей в углу шумной игрой в карты — бон-эйс. Осли ухмыльнулся, и его зубы ярко сверкнули в желтом свете лампы. По проходу между Мэтью и объектом его интереса начала проталкиваться пьяная компания. В этот самый миг Осли и его спутники встали и потянулись за висевшими на крючках шляпами. На треуголке толстяка красовалось алое крашеное перо; у темноволосого с кожаными заплатами на бриджах была широкополая кожаная шляпа, а у третьего джентльмена — простой картуз с коротким козырьком. Все трое направились к трактирщику оплатить счет.

Мэтью ждал. Когда монеты отправились в ящик для денег, а трое вышли на Док-стрит, он сам надел коричневый парусиновый картуз и встал. Голова несколько кружилась: забористый эль, клубы табачного дыма и пьяный гвалт сделали свое дело. Он быстро расплатился и выскочил на улицу.

Ах, какое облегченье! После жары и духоты трактира легкий ветерок веял прохладой. «Старый адмирал» неизменно оказывал на Мэтью такое действие. Ему было не впервой выслеживать тут Осли, мог бы и попривыкнуть, да только приятный вечер в его представлении выглядел совершенно иначе: бокал хорошего вина, тихая беседа за шахматной доской с кем-нибудь из завсегдатаев «Галопа»… Он втянул едкую вонь дегтя вперемешку с тухлой рыбой и тут же учуял запах совсем иного рода: Эбен Осли имел обыкновение душиться тяжелым гвоздичным одеколоном, прямо-таки купался в нем. Аромат был столь узнаваемый, что с тем же успехом Осли мог всюду носить с собой факел и проливать тем самым свет на свои перемещения по городу. Темной ночью запах гвоздики здорово бы выручил его преследователя, однако сегодня в подобном подспорье не было нужды: Осли и его спутники, по-видимому, никуда не спешили. Когда они прогулочным шагом миновали фонарный столб на пересечении Док- и Брод-стрит, Мэтью увидел, что они держат путь на запад и сейчас повернут на Бридж-стрит. Хм, необычный маршрут! Осли, как правило, шел шесть кварталов на север — прямиком к сиротскому приюту на Кинг-стрит. Лучше держаться поодаль, решил Мэтью. Лучше идти тихонько следом и наблюдать.

Он был худ, но не хрупок и шагал широко, то и дело сбавляя ход, чтобы не уткнуться в спины преследуемым. На смену запахам Большого Дока пришли крепкие ароматы сена и скота. В этой части города располагались конюшни и загоны для свиней и коров, а на складах хранилось в бочках и ящиках все необходимое для скотоводства и судоходного дела. То и дело Мэтью замечал за ставнями контор и конюшен промельк свечи: там кто-то ходил. Не слушайте, если вам кто говорит, будто жители Нью-Йорка по ночам только спят да кутят. Иные трудились бы круглые сутки, если б достало сил.

Мимо процокала по булыжной мостовой лошадь; на всаднике блестели начищенные сапоги. Мэтью увидел, как Осли и его спутники на следующем углу свернули направо, на Бродвей, рядом с домом губернатора, осторожно повернул туда же. Троица прогулочным шагом одолела еще квартал. Мэтью обратил внимание, что на верхнем этаже белокирпичного губернаторского дома, за стенами форта Уильяма Генри, горит свет. Его новый обитатель, лорд Корнбери, прибыл из Англии всего несколько дней назад. Мэтью пока губернатора не видел (и никто из его знакомых тоже), но по городу были расклеены объявления о завтрашнем собрании в ратуше, на котором господин, коему королева Анна вручила бразды правления Нью-Йорком, должен будет явиться публике. Хорошо, что у города появится правитель, рассуждал Мэтью, ведь в рядах констеблей царит полный разброд, а предыдущий мэр, Томас Худ, в июне скончался.

Красноперый попугай и его спутники приближались к очередному трактиру под названием «Терновый куст» — в этом местечке играли по-крупному во всех смыслах этого слова. В минувшем ноябре Эбен Осли спустил здесь в карты целое состояние, Мэтью сам был тому свидетель. Нет, на сегодня кабаков с него хватит. Пускай Осли с приятелями упьются до смерти, коли им так надо, а ему пора домой и спать.

Однако трое миновали вход в «Терновый куст» и внутрь даже не заглянули. Когда Мэтью поравнялся с дверью, оттуда вывалилась хихикающая парочка: изрядно подгулявший юноша (в свете фонарей Мэтью признал в нем Эндрю Кипперинга) и чернокудрая девица с ярко накрашенным лицом. Они прошли мимо и направились в сторону пристани. Кипперинг был довольно известный адвокат, и со временем из него даже мог бы выйти толк, если б он не злоупотреблял спиртным и не наведывался так часто к мадам Блоссом.

Осли со товарищи свернул на Бивер-стрит и вновь пересек Брод-стрит, направляясь на восток — к реке. Тут и там на углах стояли фонари; кроме того, по закону в каждом седьмом доме должен был гореть свет. За ближайшим забором из белого штакетника неистово лаял пес, и издалека доносился ответный собачий лай. Вдруг из-за угла резко вывернул человек в треуголке с золотой каймой. Мэтью успел даже перепугаться, но человек коротко кивнул и зашагал дальше, постукивая тростью по вымощенному кирпичом тротуару.

Стараясь не упустить Осли из виду и при этом не наступить в конский навоз, который лежал и на мостовой, и на тротуарах, Мэтью несколько ускорил шаг, проводил взглядом телегу с одиноким сгорбленным кучером на козлах и свернул в узкий проулок между двух белокаменных стен. Впереди, в свете умирающего уличного фонаря, компания Осли повернула направо, на Слоут-лейн. Здесь в начале лета случился пожар, уничтоживший десяток домов. Запах гари и пожарища до сих пор стоял в воздухе, мешаясь с гвоздикой и вонью свиньи, по которой давно плакал вертел. Мэтью остановился и осторожно выглянул из-за угла. Преследуемые исчезли из виду, скрылись где-то между потемневшими деревянными домами и приземистыми надворными постройками. Впереди чернело пепелище. Фонарь на углу мерцал из последних сил. По шее Мэтью пробежал морозец, и он резко обернулся. Позади, в неровном свете того самого фонаря, стоял человек в темной одежде и шляпе. Мэтью не очень хорошо знал эти места и вдруг с ужасом понял, что забрел слишком далеко от дома.

Человек просто стоял и разглядывал Мэтью, однако его лица под треуголкой было не различить. Сердце бешено заколотилось в груди. «Если это Масочник, без боя не дамся. Кулаки у меня крепкие, — думал Мэтью. — Ну-ну, умник, — усмехнулся он тут же своим мыслям. — Всем известно, что кулаки — лучшая защита от острого клинка».

Мэтью хотел окликнуть таинственного незнакомца. Но что сказать? Какая славная ночь, самое время для приятной прогулки? Не соблаговолите ли пощадить мою жизнь? Внезапно человек развернулся и, покинув царство света, решительно ушел во тьму. Мэтью облегченно, с шипением выдохнул. На висках выступила холодная испарина, а сам он преисполнился неразумной ярости и мысленно начал клясть себя на чем свет стоит: разумеется, это не Масочник! Нет и нет! Может, констебль или обыкновенный прохожий, вот как он сам. Да только он, Мэтью, — не обыкновенный прохожий. Он — овца, напавшая на след волка.

Осли и его спутники исчезли. Бесследно. Вопрос теперь заключался в следующем: пойти дальше по этой пропахшей гарью улице или вернуться туда, где его, вероятно, поджидает Масочник? Да хватит же, идиот! То был не Масочник, ведь Масочник давно сбежал из Нью-Йорка! С чего бы ему до сих пор рыскать по этим улицам? А с того, мрачно подумал Мэтью, что его до сих пор не поймали, вот с чего.

Он все-таки решил пойти дальше, но краем глаза посматривал назад: как бы от ночи не отделился кусок тьмы и не кинулся в атаку. Не прошел Мэтью и десяти шагов, как тьма действительно зашевелилась — только не позади, а прямо впереди него.

Он замер точно вкопанный, весь превратился в пустую оболочку — кровь и дыхание покинули его в один миг; летняя ночь внезапно стала зимней.

Вспыхнула искра, от нее занялся трут в маленькой трутнице, а от трута зажглась спичка.

— Корбетт, — сказал некто, раскуривая трубку, — раз уж ты устроил за мной слежку, я, так и быть, дам тебе аудиенцию. Ничего другого мне не остается, верно?

Мэтью не ответил; он совершенно утратил дар речи — язык будто отсох.

Эбен Осли не торопясь раскуривал трубку, сладко попыхивая дымом. Он стоял у обгорелой кирпичной стены, на обрюзгшем лице вспыхивали красные отсветы.

— Какой ты все-таки удивительный юноша, — сиплым фальцетом проговорил Осли. — Трудишься целыми днями, гнешь спину над бумажками да глиняными горшками, а по ночам ходишь за мной по пятам. Позволь узнать, когда же ты спишь?

— Сплю когда-то, — ответил Мэтью.

— Я бы на твоем месте больше отдыхал. Да, пожалуй, пора устроить тебе полноценный отдых. Как считаете, мистер Карвер?

Слишком поздно Мэтью услышал шаги за спиной. Слишком поздно заметил двух спутников Осли, прятавшихся за кучами обугленного мусора по обе стороны от…

Удар доской пришелся прямо по затылку, разом положив конец всем его размышлениям и наблюдениям. Он показался невероятно громким — местные стражи порядка наверняка приняли его за пушечный выстрел… В следующий миг Мэтью полетел наземь, а перед глазами завертелись огненные колеса, рассыпающие снопы искр. Упав на колени, Мэтью приложил все силы, чтобы не растянуться плашмя посреди улицы. Зубы ломило, голова шла кругом. Сквозь туман до него дошло, что Осли нарочно устроил эту увеселительную прогулку — дабы заманить его в западню.

— Полно, полно, — говорил толстяк. — Нам пока ни к чему его убивать. Ну что, Корбетт, котелок теперь варит?

Голос его доносился, точно эхо, откуда-то издалека… Ах, если бы! Что-то тяжелое опустилось ему на спину. Сапог! Один из прихвостней Осли решил припечатать его к земле.

— Оставь его, — безучастно обронил Осли. Сапог исчез. — Никуда не денется. Верно, Корбетт? — Ответа он дожидаться не стал — да и не дождался бы. — Знаете, кто этот молодой человек, друзья? Он ведет за мною слежку почти… сколько, Корбетт? Два года?

Два года? Пожалуй, да — только первые полтора следил как попало, подумал Мэтью. А вот в последние шесть месяцев уже взялся за дело решительно.

— Этот юноша был одним из моих дражайших воспитанников, — продолжал Осли, теперь уже посмеиваясь. — Да-да, он вырос в приюте! Надо сказать, что на улице его подобрал не я, а мой предшественник — Стаунтон. Старый дурак увидел в нем юное дарование, понимаете ли. Хотел превратить беспризорника в образованного юношу! Книжки подсовывал, делал из него… кого он из тебя делал, Корбетт? Дурака себе под стать? — Он весело продолжал гнуть свою линию. — И ведь наш замарашка далеко пошел! О да! Нанялся к мировому судье Айзеку Вудворду, а тот назначил его своим секретарем, вывел оборванца в свет. Дал ему возможность продолжить образование, научиться жить, как и подобает джентльмену, принося пользу людям! — Осли ненадолго умолк, вновь закурил и продолжал, попыхивая трубкой: — А потом, друзья, наш герой предал благодетеля: спутался с какой-то бабой — убийцей, бродяжкой и плутовкой, — которую обвинили в колдовстве! Дело было в каролинской глуши. Баба охмурила нашего юнца и свела в могилу благородного судью Вудворда, упокой Господь его душу.

— Ложь, — сумел вымолвить, а точнее, прошептать Мэтью. Затем он предпринял вторую попытку: — Наглая… ложь!

— Он, что ли, говорит? — удивился Осли. — Открыл рот?

— Пробубнил чего-то, — ответил стоявший за спиной Мэтью головорез.

— Пускай себе бубнит, — сказал толстяк. — В приюте он только и делал, что бубнил да бормотал. Не так ли, Корбетт? На твоем месте я тоже бормотал бы — если б загубил своего благодетеля. Надо же, сперва едва не свел старика в могилу, вытащив его на улицу в бурю, а потом разбил ему сердце предательством! Скажи на милость, как тебе удалось втереться в доверие к судье Пауэрсу? Иль подружка-ведьма научила тебя ворожбе?

— Если он и умеет ворожить, — произнес другой голос, — сегодня ему это не поможет.

— Нет, — сказал Осли, — ничего он не умеет. Иначе давно потрудился бы и стал невидимкой, а не мозолил бы мне глаза всякий раз, как я выхожу на улицу. Корбетт!!!

Этим окриком он попытался привлечь все внимание Мэтью; показать, что он его слушает, юноша мог лишь одним способом — с трудом приподняв свой пульсирующий от боли череп. Он заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд на гнусной физиономии Осли.

Директор сиротского приюта для мальчиков на Кинг-стрит, пузатый хлыщ и попугай, с тихим презрением произнес:

— Я знаю, что у тебя на уме. Всегда знал. Когда ты сюда вернулся, я сразу понял, что ты задумал. И ведь я тебя предостерегал, помнишь последний вечер в приюте? Или забыл? Отвечай!

— Не забыл, — произнес Мэтью.

— Никогда не затевай войну, в которой у тебя нет шансов на победу. Кажется, так я говорил?

Мэтью не ответил. Он весь сжался в ожидании сапога, но его пощадили.

— Этот юноша… мальчик… болван, — поправился Осли, обращаясь к своим спутникам, — решил, что не одобряет моих методов воспитания. Сколько я видел несчастных мальчиков, сколько тяжелых судеб! Часто эти дети подобны диким зверям — для иных и хлев слишком хорош! Зазеваешься — они тебе или руку оттяпают, или ногу обоссут! Таких ежедневно приводят ко мне из церкви, из городской больницы. Родители их погибли в пути, никто не желает брать ответственность — и что прикажете с ними делать? У одного всю семью индейцы вырезали, второй — упрям и ленив, третий с юных лет пьет и живет на улице! Что прикажете с ними делать, как не дисциплинировать? Да, я многих брал в ежовые рукавицы. Многих дисциплинировал самым суровым образом, ибо они не желали слушать…

— Это не дисциплина!.. — перебил его Мэтью, силясь говорить как можно громче и уверенней. Лицо его покраснело, в глазах, под распухшими веками, сверкал гнев. — Ваши методы… а ну как о них прослышат церковь и больничный совет?.. Станут ли благодетели и дальше жертвовать приюту деньги?.. Да и городские власти не захотят вас содержать. Вы перепутали дисциплину с содомией!

Осли молчал. В тишине казалось, что время прекратило бег и мир остановился.

— Я слышал по ночам их крики, — продолжал Мэтью. — Почти каждую ночь. И я их видел… потом. Многие даже жить не хотели. Во всех до единого что-то сломалось. А ведь вы выбирали только самых маленьких, тех, кто не даст отпор… — Слезы жгли ему глаза. Даже спустя восемь лет он не мог совладать с чувствами, так они были сильны. Мэтью набрал побольше воздуха в легкие, и слова вырвались сами собой: — Значит, я дам отпор за них, мерзкий ты шакал!

Трескучий смех Осли огласил темноту.

— Ох-хо! О-хо-хо! Друзья, вы только взгляните на этого ангела возмездия! Смотрите, как он потешно сучит ручонками! — Толстяк подошел ближе. В алом отсвете трубки, омывшем его лицо, Мэтью увидел лик столь ужасный, что и архангел Михаил бы испугался. — Меня от тебя тошнит, Корбетт! Эта твоя тупость и мерзкая честь — с души воротит, ей-богу! Путаешься у меня под ногами, проходу не даешь, надеешься мне насолить! Ты ведь этого хочешь? Спустить на меня всех собак? Для этого ходишь за мной по пятам, а? Раз до сих пор ходишь, знать ничего у тебя нет, ничегошеньки! А если б было что-то, кроме нелепых догадок да ложных воспоминаний, ты давно натравил бы на меня покойного судью Вудворда или своего нового пса — Пауэрса! Разве я не прав? — Голос его вдруг переменился. Осли заскрипел, как брюзгливая старуха: — Черт, вляпался из-за тебя!

И после раздумчивой тишины:

— Мистер Бромфилд, будьте любезны, подтащите-ка сюда Корбетта.

Одна рука схватила Мэтью за шиворот, другая — за сорочку на пояснице. Головорез, которому переносить тела явно было не впервой, быстро и решительно потащил его к Осли. Мэтью напрягся и попытался дернуться, однако могучий кулак — принадлежавший, видимо, Карверу — незамедлительно напомнил его ребрам, что гордость доводит не до добра, а до переломов.

— Душа у тебя грязная, Корбетт, — сказал Осли, обдав его запахами табака и гвоздики. — Недурно бы ее слегка почистить. Начнем, пожалуй, с лица. Мистер Бромфилд, будьте так добры.

— Всегда к вашим услугам, — ответил головорез, державший Мэтью. С дьявольским наслаждением он схватил его за волосы и впечатал лицом в засиженную мухами кучу конского навоза, куда только что угодил сапог Осли.

Мэтью понял, что сейчас произойдет. Он успел только стиснуть зубы да зажмуриться, а в следующий миг лицо его погрузилось в кучу «яблок». Причем омерзительно свежих, как успел отметить Мэтью аналитической частью ума, не утратившей еще способности трезво оценивать происходящее. Навоз был прямо-таки бархатистый. Даже теплый. Как будто на лицо надели бархатный мешок. Ноздри моментально забились, но Мэтью задержал дыхание: воздух неподвижно стоял в легких. Сопротивляться он не стал, даже когда ему на голову наступили сапогом, так что нос зарылся в навозную кучу по самую мостовую. Осли и его прихвостни хотели, чтобы Мэтью сопротивлялся, — тогда его можно сломать. И потому сопротивляться он не будет, нет, пусть воздух уже рвется из легких, а лицо по-прежнему зарыто в вонючее месиво под окаянным сапогом. Он до последнего будет лежать без движенья, чтобы в другой раз, уже стоя на ногах, сражаться лучше.

Осли скомандовал:

— Подымайте.

Бромфилд повиновался.

— Карвер! Сделай так, чтобы он вдохнул.

Верзила открытой ладонью с размаху хлопнул Мэтью по груди. Воздух вырвался у него изо рта и ноздрей, разбрызгивая навоз.

— Черт! — взревел Карвер. — Он мне рубаху загадил!

— Ну так отойди, отойди. Дай ему как следует насладиться своим ароматом.

Мэтью пришлось втянуть воздух. Ноздри по-прежнему были забиты навозом. Он коркой запекся на лице, точно болотная жижа, и пах тошнотворно — прелой травой, гнилым кормом и… иными словами, свежим навозом только-только из-под коня. С трудом сдержав рвотный позыв, Мэтью попытался вытереть глаза, но сзади его держал Бромфилд — ручищи у него были крепкие, как пиратский швартов.

Осли коротко, истошно хохотнул:

— Да вы гляньте! Не благородный мститель, а пугало! Такой рожей только стервятников пугать, Корбетт!

Мэтью фыркнул и изо всех сил потряс головой; увы, некоторое количество гадкого кушанья все же просочилось сквозь плотно поджатые губы.

— Ладно, отпускайте, — сказал Осли.

Бромфилд выпустил Мэтью и тут же хорошенько толкнул в спину — тот снова растянулся на земле, а когда с трудом поднялся на колени и вытер наконец глаза, Осли встал над ним и тихо, со смесью угрозы и скуки в голосе, произнес:

— Больше ты за мной ходить не будешь, ясно? Заруби это себе на носу, не то в следующий раз так легко не отделаешься. — Затем он обратился к остальным: — Что ж, полагаю, можно оставить молодого человека наедине с его размышлениями?

Последовал характерный звук — кто-то собирался смачно харкнуть. В следующий миг жирный плевок приземлился Мэтью на левое плечо: Карвер (или Бромфилд?) напоследок продемонстрировал свои манеры. Затем раздались удаляющиеся шаги, Осли что-то сказал, остальные засмеялись, и наконец все стихло.

Мэтью сидел на мостовой, отирая лицо рукавами. Живот крутило. Ярость и стыд жгли изнутри так, словно он сидел под палящим полуденным солнцем. Голова болела немилосердно, глаза слезились. В конце концов его вывернуло «староадмиральским» элем и съеденным на ужин сальмагунди. Мэтью пришло в голову, что сегодня он проведет немало времени над умывальным тазом.

Наконец, спустя чуть ли не час, он сумел встать и подумать о том, как добраться домой. До его ночлега на Бродвее, рядом с гончарной мастерской Хайрама Стокли, идти было добрых двадцать минут. Долгих двадцать минут зловония. Но ничего не поделаешь, идти-то надо. Мэтью отправился в путь, клокоча от ярости, пошатываясь и смердя, в самом скверном расположении духа. Сыскать бы теперь лошадиную поилку и залезть в нее целиком. Очистить лицо и мысли.

И что завтра? Неужто он опять наберется наглости, затаится в тени у приюта на Кинг-стрит и будет ждать, когда Осли задумает наведаться в кабак или игорный дом? А потом вновь начнет слежку, уповая… на что? Не лучше ли остаться дома, смириться с досадным фактом, что Осли прав: у него нет абсолютно никаких доказательств и едва ли они когда-нибудь появятся? Но сдаться… сдаться означает предать всех. Отречься от цели, от причины своего священного гнева, от благородной миссии, которая так отличает его от прочих жителей этого города и стала смыслом его существования. Кто он такой без этой миссии?

Я обыкновенный секретарь — и по совместительству уборщик гончарной мастерской, думал Мэтью, шагая по безмолвному Бродвею. Простой юноша, ловко орудующий пером и шваброй, чей разум истерзан видениями о насилии и несправедливости над невинными душами. Именно это заставило его три года назад, в городе Фаунт-Ройал, возразить судье Вудворду — своему наставнику, практически отцу — и заявить, что Рейчел Ховарт невиновна в колдовстве. Не это ли его решение свело больного судью Вудворда в могилу? Возможно. Мысль сия тоже терзала Мэтью, бесконечно стегала его душу раскаленным хлыстом во все часы его бодрствования, освещаемые солнцем или свечою.

Поилка для лошадей нашлась возле церкви Троицы, на пересечении Уолл-стрит и Бродвея. Здесь крепкая булыжная мостовая, выложенная голландцами, заканчивалась и начиналась обыкновенная, хорошо утоптанная английская земля. Опустившись на колени возле поилки и плеснув в лицо грязной воды, Мэтью едва не разрыдался. Но для рыданий нужны были силы, а силы у него кончились.

Завтра будет завтра, верно? Новое начало, так ведь говорят? Какие перемены принесет новый день — никому не известно, но одно останется неизменным, это точно, — его желание привлечь Эбена Осли к ответственности за зверские преступления против невинных детских душ. Это непременно нужно сделать, иначе… Иначе все бессмысленно, благородная цель ляжет неподъемным ярмом на его шею, и он прогнется, не сдюжит, молча примет то, что всегда казалось неприемлемым.

Наконец Мэтью привел себя в более-менее подобающий вид и мог идти домой (хотя по-прежнему выглядел как кошмар оборванца). Картуз при нем, уже славно. И жизнь при нем, а это еще лучше. Значит, можно расправить плечи, подумать о хорошем и отправиться дальше по улицам ночного города — в полном одиночестве.

В то солнечное утро хозяева дома жизнерадостно щебетали о предстоящем дне, не догадываясь о ночных злоключениях Мэтью, его головной боли и расстройстве желудка. Он стойко помалкивал о своих страданиях, пока Хайрам Стокли с женой Пейшенс хозяйничали на солнечной кухне белого домика, позади гончарной лавки.

На тарелке у Мэтью лежали кукурузные оладьи и кусок солонины; в любой другой день он почел бы эту еду за лакомство, однако сегодня невеселые думы мешали ему насладиться завтраком в полной мере. Стокли были славные и добрые люди, да и с комнатой над гончарной лавкой ему очень повезло. В обязанности Мэтью входило убирать мастерскую и помогать с обжигом — в меру своих ограниченных способностей, конечно. У хозяев было два сына: один — капитан торгового судна, второй — лондонский счетовод. Мэтью видел, что мистер и миссис Стокли по ним скучают, и им приятно разделить с кем-то трапезу.

Впрочем, третий член семьи явно приметил неладное. Быть может, Сесилии, домашней свинке, пришлась не по душе ветчина на тарелке Мэтью — столь воинственно она его обнюхивала. Гнев ее был вполне понятен, учитывая, что Мэтью орудовал ножом и вилкой над ее родственником. Казалось бы, за два года изнеженной жизни в доме Стокли она могла бы привыкнуть к каннибальским замашкам хозяев и понять, что на ветчину ее, умную и славную свинку, не пустят. Однако она так хрюкала, бодала его колени рылом и в целом вела себя столь странно, что Мэтью невольно задался вопросом: а весь ли конский навоз он смыл? Вчера, пыхтя над умывальником, он едва не стер себе кожу сандаловым мылом, но, быть может, талантливый пятачок Сесилии все же обнаружил подозрительную нотку.

— Сесилия! — окрикнул Хайрам дородную девицу, когда та особенно сильно ткнула Мэтью носом в правую коленную чашечку. — Да что с тобой такое?

— Боюсь, это мне неизвестно, — последовал ответ Мэтью, догадавшегося, впрочем, что Сесилия вспоминает привольную юность в свинарнике. Несмотря на чистые брюки, сорочку и чулки, он явно источал некий знакомый ей аромат.

— Неймется ей. — Пейшенс, крупная и могучая женщина с седыми волосами, убранными под голубой ситцевый чепец, сидела возле очага и раздувала мехами огонь под сковородкой. — Блажь на свинью нашла.

Хайрам — белобородый здоровяк под стать жене, со светло-карими глазами цвета глины, с которой он работал не покладая рук, — глотнул чаю. Сесилия сделала круг по кухне, а затем вновь залезла под стол и с фырканьем ткнулась Мэтью в колено.

— Помнишь, она так же чудила за два дня до пожара? А ну как беду пророчит?

— Вот уж не думал, что Сесилия у нас предсказывает будущее. — Мэтью отодвинулся от стола, однако свинка продолжала тыкаться в него рылом.

— Ты ей по душе, — посмеялся Хайрам. — Может, она чего сказать тебе хочет, а?

Опоздала на денек, подумал Мэтью.

— Я тут вспомнила, — тихо проговорила Пейшенс, вновь приступая к работе, — как к нам в последний раз доктор Годвин захаживал. За тарелками. Припоминаешь, Хайрам?

— Доктор Годвин? — Хайрам немного сощурился. — Хмм.

— А при чем тут Годвин? — спросил Мэтью, чувствуя, что ему, вероятно, полезно будет это знать.

— А! Пустяки. — Хайрам глотнул чаю и принялся за последний оладушек.

— Видно, не совсем уж пустяки, — вставил Мэтью, — раз вы это помянули.

Гончар пожал плечами:

— Да что со свиньи возьмешь?

— Значит, свинья имеет отношение к доктору Годвину?

— Ну дак когда он за тарелками заходил… В тот день она так же колобродила.

— В тот день?.. — Мэтью уже понял, что это был за день, но не удержался: — Когда его убили, верно?

— Глупости это все, — буркнул Хайрам и поерзал на стуле, думая, что пора бы ему привыкнуть к безустанным расспросам Мэтью и тем более к этому проницательному взгляду, каковым юноша сверлил собеседника, почуяв подвох. — Да я и не помню, в тот день оно случилось или после… А тебе, Пейшенс, спасибо! Нашла тему для разговора…

— Я же не со зла, ладно тебе!.. — сконфузилась его супруга. — Просто думала вслух.

— Может, хватит уже?! — Раздосадованный Мэтью вскочил со стула, чтобы убраться подальше от Сесилии. Брюки у него совершенно промокли на коленях от ее слюны. — Мне пора, надо сбегать по одному делу перед работой.

— Булочки почти готовы, — сказала Пейшенс. — Садись, судья подож…

— Нет, простите, бегу! Спасибо за завтрак. Полагаю, мы с вами увидимся на обращении лорда Корнбери к жителям города?

— Да, мы придем. — Хайрам тоже встал. — Мэтью, ты в голову-то не бери! Просто свинка с тобой играла, подумаешь…

— Конечно. Я и сам так считаю. Между мной и доктором Годвином нет ничего общего — в том смысле, что его убили, а меня вроде никто убивать не собира… — «Господи, — подумал Мэтью, — да что я такое несу? У меня жар?» — Ну, до встречи.

Он увильнул от Сесилии, которая с громким хрюком заходила на новый круг, выскочил за дверь и по выложенной плитняком дорожке поспешил на улицу.

Ну и нелепость, думал он, стремительно шагая на юг. Всерьез гадать над предсказаниями какой-то свиньи! Разве можно в такое верить! Некоторые, впрочем, верят. Животные якобы чувствуют перемену погоды раньше человека, но думать, будто они способны предречь убийство!.. Отдает ведовством, не так ли? А значит, это полнейший бред!

Казалось, этим прекрасным утром все население Нью-Йорка решило разом выйти на улицу. Кругом все шныряло, рыскало, носилось и гавкало. Город превращался в натуральный зверинец — вроде тех, что обнаруживались на некоторых прибывавших из Англии кораблях. За три месяца странствий половина пассажиров погибали, и на зеленые брега Северной Америки ступали только лишь их кошки, козы, куры да собаки.

Гончарная мастерская Стокли стояла на самой окраине города. На север от их дверей уходила Хай-роуд, что вела через холмистые поля и густые зеленые леса к далекому городу Бостону. Солнце золотыми хлопьями лежало на водах Ист-Ривер и Гудзона. Поднявшись по Бродвею на холм, Мэтью окинул взглядом расстилавшийся внизу Нью-Йорк, как делал всякий раз, отправляясь утром на работу.

Над россыпью черепичных крыш — домов, лавок и всевозможных пристроек — висел дымок очагов и кузниц. Работящие горожане сновали по улицам пешком, верхом и на повозках, запряженных волами. Из телег на углах уже вовсю шла торговля корзинами, канатами и прочим скарбом. Словом, жизнь била ключом; не стоял на месте и уборщик навоза, сгребавший звериный помет в тележку с похожим на ведро кузовком — для продажи на фермерском рынке. Мэтью мог бы подсказать этому человеку, где неподалеку от Слоут-лейн лежит отменная куча.

Три белопарусных яла шли по ветру по Ист-Ривер. Под звон колоколов на причале и крики провожающих две длинные весельные лодки выводили из гавани судно покрупнее. Разумеется, порт был сердцем деловой жизни города и превращался в улей еще до рассвета. Кого здесь только не было: парусные мастера, якорщики, рыбаки, лебедчики, стропальщики, смолильщики, корабельные плотники, гвоздоделы и прочие представители морских профессий. Если же путник уводил взгляд вправо от доков, то попадал в царство торговых складов, где хранились все товары, покидающие город или прибывающие в него. Здесь работали упаковщики, взиматели транспортных пошлин, тальманы, такелажники и писцы. В центре Нью-Йорка располагались каменные здания таможни, дома мэра и новенькой ратуши, где под одной крышей собрались все, кто ведал насущными вопросами политики и городской жизни вообще: администрация, архив, судебные органы, главный констебль и главный прокурор. По большому счету они были нужны лишь затем, полагал Мэтью, чтобы не дать конкурирующим коммерсантам переубивать друг друга, ибо дикие лондонские нравы благополучно перекочевали из Старого Света в Новый.

Мэтью стремительным и полным решимости шагом двинулся вниз, в город. По собственному опыту и по солнечным часам рядом с пекарней мадам Кеннедей он определил, что судья Пауэрс явится на рабочее место не раньше чем через полчаса. Мэтью решил, что не сядет за перо и бумагу, покуда не разбередит душу одному кузнецу.

При всем обилии загонов для скота, хлевов, конюшен, живодерен, складов и кабаков Нью-Йорк был красивым городом. Голландцы оставили отчетливый след в его облике: узкие фасады, высокие остроконечные крыши, флюгера, декоративные дымоходы, простые, но геометрически выверенные сады. На всех зданиях к югу от Стены лежала печать голландской архитектуры, а дома и постройки к северу от вышеозначенной границы имели вид топорный, типично английский. Намедни в «Галопе» Мэтью ввязался в довольно оживленный спор на эту тему; в будущем, утверждал он, всем станет ясно, что голландцы имеют пасторальный образ мышления и стремятся украсить все вокруг себя парками и садами, в то время как англичане готовы во имя коммерции заставить каждый свободный клочок земли своими безликими коробками. Достаточно пересечь Уолл-стрит, чтобы почувствовать разницу между Лондоном и Амстердамом. Пусть сам Мэтью никогда не видел этих городов, у него имелась неплохая библиотека, и он всегда живо интересовался рассказами путешественников. Кроме того, он по любому вопросу имел свое мнение, благодаря чему неизменно выставлял себя в ходе подобных бесед в «Галопе» либо героем, либо посмешищем.

В самом деле, размышлял Мэтью, двигаясь по Бродвею в сторону церкви Троицы, Нью-Йорк становится… Как бы лучше выразиться? Космополитичным, быть может? Его настоящее и будущее начинают иметь значение для остального мира, — по крайней мере, так оно кажется. На мостовых города то и дело попадаются гости из Индии в ярких платьях, бельгийские финансисты в темных сюртуках и черных треуголках — воплощение серьезности — и даже голландские купцы в камзолах с золотыми галунами и в затейливых париках, с которых при каждом шаге сыпется белая пудра. Все это — верное свидетельство того, что враги вполне способны поступиться гордостью ради звонкой монеты. В городских трактирах за кубком вина и тарелкой трески днем и ночью обсуждаются денежные вопросы: за одним столом сидят торговцы сахаром с Кубы, промышляющие драгоценными камнями евреи из Бразилии и немецкие закупщики табака из Стокгольма. Регулярно наведываются в Нью-Йорк поставщики пигмента индиго из Чарльз-Тауна и представители бесчисленных предприятий Филадельфии и Бостона. Частенько можно наблюдать, как индейцы племен могикан, синтсинк или ирокезов въезжают в город на телегах, полных оленины или медвежьих и бобровых шкур, чем повергают в смятение людей и собак в равной степени. И разумеется, в гавань приходят рабовладельческие корабли из Африки и Вест-Индии. Тех, кого не покупают на месте, отправляют на торги в другие места вроде Лонг-Айленда. Примерно в каждом из пяти нью-йоркских хозяйств трудятся рабы; и хотя городские власти запретили им собираться в компании более двух человек, от купцов в порту то и дело доносятся тревожные слухи о шайках рабов, устраивающих ночью беспорядки на улицах, — быть может, памятуя о давней племенной вражде, они продолжают биться друг с другом за «свои» территории.

Мэтью гадал, чем грозит городу подобный космополитизм. Неужели Нью-Йорк переймет не только размеры, но и пороки Лондона, неужели его постигнет та же бедственная участь? От баек об этом городе-пандемониуме кровь стыла в жилах: двенадцатилетние проститутки, парады уродов, беснующиеся у виселицы толпы. Последняя отвратительная мысль напомнила ему о едва не состоявшемся публичном сожжении Рейчел Ховарт в Фаунт-Ройале — как кровожадно заревела бы веселая толпа, глядя на взмывающий в небо пепел… Что же будет с Нью-Йорком лет через сто? Не предопределено ли судьбой и природой человеческой, что каждый Вифлеем со временем превращается в Бедлам?

Переходя через Уолл-стрит перед церковью Троицы с черной чугунной оградой вокруг погоста, Мэтью бросил взгляд на поилку для лошадей, в которой он смывал с себя следы ночных злоключений. Еще недавно здесь стояла бревенчатая крепостная стена высотой в двенадцать футов, сооруженная голландцами для защиты от англичан незадолго до того, как город все-таки перешел в руки последних. Случилось это тридцать восемь лет назад. И теперь Нью-Йорку больше ничто не угрожает снаружи, кроме разве эпидемии страшной болезни или иного стихийного бедствия. Мэтью подумалось, что новая угроза, скорее, возникнет изнутри, потому что город забудет, чем чревата людская жадность.

Слева на той же Уолл-стрит располагались здания ратуши и тюрьмы. Перед последней на позорном столбе у всех на виду стоял известный карманник Эбенезер Грудер, а рядом — корзина с гнилыми яблоками для желающих лично свершить правосудие над воришкой. Мэтью двинулся дальше и ступил в затянутое дымом царство конюшен, складов и кузниц.

Местом его назначения было одно из этих заведений под незатейливой вывеской «Кузница мастера Росса». Он вошел в открытую амбарную дверь, за которой в тусклом свете гремели молоты и оранжевый огонь полыхал в горне из черного кирпича. Крепкий светлокудрый молодой человек работал мехами, заставляя пламя реветь и плеваться. Позади него трудились у наковален кузнец Марко Росс и его второй подмастерье. Они изготавливали очень нужную вещь — подковы для лошадей; шум в кузнице напоминал примитивную музыку, поскольку производимые молотами звуки имели разную высоту. Все работники были в кожаных фартуках, защищающих их от осколков раскаленного металла. Невзирая на ранний час, рубахи на спинах кузнецов промокли насквозь от жары и тяжелого труда. Вдоль стен выстроились в ожидании проверки колеса, плуги и прочий готовый фермерский инструмент: работы мастеру Россу явно хватало.

Мэтью прошел по выложенному кирпичами полу к молодому человеку с мехами. Подождал. Джон Файв почувствовал его присутствие и обернулся. Тогда Мэтью кивнул, и Джон кивнул в ответ; его ангельское лицо раскраснелось от жара, под густыми белыми бровями сверкнули светло-голубые глаза. Не сказав ни слова, он вернулся к работе, ведь беседовать в кузнице, когда говорят молоты, бесполезно.

Наконец до Джона дошло, что Мэтью так просто не отстанет. Подмастерье ссутулил плечи и, не оборачиваясь, опустил меха. Уже по одному этому жесту Мэтью понял, каков будет исход встречи, но… попытка не пытка. Джон Файв махнул рукой в воздухе, привлекая внимание хозяина, и показал ему пять пальцев: мол, дайте мне пять минут. Кузнец Росс коротко кивнул и бросил строгий взгляд на Мэтью — некоторые тут работают! — после чего взялся за щипцы и молот.

На улице, в лучах подернутого дымкой солнца, Джон отер тряпкой блестящий от пота лоб и спросил:

— Как поживаешь, Мэтью?

— Ничего, спасибо. А ты?

— Тоже хорошо.

Джон был ниже Мэтью ростом, зато имел широкие плечи и могучие руки прирожденного укротителя металла. Моложе Мэтью на четыре года, он, однако, на юнца не тянул. В сиротском доме на Кинг-стрит — носившем во времена оны название «Сент-Джонский приют для мальчиков» (позднее открылось еще два отделения, приют для девочек и взрослых бедняков) — он оказался пятым Джоном из тридцати шести воспитанников мужеского пола, отсюда и фамилия. У Джона Файва не было левого уха, а через весь подбородок шел глубокий шрам, оттягивавший вниз правый уголок рта, так что на лице его вечно царила печаль. Джон Файв помнил отца, мать и домик на лесной полянке, — быть может, он невольно идеализировал эту картинку из своего детства. Помнил двух малых детей — вероятно, младших братьев. Еще он помнил бревенчатые стены форта и человека в треуголке с золоченым кантом, который о чем-то разговаривал с его отцом и показывал ему древко обломанной стрелы. Кроме того, в памяти юноши остался пронзительный женский визг и размытые фигуры людей, врывающихся в окна и двери. Отблеск огня на поднятом топоре. На этом свеча его памяти погасла.

Также он весьма отчетливо запомнил — и однажды ночью поведал об этом Мэтью и остальным друзьям из приюта — тощего, как жердь, человека с черными зубами, который то и дело прикладывался к бутылке и кричал Джону: «Танцуй, танцуй, гаденыш! Танцуй, пока мы ужинаем, и улыбайся, не то я тебе улыбку ножом нарисую!»

Джон Файв танцевал в трактире и видел, как пляшет на стене его тень. А тощий собирал у гостей монеты и складывал их в глиняный горшок. Потом он напился вдрызг и, сыпля проклятиями, упал на вонючую койку в какой-то тесной комнатушке, а Джон заполз под койку и там заснул. В комнату ворвались двое и забили тощего дубинами до смерти. Когда его мозги брызнули на стены, а кровь потекла по полу, Джон подумал, что никогда не любил танцевать.

Вскоре после этого некий странствующий священник привел девятилетнего Джона в приют и оставил там под присмотром требовательного, но справедливого директора Стаунтона. Через два года Стаунтон отбыл вслед за мечтой — спасать души индейцев-язычников, — а его место занял Эбен Осли, прибывший по назначению из старой доброй Англии.

Стоя с Джоном Файвом у дверей кузницы и глядя, как город постепенно начинает входить в рабочий ритм нового дня, а его жители стремительно плывут по течениям своих жизней, словно рыбы в реке, Мэтью потупился и осторожно, взвешивая каждое слово, произнес:

— Когда мы виделись в последний раз, ты обещал подумать о моей просьбе. — Мэтью заглянул молодому человеку в глаза. Ответ читался в них легко, как в раскрытой книге, но не спросить он не мог: — Ты подумал?

— Подумал, — буркнул Джон.

— И?

Джон болезненно поморщился и опустил взгляд на костяшки своих кулаков, которыми он помахивал в воздухе — словно вел в ту минуту некий внутренний бой. Мэтью понимал, что так оно и есть, но вынужден был упорствовать:

— Мы с тобой прекрасно знаем, что нужно делать. — Ответа не последовало, и Мэтью копнул глубже: — Он решил, будто ему все сойдет с рук. Будто никому нет дела. Да-да, вчера я с ним встречался. Он каркал, как безумец, твердил, что у меня ничего нет, иначе я давно пошел бы к судье. Ты ведь знаешь, что они с главным констеблем регулярно играют в карты. Без доказательств у меня ничего не выйдет, Джон. Нужен человек, который осмелится все рассказать.

— Человек тебе нужен, — с легкой горечью в голосе произнес Джон.

— Майлс Ньюуэлл с женой переехали в Бостон, — напомнил Мэтью. — Вообще-то, он был готов дать показания и почти дал, но теперь его нет. Остался только ты.

Джон молчал, все еще стискивая кулаки и пряча глаза.

— Натан Спенсер в прошлом месяце повесился, — сказал Мэтью. — Двадцать лет ему было, а он так и не забыл…

— Про Натана я отлично знаю. Тоже на похороны ходил. И я часто его вспоминаю, ей-богу, он же сюда наведывался с разговорами, вот как ты. Скажи мне правду, Мэтью… — Он наконец обратил на него взор — одновременно исполненный страдания и жаркий, как пламя в кузнечном горне. — Кому прошлое покоя не давало — ему… или тебе?

— Нам обоим, — честно ответил Мэтью.

Джон тихо хмыкнул и вновь отвернулся:

— Мне его очень жалко. Он хотел забыть, жить дальше… да только ты ему не дал, верно?

— Я понятия не имел, что он хочет наложить на себя руки.

— А он, может, и не хотел, пока ты не начал его донимать. Никогда об этом не задумывался?

Мэтью, безусловно, задумывался, однако мысли эти упорно гнал: глядя утром в зеркало для бритья, он не мог признать, что именно его просьбы свидетельствовать против Эбена Осли перед судьей Пауэрсом и главным прокурором Джеймсом Байнсом привели к тому, что Натан решил перебросить веревку через балку на чердаке, а потом затянуть петлю у себя на шее.

— Натан был болен, — продолжал Джон Файв. — Душой слаб. А ты, раз такой умный, мог бы и догадаться.

— Вернуть его не под силу ни мне ни тебе, — ответил Мэтью совсем не тем тоном, каким хотелось: он будто решительно отказывался брать на себя ответственность. — Мы должны завершить нача…

— Мы? — сдвинул брови Джон; Мэтью знал, что его гневом не следует пренебрегать. — Кто это — мы? Я не говорил, что твои дела меня интересуют. Просто слушал твою болтовню, только и всего. Ты же у нас теперь такой важный, образованный и говоришь так складно! Да на одном красноречии далеко не уедешь.

Мэтью, как водится, решил взять почин на себя:

— Согласен. Хватит разговоров. Пора переходить к делу.

— О как! Пора и на мою шею петлю накинуть, да?

— Вовсе нет.

— А именно так оно и выйдет. Я вешаться не собираюсь, не думай. Но жизнь ты мне порушишь — и ради чего? — Джон Файв сделал глубокий вдох и мотнул головой, а потом заговорил тихо, почти безнадежно: — Осли прав. Всем плевать. А ежели ты вздумаешь на него наговаривать, никто тебе не поверит. Слишком много у него друзей. Слишком много денег он спустил за игорными столами, чтоб его теперь бросили за решетку или прогнали из города. Кредиторы не позволят. И даже если я все расскажу или кто другой расскажет, нас почтут за безумцев или одержимых, а то и… ну, не стану говорить, что со мной может статься.

— Если ты боишься за свою жизнь, судья Пауэрс…

— Все треплешь, треплешь языком, — сказал Джон Файв и грозно пошел на Мэтью (тот было решил, что давняя дружба двух приютских сирот может закончиться для него переломом челюсти), — а сам и слушать никого не желаешь. — Он вдруг прекратил наступление и бросил взгляд на улицу: мимо ходили джентльмены и дамы, проехала повозка, дети со смехом носились друг за дружкой, словно у них не жизнь, а сплошное веселье. — Я сделал Констанции предложение. Поженимся в сентябре.

Джон уже год как был влюблен в Констанцию Уэйд, — Мэтью это знал, но никогда не думал, что другу хватит смелости предложить ей руку и сердце. Она ведь была дочкой сурового проповедника в черных одеждах, Уильяма Уэйда: говаривали, даже птицы перестают петь, стоит ему обратить на них свой немигающий святой взор. Мэтью, бесспорно, обрадовался за Джона. Констанция была девушкой миловидной, с живым и бойким умом. Однако он понимал, что это означает для их дела.

Джон помолчал с минуту, и Мэтью тоже решил придержать язык. Наконец его друг молвил:

— Филип Кови. Беседовал с ним?

— Да. Получил решительный отказ.

— А Николас Робертсон? А Джон Гальт?

— К обоим я подходил — и не по разу. Оба отказались.

— Так чего ж ты ко мне прилип, Мэтью? Почему возвращаешься?

— Потому что я знаю, какая у тебя была судьба. Еще до Осли. Как индейцы на твою деревню напали, а новый хозяин по кабакам тебя таскал и заставлял плясать на потеху публике… Сколько ты снес унижений, бед и ужасов. Вот я и решил, что ты захочешь поквитаться. Отправить Осли туда, где ему и место.

На это Джон Файв ничего не ответил, и на лице его не отразилось никакого чувства.

Мэтью твердо произнес:

— Я думал, ты захочешь свершить правосудие.

Тут, к удивлению Мэтью, на лице Джона все же появился какой-то намек на чувство. То был призрак многозначительной улыбки или, если точнее, осознания.

— А в правосудии ли дело? Может, ты просто хочешь, чтобы я опять сплясал, только уже под твою дудку?

Мэтью раскрыл рот и хотел самым пылким образом возразить Джону, однако тот его остановил.

— Прошу, выслушай меня, Мэтью, и пойми, что я пытаюсь сказать, — тихо проговорил он. — Осли тебя ни разу пальцем не тронул, так? Ты был… слишком для него взрослый, верно? И вот по ночам ты что-то слышал, ну, крикнул кто-то пару раз — и все. А может, ты не на тот бок лег, вот тебе дурной сон и приснился. Или ты хотел вмешаться, но не мог и потому чувствовал себя ничтожным и слабым, а теперь задумал отыграться. Но ежели бы кому и захотелось поквитаться с Осли, так это мне, или Кови, или Робертсону. А мы не хотим. Мы просто хотим жить своей жизнью. — Джон умолк, чтобы до Мэтью лучше дошло. — Вот ты все про правосудие болтаешь. Оно, может, и хорошо, вершить правосудие, да только Фемида — она незрячая, верно? Так говорят?

— Примерно.

— То-то и оно. Если я или кто другой даст под присягой показания против Осли, вряд ли тот получит больше, чем старик Грудер. А скорее, и того не получит. Зубы всем заговорит иль откупится, не зря ведь с главным констеблем дружит. Ты сам посуди, Мэтью, что со мной станет, если я всем расскажу, как надо мной измывались? Мне жениться в сентябре! Понравится преподобному Уэйду такой зятек, как думаешь?

— Думаю, они с Констанцией оценят твою храбрость.

— Ха! — Джон едва не расхохотался ему в лицо. Взор его потух. — Нет у меня никакой храбрости.

— Значит, ты решил поставить на этом деле крест? — У Мэтью на лбу и затылке выступила испарина. Джон Файв был последней его надеждой. — Махнуть на все рукой? Окончательно?

— Да, — последовал решительный ответ. — Потому что мне еще пожить хочется, Мэтью. Жаль остальных, но я не могу им помочь. Зато я могу помочь себе. Разве это такой уж страшный грех?

Мэтью оторопел. Он опасался, что Джон Файв ему откажет, и в самом деле исход встречи был изначально предрешен, однако эти слова стали для него большим ударом. Мысли вертушками закрутились в голове. Если нет способа развязать язык давним жертвам Осли и никак нельзя проникнуть в приют, чтобы добыть показания у новых жертв, выходит, директор приюта выиграл и бой, и всю войну. А Мэтью с его твердой верой в силу и справедливость правосудия — пустозвон, медь звенящая и кимвал звучащий. Он приехал в Нью-Йорк из Фаунт-Ройала с одной-единственной целью — спланировать и довести до конца эту битву, а теперь…

— Всем сейчас нелегко, — сказал Джон Файв. — Нам ли с тобой не знать? Да только не нужно в это упираться, надо идти дальше. Если будешь крутить без конца в голове одно и то же, ничего хорошего, поди, не выйдет.

— Да, — зачем-то согласился Мэтью. Собственный голос доносился до него словно издалека.

— Надо тебе найти другую цель в жизни, получше этой, — не без тепла в голосе сказал Джон. — Ту, за которой есть будущее.

— Будущее… — эхом отозвался Мэтью. — А что, пожалуй, ты и прав…

Сам он при этом думал, что предал себя, всех приютских детей и даже память покойного судьи Вудворда предал. В ушах звучал его голос со смертного одра: «Я всегда тобой гордился. Всегда. Я понял это с самого начала. Когда увидел тебя… в сиротском приюте. То, как ты держался. В тебе было нечто… особенное… чему трудно дать определение. Но бесспорно особенное. Ты еще себя проявишь. Где-нибудь. Ты изменишь что-то важное… в чьей-нибудь жизни… просто потому, что ты такой есть».

— Мэтью?

«Я всегда тобой гордился».

— Мэтью?

До него наконец дошло: Джон что-то ему говорит, но что?.. Мэтью усилием воли вернулся в настоящее — вынырнул, подобно пловцу, на поверхность грязного омута.

— Да?..

— Я спросил, идешь ли ты на мероприятие. В пятницу.

— Мероприятие? — Ах да, расклеенные по городу объявления… — Какое?

— Ну, в церкви. Знаешь, Элизабет Мартин ведь на тебя глаз положила.

Мэтью рассеянно кивнул:

— Дочь сапожника… Ей же четырнадцать исполнилось?

— И что? Невеста она завидная, Мэтью, я бы на твоем месте нос-то не воротил.

— Да я и не ворочу. Просто… как-то я не расположен к общению.

— А кто сказал, что вам надо общаться? Я тебе про женитьбу толкую!

— Хм, вероятно, тебе стоит пересмотреть свои взгляды на брак.

— Ладно, как знаешь. Мне работать надо. — Джон направился было к кузнице, но вдруг замешкал и остановился в лучах солнца. — Можешь хоть до посинения биться башкой об стену, ежели хочешь, — сказал он. — Да только стене от этого никакого вреда. А тебе?..

— Не знаю, — последовал изможденный, раздавленный ответ.

— Надеюсь, скоро узнаешь и поймешь. Хорошего тебе дня, Мэтью.

— И тебе, Джон.

Джон Файв вернулся в кузницу, а Мэтью — в голове все еще стоял туман, вызванный не то разочарованием, не то ударом доски по голове, — вышел на Нью-стрит, а оттуда двинулся на север Уолл-стрит, к конторе судьи Вудворда в городской ратуше. Ему пришлось вновь пройти мимо позорного столба, к которому вполне заслуженно приковали Эбенезера Грудера (Мэтью по долгу службы довелось ознакомиться с материалами его дела).

Грудер был не один. Рядом с корзиной боеприпасов стоял стройный денди в бежевом сюртуке и треуголке в цвет. У него были светлые, почти белые волосы, собранные сзади бежевой лентой, и светло-коричневые башмаки из дорогой кожи; на левом плече лежал хлыст. Судя по наклону его головы, он с интересом разглядывал преданного общественному поруганию вора. Наконец он взял из корзины яблоко и без промедления метнул его в лицо Грудеру — с расстояния двенадцати футов, а то и больше. Яблоко угодило воришке в лоб и разлетелось на куски.

— Ах ты, тварь! — заорал Грудер, стискивая зажатые в колодки кулаки. — Паскуда! Грязный ублюдок!

Господин молча и деловито выбрал второе яблоко и запустил его Грудеру прямо в рот.

Видно, снаряд оказался покрепче первого: на сей раз преступник не стал сыпать проклятиями, а принялся сплевывать кровь из разбитой верхней губы.

Денди — не иначе как гренадер, судя по меткости, — взял третье яблоко, занес руку для нового броска (Грудер, тем временем обретя дар речи, вновь осыпал его непотребной бранью) и… вдруг застыл. Медленно повернул голову, увидел Мэтью. Лицо у господина было красивое, царственно-благородное и вместе с тем пугающее полным отсутствием каких-либо чувств. Открытой враждебности господин не проявлял, однако Мэтью почудилось, будто он заглянул в глаза скрутившейся в клубок змее, которую он — сверчок, присевший на соседний камень, — посмел слегка потревожить.

Незнакомец еще несколько секунд удерживал на Мэтью пристальный взгляд зеленых глаз, а потом вдруг (словно не увидев в Мэтью никакой угрозы и потому решив довести начатое до конца) развернулся и с холодной свирепостью залепил в окровавленный рот Грудера третье яблоко.

Тот страдальчески взвизгнул. Быть может, он умолял о помощи, да слов было не разобрать из-за сломанных зубов.

Мэтью сознавал, что не должен вмешиваться, не его это дело. В конце концов, судья Пауэрс приговорил преступника к позорному столбу — в дневные часы люди имеют полное право поступать с ним как заблагорассудится. Мэтью прошагал мимо — и очень быстро, ведь он опаздывал на службу. А все ж таки… чересчур жестоко обошелся с вором этот господин.

Он обернулся и увидел, что денди в бежевом стремительно переходит дорогу, удаляясь в противоположном направлении. Грудер затих, свесил голову, и кровь капала с его губ, собираясь в лужицу на мостовой. Руки он по-прежнему стискивал в кулаки и тут же разжимал, словно норовя ухватиться за воздух. В считаные минуты мухи облепят его рот.

Мэтью двинулся дальше. Человека в бежевом он видел впервые. Подобно многим, он, должно быть, недавно прибыл в Нью-Йорк на корабле или в экипаже. Что тут такого?

Однако… удовольствие, с каким он упражнялся в меткости, не давало Мэтью покоя. Безусловно, Грудер заслужил еще и не такого внимания, но… было в этом что-то недостойное, злое и непотребное.

Мэтью подошел к трехэтажному зданию ратуши из желтого песчаника, ступил за высокие деревянные двери, символизирующие государственную мощь, и поднялся по широкой лестнице на второй этаж. В конторе еще пахло свежим деревом и опилками. Он приблизился к третьей двери справа. Та была заперта, поскольку судья не прибыл на место, и Мэтью пришлось воспользоваться своими ключами. А заодно — собрать в кулак всю волю и отвлечься от мыслей о несправедливости, разочаровании и горечи. Впереди — долгий рабочий день на службе закона, а закон, как известно, начальник требовательный.

На часах с маятником было шестнадцать минут девятого, когда мировой судья Натаниел Пауэрс вошел в кабинет — единую просторную комнату с окном в свинцовом переплете, выходившим на северные просторы Бродвея и лесистые холмы за ними.

— Доброе утро, Мэтью, — сказал он, тут же, по своему обыкновению, снимая весьма помятую треуголку сизого цвета и серый полосатый сюртук, повидавший на своем веку больше штопок, чем иные нижние юбки. Одежду он, как всегда, аккуратно повесил на крючки у входа.

— Утро доброе, сэр! — привычно откликнулся Мэтью.

По правде говоря, он не работал, а мечтательно глазел в окно, отвернувшись от двух гроссбухов, пузырька хороших индийских чернил и двух гусиных перьев. Впрочем, заслышав в коридоре шаги и лязг дверной ручки, он проворно окунул перо в чернила и вернулся к переписыванию свежего дела Дуффи Боггса, обвиненного в краже свиней и приговоренного за сие деяние к двадцати пяти плетям и выжиганию буквы «В» на правой руке.

— А, письма уже готовы! — Пауэрс подошел к своему столу, который был вдвое больше стола Мэтью и помещался, в соответствии с должностью обладателя, посреди комнаты. Он взял в руки стопку из дюжины конвертов с красными сургучными печатями судейской конторы, адресованных самым разным получателям: от городских чиновников ниже этажом до коллеги-судьи за океаном. — Прекрасная работа, весьма аккуратная.

— Спасибо, — привычно ответил Мэтью на похвалу и вернулся к делу свинокрада.

Судья Пауэрс сел за стол и оказался таким образом прямо напротив своего секретаря.

— Какие на сегодня дела?

— В суде ничего. В час дня у вас встреча с судьей Доусом. И разумеется, вас ждут в три часа на обращении лорда Корнбери к жителям города.

— Как же, как же, — закивал судья.

Лицо у него было добродушное, невзирая на глубокие морщины и омраченный заботами лоб. Шестидесятичетырехлетний судья был женат и имел троих детей: взрослую дочь, уже замужнюю, и двоих сыновей, которые не пожелали иметь никакого отношения к судопроизводству и стали портовыми рабочими (хотя один уже дослужился до бригадира). И вот же чудно́, получали эти сыновья куда больше, чем их отец, ибо жалованье у госслужащих было кот наплакал. Каштановые волосы Пауэрса поседели на висках от усталости, нос казался совершенно прямым и несгибаемым, под стать его принципам, а глазам, некогда по-орлиному зорким, время от времени требовались очки. В юности он превосходно играл в теннис, был чемпионом Кембриджского университета и теперь частенько признавался, что тоскует по крикам и гвалту толпы на трибунах. Мэтью порой живо представлял себе того подтянутого, гибкого и красивого спортсмена, упивающегося ликованием публики. Быть может, в своих безмолвных грезах судья Пауэрс по сей день вспоминал ту пору, когда его еще не беспокоили скрип в коленях и боли в спине, сгорбившейся под гнетом судейского долга.

— Эдвард Хайд его зовут, — сказал Пауэрс, решив, что за молчанием Мэтью кроется интерес к новому губернатору. — Третий граф Кларендон. Учился в Оксфорде, служил в королевском драгунском полку, в парламенте был тори. Мой источник также сообщает, что он сделал кое-какие любопытные наблюдения относительно нашего города.

— Так вы уже знакомы?

— Я? Нет, мне пока не оказали такой чести. А те, кому ее оказали, включая главного констебля Лиллехорна, об этом не распространяются и остальных держат в неведении. — Судья принялся листать аккуратную, заботливо приготовленную секретарем стопку бумаг, требующих его внимания (заодно Мэтью очинил перья и собрал с полок своды законов, необходимые для рассмотрения грядущих дел). — Завтра, значит, мы ждем вдову Маклерой?

— Да, сэр.

— Дама утверждает, что Барнеби Ширз украл ее постельное белье?

— После чего продал и на вырученные деньги купил себе мула.

— Что ж, его-то пожитков и на осла б не хватило, — протянул Пауэрс. — Диву даюсь, как эти люди до сих пор друг друга не переубивали…

— Полагаю, им это стоило больших усилий, сэр.

Вдова Маклерой весила под триста фунтов, а Ширз был худой, как жердь, — мог бы при желании протиснуться сквозь прутья тюремной камеры, куда его поместили до выяснения обстоятельств.

— Стало быть, в пятницу? — вопросил судья, просматривая свои заметки.

— Последнее слушание по делу Джорджа Нокса назначено на пятницу, девять часов утра.

Пауэрс нашел какие-то свои записи касательно этого дела и некоторое время их изучал. Речь шла о стычке между двумя не поделившими территорию мельниками. Джордж Нокс, находясь в изрядном подпитии, ударил Клемента Стэнфорда бутылкой эля по голове, чем вызвал сумятицу и кровопролитие в трактире «Красный бык», а также за его пределами: друзья и сторонники мукомолов вывалились на Дюк-стрит и устроили там рукопашную.

— Все же этот город не устает меня удивлять, — тихо произнес судья, высказывая свое мнение о происшествии, — проститутки здесь дают уроки кройки и шитья женам священников, пираты консультируют кораблестроителей по вопросам морского ремесла, христиане и иудеи прогуливаются бок о бок в воскресный день, индейцы играют в кости с колонистами… но стоит представителям одной профессии не поделить серебряную монету, как непременно хлынет кровь. — Он отложил бумаги и нахмурился. — Тебя от этого не мутит?

— Простите, сэр? — Мэтью оторвался от своей писанины. Вопрос судьи застал его врасплох.

— Мутит, — повторил Пауэрс. — Дурно становится. Как подумаешь о людской мелочности, о бесконечном сутяжничестве…

— Э-э… — Мэтью окончательно растерялся. — Я не…

— А, ладно! — Пауэрс махнул рукой. — Ты еще совсем юнец, а я — старый брюзга. Однако тебя ждет та же участь, если поработаешь с мое на судебном поприще.

— Я надеюсь не только поработать, но и значительно продвинуться в своем деле.

— Да что ты? Полжизни переписывать протоколы заседаний, копаться в бумажках, писать за меня письма? Чтобы однажды стать мировым судьей, как я? Ах да, сперва тебе придется отучиться в Англии, а знаешь, сколько это стоит?

— Да, сэр, знаю. Я коплю деньги и…

— На это уйдут годы, — перебил судья, пристально глядя в глаза Мэтью. — И не забывай, что в нашем деле нужны связи. Связи в обществе, в церкви. Разве Айзек тебе не рассказывал?

— Он… говорил, что мне нужно набраться опыта… и что рано или поздно, конечно, я должен получить образование…

— Не сомневаюсь, что из тебя выйдет прекрасный студент и замечательный судья, если ты все же изберешь эту стезю. Но когда ты собирался подавать документы в университет?

Мэтью испытал чувство, которое он впоследствии — ввиду пылкого увлечения шахматами — назвал бы «умственным шахом». Будто заслышав сквозь сон далекий набат, он понял: со дня кончины Айзека Вудворда проходили дни, недели и месяцы. Время странно свертывалось, как кровь, сочащаяся из раны. Однако неторопливость этой струйки была мнимой, Мэтью на самом деле терял драгоценные дни весьма важной поры своей жизни. Он осознал также (не без острого ножевого удара горечи под дых), что слепым желанием привлечь Эбена Осли к справедливости он лишает себя будущего.

Он замер неподвижно, занеся перо над аккуратными строчками; тихое тиканье часов в углу вдруг стало невыносимо громким.

Молчал и Пауэрс. Он продолжал разглядывать Мэтью, видя смятение — даже испуг, быть может, — на его лице. Наконец все исчезло, сменившись выражением собранности и напускного спокойствия. Пауэрс сложил руки на груди и тактично опустил взгляд.

— Полагаю, — произнес он, — Айзек посылал тебя ко мне на короткое время. От силы на год. Вероятно, он думал, что платить здесь будут лучше и впоследствии ты уедешь на учебу в Англию. Это по-прежнему возможно, Мэтью, однако считаю своим долгом предупредить, что в университете тебя вряд ли встретят с распростертыми объятьями — юношу без роду и племени, родившегося за океаном и выросшего в сиротском приюте… Не могу обещать, что твое заявление вообще рассмотрят, даже с моим рекомендательным письмом. — Он сдвинул брови. — Да пусть хоть все мировые судьи колоний поют тебе оды, в Старом Свете слишком много зажиточных семей, которые только и мечтают, чтобы их сыновья стали адвокатами. Не мировыми судьями в Америке, как ты понимаешь, а настоящими адвокатами в Англии. Подвизаться на службе общества отнюдь не так прибыльно, как иметь частную адвокатскую практику.

Мэтью наконец обрел дар речи и сдавленно спросил:

— Что же мне делать?

Пауэрс не ответил: он явно погрузился в размышления. Взор его блуждал, ум вертел какую-то мысль, поворачивая ее под всеми возможными углами.

Мэтью терпеливо ждал; хотелось отпроситься домой и потратить оставшуюся наличность на пару-тройку кружек «староадмиральского» эля, но что толку в пьяном бегстве от действительности?

— Ты по-прежнему можешь поехать в Англию, — наконец молвил судья. — Приплатишь немного капитану, остальное прямо на борту отработаешь. Тут я могу поспособствовать… В Лондоне устроишься писарем в юридическую контору, и, глядишь, по прошествии времени какой-нибудь влиятельный господин — имеющий больше веса в обществе, чем я, — пожелает отправить тебя на учебу в достойный университет. Если ты сам, конечно, этого хочешь.

— Разумеется, хочу! Как же иначе?

— Видишь ли… Тебя может ждать кое-что получше, — молвил Пауэрс.

— Получше? — недоуменно переспросил Мэтью. — Да что же может быть лучше?.. — Тут он опомнился: — Простите… сэр.

— Другое будущее. Не надоело тебе возиться со свинокрадами и дерущимися на улицах головорезами? Право слово, погляди на наши последние дела, Мэтью! Хоть одно из них кажется тебе примечательным?

Мэтью замешкался. По правде говоря, почти все последние дела были связаны с воровством и прочими мелкими преступлениями вроде умышленной порчи имущества или клеветы. Лишь два происшествия по-настоящему заняли его ум: убийство попрошайки в том году, когда Мэтью только приехал в Нью-Йорк, и дело о пугале-убийце на ферме Криспина в минувшем октябре. Все остальное, как ему теперь казалось, было лишь упражнением в снохождении.

— Вот и я говорю, — продолжал Пауэрс. — Ничего интересного, сплошь мелкие заурядные проявления людской злокозненности, беспечности и глупости, не находишь?

— Да, но… разве не с этим вынуждены сталкиваться все, кто служит закону?

— Правильно, таковы издержки любого труда во благо общества. Я лишь спрашиваю тебя, Мэтью, действительно ли ты хочешь посвятить жизнь этой — как бы лучше выразиться — прозе жизни?

— Вас ведь судьба не обделила, верно, сэр?

Судья рассеянно улыбнулся и оправил потрепанный манжет сорочки:

— «Не обделила» — это громко сказано, однако не будем об этом. Да, я вполне счастлив на своем поприще. Или, лучше сказать, не жалуюсь. Но доволен ли я, интересно ли мне живется? Не сказал бы. Видишь ли, я не по своей воле встал на этот путь, Мэтью. В Лондоне я умудрился нажить себе влиятельных врагов и не успел глазом моргнуть, как меня уже сместили. Оставалось только вместе с семьей отправиться морем на Барбадос или в Нью-Йорк. Словом, в ту пору я сделал все, что было в моих силах, но теперь… — Он не договорил.

Мэтью решил, что Пауэрс высказал не все, что хотел.

— Но теперь?.. — осторожно спросил он.

Судья молча почесывал подбородок, обдумывая следующие слова. Наконец он встал, подошел к окну, оперся на раму и выглянул на улицу. Мэтью развернулся на стуле, чтобы не выпускать Пауэрса из виду.

— В конце сентября я покидаю свой пост, — объявил судья. — А заодно и Нью-Йорк. Вот о чем мы будем беседовать сегодня с судьей Доусом… хотя он пока об этом не знает. Тебе я сообщил первому.

— Покидаете пост?.. — Весть оказалась для Мэтью совершенно неожиданной. Он мог придумать лишь одно объяснение: перемены требуются Пауэрсу, чтобы поправить здоровье. — Вы заболели, сэр?

— Нет, что ты! Напротив, в последнее время я чувствую необычайный прилив сил. Да и решение принято всего несколько дней назад. Я ничего от тебя не скрывал, Мэтью. — Он отвернулся от окна и обратил все свое внимание на молодого человека. Солнечный ореол стоял у него над плечами и головой. — Помнишь, я иногда упоминал в разговоре своего старшего брата Дарема?

— Да, сэр.

— Я говорил, что он агроном? И что он ведает делами табачной плантации лорда Кента в колонии Каролина?

Мэтью кивнул.

— Дарем просит моей помощи, хочет поручить мне управление и целиком посвятить себя агрономическим аспектам… Лорд Кент скупает все новые земли, и работы там невпроворот. Юрист тоже нужен — заключать контракты с поставщиками и прочее. А жалованье в три раза больше здешнего.

— Понятно, — откликнулся Мэтью.

— Джудит, конечно, всецело за, — продолжал судья. — Местные знатные особы — ведьмы старые — никогда не принимали ее с распростертыми объятьями. А там, рядом с плантацией, образовался процветающий городок, и Дарем возлагает на него большие надежды. Мальчикам я пока не говорил. Надеюсь, Роджер поедет с нами, но Уоррен, верно, останется, больно уж важная у него работа. У Абигейл давно своя семья… Бесспорно, я буду скучать по внукам, однако моего решения это не изменит.

— Понимаю, — ответил Мэтью. Плечи его ссутулились. Уж не эту ли беду учуяла от него Сесилия нынче утром? Вечером, как ни крути, придется выпить…

— Это еще не все! — жизнерадостно воскликнул Пауэрс, так что Мэтью невольно выпрямился: не сулит ли тон начальника новые дурные вести? — Ты ведь не думал, что я брошу тебя на произвол судьбы? Конечно, я и о тебе позаботился. Скажи, хочешь ли ты быть письмоводителем при новом судье?

«А у меня есть выбор?» — подумал Мэтью, но вслух так не сказал.

— Если да, то нет ничего проще. И Доус, и Макфини с руками тебя оторвут. Но сперва позволь рассказать, где я побывал сегодня утром.

— Сэр?.. — Мэтью окончательно растерялся.

— Где я побывал, — повторил судья таким тоном, словно пытался донести мысль до умственно отсталого, — или — что важнее — с кем я встречался. Минувшим вечером ко мне явился посыльный: некая миссис Кэтрин Герральд желает видеть меня в гостинице «Док-хаус» для важного разговора. У нас, мол, есть общие враги, и дело не терпит отлагательств. Сегодня утром я к ней наведался. Увы, от меня ей проку никакого, однако я поспешил сообщить миссис Герральд, что нужный человек — сиречь ты — явится к ней завтра же, в час дня.

— Я?.. — Мэтью невольно подумал, что у судьи, похоже, не все в порядке на чердаке. — Но почему?

— Потому… — Пауэрс умолк и, видно, передумал объяснять. — Потому. Больше пока ничего не скажу. Завтра в десять придет вдова Маклерой, верно? Значит, ты успеешь как следует подкрепиться, а потом отправишься прямиком в «Док-хаус».

— Сэр… Мне бы все-таки знать, о чем пойдет разговор. Право слово, я благодарен вам за любое содействие, но… кто такая миссис Кэтрин Герральд?

— Предпринимательница, — последовал ответ, — задумавшая один любопытный прожект. Ну все, довольно расспросов, уйми любопытство. Если закончишь работу до полудня, свожу тебя в харчевню Салли Алмонд — при условии, что закажешь бараний бульон с сухарями. — С этими словами Пауэрс вернулся к столу и начал готовить заметки к завтрашнему допросу.

Мэтью глядел ему в спину и недоумевал, что за безумная напасть одолела нынче весь город.

— Сэр?.. — попытался он вновь, однако судья лишь раздраженно отмахнулся, давая понять, что тема загадочной миссис Герральд закрыта.

В конце концов Мэтью пришлось обуздать свое любопытство, ибо подкормить его оказалось более нечем. Он окунул перо в чернильницу и вновь занес его над бумагой, решив, что все-таки закончить с работой до полудня необходимо, ибо пропустить блюдо дня в закусочной Салли Алмонд — сущее преступление.

Чем меньше времени оставалось до прибытия лорда Корнбери, тем плотнее набивался зал ратуши: сперва стало людно, затем тесно, а потом горожане вовсе перестали помещаться. Мэтью, заблаговременно занявший место в третьем ряду между судьей Пауэрсом и сахароторговцем Соломоном Талли, наблюдал за этим столпотворением с большим интересом. По сливочно-желтым сосновым половицам двигались как знаменитые, так и скандально известные персонажи Нью-Йорка. Всех их щедро омывал золотистый солнечный свет, лившийся сквозь высокие окна: казалось, ратуша вздумала посоперничать с церковью Троицы по части благосклонного принятия добрых и злых, красивых и безобразных.

Вышагивали, расталкивая чернь и грохоча каблуками по полу, видные коммерсанты города. Фланировали владельцы лавок и складов, стараясь подыскать себе местечко поближе к богачам. Шли адвокаты и врачи, работая локтями и всем видом демонстрируя, что и они заслуживают право на признание и место под солнцем. Топали мельники и хозяева трактиров, капитаны и ремесленники, подметальщики, штопальщики и пекари, сапожники, портные и цирюльники, толкающие и толкаемые, — словом, сплошной поток лился в зал, где люди утрамбовывались на скамьи и забивали проходы, а позади них плотный людской сгусток стоял в дверях и на мостовой, и шевельнуться в этом сгустке было не легче, чем Эбенезеру Грудеру на позорном столбе. Мэтью показалось, что все эти персонажи сходили в обеденный перерыв домой и извлекли из шкафов и сундуков свои лучшие павлиньи перья, дабы ярче выделяться среди толпы таких же павлинов, в толкотне красочных сюртуков, модных бриджей, сорочек с кружевными манжетами и жабо, камзолов всех оттенков от ультрамарина до пьяного бордо и треуголок не только черных, но и красных, синих, ядовито-желтых, расшитых камзолов и чулок, башмаков на толстой пробковой подошве, от которых господа среднего роста делались высокими, а высокие — едва не падали с ног, тростей из ясеня, каштана или черного дерева с золотыми или серебряными набалдашниками, а также иных отчаянно модных аксессуаров — якобы неотъемлемых принадлежностей всякого уважающего себя джентльмена.

То был сущий карнавал. Хохот и приветственные крики горожан, слышные, несомненно, даже в Филадельфии, роднили ратушу с пятничным трактиром, и тем более злачной становилась атмосфера, чем больше в зале закуривалось трубок и недавно завезенных черных кубинских сигар толщиной с кулак. Вскоре дым уже вовсю клубился в лучах солнца, и рабы с широкими холщовыми веерами, которых поставили по углам, дабы охлаждать воздух, едва справлялись со своими обязанностями.

— Ну как, хороша? — спросил Соломон Талли.

Когда Мэтью и судья Пауэрс обратили на него внимание, он широко улыбнулся, демонстрируя им новенькую белоснежную вставную челюсть.

— Очень хороша, — отозвался судья. — И несомненно, стоит целое состояние.

— Разумеется! Иначе какой же в ней смысл?

Талли был грузный, компанейский господин лет пятидесяти, с морщинистым лицом и пухлыми щеками, сияющими здоровым румянцем. Он тоже сегодня больше походил на манекен модистки, нежели на живого человека: светло-голубой сюртук, треуголка, камзол в сине-зеленую полоску. Из оттопыренного кармана свисала цепочка купленных в Лондоне часов.

— Полагаю, никакого, — ответил Пауэрс, дабы поддержать разговор. Впрочем, и Мэтью, и судья прекрасно знали: при всем своем компанейском настрое и добросердечии мистер Талли очень скоро перейдет от разговоров к откровенному бахвальству.

— Мне только лучшее подавай! — воскликнул Талли, оправдывая ожидания собеседников. — Я им сказал: за ценой не постою, сделайте мне самые лучшие зубы. Слоновая кость прямиком из Африки, а вся оснастка, пружины — из Цюриха.

— Понятно. — Глаза у судьи начали слезиться от табачного дыма.

— Выглядят очень дорого, — подхватил Мэтью. — Богато, я бы сказал.

Следовало признать, что вставная челюсть заметно укрепила лицо Талли, которое начинало вваливаться в области рта по причине того, что его собственные, Богом данные зубы скоропостижно сгнили. Сахароторговец всего два дня как вернулся из Англии и не без гордости выставлял напоказ свою ослепительную обновку.

— Богато, вот именно! — Талли улыбнулся еще шире (кажется, даже пружинка дзинькнула). — И качество первосортное, уверяю вас, молодой человек! У меня все первосортное, не вижу смысла распыляться на второсортные вещи. Да и приладили мне челюсть отменно, хотите взглянуть? — Он начал было склонять голову набок и разевать рот, чтобы Мэтью мог самолично убедиться в его правоте, однако, к счастью, в этот момент по проходу пошла одна небезызвестная дама. Мужчины расступились перед ней, точно воды Красного моря пред Моисеем, и Талли повернулся посмотреть, чем вызвано внезапное затишье толпы.

Мадам Полли Блоссом, подобно Красному морю, являла собой поистине природную стихию. То была высокая и красивая женщина лет тридцати, с массивным волевым подбородком и ясными голубыми глазами, видевшими насквозь любого мужчину — и его кошелек, разумеется. На ней была ярко-желтая шляпка, завязанная под подбородком синими лентами, и в руке она несла сложенный зонтик от солнца. Серебристо-голубое платье-мантуя было, по ее обыкновению, расшито цветами ярких и приглушенных оттенков: лимонно-желтого, зеленого, розового. Она всегда одевается элегантно, подумал Мэтью, только черные ботики с металлическими мысками не вяжутся с остальным обликом. Народ судачил, будто этими ботиками она может так пнуть пьяного клиента под зад, что тот без всякого парома окажется на острове Ричмонд.

Под пыханье трубок вся публика, смолкнув, наблюдала за шествием Полли Блоссом: та прошла ко второму ряду на правой стороне зала и уставилась на господ, занимавших скамью. Те молча отвели глаза в сторону либо потупились. Леди Блоссом терпеливо ждала, и хотя Мэтью не видел ее красивого лица, было совершенно ясно, что оно посуровело. Наконец со скамьи поднялся юный Роберт Деверик, юноша лет восемнадцати, желавший, по всей видимости, показать публике, что галантность еще не вышла из моды и ее надлежит проявлять по отношению к любой даме в любой ситуации. В тот же миг Деверик-старший схватил сына за руку и злобно на него зыркнул, — будь его взгляд пистолетом, он вышиб бы юнцу мозги. Тут же по залу понесся шепоток, переросший местами в неприятное хихиканье. Юноша — светлоликий, умытый и причесанный, в полосатом черном сюртуке с жилетом, как у отца, — несколько мгновений разрывался между благородными помыслами и уважением к старшим. Однако стоило Деверику прошипеть: «Сядь!» — как решение было принято. Роберт потупил взор, щеки его заалели, что угли в печке, и он вернулся на свое место — во власть родителя.

Тут же на сцену вышел новый герой. В четвертом ряду поднялся хозяин трактира «Рысь да галоп», дюжий седобородый Феликс Садбери в заношенном коричневом сюртуке. Он услужливо показал рукой на свое место, предлагая даме в затруднительном положении обрести пристанище между среброделом Израилом Брандиром и сыном портного Ефремом Аулзом (последний был приятелем Мэтью: не раз по четвергам в «Галопе» они схлестывались в поединке за шахматной доской). Какой-то наглец громко зааплодировал, когда Садбери вышел в проход, а вышеупомянутая дама заняла его место; потом еще несколько человек загоготали, но мигом умолкли, поскольку Деверик-старший принялся обводить ледяным серым взором публику — ни дать ни взять боевой фрегат, наводящий на врага бортовые орудия.

— Ну и зрелище! Каково, а? — Соломон Талли пихнул Мэтью в бок. В зале вновь поднялся гул разговоров, полотняные веера принялись разгонять синий дым. — Вошла с таким видом, будто она тут хозяйка, да еще уселась аккурат под носом у преподобного Уэйда! Вы это видели?

Мэтью убедился, что гранд-дама Манхэттена — вполне способная купить ратушу на те деньги, что зарабатывали ее голу́бки, — действительно уселась прямо перед сухощавым и суровым Уильямом Уэйдом в черном сюртуке и треуголке. Тот, впрочем, невозмутимо смотрел сквозь голову мисс Блоссом, будто вовсе ее не замечал. Еще Мэтью обратил внимание, что Джон Файв — надевший по случаю собрания простой серый сюртук — сидит рядом со своим будущим тестем. Что бы там ни говорили о суровом и угрюмом характере преподобного Уэйда, человек он справедливый, подумал Мэтью. Вероятно, ему очень непросто было решиться на такой шаг — выдать дочь за юношу, который ничего не помнит о своем детстве, кроме жестокостей, насилия и невзгод. Видно, вера для священника не пустой звук, и поступает он в высшей степени по-христиански: дает Джону Файву шанс.

Еще кое-что привлекло внимание Мэтью, отчего внутри мгновенно все сжалось. Через три ряда от Джона Файва и преподобного Уэйда сидел Эбен Осли, разряженный, как арбуз, в зеленый сюртук и ярко-красный бархатный камзол. По торжественному случаю Осли нацепил высокий белый парик с ниспадающими на плечи буклями, какой обыкновенно надевали на слушания судьи. Директор приюта решил сесть среди молодых адвокатов — Джоплина Полларда, Эндрю Кипперинга и Брайана Фицджеральда, — как бы давая понять Мэтью и всем заинтересованным лицам, что находится под защитой закона во всей его глупости и слепоте. Он не осмеливался взглянуть на Мэтью, однако лицемерно улыбался и оживленно беседовал с престарелым, но весьма уважаемым врачом-голландцем Артемисом Вандерброкеном, сидевшим перед ним.

— Пардон, пардон, — забормотал кто-то, перегибаясь через ряд и обращаясь к судье Пауэрсу. — Сэр, можно вас на минутку?

— Да, Мармадьюк, в чем дело?

— Я тут гадаю, сэр… — молвил Мармадьюк Григсби. У него было круглое лицо и очки на носу, а на лысой макушке торчал, подобно перышку на шляпе, единственный белый клок волос. Над большими голубыми глазами прыгали и дергались кустистые белые брови, свидетельствовавшие весьма недвусмысленно, что печатнику крайне неловко перед судьей. — Нет ли каких-нибудь новых подвижек по делу Масочника?

— Говорите тише, пожалуйста, — попросил его Пауэрс.

Впрочем, напрасно: вокруг стоял такой гвалт, что все равно никто не услышал бы.

— Да-да, конечно… Так у вас есть какие-нибудь версии?

— Версия только одна. Джулиуса Годвина убил маньяк.

— Разумеется, сэр. — По натянутой улыбочке Григсби, не обнажавшей зубов, Мэтью понял, что с печатником такой номер не пройдет. — Позвольте уточнить, как вы думаете: сей предполагаемый маньяк уже покинул наш славный город?

— Сложно ска… — Пауэрс резко умолк, будто прикусил язык. — Послушайте, Марми, это, что ли, для вашей листовки?

— Попрошу, сэр! Не листовка, а издание, — поправил его Григсби. — Скромное, но авторитетное. И жизненно необходимое для культурного и общественного благополучия горожан.

— Ага, я давеча видел номерок! — вмешался Соломон Талли. — Называется «Клоп», не так ли?

— Последний выпуск действительно так назывался, мистер Талли. Но в следующий раз я подумываю назвать свое детище «Уховерткой». Уховертка ведь пробирается в самую глубь и впивается так, что не оторвешь.

— Неужели будет еще один номер? — с явным недовольством спросил судья.

— Разумеется, сэр! Лишь бы чернила не пересохли да перо не сломалось. Надеюсь, Мэтью мне поможет с набором, как в прошлый раз…

— Что-что? — Пауэрс разгневанно уставился на Мэтью. — Сколько у вас работ, молодой человек?

— Это небольшая подработка, только и всего… — кротко выдавил секретарь.

— Хм… И сколько раз на следующий день после таких подработок у вас дрогнуло перо?

— О, не волнуйтесь, Мэтью кого хочешь упашет, — ответил Григсби и вновь улыбнулся. Впрочем, улыбка его быстро померкла под суровым судейским взором. — Э-э… я лишь хотел сказать, что он очень трудолюбивый и обстоятельный юно…

— Не важно. Григсби, вы хоть понимаете, что своей газетенкой сеете среди горожан страх? Да вас впору засудить за нагнетание паники!

— Не наблюдаю среди горожан никакой паники, сэр, — гнул свое печатник, шестидесятидвухлетний круглый коротышка в дешевом и скверно сидящем сюртуке цвета грязи (или, если выразиться помягче, цвета доброй землицы после щедрого дождя).

Казалось, все в нем было неладно, все некстати: слишком крупные кисти для коротеньких рук, руки — слишком коротки для массивных плеч, плечи — слишком широки для узкой впалой груди над круглым пузом, и так вплоть до щуплых ножек, обутых в туфли с чересчур большими пряжками. Лицо его было столь же нескладным: в зависимости от освещения в глаза бросалась то морщинистая глыба лба, то мясистый нос, испещренный красными венками (верное свидетельство чрезмерной любви к рому), то, с южной оконечности, тяжеленный подбородок, рассеченный посреди глубокой пропастью. Пожалуй, грозный его лоб стоило отметить отдельно: однажды Григсби продемонстрировал Мэтью, как без труда колет об него грецкие орехи. Ходил он переваливаясь слева направо — словно ведя бесконечную борьбу с силой земного притяжения. Из ушей и ноздрей Григсби торчали белоснежные локоны, а между зубами зияли такие щербины, что его собеседников то и дело окатывало слюной с ног до головы, особенно когда он произносил слова, богатые на свистящие звуки. Человека непосвященного могли не на шутку встревожить нервные тики печатника: он то и дело дергал бровями, внезапно закатывал глаза, будто черти играли в мяч у него на голове, и имел еще одно крайне досадное обыкновение (тут уж Господь сыграл с ним поистине злую шутку) — с шумом, подобным низкому раскату китайского гонга, ни с того ни с сего выпускать ветры.

Однако, когда Мармадьюку Григсби приходилось отстаивать свое мнение, несчастная тварь вдруг превращалась в ладного и самонадеянного джентльмена. Вот и сейчас Мэтью стал свидетелем подобной метаморфозы. Григсби прохладно глядел сквозь очки на судью Пауэрса. Казалось, печатник был не вполне собой, покуда ему не бросали вызов. Когда же это случалось, странное соединенье черт великана и карлика вдруг обретало суть и облик государственного мужа.

— Считаю своим долгом доносить до горожан последние новости, сэр, — ответил Григсби тоном не мягким и не жестким, а, как сказал бы Хайрам Стокли про добротный горшок, хорошо пропеченным. — Горожане имеют право их получать.

Судья не был бы судьей, если б не умел отстоять свою точку зрения.

— Вы действительно считаете новостями эти враки про… Масочника, будь он неладен?

— Я своими глазами видел тело Годвина, сэр. И не я один обратил внимание на то, как его изрезали. Эштон Маккаггерс тоже озадачен. Кстати, он первым об этом заговорил.

— Ваш Маккаггерс — круглый идиот, как я погляжу!

— Может быть, может быть, — сказал Григсби. — Однако главный констебль Лиллехорн назначил его судебным медиком и наделил полномочием осматривать трупы. Вы ведь не считаете его непригодным для такой работы?

— Это все потом окажется в вашей газетенке, правильно я понимаю? Если так, то все вопросы к главному констеблю. — На этих словах Пауэрс нахмурился, ибо не считал себя обладателем скверного характера и не желал быть в этом уличенным. — Марми, — примирительно сказал он, — меня волнует не ваше издание. Конечно, рано или поздно у нас должна появиться достойная газета, и, вероятно, вы как нельзя лучше подходите на роль ее издателя. Однако мне не нравится это обращение к низменным чувствам читателей. Мы надеялись, что здесь подобного не будет, что такого рода приемчики — удел лондонской «Газетт». Вы не представляете, какой вред недостоверные, спекулятивные статейки могут нанести благосостоянию города.

Лондону они особого вреда не нанесли, едва не вырвалось у Мэтью, однако он вовремя вспомнил, что в таких случаях мудрее смолчать. Все приходившие из-за океана выпуски «Газетт» он зачитывал до дыр.

— Я лишь написал об обстоятельствах убийства доктора Годвина, сэр, — парировал Григсби. — О тех, что нам известны.

— Нет, вы зачем-то выдумали этого Масочника. Положим, выдумал его действительно Маккаггерс, но статью-то напечатал не он! Место подобных слухов, сеющих панику среди народа, — в мире фантазий. Также хочу добавить, что если в будущем вам надлежит пересмотреть список достойных доверия источников, то в настоящий момент ваша первая задача — обуздать свое буйное воображение.

Григсби открыл было рот, однако замешкался — не то сраженный могучими доводами судьи, не то передумавши портить дружеские отношения.

— Ваша точка зрения мне понятна, — только и сказал он.

— Ужасное происшествие, ужасное, — вставил Соломон Талли. — Джулиус был прекрасный человек и отменный врач, когда не пил. Знаете, ведь именно он мне присоветовал, где зубы сделать. Когда я узнал, что его убили, ушам своим не поверил!

— У каждого из нас найдется доброе слово о докторе Годвине, — согласился печатник. — Не могу представить, чтобы у него были враги.

— Тут маньяк потрудился, не иначе, — сказал Пауэрс. — Какой-то несчастный прибыл на корабле и прошелся по городу… С той ночи уже две недели минуло. Стало быть, он уехал. Мы с главным констеблем оба так считаем.

— Как-то чудно́, не находите? — Григсби приподнял бровищи, что казалось поистине геркулесовым подвигом.

— Не понял?

— Чудно́, — повторил печатник. — Сразу по нескольким пунктам. Во-первых, уж больно много денег оказалось в кошеле Годвина. А сам кошель так и остался лежать в кармане сюртука. Нетронутый. Понимаете, куда я клоню?

— Это еще раз подтверждает, что врача убил маньяк, — сказал Пауэрс. — Либо кто-то спугнул убийцу, прежде чем тот успел выудить кошель, — если мотивом преступника все же было ограбление.

— Маньяк-грабитель, значит? — спросил Григсби, и Мэтью прямо увидел, как тот мысленно занес перо над бумагой.

— Нет-нет, я лишь строю догадки. И повторюсь перед свидетелями: не вздумайте поминать мое имя в этом своем «Клопе»… или «Уховертке», или как бишь вы назовете свою газету. Ну, садитесь, садитесь, олдермены идут!

В противоположном конце зала открылась служебная дверь, и вошли пять олдерменов — представители пяти городских округов. Они сели за длинный дубовый стол, по которому имели обыкновение стучать кулаками в ходе жарких споров. Следом свои места заняли десяток писцов и секретарей. Как и замершая в ожидании публика, олдермены и писцы были разодеты в пух и прах — иные из нарядов, по всей вероятности, пролежали в сундуках со времен падения Стены. Мэтью заметил, что у мистера Конрадта, ведавшего Северным округом, крайне больной и серый вид. Впрочем, старик почти всегда имел подобный вид, равно как и олдермен от Портового округа, мистер Уиттакер, с запавшими глазами и бледным, совершенно обескровленным лицом. У одного из писцов нервно дергалась рука, вследствие чего он по неосторожности уронил на пол стопку бумаг. Мэтью начал гадать, в чем может быть дело.

Наконец на трибуну оратора рядом со столом поднялся глашатай и, набрав в легкие побольше воздуха, завопил:

— Слушайте, слушайте!.. — Тут его голос дрогнул, он гулко откашлялся, будто продули фагот, и начал заново: — Слушайте, слушайте! Всем встать перед досточтимым Эдвардом Хайдом, лордом Корнбери, губернатором королевской колонии Нью-Йорк!

Глашатай покинул трибуну, и все собравшиеся встали. Однако в дверях, шелестя кружевами и перьями, возник отнюдь не лорд Корнбери, а — к ужасу и возмущению публики — одна из блудниц Полли Блоссом, задумавшая, верно, своим появлением оскорбить сие торжественное собрание.

Мэтью обмер, как и все остальные. Разряженная потаскуха в платье с желтыми лентами и лимонной шляпке с пышным фонтаном павлиньих перьев наверху (в сравнении с ней даже владелица публичного дома выглядела нищенкой) прошествовала мимо олдерменов с таким видом, словно она тут хозяйка, черт побери (как сказал бы Соломон Талли, если б не потерял дар речи). На руках у нее были высокие белые перчатки, поверх которых красовалась целая коллекция блестящих колец и перстней. Из-под вороха лент на юбке доносился громкий стук французских каблуков по английскому полу. Шляпка с перьями кое-как держалась на высоченном белом парике, украшенном драгоценными камнями; благодаря всему этому казалось, будто на трибуну взошла великанша более шести футов ростом.

Мэтью ждал, что публика начнет возмущаться и штурмовать трибуну, или же какой-нибудь олдермен в ярости вскочит на ноги, или же сам лорд Корнбери ворвется в зал и погонит прочь девку, посмевшую столь вопиющим образом омрачить его явление народу. Однако ничего подобного не случилось.

Вместо этого распутница, которая не плыла, как уличная женщина, а шагала стремительно и без всякой грации, миновала глашатая (тот совершенно усох и вжал голову в плечи, так что над воротом остались только нос и глазки). По-прежнему никто не пытался ее остановить. Она поднялась на трибуну, схватилась за нее своими крупными руками в перчатках, обратила к горожанам белое, напудренное, немного даже лошадиное лицо… и вдруг размалеванный рот по-мужски гаркнул:

— Добрый день! Прошу садиться.

Никто не сел. И не шелохнулся.

Из дальней части зала, кажется, раздался знакомый раскат китайского гонга. Мэтью краем глаза заметил рядом какое-то движение: Соломон Талли широко разинул рот, и его новенькая челюсть, влажно блестя слюной, поползла вон из зияющей пещеры. Не успев даже как следует подумать, Мэтью затолкал челюсть обратно до щелчка. Талли продолжал глазеть с разинутым ртом на нового губернатора колонии.

— Я сказал, прошу садиться, — повторил лорд Корнбери, однако качание павлиньих перьев на его шляпке, судя по всему, загипнотизировало публику.

— Господь всемогущий! — прошептал судья Пауэрс, у которого только что глаза на лоб не лезли. — Это не лорд, а леди!

— Господа, господа! — прогремел сзади чей-то голос. Затем застучали по полу трость и каблуки. Главный констебль города Гарднер Лиллехорн, эдакий этюд в пурпурных тонах (весь наряд его, от чулок до треуголки, был фиолетовый), прошествовал вперед и грациозно замер, положив руку на серебряный набалдашник черной лакированной трости в виде львиной головы. — И дамы тоже, — добавил он, покосившись на Полли Блоссом. — Лорд Корнбери попросил вас сесть.

В дальнем конце зала, где была уже не почтенная публика, а толпа, захихикали и заболтали. Лиллехорн в бешенстве раздул ноздри и вскинул подбородок с черной эспаньолкой — точно занес над собравшимися топор.

— Нехорошо, — уже громче заговорил он, — проявлять такую неучтивость. Где ваши прославленные манеры?

— Прославленные? Это ж когда мы успели прославиться? — прошептал Мэтью судья Пауэрс.

— Если вы не сядете, не слыхать нам сегодня речи лорда Корнбери… точнее, его соображений. — Лиллехорн не бросал попыток справиться — нет, не с сопротивлением, скорее с потрясением публики. Он ненадолго умолк и промокнул блестящие губы носовым платком, украшенным по новой моде — вышитой монограммой. — Да сели, сели уже! — с некоторым раздражением зашипел он, точно унимая непослушных детей.

— Лопни мои глаза! — прошептал Талли, когда они с Мэтью (и все остальные в зале) наконец сели и, насколько это было возможно, угомонились. Сахароторговец отер рот, рассеянно отметив боль в уголках губ. — Кого вы видите — мужчину или бабу?

— Вижу… нового губернатора, — отозвался Мэтью.

— Умоляю, продолжайте, сэр! — обернулся Лиллехорн к лорду Корнбери (его рука так крепко стиснула при этом львиную голову, что побелели костяшки). — Публика в вашем распоряжении.

Сделав рукой жест, который любой уважающий актер воспринял бы как оскорбление в адрес театра, заслуживающее вызова на дуэль, главный констебль вернулся на свое место в дальнем конце зала, откуда мог наблюдать за поведением толпы. Мэтью решил, что Лиллехорну не терпится посмотреть, как ветер славы потреплет Корнбери перышки.

— Спасибо, мистер Лиллехорн, — молвил губернатор, обводя собравшихся налитыми кровью глазами. — В первую очередь хочу поблагодарить горожан за то, что вы сюда пришли, и за гостеприимство, оказанное мне и моей супруге. После долгого морского плаванья человеку необходимо время, дабы прийти в себя и в должном виде предстать перед людьми.

— Сдается, времени вам не хватило! — прокричал какой-то остряк с галерки, воспользовавшись тем, что его лица не было видно за клубами сизого дыма.

— Несомненно, — благодушно кивнул лорд Корнбери, а затем ужасающе улыбнулся. — Но отдыхать будем в другой раз. Сегодня я хотел бы перечислить несколько фактов о вашем городе — то есть о нашем городе, разумеется, — и сделать несколько предложений касательно его дальнейшей жизни и процветания.

— Ох, господи помилуй! — тихо простонал судья Пауэрс.

— Я беседовал с вашими олдерменами, главным констеблем и многими ведущими коммерсантами, — продолжал Корнбери. — Я внимательно слушал и, надеюсь, многое узнал. Надо ли говорить, что я не без колебаний принял сие назначение от моей кузины — королевы.

Лиллехорн предостерегающе стукнул тростью по полу: мол, только посмейте засмеяться — ночь в кутузке вам обеспечена.

— От моей кузины — королевы, — многозначительно повторил Корнбери, будто смакуя сладкое лакомство; Мэтью подумалось, что у этой леди чересчур мохнатые брови. — А теперь позвольте вкратце обрисовать текущее положение дел.

Следующие полчаса собравшиеся в зале ратуши были не столько увлечены, сколько усыплены заунывной речью лорда — вокальные и ораторские способности у него были отнюдь не выдающиеся. Может, платья он носить и умеет, размышлял Мэтью, а вот доносить свои мысли до публики — нет. Корнбери рассказал о процветании мукомольного и кораблестроительного ремесла, затем упомянул тот факт, что население города достигло пяти тысяч человек и что английский народ теперь считает Нью-Йорк не замшелым колониальным городишкой на грани гибели, но многообещающим предприятием, в которое можно выгодно вложить деньги. Он принялся вещать, как в один прекрасный день Нью-Йорк превзойдет Бостон с Филадельфией и станет главным торговым узлом новой Британской империи. Только сперва нужно вернуть груз железных гвоздей, по ошибке отправленный в город квакеров, дабы как можно скорее восстановить уничтоженные недавним пожаром здания, — деревянным гвоздям он, видите ли, не доверяет. Затем губернатор пустился в пространные рассуждения о том, что Нью-Йорк имеет потенциал стать центром фермерской деятельности, если в округе разбить яблоневые сады и тыквенные бахчи. Далее, примерно на сороковой минуте сухого изложения собственных соображений, он вдруг поднял тему, которая немало взволновала горожан.

— Нельзя допустить, чтобы этот промышленный и торговый потенциал был растрачен впустую, — сказал Корнбери. — А он будет растрачен, если не положить конец ночным попойкам, в результате которых горожане вынуждены подолгу отсыпаться по утрам. Как я понимаю, трактиры у нас открыты до тех пор, пока последний… хм… джентльмен не вывалится на улицу. — Он ненадолго умолк, обвел взглядом аудиторию и ляпнул без всякой задней мысли: — Посему я намерен постановить: отныне все трактиры будут закрываться в половине одиннадцатого вечера. — Тут же в зале поднялся ропот. — Также я запрещу трактирщикам обслуживать рабов и краснокожих…

— Минутку, сэр! Секундочку!

Мэтью и все сидевшие впереди обернулись. Пеннфорд Деверик встал и, негодующе сдвинув брови, сверлил губернатора орлиным взглядом:

— Что это вы выдумали насчет закрытия трактиров в такую рань?

— Разве это рань, мистер Деверик? Вас ведь так зовут?

— Да, я мистер Деверик, верно.

— Это отнюдь не рань, сэр. — Вновь на лице губернатора заиграла ужасающая улыбочка. — Десять тридцать вечера — это очень даже поздно. Разве нет?

— Нью-Йорк вам не ребенок, которого нужно вовремя укладывать спать, сэр.

— И напрасно! Я изучил этот вопрос. Задолго до отъезда из Англии я советовался с учеными мужами, которые высказывали мнения о неэффективном использовании рабочей силы в связи…

— К черту их мнения! — рявкнул Деверик: голос его громким ножом резанул по ушам, если про нож можно сказать, что он громкий; многие в зале невольно поморщились, а Деверику-младшему явно захотелось провалиться сквозь землю, такое у него было лицо. — Вы хоть знаете, сколько предприятий в Нью-Йорке зависят от трактиров?

— Зависят, сэр? Неужто им непременно надо, чтобы работники могли до поздней ночи потреблять крепкий алкоголь, а по утрам были не в силах исполнять свой долг перед собой, своей семьей и городом?

Уже посреди этой реплики Деверик замахал на губернатора рукой:

— Трактиры, лорд Корнблоу…

— Корнбери, — поправил его губернатор (оказалось, его голос тоже мог резать уши). — Лорд Корнбери, я вас попрошу.

— В трактирах проводят деловые встречи предприниматели, сэр, — продолжал Деверик. Щеки его начинали пылать не хуже нарумяненных щек губернатора. — Спросите самих трактирщиков, кого угодно, их тут вон сколько! — Он принялся тыкать пальцем в различных персонажей. — Вот сидит Джоэл Кюйтер. Бертон Лейк, Тадеуш О’Брайен…

— Да-да, не сомневаюсь, что здесь их в достатке, — перебил его Корнбери. — Полагаю, вы и сами владеете трактиром?

— Лорд губернатор, позвольте! — К публике, кивая львиной головой на трости, вновь вышел гладкий, если не сказать скользкий, главный констебль Лиллехорн. — Раз уж вас не успели должным образом познакомить с мистером Девериком, позвольте довести до вашего сведения, что он в некотором смысле представляет все нью-йоркские трактиры и трактирщиков разом. Мистер Деверик — торговый маклер. Именно его неустанными трудами и заботами все городские заведения обеспечены элем, вином, продовольствием и так далее.

— Должен заметить, что это еще не все, — добавил Деверик, по-прежнему сверля губернатора решительным взглядом. — Я также снабжаю их стаканами, тарелками и свечами.

— Свечами, кстати говоря, он обеспечивает весь город, — подхватил Лиллехорн (Мэтью подумалось, что за такие речи его начнут бесплатно поить вином в любых заведениях Нью-Йорка).

— И что немаловажно, — не унимался Деверик, — подсвечниками и фонарями для этих свечей, которые я поставляю городским констеблям по весьма сходной цене.

— Что ж, — протянул лорд Корнбери, осмыслив услышанное, — выходит, вы заправляете всем городом, сэр, не так ли? Ведь вашими трудами в Нью-Йорке царит тишь, благодать и, как вы утверждаете, процветание. — Он примирительно поднял руки и показал собравшимся ладони, делая вид, что сдается. — Быть может, в таком случае мне следует сразу передать вам бразды правления городом? Подпишем бумаги?

Только Лиллехорну не предлагайте, подумал Мэтью. Главный констебль мигом подпишет, причем собственной кровью, если понадобится.

Деверик стоял прямо, как штык. На лице его с грубым боксерским носом и высоким морщинистым лбом застыло выражение сдержанного благородства — не дурно бы и лорду Корнбери научиться делать такое лицо. Конечно, Деверик был богат. Вряд ли в колонии нашелся бы делец богаче его. Мэтью мало что о нем знал — а разве кто-то знал больше? Слишком уж нелюдимый он имел характер. Однако, по словам Григсби, Деверик вышел из лондонской грязи. И теперь стоял в этом зале прямо и гордо, в добротном дорогом сюртуке, сверля расфуфыренного генерала взглядом ледяным, точно озеро посреди зимы.

— Я ведаю другими областями, — слегка приподняв подбородок, ответил Деверик. — Полагаю, мне не следует выходить за их границы, дабы не споткнуться о чужой забор. Однако прежде, чем вы перейдете к следующей теме, позвольте попросить вас встретиться со мной и комиссией трактирщиков, прежде чем приступить к исполнению своих планов.

— А он хорош! — прошептал Пауэрс. — Даже не знал, что в старике Пеннфорде умер адвокат.

Лорд Корнбери вновь помедлил, и Мэтью пришло в голову, что занимающему такую должность человеку следует быть лучше обученным искусству дипломатии. Разумеется, в силу своей женственной натуры губернатор согласится на перемирие — пусть не столько затем, чтобы угодить влиятельному человеку, сколько с целью закончить свое первое обращение к народу без необходимости подавлять бунт.

— Что ж, согласен, — процедил губернатор, не демонстрируя ни намека на интерес к чужому мнению. — Я отложу постановление на одну неделю, сэр. Благодарю вас за замечания.

Пеннфорд Деверик сел на место.

Нестройный ропот, начавший было подниматься в толпе, понемногу утих, однако с улицы еще доносились вопли и свист: простой народ вынес свой вердикт. Мэтью стал гадать, не лучше ли городу иметь мертвого мэра, чем такого губернатора; что ж, время покажет.

Корнбери уже пустился в новые разглагольствования. Он выражал признательность всем господам — и прекрасным дамам, разумеется, — за их поддержку и признание того факта, что растущему городу необходим сильный правитель. Наконец, заездив насмерть лошадь самолюбования, он молвил:

— Прежде чем объявить сие собрание закрытым, хочу спросить: не желает ли кто-нибудь из присутствующих высказаться? Быть может, у вас есть предложения? Хочу, чтобы вы знали: я — человек широких взглядов и готов приложить все усилия для решения ваших проблем, больших и малых, если это поспособствует процветанию и благополучию нашего города. Есть желающие?

Мэтью думал было задать один вопрос, однако поостерегся: в его нынешнем положении неразумно злить Лиллехорна. За минувший месяц Мэтью оставил у его секретаря уже два письма со своими соображениями и ответов не получил, так какой смысл и дальше гнуть свое?

Вдруг встал старик Хупер Гиллеспи с всклокоченными седыми волосами и заговорил сиплым, просоленным морскими ветрами голосом:

— Тута вон чего, сэр. Мучает меня одна напасть. — Не дожидаясь ответа, он поднял паруса и, по своему обыкновению, на полном ходу пошел дальше: — Я паромщик, вожу паром до Брюкелена и обратно. Страсть как замучили меня расхитчики на реке. Они ж, поганцы, нарочно костры жгут на Устричном острове, шоб корабли на скалы загнать, а те и бьются почем зря! Сердце заходится, ей-богу, на это глядючи. Ежели велите, я вам покажу, в какой пещере разбойники засели. Схоронились под перевернутым кораблем и не видать их средь водорослей да палок. Хатка почище бобровой будет! Коли вы эту шушеру не переловите, чую, дело до смертоубийства дойдет. Они там без конца всякие пакости замышляют, я же вижу. Раз в июне они и меня обчистили — всех моих пассанжиров до единого! А ну как в следующий раз нечем откупиться от них будет, не найдется на борту ни монеты, ни бутылки рому — дык они кого-нить порешат, бо у главаря этих сквернавцев, который из себя Уильяма Кидда мнит, есть шпага. Кабы беды не вышло! Кабы лихой ночью клинок энтот окаянный не очутился у моего горла… Шо скажете?

Лорд Корнбери ничего не сказал, только вытаращил глаза (что его ничуть не красило), затем наконец обратился к публике:

— Будьте так любезны, переведите это на английский!

— А, не слушайте вы мистера Гиллеспи, сэр, — сообщил лорду его новый фаворит, главный констебль. — Речь об одном недоразумении на реке, которое я в ближайшее время обязуюсь устранить. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

— Чего это он грит? — спросил Гиллеспи своего соседа.

— Сядь, Хупер! — распорядился Лиллехорн, царственно взмахнув тростью. — У губернатора нет времени на твои пустяки.

Позднее Мэтью не раз возвращался к этому эпизоду, пытаясь понять собственные мотивы. Вероятно, его раззадорило это последнее слово — «пустяки». В представлении Гарднера Лиллехорна все, что не имело прямого отношения к его персоне, было пустяком. Разбойники, уже год как промышляющие грабежом на реке, — пустяк. Убийство Джулиуса Годвина (судя по тому, сколько сил Лиллехорн вкладывал в расследование дела) — пустяк. Что и говорить, преступления Эбена Осли, с которым главный констебль не раз встречался за игорным столом, тоже назовут пустяком (и вот это, по мнению Мэтью, уже верх коварства, попустительства и порочности).

Хорошо же, я им покажу, как из пустяка можно раздуть порядочный скандал, решил он.

Встав, Мэтью секунду-другую собирался с духом, а когда лорд Корнбери обратил на него подведенные сурьмой глаза, заговорил:

— Сэр, прошу уделить вас немного внимания проблеме констеблей. Состоит она в том, что население города значительно увеличилось, в связи с чем, увы, участились и случаи преступного поведения. При этом количество констеблей не растет, да и качество их службы оставляет желать лучшего.

— Пожалуйста, представьтесь, — попросил Корнбери.

— Его зовут Корбетт, сэр. Он секретарь одного городского…

— Мэтью Корбетт, — последовал весьма громкий ответ, ибо Мэтью твердо решил: кривой мушкет главного констебля его не возьмет. — Секретарь мирового су…

— …судьи Натаниела Пауэрса, — продолжал Лиллехорн, повышая голос и обращаясь напрямую к губернатору. — Поверьте, мне прекрасно известно…

— …Натаниела Пауэрса, сэр, — не сдавался Мэтью, ведя бой не на шпагах, но на словах.

Внезапно его закружил вихрь воспоминаний о другом «пустяке», имевшем место в городке Фаунт-Ройал колонии Каролина, когда он сражался за жизнь несправедливо обвиненной в колдовстве Рейчел Ховарт. Перед глазами живо предстали скелеты в грязной яме и жестокий убийца, напавший во мраке ночи; омерзительный тюремный дух; обнаженная красавица скидывает плащ и заявляет: «Вот вам ведьма!»; в городе полыхают пожары — дело чьих-то коварных рук; беснующаяся толпа подступает к дверям тюрьмы и требует посадить на кол женщину, которая оказалась жертвой преступного сговора, столь дьявольского, что не снилось даже безумному проповеднику Исходу Иерусалиму; Айзек Вудворд чахнет на глазах, хотя Мэтью, рискуя жизнью, добыл ему «ночную птицу». Все эти и многие другие образы ураганом вертелись у него в голове. Обращаясь к главному констеблю Лиллехорну, Мэтью твердо знал одно: он имеет право высказаться.

— …Мне прекрасно известно положение дел, не волнуйтесь. В нашем распоряжении множество горожан, готовых доблестно исполнять свой гражданский долг…

— Сэр!

Нет, то был не крик, однако он произвел впечатление пистолетного выстрела, ведь никто прежде не осмеливался перечить Лиллехорну. Воцарилась гробовая тишина, и Мэтью подумал, что первым кинул горсть земли на собственную могилу.

Лиллехорн умолк.

— Мне дали слово, — сказал Мэтью. Щеки его пылали. Он заметил, как Эбен Осли глумливо усмехнулся и тут же прикрыл лицо ладонью. Погоди, с тобой я еще разберусь, подумал Мэтью.

— Что вы сказали?

Лиллехорн медленно двинулся вперед. Вот уж кто действительно умел скользить! Узкие черные глазки на бледном вытянутом лице в приятном предвкушении разглядывали врага.

— Мне дали слово, я имею право высказаться. — Мэтью взглянул на Корнбери. — Не так ли, сэр?

— Хм… да. Конечно, конечно, сынок.

Тьфу, мысленно содрогнулся Мэтью. Сынок?! Он стоял рядом с главным констеблем, не решаясь повернуться к нему спиной. Судья Пауэрс тихонько шепнул: «Ну, с богом!»

— Прошу вас, — сказал лорд Корнбери, видно, ощущая себя благосклонным правителем и входя во вкус. — Высказывайтесь без всякого стеснения.

— Благодарю, сэр. — Еще разок покосившись на Лиллехорна, который временно приостановил свое плавное шествие к трибуне, Мэтью обратил все внимание на господина в дамском платье. — Хочу уведомить вас, что в нашем городе две недели назад произошло убийство…

— Всего одно? — перебил его Корнбери с кривой усмешкой. — Известно ли вам, что я прибыл сюда из города, где за одну ночь убивают дюжину людей? Благодарите звезды!

Публика встретила эти слова жидким смехом, — в частности, фыркнул Лиллехорн и омерзительно, трубно загоготал не кто иной, как Эбен Осли. Мэтью и бровью не повел.

— Поверьте, я благодарю звезды, сэр, однако защиты привык ждать не от звезд, а от констеблей.

Теперь засмеялись Соломон Талли и судья Пауэрс. Сидевший по другую сторону прохода Ефрем Аулз тоже ликующе хохотнул.

— Что ж. — Улыбка губернатора уже не казалась такой омерзительной (или, быть может, Мэтью к ней просто привык). — Продолжайте.

— Мне известно, что в Лондоне высокий уровень смертности. — («Газетт» исправно, во всех леденящих душу подробностях освещала случаи обезглавливания, удушения и отравления лондонцев обоего пола и всех возрастов.) — Также от моего внимания не ушел тот факт, что в Лондоне существует весьма действенная гражданская система охраны порядка.

— Увы, не очень-то действенная, — пожал плечами Корнбери.

— А вы подумайте, сколько убийств случалось бы за ночь без этой системы. И прибавьте сюда другие преступления, совершаемые от заката до рассвета. Я полагаю, сэр, нам, как сообществу, следует перенять лондонские достижения в данной области и пресечь преступность… скажем так, на корню.

— Да нет у нас никакой преступности! — прокричал кто-то с дальних рядов. — Чушь это все собачья!

Мэтью не обернулся: он знал, что кричит, защищая свою многострадальную честь, один из армии так называемых благочестивых граждан. Толпа еще немного побурлила и наконец затихла.

— Я лишь хочу донести мысль, — тихо молвил Мэтью, — что нам необходимо как можно скорее разработать систему. А то после драки, как известно, кулаками не машут.

— Полагаю, у вас есть предложения на сей счет?

— Лорд-губернатор! — Судя по надрыву в голосе, Лиллехорн слушал этот разговор — этот дерзкий выпад в его сторону, покушение на его власть — затаив дыхание. — Секретарь пускай запишет свои предложения и оставит их моему секретарю. То же самое вправе сделать любой человек в этом зале, городе и колонии. Зачем трясти грязным бельем на людях?

Стоит ли прилюдно напомнить Лиллехорну о письмах, которые тот давно получил и либо отверг, либо выбросил? Вряд ли.

— Да, предложения есть, — обратился Мэтью напрямую к Корнбери. — Могу ли я огласить их прямо сейчас — для занесения в протокол? — Он кивнул на писцов за олдерменским столом, занесших перья над пергаментом.

— Оглашайте.

Сзади раздалось змеиное шипенье. Денек у Лиллехорна явно не задался — а ведь еще не вечер.

— Констеблям, — начал Мэтью, — надлежит перед началом обхода устраивать общий сбор. Заносить в специальный журнал свое имя и время заступления на смену, а после — время окончания дежурства. Возвращаться домой можно лишь с разрешения начальства. Кроме того, они обязаны подписать обязательство во время службы не пить. По-хорошему пьяниц необходимо заранее отсеивать и гнать взашей.

— Неужели? — Корнбери поправил шляпку: павлиньи перья начали свешиваться ему на глаза.

— Разумеется, сэр. Начальство этой… кхм, скажем, управы… должно следить за тем, чтобы констебли были пригодны к службе, а также обеспечивать их фонарями и шумовыми устройствами — допустим, трещотками. Подобными пользуются лондонские констебли, верно? — Так писали в «Газетт», следовательно, подтверждение Корнбери и не требовалось. — Голландцы, кстати, выдавали своим констеблям зеленые фонари, а мы почему-то перестали. По зеленому свету легко опознать стража порядка в темноте. Кроме того, недурно бы констеблей обучать, подготавливать к службе. Они должны уметь…

— Погодите, погодите! — едва ли не проорал Лиллехорн. — Констеблей набирают из простого народа! О каком обучении вы толкуете?..

— Они должны уметь читать и писать, — ответил Мэтью. — И хорошо бы проверять им зрение.

— Вы только послушайте! — Главный констебль взошел на сцену и принялся играть на публику. — Секретаришка держит всех нас за неразумных болванов!

— Довольно и одного неразумного болвана, чтобы случилась беда, — ответил Мэтью. Только эти слова слетели с его губ, как он понял, что отныне его жизнь превратится в поле боя; Лиллехорн хранил зловещее молчание. — Хочу также предложить, лорд Корнбери, чтобы констеблям выплачивалось жалованье из общих средств. Тогда в их ряды будут стремиться и достойные люди.

— Жалованье? — Корнбери умудрился сделать озадаченное и при этом потрясенное лицо. — То есть вы хотите… платить им деньги?!

— Как за любой труд. Для управы следует выделить приличное здание, а не какой-нибудь случайный хлев или склад. Полагаю, здесь многое еще нужно продумать. Скажем, свечи должны быть толще, длиннее и гореть дольше. Их следует выдавать констеблям перед началом смены, а также размещать в фонарях на каждом углу. Полагаю, мистер Деверик нам с этим поможет.

— Да-да, конечно! — живо откликнулся маклер, и все, включая Мэтью, поняли, что он уже считает барыши. — Зеленые фонари я устрою! Нам их сделают по особому заказу…

— Постойте-ка, я еще ничего не утвердил, сэр! — воскликнул Корнбери. Деверик явно был ему не по душе, да и упускать собственную выгоду он не намеревался. — Обуздайте как-нибудь свое нетерпение! — Тут он обратил пронзительный взор на Мэтью, и тот явственно ощутил на себе силу августейшего авторитета: казалось, вот-вот на него обрушится тяжелый кулак. — Как же вышло, что о ваших предложениях ничего не известно главному констеблю?

Мэтью обдумал его вопрос. Все терпеливо ждали.

— Главный констебль — человек занятой, сэр, — наконец последовал ответ. — Полагаю, рано или поздно он меня выслушал бы.

— А может, и нет. — Корнбери нахмурился. — Боже, какой вызов вы бросили его профессиональной чести! Люди стреляются на дуэлях и по куда менее весомым поводам! Мистер Лиллехорн, я полагаю, интересы города для вас превыше всего, а значит, вы не почтете браваду этого юноши за личное оскорбление?

— Милорд, я лишь с-служу с-своему народу, — с едва заметным шипением ответил Гарднер Лиллехорн.

— Вот и славно. Тогда позже я еще ознакомлюсь с выдержками из протокола, и мы как-нибудь встретимся с вами и, разумеется, олдерменами для дальнейшего обсуждения сего дела. До тех пор, мистер Деверик, чтобы никаких зеленых фонарей в ночи, слышите? Садитесь, мистер Корбетт, и спасибо за ваши вдумчивые предложения. Есть еще желающие выступить?

— Сэр… Позвольте один вопрос!..

Голос был знакомый. Мэтью обернулся и увидел своего приятеля и партнера по шахматам Ефрема Аулза — двадцати лет от роду, но уже с проседью в растрепанной шевелюре, похожей на птичье гнездо. Ранняя седина была у них в роду: его отец, портной, в тридцать пять уже был бел как лунь. На носу высокого и худощавого Ефрема сидели круглые очки, отчего его умные карие глаза словно бы парили отдельно от лица.

— Меня зовут Ефрем Аулз, сэр. Есть у меня один вопрос… только не знаю, насколько уместный.

— Судить о его уместности или неуместности позвольте мне. Спрашивайте.

— Конечно, сэр, спасибо! Э-э… Скажите, пожалуйста, почему на вас женское платье?

Собравшиеся дружно охнули, — пожалуй, и на другом конце света слышен был этот звук. Мэтью понимал, что заданный Ефремом вопрос шел от чистого сердца и ни малейшего злого умысла или жестокости не было в его душе. Впрочем, один грешок (если можно это так назвать) все же за ним водился: чересчур непосредственное любопытство. Тут с ним не смел тягаться даже Мэтью.

— А!.. — Лорд Корнбери воздел унизанный кольцами перст. — Ах вот что! Спасибо за вопрос, мистер Аулз. Понимаю, что кому-то из собравшихся — даже, полагаю, многим — мог прийтись не по вкусу мой наряд. Я не всегда так одеваюсь, однако сегодня, в день первой встречи с жителями Нью-Йорка, мне захотелось выразить уважение и солидарность своей августейшей родственнице, подарившей мне поистине удивительную возможность — представлять интересы Империи вдали от родных берегов.

— Вы про… — начал было Ефрем.

— Да. Я про свою двоюродную сестру…

— …Королеву! — закончил за него громкоголосый наглец из толпы.

— Совершенно верно. — Губернатор лучезарно улыбнулся горожанам, возомнив себя, видно, солнцем в небе. — Что ж, нам пора прощаться, а мне пора возвращаться к своим делам. То есть — к вашим делам, разумеется. Обещаю служить вашим нуждам и интересам, насколько это в моих силах. Не верьте, если кто вам скажет, будто Эдвард Хайд глух к чаяньям своего народа. Хорошего вам дня, многоуважаемые, и надеюсь, что на следующем собрании мы уже сможем рассказать друг другу о своих достижениях. Всего доброго, джентльмены! — сказал он олдерменам, резко развернулся на каблуках, прошествовал к выходу и скрылся за дверью.

В спину ему летели крики и улюлюканье. Мэтью стал гадать, сколько часов потратил губернатор на отработку уверенной поступи в дамском платье. Глашатай, не отошедший до сих пор от потрясения, прохрипел, что собрание окончено, боже храни королеву Анну и город Нью-Йорк.

— Ну дела… — подвел судья Пауэрс весьма меткий итог происходящему.

Пробираясь сквозь народ (кого-то из горожан обуял истерический смех, а иные от потрясения начисто лишились дара речи), Мэтью заметил в толпе Ефрема и одобрительно кивнул: мол, превосходный вопрос! Тут в нос ударил дерзкий цветочный аромат: мимо прошла Полли Блоссом. Не успела она скрыться из виду, как дальнейшее продвижение Мэтью к выходу остановила больно упершаяся в ключицу серебряная львиная голова.

Вблизи стало ясно, что ростом Лиллехорн невелик, дюйма на три ниже Мэтью. Чересчур просторный сюртук не скрывал его худобы, а болтался, точно выстиранное белье на веревке. На длинном тонком лице красовались скрупулезно подстриженные усики и бородка. Парика Лиллехорн не носил, однако его черные волосы, собранные сзади пурпурной лентой, имели не вполне естественный синий отлив: главный констебль, очевидно, не побрезговал недавно завезенной из Индии краской. Нос у него был маленький и заостренный, губы яркие, словно у куклы, а кисти рук мелкие, почти детские. Словом, в облике его не было ни единой грозной или могущественной черты. Мэтью подумал, что по этой причине не бывать Лиллехорну ни мэром, ни губернатором: могучей и грозной Британской империи требуются могучие и грозные властители.

Корнбери хотя бы имел внушительный вид — под платьем (впрочем, юный секретарь предпочел не задумываться о том, что скрывается под губернаторским нарядом). Стоявшего перед ним главного констебля так раздуло — кишки, легкие и все его внутренности настолько наполнились кипящей желчью, — что он, казалось, вдвое увеличился в размерах. Мэтью вспомнил, как однажды, еще до приюта, живя беспризорником у реки, он поймал маленькую серую лягушку и та вдруг стала расти у него в руках, пока не превратилась в большой склизкий ком с пульсирующими бородавками и выпученными черными глазами, каждый — с медяк. Вот и Лиллехорн сейчас напоминал разъяренную жабу, которая незамедлительно брызнула ему в руку мочой и плюхнулась в Ист-Ривер.

— Как же вы добры… — процедил сквозь стиснутые зубы бешеный иглобрюх. — Как это благородно с вашей стороны… судья Пауэрс.

До Мэтью дошло: Лиллехорн, хоть и мечет в него смертоносные взгляды-кинжалы, обращается к стоящему рядом Пауэрсу.

— Надо же было подкинуть мне такую свинью, так подставить меня перед новым губернатором! Разумеется, я знал, что вы хотите меня сместить, Натаниел, но использовать для этих целей секретаришку… подловат приемчик! Негоже джентльмену так поступать.

— Я, как и вы, слышал предложения Мэтью впервые. Он все это придумал сам.

— Ах, ну конечно! Иначе и быть не может! Знаете, что мне нынче утром сказала Принцесса? Она сказала: «Гарднер, надеюсь, новый губернатор замолвит за тебя словечко перед королевой Анной и расскажет ей, какой неблагодарный труд ты на себя взвалил». Представляете ее лицо, когда она это говорила, Натаниел?

— Допустим, — последовал ответ.

Мэтью знал, что на самом деле супругу Лиллехорна — особу весьма падкую на славу и почести — зовут Мод, однако она просила величать ее Принцессой, так как ее отец, хозяин лондонской харчевни на Ист-Чип-стрит, где подавали морских гадов, был известен в столице под прозвищем Устричный Король.

— Конечно, у нас с вами случались профессиональные размолвки, но такого подвоха я от вас не ждал! Да еще прикрываетесь мальчишкой…

— Сэр. — Мэтью решил твердо стоять на своем, хотя львиная голова норовила лишить его равновесия. — Судья не имеет к этому никакого отношения. Я говорил от своего имени и от чистого сердца. Вот так все просто.

Лиллехорн одарил его презрительной полуулыбкой:

— От чистого сердца? Это вряд ли. А вот в вашей простоте я не сомневаюсь. Вы выбрали не лучшее время для обсуждения этих вопросов. Губернатор ко мне прислушивается, существующую систему надо постепенно…

— Ждать больше нельзя, — перебил его Мэтью. — Время и преступный мир грозят сожрать нас живьем — вместе с этой вашей «системой».

— Наглец и дурак! — Лиллехорн больно ткнул ему в грудь тростью, но потом, видно, передумал выставлять конфликт на всеобщее обозрение. — В следующий раз тебе это с рук не сойдет! Думай, прежде чем переходить границы, секретаришка!

— Вы, кажется, запутались, Гарднер, — легко и беззлобно заметил Пауэрс. — Мы все на одной стороне, не так ли?

— И на какой же?

— На стороне закона.

Нечасто Лиллехорн оказывался в положении, когда на ум не шел хлесткий ответ, однако на сей раз ему пришлось смолчать. И тут за его спиной возникла еще более отвратительная физиономия. На плечо констебля легла рука.

— Встречаемся в «Слепце»? — осведомился Осли, демонстративно не замечая ни Мэтью, ни судьи. — Монтгомери клянется удвоить ставки и взять реванш.

— Что ж, захвачу кошель побольше — под его и ваши деньги!

— Вот и славно. Всего хорошего. — Осли коснулся полей треуголки и покосился на Пауэрса. — Вам тоже, сэр.

С этими словами он вразвалку пошел прочь сквозь толпу, оставляя за собою удушающий гвоздичный след.

— Помни свое место! — напоследок предостерег Мэтью констебль.

Чего доброго, подумал Мэтью, еще и мочой окатит. Однако Лиллехорн вдруг расплылся в жуткой улыбке — его подозвал знакомый сахарозаводчик — и покинул судью и его секретаря, дабы уделить внимание человеку, имеющему в обществе куда больший вес.

Наконец они вышли из зала на улицу, где по-прежнему светило солнце, а горожане стояли небольшими компаниями, обсуждая увиденное.

При блеске дня лицо мирового судьи казалось особенно осунувшимся и уставшим. Он заявил, что идет домой — сидеть в мягком кресле, попивать чай с капелькой рома и размышлять о разнице не только между мужчинами и женщинами, но и между болтунами и деятелями. Тогда Мэтью тоже зашагал вверх по Бродвею в сторону дома, решив, что горшки-то всегда нужны, а гончарный круг и физический труд обладают чудесным свойством — сглаживать самые острые углы мироздания и придавать ему тем самым более приятную форму.

Очнувшись ото сна, в котором он убивал Эбена Осли, Мэтью лежал в темноте у себя в постели и думал, как просто было бы убить Эбена Осли.

Например, так. Подстеречь его на выходе из «Слепца», где директор приюта пьет и играет в карты целую ночь, а затем пойти следом, держась подальше от фонарей. Или — еще лучше — заблаговременно устроить где-нибудь засаду. Как только загремят тяжелые сапоги по мостовой… Нет, сперва надо убедиться, что это он, — потянуть носом воздух. Разит гнилой гвоздикой? Ага, значит, точно он!

Вот он все ближе, ближе. Пусть подойдет, а мы пока придумаем, как с ним лучше обойтись. Необходимо орудие убийства, разумеется. Нож? Нет, слишком рискованно. Напорешься на кость — и он, чего доброго, убежит, голося на всю округу. Да еще кровью все зальет. Ужасно неприятно. Что ж, тогда — удавка? Ну-ну, попробуй затяни удавку на шее у эдакого борова — надо ведь покрепче, чтоб у него глаза из орбит полезли! Нет, он тебя мигом стряхнет, как блоху.

В таком случае — дубина. Да-да, крепкая, тяжелая булава, чтоб черепа раскраивать. В «Газетт» писали, что такими торгуют в разбойничьих притонах на Мэгпай-элли. Дашь звонкую монету темноликому злодею — и выбирай инструмент на свой вкус. А, вот отличная, ее-то нам и надо! С железным выступом вдоль всего навершия, — так удар вернее будет. Вон она, висит под кинжалами на всю пятерню — «обезьяньей лапой» — и мешочком гвоздей размером с кулак.

Мэтью сел, взял с прикроватного столика трутницу, зажег спичку и поднес ее к фитилю свечи в глиняном подсвечнике. Пламя разгоралось, прогоняя безумные, правдоподобные — и весьма жуткие — картины. Наважденье понемногу рассеивалось, однако Мэтью знал, что во сне подстерегал Осли с черной целью и в конечном итоге убил подлеца. Как? Чем? Неизвестно. Запомнилось лишь его мертвое лицо, остекленевшие глаза и глумливая усмешка, которая наконец сошла с его губ, когда он увидал, какие пытки заготовил для него дьявол.

Мэтью вздохнул и потер лоб. Он может всей душой и сердцем мечтать о смерти Осли, но убить его он не в состоянии — равно как и остаться с ним наедине.

«Надо тебе найти другую цель в жизни, получше этой», — говорил Джон Файв.

— А, к черту! — неожиданно сорвалось с его губ.

Джон Файв, безусловно, прав.

Пора положить этому конец. Мэтью давно уже осознал, что его надежда вывести Осли на чистую воду висит на волоске. Ах, если бы удалось заручиться показаниями Галта, Кови или Робертсона… Да хотя бы и одного из них! Даже одного свидетеля хватит, чтобы горшок Осли дал трещину. Но подумать только, что пришлось пережить Натану Спенсеру!.. Несчастный решил повеситься, лишь бы Нью-Йорк не узнал об издевательствах, которым его подвергали в детстве. Разве оно того стоило? Натан был робким, тихим мальчиком, — видно, слишком робким и слишком тихим, раз даже дружеская рука помощи не вызволила его из болота, а подтолкнула к петле.

— К черту! — повторил Мэтью, отказываясь слушать доводы рассудка.

Он не станет думать, будто своим вмешательством, как считает Джон Файв, утвердил Натана Спенсера в желании свести счеты с жизнью. Нет-нет, нельзя вставать на эту дорожку, а то как бы мысли о таких счетах не укоренились в душе.

Надо найти другую цель, получше этой. Мэтью сел на край кровати. Давно он уснул? Час назад, два? Спать больше не хотелось — даже после убийства Эбена Осли. Небо было черное, ни намека на рассвет. Можно бы спуститься и посмотреть время в лавке, однако внутреннее ощущение времени подсказывало, что еще нет и полуночи. Он встал и, шелестя полами длинной ночной сорочки, зажег вторую свечу — в помощь первой. Затем выглянул в окно, выходившее на Бродвей. Там было тихо и темно, лишь в нескольких окнах тоже горел свет. Погодите-ка, что это? Ветерок доносит едва слышные скрипки и смех. Как сказал лорд Корнбери, последний джентльмен еще не вывалился на улицу.

За ужином супруги Стокли (они тоже побывали на сегодняшнем собрании, но стояли в толпе у выхода) выразили Мэтью свое восхищение: его идеи касательно констеблей им понравились. Управа — штука нужная, сказал Хайрам, давно пора городским властям что-то придумать в этом отношении. Почему Лиллехорн сам не догадался?

Что же до внешнего вида лорда Корнбери, тут Хайрам и Пейшенс были настроены не так благодушно. Пускай он представляет интересы королевы, неужто нельзя для этого одеться по-мужски? Где это видано, сказала Пейшенс, чтобы на платье губернатора Нью-Йорка было больше рюшек и лент, чем на наряде Полли Блоссом?

Тем временем Сесилия продолжала тыкать в Мэтью своим пятачком, давая понять, что ее пророчеству только предстоит сбыться.

Он отвернулся от окна и окинул взглядом свою комнату. Она была не слишком большая, но и не крохотная — скромная мансарда, куда можно попасть только через люк в потолке лавки. Из обстановки — узкая койка, стул, сундук для одежды, прикроватный столик да еще один стол с умывальным тазом. Жарким летом тут можно было свариться живьем, а зимой лишь толстое одеяло спасало от обморожения, но Мэтью не жаловался. Зато чисто, опрятно и порядок во всем. Пусть его комнатушку можно измерить шестью шагами, это — самое его любимое место на свете, потому что здесь есть книжный шкаф.

О, книжный шкаф! Вот он, стоит рядышком с сундуком. Три полки лакированного темного дерева с инкрустацией в виде перламутровых ромбиков. На нижней полке выжжено имя и дата: «Rodrigo de Pallares, Octubre 1690». Шкаф прибыл в Нью-Йорк в прошлом мае на каперском судне и прямо на берегу был пущен с молотка вместе с остальными вещами, захваченными на испанских кораблях. Решив сделать себе подарок на день рожденья, Мэтью предложил за него неплохую цену, однако Корнелий Рамбоутс, корабельных дел мастер, тут же перебил его ставку, накинув сверху еще половину от этой цены. Каково же было удивление Мэтью, когда судья Пауэрс, тоже присутствовавший на торгах, сообщил ему, что Корни согласился продать «траченную червями деревяху, подобранную в гавани», за первоначальную цену, лишь бы не нюхать больше вонь махорки, которую курил испанский капитан.

Книги, стоявшие на этих трех полках, тоже были куплены на торгах. Одни изрядно пострадали от воды, другие лишились обложек или множества страниц, а третьи с честью перенесли невзгоды морского плаванья. И все до единой были в глазах Мэтью великими и чудесными достижениями человеческого ума. В изучении сих трудов ему очень помогло знание латыни и французского (испанский, кстати, тоже был почти освоен). В число излюбленных произведений Мэтью попали «Слово о гражданской власти» Джона Коттона, «Грозный глас Господень в городе Лондоне» Томаса Винсента, «Иной свет, или Государства и империи Луны» Сирано де Бержерака и «Гептамерон», собрание новелл королевы Маргариты Наваррской. Все эти книги вели с Мэтью задушевные беседы. Одни говорили тихо и вкрадчиво, другие сердито бранились, третьи путали безумие с праведностью, четвертые возводили препятствия и стены, а пятые рушили их, — словом, каждая книга обладала собственным голосом, а уж слушать его или нет, решал только Мэтью.

Он подумал было отвлечься чтением какого-нибудь увесистого трактата вроде «Кометографии, или Слова о кометах» Инкриза Мэзера, дабы изгнать кровожадных демонов из головы, однако на самом деле его беспокоил вовсе не сон об убийстве Эбена Осли. Мэтью вновь и вновь вспоминал похороны Натана Спенсера. Юношу положили в могилу ясным июньским утром: при свете дня отовсюду доносилось пение птиц, а ночью — скрипки и смех. Мэтью сидел у себя в комнате, в кромешном мраке, и гадал (совсем как сейчас и как другими ночами, задолго до той встречи с Джоном Файвом), не он ли убил Натана. Быть может, его непримиримое стремление к справедливости — нет, лучше уж сразу называть вещи своими именами: его упорное желание увидеть Эбена Осли на виселице — поспособствовало тому, чтобы Натан накинул петлю на шею. Мэтью полагал, что рано или поздно Натан не выдержит постоянного давленья и решится на единственно верный, мужественный поступок: даст показания судье Пауэрсу и главному прокурору Байнсу об ужасах, которым его подвергали в детстве, а позднее повторит рассказ в городском суде.

Ведь человек, жаждущий справедливости, не может поступить иначе?..

Мэтью смотрел в пламя ближайшей свечи.

Натан жаждал одного: чтобы его оставили в покое.

Я в самом деле его погубил.

Закончил дело, начатое мерзавцем Осли.

Мэтью с шумом втянул воздух, затем выдохнул. Пламя задрожало, и по стенам поползли странные тени.

И вот ведь забавно, подумал он. Нет, не забавно… прискорбно: тот же всепоглощающий огонь его души, та же неутомимая тяга к справедливости, что три года назад в Фаунт-Ройале спасла жизнь Рейчел Ховарт, сегодня, по всей видимости… вероятно… почти наверняка?.. подвела Натана Спенсера под петлю.

Стены начали давить на Мэтью. Он поджал плечи и ощутил несвойственное ему желание выпить для успокоения ума чего-нибудь крепкого, услышать пение скрипки и очутиться там, где все знают его по имени.

«Галоп» ведь еще открыт. Даже если мистер Садбери уже смахивает крошки со столов, Мэтью, верно, успеет опрокинуть кружечку темного стаута. Но медлить нельзя — надо поскорее одеваться и выходить, если эту ночь он хочет встретить в обществе друзей.

Через пять минут он уже спускался по лестнице в чистой белой сорочке, светло-коричневых бриджах и башмаках, начищенных еще с вечера. В лавке царил такой же порядок, как на чердаке, поскольку поддерживать там чистоту входило в обязанности Мэтью. На полках стояли миски, чашки, тарелки, подсвечники и прочая утварь; одни предметы дожидались покупателей, другие — дальнейшей обработки и украшения перед обжигом. Сам дом был сработан крепко; толстые деревянные столбы подпирали мансарду. На улицу выходила большая витрина, где для завлечения покупателей выставили лучшие творения гончара. Мэтью остановился на минуту, чтобы зажечь спичку и свечу в жестяном фонаре, висевшем на крючке рядом с дверью. Он твердо решил держаться сегодня подальше от «Слепца» и не следовать больше за Осли, однако свет, глядишь, поможет отпугнуть головорезов, которых директор запросто мог к нему подослать.

Шагая по Бродвею, Мэтью смотрел на серебристые блики лунного света на черной воде. «Галоп» находился на Краун-стрит, примерно в шести минутах быстрой ходьбы от гончарной лавки, — и, к счастью, на приличном расстоянии от сомнительных заведений вроде «Тернового куста», «Слепца» и «Петушиного хвоста». Нынче Мэтью было не до интриг и опасностей: голова еще гудела после недавней уличной стычки. Выпить кружку стаута, перекинуться с кем-нибудь парой слов — о лорде Корнбери, вестимо, не даст же народ пропасть такому поводу для сплетен! — а потом сразу домой, спать.

Он повернул на Краун-стрит рядом с ателье Аулзов. Вновь откуда-то донеслись скрипки и смех. Музыка и шум веселья звучали из-за освещенной фонарем двери трактира «Красная бочка» через дорогу. Оттуда, нестройно распевая во все горло (слов песни Мэтью не разобрал, однако ясно было, что она не из воскресного репертуара), вывалились двое. Следом выскочила худая черноволосая женщина с густо накрашенными глазами и окатила их бог знает чем из ведра, а потом хрипло выругалась, когда облитые ею безобразники зашлись в пьяном смехе. Один упал на колени в грязь, второй принялся отплясывать вокруг него джигу, а женщина стала громко звать констебля.

Мэтью опустил голову и быстро прошел мимо. Чего только не встретишь на улицах Нью-Йорка — и ночью и днем! Однако с наступленьем темноты город, казалось, норовил переплюнуть Лондон в самых низменных своих проявлениях.

Да и как иначе? В конце концов, Лондон у местных в крови. Пускай кое-где уж толкуют о ньюйоркцах — тех, кто здесь родился и вырос, — большинство местных обитателей еще не смыли лондонскую грязь с сапог и не вывели лондонскую сажу из легких. Их родина по-прежнему там, за океаном, откуда без конца прибывают, с намерением производить на свет ньюйоркцев, все новые лондонцы. Мэтью полагал, что когда-нибудь Нью-Йорк все же приобретет собственный характер (если выживет и удосужится стать подлинным городом), а покамест он — лишь очередное предприятие Британской империи, созданное лондонцами для нужд Лондона. Как же ему не перенять у образца все самое главное: темпы роста, дела и — увы — пороки? Именно поэтому Мэтью так беспокоила неорганизованность в рядах констеблей. Из газет он знал, что метрополия погрязла в преступности, и «старые чарли» не справляются с ежедневным потоком убийств, ограблений и прочих проявлений темной стороны человеческой души.

По мере того как в Нью-Йорке будет расти число доходных предприятий, из Старого Света на кораблях начнут прибывать опытные коммерсанты — волки, точащие зуб на новое стадо овец. Мэтью всей душой надеялся, что главный констебль Лиллехорн — или тот, кто займет его место, — будет наготове.

До «Галопа» оставался всего один квартал, только перейти Смит-стрит. Из подворотни выскочил черный кот с белыми лапами и понесся за добычей, — кажется, то была крупная крыса. Сердце Мэтью от испуга заколотилось где-то в горле.

И вдруг справа, на Смит-стрит, раздался сдавленный крик:

— Убили!

А потом закричали опять, уже громче и отчаянней:

— На помощь! Его убили!

Мэтью замер и поднял фонарь — сердце по-прежнему неистово билось в горле. К нему кто-то бежал, вернее, плелся и спотыкался, изо всех сил пытаясь двигаться по прямой. Мэтью стоило огромного труда сдержать два одновременно обуревающих его порыва: обмочить бриджи и швырнуть в бегущего фонарь.

— Убили! Убили! — кричал юноша.

Наконец он заметил Мэтью и умоляюще простер перед собой руки, едва не грянувшись при этом наземь. Лицо у него было белое как простыня, а темно-рыжие волосы торчали во все стороны.

— Кто это?

— А вы кто?..

Тут свет фонарей — уличного и того, что Мэтью держал в руке, — осветил лицо юноши. Оказалось, это Филип Кови, тоже из приютских.

— Филип, это я, Мэтью Корбетт! Что стряслось?

— Мэтью! Мэтью! Там… человека убили! По-порезали всего!

Кови так в него вцепился, что они оба чуть не шлепнулись в грязь, а Мэтью потом едва не свалился от запаха перегара. Глаза у Кови были налиты кровью, под ними лежали темные круги; судя по всему, от увиденного у бедняги хлынуло из носа: по губам и подбородку тянулись поблескивающие на свету нити слизи.

— Там труп, Мэтью! По-помилуй боже, весь изрезанный!

Кови, некрупный юноша на три года младше Мэтью, был так пьян, что еле стоял на ногах — пришлось схватить его за талию. Однако он все равно трясся и шатался, а потом начал рыдать, и колени у него подогнулись.

— Господи! Господи, я ж чуть на него не наступил!

— На кого? Кто там, Филип?

Кови смотрел на него невидящими глазами, слезы струились по щекам, рот кривился.

— Не-не знаю… — заплетающимся языком ответил он. — Порезали его всего! Вон там лежит!

— Там? Это где?

— Вон там. — Кови махнул в конец Смит-стрит, и тут Мэтью увидел свежую кровь на обеих его руках, а заодно красные пятна и отвратительные черные сгустки на собственной белой сорочке.

— Господи! — вскричал Мэтью, отшатываясь.

Ноги у Кови подогнулись, и он упал на мостовую, давясь и что-то бормоча. Почти сразу его начало выворачивать наизнанку.

— Что такое? Что за шум?

Со стороны «Рыси да галопа» к ним приближались два фонаря. Через несколько секунд Мэтью различил силуэты четырех человек.

— Сюда! — заорал Мэтью и тут же сообразил, как глупо и бессмысленно это прозвучало, люди ведь и так сюда шли. Для ясности он решил добавить: — Я здесь! — что было уж совсем ни к чему, ибо в тот же миг свет фонарей упал на него, последовали охи, ахи и полная сумятица: от вида окровавленной рубашки Мэтью прибывшие начали врезаться друг в друга, точно быки, которых охаживали палками.

— Мэтью? Да ты весь в крови! — Феликс Садбери посветил фонарем на Кови. — Это его рук дело?..

— Нет-нет, сэр, он…

— Констебль! Констебль! — заголосил стоявший за спиной Садбери человек. Его пронзительным голосом впору было вышибать двери и оконные ставни.

Мэтью отвернулся и, торопясь скрыться от этого надсадного вопля, поспешил мимо Филипа Кови по Смит-стрит. Он поднял фонарь повыше и ждал, что вот-вот наткнется на израненного бедолагу, однако на земле никого не было. В окнах начали зажигаться свечи, из домов выходили люди. Исступленно лаяли собаки. Где-то слева заревел осел — вероятно, в ответ на крик джентльмена с луженой глоткой, который приставил ладони ко рту и заорал: «Консте-е-ебль!» — крик сей, несомненно, переполошил даже огненнокрылых обитателей Марса.

Мэтью упорно шел на юг. Феликс Садбери все звал его по имени, но ответа не получал. Через некоторое время Мэтью увидел человека в черном, стоявшего на коленях под полосатым навесом давно закрытой на ночь аптеки. Тот обратил к нему мрачное лицо:

— Поднесите-ка сюда свет.

Мэтью повиновался, хотя и не горел желанием этого делать. Наконец его взору предстала картина целиком: двое стояли на коленях над трупом, растянувшимся на спине. На утоптанной английской земле поблескивала черная лужа крови. Человек, просивший поднести свет, — не кто иной, как преподобный Уильям Уэйд, — взял у Мэтью фонарь, чтобы посветить своему спутнику.

Спутник его — престарелый доктор Артемис Вандерброкен — тоже держал лампу, которую Мэтью сразу не увидел, поскольку священник загораживал собой ее свет. На земле рядом с врачом стоял раскрытый саквояж, а сам Вандерброкен склонился над убитым и разглядывал его горло.

— Вот это его порезали! — услышал Мэтью его слова. — Еще чуть-чуть — и пришлось бы хоронить голову отдельно от тела.

— Кто это? — спросил Мэтью, против собственной воли наклоняясь поближе. В нос ударил медный, тошнотворный запах крови.

— Сложно сказать, — ответил преподобный Уэйд. — Артемис, вы его узнаете?

— Нет, лицо слишком отекло. Давайте заглянем в карманы сюртука.

Тут к месту преступления подоспели Садбери и остальные, а с ними еще несколько человек. Вперед пробрался какой-то пьяница с изрытым оспинами и багровым от эля лицом. Алкогольные испарения висели вокруг него зловонным туманом.

— Да энто ж мой брат! — внезапно завопил он. — Исусе, брат мой, Дейви Мантанк!

— Это Дейви Мантанк! — проорал господин с луженой глоткой, вставши позади Мэтью (у последнего при этом едва не отвалились уши). — Дейви Мантанка убили!

Тут еще чья-то багровая физиономия пробилась сквозь толпу — причем где-то на уровне коленей.

— Это кто ж меня убил, мать вашу?..

— Попрошу не сквернословить! — осадил его Уэйд. — Так, все расступитесь. Мэтью, вы ведь порядочный человек?

— Да, сэр.

— Тогда подержите. — Священник протянул ему темно-синий бархатный кошелек, обмотанный кожаным шнуром и туго набитый монетами, а после — золотые карманные часы. — На них кровь, осторожнее. — Тут он впервые обратил внимание на окровавленную рубашку Мэтью. — Что с вами случилось?

— Да я…

— Вот! Уильям, глянь-ка! — Вандерброкен поднял фонарь и показал священнику что-то, чего Мэтью не видел. — Узор, — отметил врач. — Убийца вооружен не только острым клинком, но и извращенным остроумием.

— Нам придется его оставить, — донеслись слова Уэйда. — Он точно мертв?

— Увы, да, пределы нашего мира он покинул.

— Так кто это? — не унимался Мэтью.

Его толкали и пихали со всех сторон: вокруг тела уже образовалась изрядная толпа. Если я хоть сколько-нибудь смыслю в повадках толпы, подумал Мэтью, еще чуть-чуть — и булочник подтащит сюда свою тележку, сбегутся торгаши-разносчики, уличные девки начнут обольщать клиентов, а карманники — обчищать зевак.

Преподобный Уэйд и врач встали. Тут Мэтью приметил под серым плащом доктора Вандерброкена краешек светло-голубой ночной сорочки.

— Вот. — Уэйд вернул Мэтью фонарь. — Посмотрите сами и скажите.

Священник отошел в сторонку. Мэтью сделал шаг вперед и поднес свет к лицу убитого.

То было даже не лицо, а красная, распухшая маска ужаса. Кровь обильно текла изо рта и ноздрей, но самая страшная рана зияла на горле, под отвисшим подбородком. Темная, поблескивающая на свету плоть и желтые жилы виднелись в этой дыре, похожей на странную и жуткую улыбку. Белый льняной галстух совершенно почернел от крови. Жирные зеленые мухи уже облепили рану и ползали по губам и ноздрям убитого, не обращая внимания на людские крики и волнения. Как ни взбудоражен был Мэтью представшим ему безобразным зрелищем, он сознавал, что от его внимания не уходят всевозможные мелкие подробности: окоченевшая правая рука покоилась на животе, пальцы растопырены в стороны — жест потрясения и даже в каком-то роде смирения; густые волосы стального цвета всклокочены; дорогие, ладно скроенные, в черную тонкую полоску сюртук и жилет; лакированные черные туфли с серебряными пряжками; черная треуголка валялась чуть поодаль — и по ней уже топтались, проталкиваясь вперед взволнованно, почти остервенело, зеваки.

Лицо жертвы действительно отекло до неузнаваемости и было искажено предсмертными судорогами, от которых нижняя челюсть будто сошла с места и выдвинулась вперед, обнажив поблескивающие в тусклом свете нижние зубы. Глаза казались тонкими щелками на плоти, испещренной темными пятнами. Мэтью подался вперед, насколько осмелился — слишком много вокруг было крови и мух, — и разглядел отчетливые порезы над бровями и под глазницами.

— Господи, какой ужас! — воскликнул Феликс Садбери, вставая рядом с Мэтью. — Вы его узнали? Кто это может быть? Вернее — мог?..

— Расступись! Дорогу констеблю! — раздался хриплый крик, прежде чем Мэтью успел ответить. Кто-то пытался пройти сквозь толпу, которая и не думала расступаться.

— Убили! Ох, боже мой, убили! — кричала женщина. — Моего мальчика, моего Дейви убили!

Не успел констебль продраться сквозь этот бедлам, как к убитому, расталкивая зевак точно кегли, подлетела грозная туша мамаши Мантанк весом в двести сорок фунтов. Сия матрона (жена морского капитана, державшая трактир «Синяя пчела» рядом с Ганновер-Сквер) являла собой грозное зрелище даже в добром расположении духа, а нынче вечером вид ее был так ужасен — лохматая грива седых волос, огромный нос, своими размерами и формой подобный тесаку мясника, и глаза черные, как лондонские тайны, — что даже пьяные братья Мантанк заблеяли по-овечьи.

— Ма-а! Ма-а! Дейви жив, ма-а! — крикнул Дарвин, но шум вокруг стоял такой, что пальни под ухом мамаши Мантанк пушка, она и то не услышала бы.

— Я жив, ма! — вопил Дейви, все еще стоя на коленях.

— Ах ты, поганец, да я с тебя шкуру спущу! — Грозная матрона наклонилась, схватила Дейви одной громадной, покрытой струпьями рукой и рывком поставила его на ноги. — Буду пороть, покудова ты у меня ртом не запердишь, а задом не запросишь пощады! — Она взяла его за волосы и под крики боли поволокла из огня да в полымя.

— Да пустите же констебля, черт подери!

Констебль наконец продрался сквозь толпу, и Мэтью узнал в нем невысокого коренастого грубияна — Диппена Нэка. Он держал перед собой фонарь и помахивал черной дубинкой. Бросив один-единственный взгляд на труп, он выпятил грудь-бочку, вытаращил свиные глазки, побагровел испитой рожей и зайцем припустил прочь.

Мэтью понял: если сейчас же не найти управу на толпу, она сровняет место преступления с землей. Одни зеваки — как видно, те, кого оторвали от последней кружки эля в трактире, — набравшись храбрости, подходили поближе и ненароком наступали прямо на тело, когда их толкали напирающие сзади любопытные. Откуда ни возьмись за спиной Мэтью возник Ефрем Аулз в длинной белой ночной сорочке, с огромными выпученными глазами за стеклами очков.

— Все прочь! — предостерег он толпу. — Живо, все назад!

Уже собираясь отойти вместе с остальными, Мэтью увидел, как от толпы отделилась нога какого-то шатающегося гуляки и наступила прямо на голову убитого, а следом и сам гуляка рухнул прямо на труп.

— А ну прочь! — заорал Мэтью. Щеки его горели от ярости. — Все назад! Быстро! Цирк тут устроили!

Зазвонил колокольчик — решительный и ровный металлический звон насквозь пронзил хаос. Мэтью увидел, что кто-то движется сквозь толпу, раздвигая людские волны. От звона колокольчика люди немного приходили в себя и расступались. Наконец возник главный констебль Лиллехорн с небольшим медным колокольчиком в одной руке и фонарем в другой. Он упорно звонил, покуда оглушительный гвалт не превратился в тихое бормотание.

— Отойдите! — скомандовал он. — Все назад, не то будете ночевать за решеткой!

— Да мы просто хотели глянуть, кого убили! — возмутилась какая-то женщина из толпы, и остальные ее поддержали.

— В таком случае предлагаю самым любопытным отнести труп в покойницкую. Что, желающих нет?

Тут уж, конечно, все накрепко закрыли рты. Покойницкая помещалась в подвале городской ратуши; то были владения Эштона Маккаггерса, куда простые смертные старались без нужды не соваться (когда нужда все-таки возникала, им было уже все равно).

— Расходимся, расходимся! Займитесь своими делами! — вещал Лиллехорн. — Хватит валять дурака! — Он взглянул на труп, а потом — прямо на Мэтью. Увидев его окровавленную рубашку, он вытаращил глаза. — Ты что же натворил, Корбетт?!.

— Ничего! Филип Кови нашел тело, побежал, наткнулся на меня и… вот, перепачкал мне сорочку кровью.

— Может, труп тоже он ограбил — или все-таки ты сам потрудился?

Мэтью осознал, что до сих пор держит в руках часы и кошелек.

— Нет, сэр. Эти вещи мне вручил преподобный Уэйд.

— Преподобный Уэйд? Где же он?

— Да вот… — Мэтью принялся взглядом искать в толпе священника и врача, но они как сквозь землю провалились. — Только что был здесь. И еще доктор…

— Хватит болтать. Кто это?.. — Лиллехорн посветил фонарем на убитого. Надо отдать ему должное — выражение лица у него при этом осталось совершенно невозмутимым.

— Не знаю, сэр, но…

Мэтью большим пальцем приоткрыл часы, однако вопреки его ожиданиям монограммы внутри не оказалось. Стрелки замерли на семнадцати минутах одиннадцатого — в это время у них либо закончился завод либо механизм повредился от удара тела о землю. В любом случае часы были дорогие и говорили о состоятельности хозяина. Мэтью повернулся к Ефрему:

— Твой отец здесь?

— Да, вон он. Отец! — кликнул Ефрем, и старший Аулз, тоже в круглых очках и совершенно седой, каковым вскоре мог стать и его сын, вышел из толпы.

— Что это вы раскомандовались, Корбетт? — возмутился Лиллехорн. — Для вас у меня тоже найдется местечко за решеткой, не сомневайтесь.

Мэтью предпочел оставить его слова без внимания.

— Сэр, — обратился он к Бенджамину Аулзу. — Будьте так любезны, осмотрите сюртук жертвы и скажите, кто его пошил?

— Сюртук-то? — Аулз с отвращением покосился на труп, а затем, набравшись храбрости, кивнул. — Что ж, я осмотрю. А вот узнаю ли портного…

По тому, как сюртук скроен и сшит, можно определить его создателя, рассудил Мэтью. В Нью-Йорке всего три профессиональных портных и несколько любителей, занимающихся пошивом одежды; Аулзу наверняка не составит труда установить личность мастера — если только сюртук не приехал прямиком из Англии.

Аулз нагнулся, осмотрел подкладку и тут же заявил:

— Ну да, все понятно! Знаю эту легкую материю, ее в начале лета завезли. Я сам этот сюртук и сшил. Этот и еще один точно такой.

— Для кого вы их сшили?

— Для Пеннфорда и Роберта Девериков, вестимо. У этого сюртука есть карман для часов. — Он встал. — Стало быть, это сюртук мистера Деверика.

— Убили Пенна Деверика! — крикнул кто-то в темноту.

И вот уже весть о жестоком убийстве полетела по улице быстрее, чем ее разнесла бы даже «Газетт»:

— Пенн Деверик помер!

— Пенна Деверика убили!

— Старый Деверик там лежит, упокой Господь его душу!

— Господь-то упокоит, а заберет — дьявол! — прокричал какой-то бессердечный. Впрочем, с ним согласились бы многие.

Мэтью молчал. Пусть главный констебль сам обнаружит то, что он уже заметил, — порезы вокруг глаз Деверика.

Такие раны упоминал Мармадьюк Григсби в статье про убийство доктора Джулиуса Годвина.

У доктора Годвина также обнаружились вокруг глаз порезы, имевшие, по профессиональному мнению мистера Эштона Маккаггерса, форму маски.

Лиллехорн, стараясь не испачкать сапоги кровью, склонился над телом. Мэтью наблюдал. Констебль помахал рукой, отгоняя мух. Еще мгновенье — и он, конечно, сообразит…

Наконец голова Лиллехорна дернулась — будто ему ударили кулаком в грудь.

Он вслед за Мэтью догадался, что на счет Масочника пора записывать еще одно убийство.

Ночь вторника сменилась утром среды. Мэтью спустился на тринадцать ступеней под землю и попал в угрюмые владения Эштона Маккаггерса.

Покойницкая, дверь в которую притаилась под главной лестницей ратуши, имела стены, выложенные серым камнем, и коричневый глиняный пол. Мистер Маккаггерс рассудил, что в подвале, где по первоначальному замыслу должно было храниться продовольствие на черный день, температура воздуха вполне низкая, чтобы даже жарким летом замедлить порчу трупов. Однако никто покамест не подсчитал, сколько тело пролежит на деревянном столе, прежде чем обратится в первозданную грязь.

Стол, помещавшийся среди зала шириной в двадцать два фута, был подготовлен к приему трупа Пеннфорда Деверика: его покрыли рогожей, а сверху насыпали слой молотой каштановой скорлупы, смешанной с семенами льна и проса, — для впитывания жидкостей. Мэтью и остальные присутствующие, которым Лиллехорн приказал явиться в покойницкую (Ефрем и Бенджамин Аулзы, все еще хмельной Филип Кови, Феликс Садбери, а также констебль, первым явившийся на место преступления, — угрюмый Диппен Нэк), стояли под люстрой на восемь свечей и наблюдали, как тело спускают по железному желобу в дальнем конце помещения. Затем по тринадцати ступеням сошел и раб Маккаггерса, грозный, совершенно лысый и немой негр по прозвищу Зед. Именно он сперва прикатил сюда труп по Смит-стрит, затем перенес его на другую каталку, а оттуда уже водрузил на ложе из семян и скорлупы (Деверик по-прежнему был в полном облачении, дабы судебный медик мог осмотреть его в том виде, в каком его нашли). Зед работал усердно и на публику не глядел. Физическая его сила поражала воображение, а молчание было абсолютным ввиду отсутствия языка.

Нынешний облик Пеннфорда Деверика, мягко говоря, приводил собравшихся в трепет. Тело окоченело, и в желтом свете свечей он казался уже не человеком, но восковой фигурой, лицо которой сперва растопили, а затем выточили заново при помощи долота и киянки.

— Меня сейчас опять вывернет, Мэтью, — прохрипел Кови. — Клянусь, вывернет!

— Нет! — Мэтью схватил приятеля за руку. — Ты на него не гляди. Смотри лучше на пол.

Уши у Зеда были на месте, однако посетителей он как будто и не слышал. Все внимание его было направлено на труп. Он зажег четыре свечи с оловянными отражателями и расставил их по бокам от тела, у головы и у ног. Затем открыл крышку бочки, набрал оттуда два ведра обычной воды и поместил их на стол-каталку, туда же отправилось и третье ведро — пустое. Из шкафа Зед достал несколько отрезов белого льна и положил их рядом с ведрами, после чего пододвинул к секционному столу мольберт, стопку белых листов и глиняный горшок с черным и красным восковыми карандашами. Сделав все это, раб как будто погрузился в сон: минуту-другую он стоял неподвижно, вытянув руки по бокам и наполовину прикрыв веки. В свете свечей причудливые ритуальные шрамы на его эбеновом лице казались багровыми — в этих-то отметинах Маккаггерс и разглядел стилизованные буквы «З», «Е» и «Д», из которых затем составил имя.

Ждать собравшимся оставалось недолго. Лиллехорн уже спускался по ступеням, а с ним — бледный молодой человек среднего роста с залысинами на высоком лбу, светло-каштановыми волосами и в неприметном сюртуке почти такого же цвета. Маккаггерс, который был старше Мэтью всего на три года, держал в руке коричневый кожаный саквояж с черепаховыми застежками. Темные его глаза были глубоко посажены и прятались за очками; щеки и подбородок явно нуждались в бритье. Он спускался в покойницкую с самым деловым и собранным видом, однако Мэтью прекрасно знал (как, впрочем, и остальные), что случится, когда он одолеет последнюю ступеньку.

— Просто кошмар, — сказал Лиллехорн, имея в виду, конечно, труп, а не Маккаггерса, хотя эти слова вполне можно было отнести и к медику. — Ему едва не отрезали голову!

Маккаггерс не ответил, однако к тому времени он уже окончил спуск, нашел взглядом труп, покрылся испариной… и в считаные мгновения пропотел насквозь, будто на него вылили ведро воды. Все его тело задрожало и затряслось. С трудом опустив саквояж на пол, он начал возиться с застежками — хорошо, что на помощь тут же подоспел Зед. Одним ловким, отточенным движением негр расстегнул саквояж: внутри блестели и мерцали щипцы, штангенциркули, пилы, ножи различных форм и размеров, пинцеты, щупы и какой-то инструмент, похожий на вилку со множеством зубцов. Однако первым делом Маккаггерс извлек оттуда серебряную бутылочку, открутил крышку, хлебнул оттуда какой-то жидкости и помахал горлышком у себя под носом.

Затем он покосился на труп и тут же отвел взгляд.

— Мы совершенно уверены, что покойный… — На этом слове его голос дрогнул, пришлось повторить: — Что покойный — мистер Пеннфорд Деверик? Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я подтверждаю, — сказал главный констебль.

— А кто-нибудь из свидетелей?

— Подтверждаю, — откликнулся Мэтью.

— В таком случае я констатирую его смерть. — Он откашлялся. — Мистер Пеннфорд Деверик мертв. Вы подтверждаете?

— Да, подтверждаю, — сказал Лиллехорн.

— Свидетели?

— Да уж, мертв, как треска на сковородке, — ответил Феликс Садбери. — Погодите-ка, а разве не нужно сперва дождаться его жену и сына? Ну, прежде чем… делать все остальное?

— За ними уже послали, — сказал Лиллехорн. — Да и вряд ли кто-то захочет смотреть на мистера Деверика в его нынешнем виде, согласны? Я бы не захотел.

— А она, может, хочет.

— Пусть это решение примет Роберт, после того как… — Лиллехорн на секунду умолк, так как в этот миг Маккаггерса стошнило в пустое ведро, а затем продолжил: — Осмотрит тело.

— Кажется, я сейчас грохнусь в обморок, — вымолвил Кови. Колени его дрожали.

— Крепись! — Мэтью все еще держал его под руку.

Зед опустил льняную тряпку в ведро с водой и промокнул ею бледное, изнуренное лицо хозяина. Маккаггерс еще раз нюхнул бутылочку с неким стимулирующим средством.

Городу невероятно повезло — и в прямом, и в переносном смысле — иметь на службе человека с такой феноменальной памятью и такими обширными познаниями в анатомии и искусстве, как Эштон Маккаггерс. Вы могли побеседовать с ним в понедельник, а в субботу он без труда воспроизвел бы ваши слова — и вдобавок назвал бы точное время оного разговора. Юноша подавал большие надежды равно в искусстве и медицине, но лишь до того момента, когда приходилось иметь дело с кровью или мертвой плотью. Тогда он моментально разваливался на куски.

Впрочем, обширные его познания и прочие достоинства перевешивали означенные недостатки, по крайней мере на той службе, которую поручил ему город. И хотя врачом он не был (и никогда им не стал бы, покуда кровь не обратилась бы в ром, а плоть — в свежий коричный кекс), работу он выполнял исправно, сколько бы пустых ведер ему для этого ни требовалось.

Сегодня, прикинул Мэтью, потребуется ведра четыре.

Зед невозмутимо смотрел на хозяина в ожидании сигнала. Маккаггерс кивнул, и Зед принялся за дело: взял другую белую тряпку, окунул ее во второе ведро и начал стирать запекшуюся кровь с лица убитого. Мэтью наконец понял назначение ведерного трио: одно — для омовения покойника, второе для ободрения Маккаггерса, а третье… для иных нужд.

— Как я понимаю, причина смерти всем ясна? — спросил Маккаггерс главного констебля, вновь покрываясь испариной.

— Ему перерезали горло. Согласны? — Лиллехорн вопросительно посмотрел на свидетелей.

— Да, перерезали горло, — прохрипел Диппен Нэк, а остальные либо кивнули, либо выразили согласие вслух.

— Принято к сведению, — молвил Маккаггерс. Увидев, как тряпка Зеда темнеет от крови, он вздрогнул и вновь склонился над ведром для иных нужд.

— А вот этот хотел обчистить его карманы, сэр! — Нэк ткнул Мэтью дубинкой в шею. — Мы его застали прямо на месте преступления!

— Я же сказал, личные вещи убитого мне передал священник. Они с доктором Вандерброкеном осматривали тело, когда я подоспел.

— И где же в таком случае преподобный Уэйд и врач? — Лиллехорн поднял густые черные брови. — Кто-нибудь их видел?

— Я и впрямь кого-то видел возле тела, — заметил Садбери. — Вернее, двоих.

— Это были священник и врач?

— Я в темноте не разглядел. А потом сразу такая толпа набежала, что уже ничего было не разобрать.

— Корбетт! — Лиллехорн пробуравил Мэтью взглядом. — Почему они не остались на месте преступления? Вам не кажется это странным? Зачем столь почтенным господам… ну, скажем, растворяться в толпе?

— Это вы у них спросите. Возможно, они торопились по какому-то неотложному делу.

— Что может быть неотложнее, чем убитый Пеннфорд Деверик? Хотел бы я знать! — Лиллехорн взял из рук Мэтью кошелек и золотые часы.

— Позволите заметить, что это было не ограбление? — спросил Мэтью.

— Позволяю. Вполне вероятно, что это было прерванное ограбление. Кови!

Филип Кови едва не выскочил из башмаков:

— Да, сэр?

— Вы говорите, что были пьяны и едва не споткнулись о тело, верно?

— Верно, сэр.

— Из какого трактира вы шли?

— Из… э-э… как бишь… простите, сэр, нервы разыгрались. Я шел из… э-э… «Золотого компаса», да! Нет, постойте… из «Улыбчивого кота». Да, сэр, из «Кота».

— «Улыбчивый кот» находится на Бридж-стрит. Вы живете на Милл-стрит, не так ли? Почему же вы прошли мимо Милл-стрит и двигались по Смит-стрит в противоположном от дома направлении?

— Не знаю, сэр. Может, решил заскочить в другой трактир…

— Между Бридж-стрит и тем местом, где вы якобы наткнулись на тело, множество трактиров. Почему вы не зашли в один из них?

— А!.. ну…

— Как лежало тело? — вдруг спросил Маккаггерс.

— Как лежало, сэр? Ну… на спине, сэр. Я едва на него не наступил.

— Почему у вас руки перепачканы кровью?

— Я пытался его разбудить, сэр. — Дальше Кови забормотал торопливо, как в горячке: — Я ж решил, что это… ну, просто пьяный валяется… упал да заснул! Вот я и решил разбудить… подсобить человеку-то! Схватил его за рубашку… а потом увидел, что к чему.

Маккаггерс на минутку отвлекся от разговора: сунул руку в ведро с чистой водой и охладил лоб.

— Вы обыскали этого человека, Гарднер? Ножа при нем не было?

— Обыскал, ножа нет. Но он мог его и выбросить.

— Что-нибудь еще нашли?

— Пару мелких монет… — Лиллехорн нахмурился. — А что, собственно, я должен был найти?

Маккаггерс, видно, ощутил очередной позыв, спешно наклонился над ведром и содрогнулся всем телом, однако отведать свой ужин во второй раз ему больше не пришлось.

— К примеру, перчатки, которые помогали ему орудовать скользким от крови ножом, — наконец выдавил Маккаггерс. — Ножны. Какой-нибудь предмет, принадлежавший жертве. Мотив. Словом, этот юноша мистера Деверика не убивал. Равно как не убивал он и доктора Годвина.

— Доктора Годвина? При чем тут…

— Полно, к чему эти экивоки. Совершенно ясно, что Годвина убил тот же самый человек.

Последовало долгое молчание. Лиллехорн наблюдал за работой Зеда: тот отирал кровь, споласкивал тряпку в ведре, отжимал ее и вновь прикладывал к ранам. Таким образом он почти полностью очистил лицо мистера Деверика.

Наконец Лиллехорн глухо произнес:

— Все по домам.

Диппен Нэк первым рванул к лестнице, следом за ним — Кови. Мэтью двинулся было за мистером Садбери, Ефремом и мистером Аулзом, но Лиллехорн бросил им вслед:

— Все, кроме секретаришки.

Мэтью замер. Не к добру это…

— Простите? Простите, можно я спущусь?

Все сразу узнали голос. Главный констебль поморщился. В дверях на вершине лестницы появился Мармадьюк Григсби с деловито закатанными рукавами.

— Вас здесь не ждали, мистер Григсби. Ступайте домой.

— Прошу прощения, сэр, но на улице такие толпы бродят — я лишь вызвался проводить сюда миссис Деверик и Роберта! Им можно войти?

— Только юноше… Велите ему спускаться, а миссис Деверик пусть…

— Главный констебль желает сперва говорить с вашим сыном, мадам, — донесся голос Григсби.

Юный Роберт — бледный и ошарашенный, с заспанным лицом и растрепанными каштановыми кудрями — ужасающе медленно пошел вниз по лестнице. Григсби, как верный пес, держался рядом.

— Закройте дверь! — рявкнул на него Лиллехорн. — С той стороны!

— Да-да, сэр, простите, виноват! — Григсби громко хлопнул дверью — впрочем, сам при этом остался в покойницкой и с чрезвычайно решительным видом пошел вниз по лестнице.

Зед к тому времени взялся уже за рану на горле. Маккаггерс, которого до сих пор то и дело одолевала трясучка, сумел взять себя в руки и черным мелком набрасывал на бумаге очертания тела, лежащего на секционном столе.

Роберт Деверик в темно-синем плаще с золотыми пуговицами поверх голубой ночной сорочки остановился у подножия лестницы. Глаза его бегали между Лиллехорном и столом, губы двигались, однако с них не слетало ни звука.

— Вашего отца этой ночью убили на Смит-стрит, — тихо, но властно проговорил Лиллехорн. — Случилось это… — он открыл часы, так как пришел к тому же заключению, что и Мэтью, — где-то между десятью и половиной одиннадцатого. Известно ли вам, где он сегодня был?

— Отец… — Голос Роберта дрогнул. Глаза его блестели, но от слез или нет — сказать было трудно. — Отец… кто мог убить моего отца?!.

— Прошу вас, ответьте, где он был?

Молодой человек молча глазел на труп, не в силах, видимо, осознать, что такое изуверство вообще может быть совершено над человеческой плотью. Мэтью подивился переменам, постигшим Пенна Деверика в считаные часы: еще днем он был полон жизни, надменен и горделив, а теперь лежал на секционном столе, бесчувственный и холодный, что глина под ногами. Роберт из последних сил пытался совладать с собой: на горле у него вздувались вены, дергался желвак на подбородке, глаза сузились и наполнились слезами. Мэтью знал, что в Лондоне у него старший брат и две сестры. Деверик-старший и там имел маклерскую контору, дела которой перешли теперь в руки Робертова брата.

— Ходил по трактирам, — наконец выдавил юноша; Григсби проскользнул мимо, не обращая внимания на полный неприкрытого презрения взгляд Лиллехорна, и подобрался к трупу. — Он ушел еще до восьми… Хотел обойти трактиры.

— С какой целью?

— Слова лорда Корнбери… про то, что трактиры следует закрывать пораньше… вывели его из себя… он решил бороться с губернатором. Составить петицию, и чтобы все трактирщики ее подписали…

Роберт умолк: горло его отца — одна сплошная, ужасная рана — было теперь ярко освещено, и Маккаггерс, потный и трясущийся, поднес к порезу штангенциркуль. Мэтью заметил в его глазах безумный отсвет ужаса, каковой не должен испытывать ни один человек.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Лиллехорн.

— Да, простите… Я… — Роберт поднес руку ко лбу, пытаясь, видимо, таким образом устоять на ногах. Он закрыл глаза. — Он пошел по трактирам, дабы найти сторонников… для борьбы с указом лорда Корнбери, когда тот будет издан.

— Было бы очень полезно узнать, — не подумав, вставил Мэтью, — какой трактир он посетил в последнюю очередь, в каком часу и с кем он…

— Естественно, мы это узнаем, — перебил его Лиллехорн. — Роберт, позвольте-ка спросить: нет ли у вас предположений — или догадок — касательно того, кто мог желать вашему отцу зла?

Молодой человек завороженно наблюдал за работой Маккаггерса. Тот изучил вскрытые ткани посредством щупа, затем внутри у него что-то булькнуло, и он согнулся над ведром — опять безрезультатно. С серым, как простыни потаскухи, лицом Маккаггерс вернулся к работе. Глаза его за стеклами очков напоминали два черных уголька.

— У моего отца… — сказал Роберт, — было своего рода кредо. Он говорил, что удел любого предпринимателя — война. И свято в это верил. Стало быть… да, враги у него, конечно, были. Но в Лондоне, не здесь.

— Почему вы так уверены?

— Здесь у него просто не было конкурентов.

— А если вы заблуждаетесь? Наверняка кто-то хотел занять его место, и…

— Это все домыслы, — сказал Маккаггерс, и Зед отер ему лоб чистой влажной тряпицей. — В таком случае, полагаю, кто-то хотел занять и место доктора Годвина? Говорю вам, эти преступленья совершил один человек.

— В самом деле? — Пускай у Григсби не было под рукой блокнота, ему явно не терпелось все зафиксировать. — Вы в этом уверены?

— Ни слова, Маккаггерс! — предостерег Лиллехорн и тут же обрушился на печатника: — Я ведь велел вам убираться! Вон отсюда — иначе неделю проведете в кутузке!

— А вы не имеете права, — живо ответил Григсби. — Я никаких законов не нарушал. Верно, Мэтью?

Тут внимание всех присутствующих привлекло яростное чирканье по закрепленной на мольберте бумаге. Когда Маккаггерс отошел, все увидели на шее нарисованного им человека красную черту — так была изображена смертельная рана на горле.

— Вот вам мой ответ, — сказал Маккаггерс и стремительно нарисовал обрамляющие глаза красные треугольники. Затем он с такой силой соединил их чертой через переносицу, что мелок разломился на две части.

— Масочник, — молвил Григсби.

— Зовите его как хотите. — В желтом свете лицо Маккаггерса сочилось потом; он и сам напоминал труп. — Но это дело рук того же человека. — Он опять взял черный мелок и принялся строчить что-то рядом с изображением жертвы, однако Мэтью не удалось разобрать ни слова.

— Хотите сказать… его убил тот же человек, что и мистера Годвина? — спросил Роберт, пытаясь справиться с очередным потрясением.

— Судить пока рано, — отрезал Лиллехорн, предостерегающе косясь на Маккаггерса. — Нам предстоит еще много работы.

— Тело останется здесь до утра, — сказал Маккаггерс, обращаясь одновременно ко всем сразу. — А затем отправится к мистеру Парадайну.

Джонатан Парадайн был хозяином похоронного бюро, стоявшего на Уолл-стрит рядом с церковью Троицы. Завтра утром тело, обернутое в парусину, из покойницкой отнесут в заведение Парадайна, а уж там облекут в саван и уложат в выбранный Девериками гроб.

Мэтью отметил: Зед, хоть и обладал недюжинной силой, по лестнице тело не поднимал. Для этого над желобом имелась система лебедок, придуманная городским инженером для подъема трупов туда, откуда они поступили. Разумеется, сюда приносили далеко не всех покойников; большинство прямиком со смертного одра отправлялись к Парадайну. В данном помещении осматривали исключительно жертв преступлений, а таковых за время службы Мэтью у мирового судьи Пауэрса набралось четверо: женщина, насмерть забитая мужем — уличным торговцем, зарезанный проституткой капитан, доктор Годвин и теперь вот мистер Деверик.

— Заключение будет готово сегодня днем, — обратился Маккаггерс к констеблю.

Он снял очки и по-прежнему трясущимися руками потер глаза. Мэтью подумал, что бедняге никогда не преодолеть страха крови и смерти, пускай ему приносят хоть по сорок трупов в год.

— Позволите и мне взглянуть на заключение? — спросил Григсби.

— Не позволю, сэр. — Лиллехорн вновь направил внимание на юного Деверика: вручил ему кошелек и золотые часы. — Теперь, полагаю, это принадлежит вам. Если хотите, я вместе с вами поднимусь к вашей матушке и побеседую с ней.

— Да, я вам буду очень признателен. Даже не представляю, что ей сказать.

— Джентльмены? — Лиллехорн жестом указал Мэтью и Григсби на дверь.

Продолжая строчить заметки на мольберте, Маккаггерс проронил:

— Я хочу поговорить с мистером Корбеттом.

Лиллехорн замер: спина его окаменела, а губы сжались так крепко, что между ними не проскочило бы ни слова.

— Простите, но я считаю неразумным…

— Я хочу поговорить с мистером Корбеттом, — последовал ответ — одновременно приказ и недвусмысленная просьба покинуть помещение. Очевидно, в этом подземном царстве Маккаггерс был король, а главный констебль — в лучшем случае придворный шут.

Впрочем, его гордыни это не умаляло.

— Я вынужден буду обсудить сие вопиющее нарушение служебных порядков с прокурором Байнсом.

— Не знаю, как это понимать, но ради бога. Доброй ночи. Вернее… доброго утра.

Лиллехорн, решив умерить свое возмущение и лишь злобно фыркнув напоследок, повел Григсби и юного Деверика наверх. Выйдя за дверь, печатник твердо закрыл ее с обратной стороны.

Мэтью стоял и наблюдал за работой Маккаггерса: тот что-то писал, смотрел на тело, снова писал, проводил измерения штангенциркулем, писал опять… Безмолвный и бесстрастный Зед то и дело отирал ему лицо влажной салфеткой. Работали они так слаженно и бойко, что казалось, Маккаггерс, Зед и покойник образуют трио.

— Я сегодня тоже был на собрании, — наконец молвил Маккаггерс, когда Мэтью уж было решил, что в пылу работы о его существовании начисто забыли. — Что вы думаете о лорде Корнбери?

Мэтью пожал плечами, — впрочем, Маккаггерс этого не видел.

— В шляпках он, пожалуй, знает толк.

— Мне о нем кое-что известно. Он шут и выскочка, всюду сует свой нос, — такая у него репутация. Сомневаюсь, что он здесь надолго. — Маккаггерс умолк, вновь отхлебнул зелья храбрости из бутылочки и подставил Зеду взмокший лоб. — Ваши предложения показались мне весьма дельными. И своевременными. Надеюсь, их претворят в жизнь.

— Я тоже. Особенно теперь.

— Да. Особенно теперь. — Маккаггерс наклонился к самому лицу покойника, невольно вздрогнул и вернулся к своим заметкам. — Скажите, мистер Корбетт. То, что про вас говорят, — правда?

— А что про меня говорят?

— Рассказывают, будто вы успели наделать шуму в Каролине. Вопреки воле мирового судьи пытались отменить смертный приговор, вынесенный ведьме.

— Это правда.

— И?

Мэтью помолчал.

— Не понял, сэр?

Маккаггерс повернулся к нему. На его влажных щеках и стеклах очков плясали отсветы пламени.

— Была она ведьмой?

— Нет, не была.

— А вы — обыкновенный секретарь? Почему же вы были так убеждены в ее невиновности?

— Никогда не любил оставлять вопросы без ответов, — ответил Мэтью. — Это у меня от рождения, полагаю.

— А-а, врожденная блажь, стало быть. Люди ведь, в большинстве своем, готовы принять самый простой ответ на сложный вопрос. Так оно… спокойнее, не находите?

— Нет, сэр, не для меня.

Маккаггерс хмыкнул. Затем:

— Насколько я понял, мистеру Григсби неймется написать еще одну статью? Про этого Масочника? Весьма выразительное прозвище он ему придумал.

— Да, думаю, вы правы.

— Что ж, в прошлый раз он упустил примерно половину мною сказанного. — Маккаггерс отложил мелок и обратил на Мэтью раздосадованный взор. — Разве можно писать статьи, когда ты глух как тетерев и не видишь дальше собственного носа?

— Не знаю, сэр.

Мэтью был несколько обеспокоен: с чего это Маккаггерс так оживился?.. Или, быть может, Мэтью встревожил неподвижный взор бездонных черных глаз Зеда. Рассказывали, что негр прибыл сюда уже без языка; Мэтью порадовался, что не знает его истории, — она наверняка снилась бы ему в ночных кошмарах.

— Я говорил Григсби, что убийца орудовал ножом с изогнутым лезвием. Резанул наотмашь, слева направо. — Движение это Маккаггерс изобразил на бумаге красным мелком. — Такие ножи делают для того, чтобы закалывать скот. Убийца действовал без промедления и бил со всей силы. Я бы на вашем месте поискал того, кто давно работает на скотобойне.

— Понял, — кивнул Мэтью.

— Прошу прощения. — Маккаггерс, побледнев от собственных речей о насилии, умолк и прижал к губам мокрую тряпку.

— Порезы вокруг глаз… — робко выдавил Мэтью. — У вас есть какие-нибудь предположения?..

Маккаггерс мотнул головой и поднял открытую ладонь, прося его помолчать.

Мэтью замер в муторном ожидании под немигающим взглядом Зеда: тот был похож на ожившего африканского истукана, массивного и украшенного затейливой резьбой.

— Это послание, разумеется, — молвил Маккаггерс, отняв от лица тряпку и переводя дух. — И точно такое же послание получил Джулиус Годвин. В итальянской традиции карнавальные маски вокруг глаз иногда украшают ромбами либо треугольниками. Например, маски венецианских арлекинов. — Он помолчал, затем понял, что Мэтью ждет от него продолжения. — Больше про маски я вам ничего не расскажу. Но подойдите поближе, взгляните.

Мэтью приблизился к трупу и неподвижному Зеду. Маккаггерс остался на месте, возле мольберта.

— Обратите внимание на левый висок. Вот на это место. — Он взял из горшка еще один красный мелок и поставил на голове зарисованного трупа точку.

Мэтью пригляделся к указанному месту и заметил на отекшей плоти черный кровоподтек около трех дюймов в длину.

— Вот с этого удара по голове все и началось, — пояснил Маккаггерс. — Оглушенный Деверик не мог кричать, однако был еще жив. Полагаю, убийца уложил его на землю, спрятал дубинку — небольшую и неприметную, — затем схватил Деверика за волосы, чтобы обездвижить голову, и сделал свое дело. Можно предположить, что порезы вокруг глаз он оставил напоследок. А затем сбежал, бросив жертву посреди улицы. Позднее на него наткнулся ваш друг, вымазался кровью, а потом и вашу злополучную сорочку запачкал. Я прав?

— Насчет сорочки — абсолютно!

— Вероятно, на все про все ушло несколько секунд. Как я уже говорил, чувствуется рука опытного забойщика. И — памятуя о докторе Годвине — опытного убийцы.

Мэтью внимательно разглядывал след от дубинки: лицо покойника больше не вызывало в нем отвращения или страха, а превратилось в объект холодного интереса — вопрос, на который предстояло найти ответ.

— Так вы говорите, что горло ему перерезали спереди? Ударом наотмашь?

— Да, об этом говорит глубина раны. В начале она глубже, чем в конце. Поврежденные сухожилия и ткани смещены вправо. Минуточку…

Маккаггерс пошатнулся, задрожал и уставился в пол, пережидая очередной приступ страха. Зед потянулся было к нему с тряпкой, но тот мотнул головой.

— Разве картина была бы иной, если бы горло перерезали сзади? — спросил Мэтью.

— В таком случае убийца должен быть левшой. А я думаю, что он был… и есть — правша. Если бы он подкрался сзади, то удар дубинкой пришелся бы ровно по затылку. Кроме того, взгляните на правую руку мистера Деверика.

Мэтью взглянул. Окоченевшая рука с растопыренными пальцами покоилась на животе. Жест смирения, в некотором роде, — так Мэтью подумал тогда, на месте преступления, а сейчас его в один миг озарило:

— Он хотел пожать убийце руку!

— И когда последовал удар, от потрясения растопырил пальцы. Стало быть, мы ищем джентльмена? Человека, которого Деверик знал и уважал?..

Тут Мэтью пришло на ум еще кое-что, леденящая душу мысль: здесь, должно быть, замешано подлинное зло.

— Тот, кто это сделал, хотел, чтобы Деверик видел его лицо! Чтобы тот понял: его ждет смерть! Да?

— Возможно, но здесь легко ошибиться — с такими выводами надо быть аккуратнее, — сказал Маккаггерс. — Убийце, возможно, хотелось видеть лицо Деверика, потому что у него не было при себе фонаря. Полагаю, это не случайное деяние безумца — равно как не было таковым и убийство доктора Годвина. Ведь Годвин получил похожий удар в левый висок, у него остался синяк на том же самом месте.

Мэтью не смог ответить, ибо разум его был занят мыслями о приготовлениях, какие должен совершить убийца, дабы все прошло тихо, быстро и наилучшим образом. Одеться в темное, не брать с собой фонаря, приготовить дубинку (вероятно, спрятать ее за пояс под черным как ночь плащом), а под рукой держать зачехленный нож. Поскольку жертва лежала на земле, кровь не могла бить очень высоко, и убийца — несомненно, готовый к тому, что из горла брызнет фонтан, — сумел не перепачкаться. На случай, если рукоять ножа станет скользкой, он надел перчатки. А затем, быстро выполнив надрезы вокруг глаз, исчез в темноте.

— Что могло связывать доктора Годвина и мистера Деверика? — спросил Мэтью, в первую очередь для того, чтобы самому получше осознать сей вопрос.

— Попробуйте выяснить, — сказал Маккаггерс и, давая понять, что разговор окочен, вернулся к мольберту и своим записям.

Мэтью на всякий случай выждал немного, однако быстро понял, что в его присутствии более нет нужды. Маккаггерс дал знак Зеду, и тот принялся умелыми, отточенными движениями бритвы рассекать на трупе одежду. Тут уж всякий смекнул бы, что пора поднять с пола фонарь и вернуться в мир живых.

Впрочем, когда Мэтью поднимался по лестнице, его ненадолго остановили.

— Порой, — сказал Маккаггерс, не оборачиваясь (Мэтью понял это по эху его голоса), — не следует сразу открывать недреманному оку все подробности дела. Посему оставляю на ваше усмотрение, что говорить Григсби, а о чем лучше умолчать.

— Хорошо, сэр, — ответил Мэтью и с этими словами покинул покойницкую.

— Ну? Рассказывайте!

Мэтью едва успел выйти из ратуши на улицу, как к нему подлетел Мармадьюк Григсби. Он семенил рядом, с трудом поспевая за уверенным и широким шагом юноши.

— Какие у Маккаггерса предположения? Про орудие убийства что-нибудь известно?

— Полагаю, не следует обсуждать это прилюдно, — попытался вразумить его Мэтью.

Хотя уже было далеко за полночь, на улицах еще встречались люди, сбежавшие, несомненно, из трактиров, дабы спокойно подымить трубкой на свежем воздухе и обсудить бесчеловечность и проворство черного жнеца. На всех парах Мэтью свернул на Бродвей (печатник не отставал ни на шаг) и невольно подумал, что идти далековато — учитывая, что на счету Масочника теперь два кровавых убийства, фонари на углах почти все догорели, а Луну затянули облака, принесенные с моря влажным ветром. Он сбавил ход. Пускай у него при себе фонарь с еще теплящейся свечкой и по временам из темноты возникают светильники других горожан, ведущих ночной образ жизни, в такой час все же лучше не оставаться одному.

— Медлить нельзя, — сказал Григсби. — Надо обменяться полученными сведениями и сейчас же набросать статью для «Уховертки». У меня, конечно, припасены и другие любопытные темы для нового номера, но эта пока на первом месте!

— Завтра у меня весь день занят. Точнее, уже сегодня. Могу побеседовать с вами в четверг.

— Тогда я пока запишу все, что знаю сам, а вы потом пробежитесь по статье и добавите свои факты и предположения. После займемся набором. Я ведь могу рассчитывать на вашу помощь?

Дело, надо сказать, было весьма трудоемкое; Мэтью от него едва не слепнул, так как литеры приходилось набирать задом наперед, и на это уходил весь день и добрая часть ночи (что бы он там ни рассказывал судье Пауэрсу про «небольшую подработку»). Однако для печатанья в самом деле требовалось два человека: один — покрывал набор краской, а второй — тянул рычаг пресса, дабы получить оттиск.

— Хорошо, я помогу, — согласился Мэтью.

Мистер Григсби ему нравился, боевой его дух внушал искреннее восхищение. К тому же Мэтью грела душу мысль о собственном вкладе в создание городской газеты и возможность первым прочесть свежие новости о пьяных драках в трактирах и семейных склоках, о взбесившемся быке или коне, которого горожане гоняли по улицам, о том, кого вчера видели в харчевне и с кем. Все представляло для Мэтью интерес, даже самые приземленные заметки о прибывающих в порт кораблях и грузах.

— Я знал, что могу на вас рассчитывать! Для начала переговорить с Филипом Кови, разумеется, — он первым обнаружил жертву, как я понял. А вы подоспели вторым, вот ведь повезло! То есть не вам повезло, конечно, а газете. Далее попробуем раздобыть официальное заявление Лиллехорна. Маловероятно, но все-таки осуществимо. Быть может, и лорд Корнбери нам что-нибудь скажет, дело все же громкое…

Примерно на словах «первым обнаружил жертву» Мэтью перестал его слушать. Пока Григсби вещал о своих грандиозных планах, он думал о том, кто же в действительности подоспел вторым и третьим. Вспомнились слова преподобного Уэйда: «Нам придется его оставить».

Оставить и пойти… куда?

Мэтью счел это примером как раз того, о чем не стоит рассказывать Григсби — хотя бы до тех пор, покуда Лиллехорн не выяснит, чем занимались двое уважаемых господ той ночью и какое дело они почли более важным, нежели дожидаться констебля на месте убийства. Возможно, им и есть что поведать. Если так, то очень странно, что эдакие столпы общества так нехорошо себя повели — в самый ответственный миг просто взяли и исчезли.

— Как миссис Деверик приняла весть? — спросил Мэтью, когда они уже подходили к церкви Троицы.

— Стоически, — ответил Григсби. — Впрочем, должен заметить, что излишней чувствительности за Эстер Деверик никогда не водилось. Вдова прикрыла глаза платком, но пролила ли она хоть слезинку — большой вопрос.

— Хочу еще раз переговорить с Робертом. Наверняка ему известно, кто желал его отцу зла. Или же он догадывается, но не успел еще осознать этого в полной мере.

— Вы предполагаете, что Масочник… — Тут Григсби понял, что голос его свободно разносится по всей длине безмолвного Бродвея, и заговорил значительно тише: — Что Масочник действует по плану и с определенною целью? А чем вам не угодила мысль, что на улицах города попросту орудует безумец?

— Вполне может быть, что убийца — безумец или хотя бы наполовину безумец. Тогда меня гораздо больше пугает другая его половина. И Лиллехорна должна пугать именно она, ведь если уже двое человек умертвлены одной рукой, то та же участь может постигнуть и третьего, и четвертого, и бог знает скольких еще. Однако, сдается, все это неслучайно.

— С чего вы взяли? Маккаггерс что-то рассказал?

Мэтью прямо почувствовал, что Григсби напряжен, как молниеотвод. Видно, типографская краска имеет такое действие: попав единожды человеку в кровь, она затем управляет всеми его помыслами и чаяньями.

— Заключение Маккаггерса я смогу раздобыть через судью Пауэрса, — сказал Мэтью, не желая покамест выдавать печатнику свое предположение, что Деверик тянул руку знакомому джентльмену (а то и коллеге, крупному дельцу, не дай бог!), когда его ударили по голове; Масочник и вправду мог носить маску — вернее, личину добропорядочного гражданина или промышленника, а это его «полубезумие», возможно, отравляет его разум уже долгие месяцы, если не годы. — Думаю, нам следует сперва получить его мнение, прежде чем…

Тут и Мэтью, и Григсби испуганно замерли: из-за угла Кинг-стрит вышел щеголеватый джентльмен в бежевом сюртуке и треуголке. Не сказав ни слова, он стремительно прошагал мимо них и исчез в темноте. Мэтью едва успел его разглядеть, однако вроде бы признал в незнакомце того самого человека, что жестоко метал гнилые яблоки в лицо Эбенезеру Грудеру.

Впрочем, куда больше его заинтересовало другое обстоятельство: за джентльменом будто бы стелился едва уловимый аромат гвоздики…

С другой стороны, ничего удивительного. Владения Осли находились всего в квартале к востоку отсюда, на углу Кинг- и Смит-стрит: за чугунными воротами и забором высилось здание со стенами цвета проказы. Стоило Мэтью приблизиться к этому месту, как по коже его шел мороз, а ноздри раздувались; быть может, гвоздичная вонь Осли исходила от тех желтых кирпичей или от самого воздуха, что двигался мимо закрытых приютских ставен и темных дверей?..

— Э-э… Мэтью, — протянул Григсби, поглядывая на дрожащее пламя сальной свечи на углу. — Умоляю, простите старику такую трусость… но не могли бы вы пройти со мной еще немного? — Здесь чутье его не подвело: Мэтью в самом деле не горел желанием отклоняться от пути. — У меня есть к вам одна важная просьба.

Вряд ли ради этого стоит умирать, подумал Мэтью. Нью-Йорк этим ранним утром казался уже совсем не тем городом, каким был вчера… Впрочем, убийство мистера Деверика могло подействовать на Масочника подобно стаканчику горячего грога на сон грядущий, и в таком случае убийца давно уже спит.

— Ну хорошо.

Вскоре они уже шли мимо сиротского дома. Григсби молчал — быть может, из уважения к Мэтью, который провел в этих стенах детские годы (хотя печатник не мог ничего знать о воспитательных методах Эбена Осли). Сам же Мэтью стремительно шел вперед, не глядя по сторонам. В его детстве приют состоял из одного здания, а сейчас включал целых три, но все вместе их по-старому называли «приютом». В старом корпусе так и жили мальчики — сироты и беспризорники из разбитых семей, пострадавших от насилия индейцев и колонистов. Часто эти мальчики не помнили даже собственных имен, не имели ни воспоминаний о прошлом, ни надежд на счастливое будущее. Во втором корпусе помещались девочки, за которыми присматривала мадам Паттерсон и ее подчиненные (их выписала сюда из Англии церковь Троицы). Третье здание — построенное совсем недавно, но оттого не менее безобразное, чем остальные, из серого кирпича и под крышей из черного сланца — находилось в ведении главного прокурора; жили здесь должники и прочие обнищавшие грешники, чьи деяния не вполне можно было назвать преступными, однако им предстояло очистить свое имя неустанным физическим трудом на благо города. Приземистый этот дом с решетками на окнах прозвали «работным домом», и страх перед ним продирал каждого, кто получал за свою работу скромное жалованье и понимал, что монет на уплату всех долгов может не хватить.

Проходя мимо приюта для мальчиков, Мэтью все же украдкой на него покосился. Дом стоял черной незыблемой глыбой, скрывавшей за угрюмыми кирпичными стенами неизвестно какие страшные тайны. Однако… уж не тусклое ли пламя свечи мелькнуло за закрытой ставней? Быть может, там бродит по комнатам Осли, слушая дыхание юных и беззащитных своих подопечных, замирая у иных коек и проливая грязный свет на спящие лица? А его «помощники» из ребят постарше, что поддерживают железную дисциплину среди младших, не знающих ничего, кроме насилия, жестокости и страданий, молча отворачиваются от этого света и вновь погружаются в сон?..

Нет, бессмысленно об этом думать. Нет свидетелей — ничего нет. Однако, может статься, из этих стен когда-нибудь выйдет тот, кто захочет поведать о своих муках стражникам закона, и в этот славный день, глядишь, Мэтью еще увидит, как Осли увозят из города на телеге.

Они с Григсби шли мимо жилых домов и контор, однако воздух в этой части города — между приютом и гаванью, что начиналась в двух кварталах отсюда, — и в самый солнечный день был подернут какой-то серостью, а уж ночью здесь стояла и вовсе кромешная тьма. Чуть поодаль и вправо начиналось кладбище рабов, а слева тянулась скудельня, общие могилы для убогих, имена которых в лучшем случае были намалеваны белой краской на маленьких деревянных крестах. Фермер-голландец по фамилии Дирксена по-прежнему обрабатывал два акра земли, прилегающих с востока к скудельне, и крепкий его кирпичный домик, казалось, простоял бы здесь еще несколько веков.

— Скоро моя внучка приезжает, — сказал Григсби.

— Простите, сэр? — Мэтью даже подумал, что ослышался.

— Берил. Моя внучка. Она приедет… уж и не знаю когда. Три недели как должна была быть здесь. Преподобный Уэйд по моей просьбе за нее молится. Всем известно, как ненадежны корабли…

— Да, конечно.

— Может, они попали в штиль. С парусами что-нибудь стряслось, или руль поломался. Морские путешествия — дело непростое.

— Да-да, вы правы, — кивнул Мэтью.

— Словом, жду ее со дня на день. Об этом я и хотел вас попросить.

— Не понял, сэр?

— Вернее, с этим связана моя просьба. Берил — девица своевольная, вся в отца. Полна сил и жизни, и… словом, старику вроде меня с нею так просто не сладить.

— Не знал, что у вас есть внучка.

— О да! А от второго сына еще двое внуков. Они меня провожали на корабль, когда я решил попытать счастья в колониях. Ребятки превосходно устроились, а вот Берил… ее нужно направлять, Мэтью. Ей необходим… как бы это лучше выразиться… присмотр!

— Присмотр?

— Да… ею порой овладевает жажда… приключений, скажем так.

Мэтью молчал. Они уже подходили к дому Григсби, расположенному среди жилых домов и портовых складов.

— Ей только что исполнилось девятнадцать. Трудный возраст, согласны? — продолжал печатник, не дождавшись от Мэтью никакого ответа. — Между прочим, она уже успела и поработать. Восемь недель преподавала в школе Мэрилебона, пока та не сгорела.

— Простите?

— Никто не пострадал, слава богу. Однако Берил осталась без работы — и на мели. Не в буквальном смысле, разумеется. Она меня заверила, что корабль, который она выбрала, уже шесть раз пересекал океан. Значит, можно считать, что капитан свое дело знает. Правда ведь?

— Правда, — согласился Мэтью.

— Меня куда больше волнует ее характер. Она хочет найти здесь работу, и я замолвил за нее словечко директору Брауну — а также написал весьма лестную статью о пекарне миссис Браун, — и он согласился устроить ее в школу. Но сперва она должна продемонстрировать свои способности и преданность делу. Итак, что скажете? Согласны?

Мэтью так и опешил. Он совершенно не понимал, чего от него хочет мистер Григсби. В воздухе запахло яблоками — на холме поблизости расположился яблоневый сад и дом, где пожилая чета голландцев готовила самый чудесный сидр в городе.

— Согласен на что?

— Присматривать за Берил. Ну, понимаете — сопровождать ее, следить, чтобы она не ввязалась в какую-нибудь неприятную историю, пока директор не принял окончательное решение на ее счет.

— Я?! Нет, простите, я для этого не гожусь.

Григсби замер как вкопанный и обратил на Мэтью столь недоуменный взгляд, что и тому пришлось остановиться.

— Не годитесь? Позвольте, а кто же тогда годится?!. Лучше вас этого никто не сделает! Вы серьезный, обстоятельный и трезвомыслящий молодой человек. Благонадежный и достойный доверия. Вы не пьете и не бегаете за юбками.

Мэтью слегка сдвинул брови:

— Вот уж не думал, что я так скучен.

— Да нет же, я говорю от чистого сердца. Вы окажете благотворное влияние на Берил. Она куда охотнее станет брать пример со своего сверстника. Понимаете?

— Брать пример чего? Непроходимого занудства? Бросьте, мне пора домой. — Он вновь двинулся в сторону дома Григсби, и печатник быстро его нагнал. Точнее, нагнал кружок света от его фонаря.

— А вы все ж подумайте об этом, ладно? Вам просто нужно ее сопровождать, знакомить с достойными людьми, помогать обживаться на новом месте…

— Странно, я думал, это — обязанности любящего деда.

— Да-да! Разумеется! Только ведь дед, при всех его благих намерениях, — просто старый дурак.

— Вот и ваш дом, — сказал Мэтью.

Жилище Григсби, втиснутое между мастерскими якорщика и канатоплета, располагалось сразу за яблоневым садом и окнами выходило на Ист-Ривер. Дом из простого белого кирпича Григсби украсил ярко-зеленой дверью и ставнями, а над входом повесил резную табличку: «М. Григсби, печатник». Рядом стояла невысокая кирпичная постройка — голландцам она служила молочным погребом, а теперь там хранилась бумага, типографская краска и запасные части для печатного пресса.

— Вы хотя бы подумаете? — спросил Григсби, поднимаясь на крыльцо. — Мне действительно необходима ваша помощь!

— Я подумаю, но ничего не обещаю.

— Превосходно! О большем я и не прошу. Что ж, спасибо за компанию и за фонарь. — Он выудил из кармана ключ и, взявшись за дверную ручку, помедлил. — Послушайте… будьте осторожны, когда пойдете домой. Очень осторожны. Хорошо?

— Да, спасибо.

— Ну вот и славно. Приходите в четверг, если сможете, будем печатать свежий номер!

Мэтью пожелал ему спокойной ночи и зашагал домой — на север по Куин-стрит, вдоль реки. В голове вертелось множество мыслей, однако снова и снова он возвращался к истории про внучку Григсби. Конечно, он надеялся, что корабль не потонул в шторме. Опаздывает на три недели? Да, ветер и теченья бывают коварны, но чтобы настолько…

И ведь совершенно ясно, почему он не хочет таскаться всюду за этой Берил Григсби, — причина, безусловно, не делает Мэтью чести, но вполне понятна. Как бы высоко он ни ставил Мармадьюка, неказистая его внешность и странные повадки — к примеру, обыкновение поливать собеседника слюной сквозь щели в зубах и оглушительно выпускать ветры — невольно наводили на мысль, что внучка могла унаследовать оные черты. Мэтью передергивало, когда он представлял себе эту дурнушку — недаром ведь она отважилась пересечь бурную Атлантику и поселиться в неотесанном колониальном городишке. Вряд ли этому поспособствовал пожар в мэрилебонской школе.

Да и потом, он слишком занят для эдакого праздношатания. Слишком занят.

Сейчас ему больше всего на свете хотелось содрать с себя окровавленную рубашку, умыться и лечь спать. В десять часов им с Пауэрсом предстоит брать показания у вдовы Маклерой (ох и непростая задача!), а уже в час дня — таинственная встреча, загадка, которую Мэтью не терпелось разгадать: кто такая эта миссис Кэтрин Герральд и что у нее на уме.

Хотя фонарь его погас задолго до дома и воображение живо рисовало образ незнакомца, что крался за ним в темноте, ярдах, положим, в двадцати, и гадал, напасть сейчас или приберечь добычу на другую ночь, — все же Мэтью без происшествий добрался до гончарной мастерской, поднялся по лестнице, открыл люк и очутился в безопасности своего скромного королевства.

Дьявол как раз взялся бить свою жену, когда Мэтью вошел в двери со вставками из матового стекла и ступил на красный ковер гостиницы «Док-хаус». То было элегантное трехэтажное здание красного и черного кирпича, построенное в 1688 году на месте прежнего сгоревшего постоялого двора ван Поувельсона. Стены внутри были обшиты темным дубом, а крепкая мебель отвечала вкусам тех, кто знал разницу между необходимостью и удобством. В сводчатой нише стоял спинет, расписанный сценами из «Сна в летнюю ночь», — местные музыканты нередко давали концерты на этом инструменте, которые пользовались большой любовью публики. Все убранство гостиницы — от дорогих восточных ковров до писанных маслом портретов видных нью-йоркских коммерсантов — говорило о достатке и влиятельности. С трудом верилось, что в каких-то ста ярдах от входа трутся бортами о причал корабли и крысы разбегаются из-под сапог потных грузчиков.

На встречу с миссис Герральд Мэтью надел свое лучшее платье: темно-синий сюртук, белый галстух, белую сорочку и жилет с серебряными пуговицами. На улице светило солнце и лил дождь — по голландскому народному поверью, слезы поколачиваемой дьяволом жены, — который застигнул Мэтью буквально в двух шагах от гостиницы, на углу с Бродвеем. С волос теперь текло, плечи сюртука тоже промокли. Такая погодка стояла сегодня с самого утра: тучи набегали, плевались на город дождем и уносились прочь, солнце пекло мокрые улицы, поднимался пар, и вновь собирались тучи, и вновь плакала дьяволова жена, а потом все по новой.

У Мэтью не было времени и сил приводить себя в порядок — хорошо, что вообще удалось добраться до гостиницы. Сломавшаяся посреди дороги телега с бревнами остановила движение всякого транспорта и пешеходов по улице, вынудив Мэтью опоздать на встречу минуты на три. Четырежды по пути сюда от «Золотого компаса», где они с судьей Пауэрсом сегодня обедали, Мэтью останавливали знакомые, желавшие знать подробности его ночных похождений. Разумеется, в городе только и судачили, что об убийстве мистера Деверика. Непонятно, зачем в таком случае вообще нужна газета: молва разносит вести куда быстрее. Даже вдова Маклерой, приходившая в десять утра, упорно расспрашивала об убийстве, совершенно позабыв об украденном постельном белье. Да что уж там, и судью Пауэрса настолько взволновал рассказ Мэтью — а также обстоятельство, что на счету Масочника теперь две жертвы, — что он с трудом мог сосредоточиться на показаниях вдовы.

Пауэрс пожелал Мэтью удачи, однако никаких дополнительных сведений о предстоящей встрече не предоставил. И вот Мэтью пригладил мокрые волосы, потер пальцем зубы, чтобы снять с них остатки пирога с треской, съеденного на обед, и подошел к стоявшему за конторкой мистеру Винсенту в высоком, затейливо уложенном парике. Позади него были часы с маятником и знаками зодиака на циферблате, по которым Мэтью понял, что действительно опоздал на три минуты.

— Мэтью Корбетт, прибыл на встречу с миссис Кэтрин Герральд, — доложил он.

— Миссис Герральд ждет вас в гостиной, — последовал весьма сухой ответ от весьма сухого хозяина гостиницы. — Пожалуйте туда. — Он шевельнул пальцем в нужном направлении.

— Благодарю.

— Хм… Одну минутку, молодой человек. Простите, правильно ли я слышал, что вы были в числе первых, кто подоспел минувшей ночью на место трагедии?

— Да, сэр, но прошу меня простить — я опаздываю! — ответил Мэтью уже на пути в противоположный конец вестибюля, где две ступеньки вели к закрытым двойным дверям гостиной.

— Подойдите ко мне на минутку, когда закончите, будьте так любезны! — Слова эти из уст царственного Гиллиама Винсента прозвучали скорее как приказ. — Мистер Деверик был добрым другом «Док-хауса»!

Мэтью поднялся по ступенькам и хотел распахнуть двери, но вовремя опомнился и постучал.

— Входите, — сказал женский голос.

Что ж, была не была, подумал Мэтью, сделал глубокий вдох и вошел.

Если вестибюль был обставлен с тонким вкусом, то гостиная поражала роскошью и богатством: красно-коричневые текстильные обои, каменный камин с небольшими часами на полке, кожаные кресла… Ломберный столик с мраморной шахматной доской стоял у большого окна в частом переплете, выходившего на мачты кораблей и портовую суету. В этой комнате дельцы, представляющие торговые интересы Лондона, Амстердама, Барбадоса, Кубы, Южной Америки и великой Европы, встречались, чтобы взвешивать мешки с деньгами и подписывать соглашения. На письменном столе лежали в ряд гусиные перья в кожаных чехлах, а возле этого стола, на темно-красном стуле, развернутом к двери, располагалась женщина.

Она встала навстречу Мэтью, чем немало его удивила: обычно знатные дамы сидели, протянув ручку визитеру, или же в знак приветствия взмахивали расписным веером. Мэтью остановился и отвесил вежливый поклон хозяйке, оказавшейся почти с него ростом.

— Вы опоздали, — тихо и без малейшего упрека в голосе заметила женщина.

— Да, мадам, — ответил Мэтью. Секунду-другую он раздумывал, стоит ли оправдываться, но потом решил, что обстоятельства говорят сами за себя. — Приношу свои извинения.

— Впрочем, вам выпала любопытная ночь, не так ли? Полагаю, это могло несколько вас задержать.

— Так вы уже слышали?

— Мистер Винсент мне сообщил. Как я понимаю, мистер Деверик пользовался в городе большим уважением.

— Да.

— Но, увы… — произнесла миссис Герральд и добавила после короткой паузы: — Не любовью. — Рукой в лавандовой перчатке она указала на стоявшее слева от нее кресло. — Присядете?

Сама она тоже села, и у Мэтью появилось несколько секунд, чтобы окончательно составить о ней первое впечатление (а составлять его он начал сразу, как только вошел в комнату).

На ней было платье лавандового цвета с маленькими белыми оборками у самого горла и темно-фиолетовый жакет с золотыми пуговицами. На голове — шляпка-амазонка в цвет платья, без перьев и каких-либо украшений. Подтянутая, лет пятидесяти, миссис Герральд имела точеные черты лица и ясные голубые глаза, коими она решительно и без всякого стеснения тоже оглядывала Мэтью. Вокруг глаз и на лбу у нее были морщины, однако более никаких примет возраста он в ее внешности не заметил: держалась она прямо, элегантно и очень уверенно. Темные волосы с яркими седыми прядями у висков и на выраженном «вдовьем мыске» она уложила по моде, однако не стала убирать их в высокую прическу с помощью золотых шпилек, как это обыкновенно делали состоятельные дамы ее возраста. А дама она была, вне всяких сомнений, состоятельная, раз поселилась в «Док-хаусе». Кроме того, что-то в облике миссис Герральд — подъем квадратного подбородка, прохладный оценивающий взгляд умных глаз, уверенные манеры — указывало на то, что она привыкла пользоваться благами и привилегиями этого мира. При себе она держала небольшой черный портфель, в каких богатые люди носили важные бумаги и рекомендательные письма.

— Ну, что вы обо мне думаете?

Вопрос застал Мэтью врасплох, однако он сумел сохранить самообладание.

— Полагаю, это я должен спросить, что вы думаете обо мне.

— Тоже верно. — Она сцепила пальцы и взглянула на Мэтью не без некоторого озорства. — Я думаю, что вы умный юноша. Воспитывались в здешнем приюте, где знали лишь грубое обращение, а теперь желаете продвинуться в жизни, однако в настоящий момент не ведаете, каким будет ваш следующий шаг. Вы начитанны, благоразумны и благонадежны, однако не вполне еще научились распоряжаться своим временем — хотя лично я считаю, что лучше прийти поздно, чем никогда. И думается мне, вы старше своих лет. Можно даже сказать, что у вас вовсе не было юности, я права?

Мэтью не ответил. Он, конечно, понимал, что все необходимые сведения ей предоставил судья Пауэрс, однако ему было любопытно, к чему приведет этот разговор.

Миссис Герральд умолкла в ожидании ответа, затем кивнула и заговорила вновь:

— Мне кажется, вы всегда чувствовали ответственность. За что или за кого — не знаю. Но вы считаете себя в той или иной мере ответственным перед другими. Вот почему у вас не было юности, мистер Корбетт, ибо ответственность старит. Она, увы, отдаляет молодого человека от сверстников. Отчуждает его, загоняет внутрь самого себя даже сильнее, чем все прежние жизненные невзгоды. И вот, не имея истинных друзей и своего места в мире, юноша обращается к еще более серьезным и остепеняющим влияниям. Положим, к ненасытному чтению. К развивающим остроту ума шахматам или иным отвлеченным задачам, требующим решения. Однако, не имея высшей цели, подобные задачи берут подчас верх над человеческим разумом, он оказывается ими занят день и ночь… и все без толку. Тогда юноша рискует встает на путь, который приведет его к весьма унылому и безрадостному будущему. Вы согласны?

Мэтью не понимал, как ответить, и знал лишь одно: мокро ему теперь не только от дождя. Сорочка и сюртук под мышками пропитались потом, и он ерзал в кресле, как рыбина на крючке. Неужто эта дама обошла весь Нью-Йорк, наводя о нем справки? И как относиться к подобному вниманию с ее стороны? Эти сокрушительные догадки о его личности призваны возвысить его в собственных глазах или, напротив, унизить? Нет, она положительно справлялась о его привычках в городе, иначе и быть не может! Черт подери, надо сделать оскорбленное лицо, встать и убраться отсюда!

Однако вместо этого он хранил внешнюю невозмутимость и оставался сидеть в кресле.

— Ну, а вы какое мнение составили обо мне? — льстиво спросила миссис Герральд.

— Полагаю… вам доставляют удовольствие изыскания и открытия, — ответил Мэтью и не добавил к этому больше ни слова.

— Как вы верно подметили, — последовал ответ.

Минуту-другую они сидели, безмолвно глядя друг на друга, а в комнате сгущалась темнота. Внезапно по окну забарабанил дождь, задвигались тени, и вновь в окна хлынул солнечный свет.

— У меня свое дело, — сказала миссис Герральд. — Натаниел… то есть судья Пауэрс вам наверняка об этом сообщил?

— Да, сообщил. Но не уточнил какое и почему вы вообще заинтересовались моей персоной.

— Меня привлекла ваша ответственность, вот почему. Ваши юные годы… и то, что на самом деле вы отнюдь не юнец. Ваш ум. Ваши устремления. Даже история с судьей Вудвордом.

Мэтью невольно вздрогнул. Эта чудовищная женщина решительно переходит всякие границы!..

— Судья Пауэрс и об этом вам рассказал? В подробностях? — Тут он вспомнил про манеры. — Позвольте узнать?..

— Разумеется. Да, он поведал мне всю историю. А почему нет? Я его спросила, он ответил. Тяжелое было для вас время, не так ли? Однако вы сохранили убеждения, хотя они причинили столько горя вам и вашему… наставнику, если позволите так его называть. Вы наверняка были очень преданы ему, ведь он помог вам выбраться из приюта. Вы считали свои деяния предательством?

— Нет, я считал свои деяния борьбой за справедливость, — спокойно ответил Мэтью, хотя ему хотелось скрежетать зубами.

— И вы полагали, что в данном случае знаете больше, нежели многоопытный и мудрый судья Вудворд?

Мэтью опустил глаза на свои руки и размял пальцы. Он чувствовал, что миссис Герральд пристально за ним наблюдает — быть может, ищет слабину в его показном спокойствии. Он сосредоточился на своем дыхании: постарался дышать ровно и тихо, не показывая ни намека на охватившее его чувство. Наконец он взял себя в руки, поднял голову и уверенно посмотрел миссис Герральд в глаза.

— Я был уверен в своих действиях, поскольку в пользу моей правоты говорили не только существующие улики, но и отсутствие улик. Опыт — весьма скромный и ограниченный, как вы справедливо подметили, — подсказывал мне, что если на вопрос существует простой ответ, то это не всегда правильный вопрос. Иногда он лишь заводит человека во тьму. Посему в поисках света я задаю вопросы, каковые никому другому даже не приходят на ум. Странные вопросы. Невежливые и неприятные. Я занудствую, толкую одно и то же, донимая окружающих, и порой моя стратегия сводит в могилу тех, кто не желает мне отвечать. В самом деле, друзей у меня не много, и да, я чересчур ушел в самое себя, но…

Мэтью умолк, сообразив, что попался в хитрую западню самообличения, которую расставила для него миссис Герральд. Она меня разозлила, подумал он. Разрушила мое самообладание, разбила скорлупу — и теперь я как на ладони.

— Продолжайте, — по-прежнему тихим голосом молвила она, — вы говорили о неприятных вопросах.

— Да, верно. — Мэтью несколько мгновений собирался с мыслями, затем продолжил: — В Фаунт-Ройале, с судьей Вудвордом… все происходило слишком быстро. Дело шло к сожжению на костре. Мне… мне казалось, что так нельзя… что сперва необходимо ответить на некоторые вопросы. Да, он был мне наставником, разумеется. И другом. Однако… оставить вопросы без ответов я не мог. Не мог, поймите! Отдать ее на растерзание местным…

— Ее?

— Рейчел Ховарт, так ее звали. Женщину, которую обвинили в колдовстве.

Миссис Герральд кивнула и какое-то время молча смотрела в окно — на лес мачт. Затем спросила:

— Что вы делали сегодня утром?

— Хм… позавтракал с четой Стокли. Я живу над гончарной…

— А потом? — нетерпеливо оборвала его миссис Герральд.

Он озадаченно нахмурился:

— Потом… пошел на работу.

— Неужели? А может, сперва вы сделали кое-что еще?

Мэтью наконец понял, куда она клонит.

— Я сбегал на Смит-стрит взглянуть на то место, где нашли тело мистера Деверика.

— Зачем?

— Хотел осмотреть все еще разок при свете дня. Не валяется ли что-нибудь в грязи… Может, пуговица с сюртука убийцы. Да мало ли.

— И что вы обнаружили?

— Ничего. Там уже все подмели, кровь засыпали песком. Полагаю, по приказу главного констебля — чтобы жизнь города вновь пошла своим чередом.

— Своим чередом, как же! Два убийства за… сколько недель? Кого, по-вашему, следует искать главному констеблю?

Мэтью, не успев опомниться, выпалил то, что крутилось у него на уме с самого утра:

— Палача из господ!

— Хм, — только и протянула она. Затем кашлянула, склонила голову набок и посмотрела на него так, будто впервые увидела по-настоящему. — Вы, верно, ничего не слышали о бюро «Герральд»?

— Нет, мэм, не знаю.

— Его основал мой супруг. Покойный. В Лондоне, в тысяча шестьсот восемьдесят пятом году. Он по молодости был весьма видным адвокатом и впоследствии помогал тем, кто в этом нуждался. Помогал решать правовые вопросы, да, однако прежде всего деятельность бюро «Герральд» связана с… изысканиями и открытиями, как вы метко выразились.

— О… — многозначительно протянул Мэтью, хотя понятия не имел, о чем речь.

— У нас теперь две конторы в Лондоне, одна в Эдинбурге, одна скоро откроется в Амстердаме, и мы хотим — я хочу — открыть еще одну контору в Нью-Йорке. У нас около дюжины агентов с различными специализациями в решении проблем. Большинство раньше занимались охраной правопорядка, но двоих мы наняли из противоположного лагеря. По мере роста городов растет и наше дело. Нечего и говорить, что я верю в Нью-Йорк. Подобно Бостону и Филадельфии, он вскорости станет одним из крупнейших городов страны. Поэтому для конторы мне бы хотелось найти подходящее место, где-нибудь в центре…

— Покорнейше прошу меня извинить, — сказал Мэтью, с озадаченным видом подаваясь вперед. — Не обессудьте, что перебиваю, но что значит «решение проблем»?

— Позвольте приведу пример. В апреле юный сын одного очень влиятельного банкира, не спросив разрешения у матери, подарил ее бриллиантовый браслет своей невесте, голландской актриске с сомнительной репутацией. Мать пожелала бриллианты вернуть, да вот беда: после премьеры актриски след простыл. Хуже того — она оказалась подругой одного преступного барона, чье имя превращало лондонских орлов закона в дрожащих голубков. Нам поручили найти и вернуть браслет, а заодно не позволить барону — ни сном ни духом не ведавшему о любовных похождениях подружки — зарубить ее топором (как он поступил с двумя своими предыдущими пассиями), поскольку юный сын по-прежнему хотел взять ее в жены. Проблему мы решили, но, увы, жених и невеста рассорились, выбирая столовый сервиз для нового дома; к тому же в Нидерландах как раз начинался новый театральный сезон.

— Стало быть, под проблемами вы разумеете… различные затруднения частного характера?

— Пропавшие документы, подделанные письма, кража денег и имущества, вопросы честности и верности как в браке, так и в делах, поиск исчезнувших людей, восстановление событий на месте преступления или несчастного случая, сопровождение важных персон и ценных предметов, ответы на любые вопросы об истинности или ложности различных явлений и фактов… и многое другое. — Миссис Герральд умолкла, давая Мэтью время осознать услышанное. — Кроме того, — продолжала она, — за нашей помощью нередко обращаются стражи порядка, когда желают пролить свет на опасные подробности жизни криминальных элементов и организаций, которым теперь несть числа и которые — учитывая людскую развращенность, жажду денег и власти — будут расти, как грибы после дождя. Хотелось бы также отметить, что мы занимаемся расследованием убийств и добились замечательных успехов в этой области. Есть ли у вас вопросы?

Мэтью потерял дар речи. Он и не догадывался о существовании таких бюро. Мысли о поступлении в университет на юридический вылетели у него из головы, точно старые неповоротливые гуси.

— Я… э-э… чего же вы хотите от меня?

— Полно, оставьте эти глупости! — добродушно выбранила его миссис Герральд. — И ложную скромность тоже оставьте. Вы на хорошем счету у Натаниела Пауэрса, иначе вас тут не было бы.

— Но… что же, вы меня собеседуете на должность? Я должен пройти испытание?

— Вы должны лишь сказать, интересно вам это или нет.

— Да! — почти сразу выпалил Мэтью. — Конечно интересно! Однако… что будет входить в мои обязанности?

— Изыскания и открытия, — ответила миссис Герральд. — Решение проблем. Вы должны быстро соображать и не мешкать в случае опасности. Порою рисковать жизнью или вверять ее другим людям. Быть честным. Рассматривать любой вопрос или загадку, словно это… скажем, шахматная фигура — определять ее место в игре. Если вам интересно стать первым сотрудником бюро «Герральд» в Америке и получать за это очень неплохое жалованье, тогда вы в ближайшее время сделаете то, о чем я вас попрошу.

Мэтью слушал, однако сам ничего не говорил.

Миссис Герральд открыла черный портфель и достала оттуда белый конверт:

— Знаете ли вы имение Деконти?

— Знаю.

Имение находилось милях в восьми от города, на острове Манхэттен. Мэтью бывал там с Натаниелом Пауэрсом чуть меньше года назад, на приеме, который Август Деконти — владелец каменоломни и одной из крупнейших лесопилок колонии — устроил для городских служителей закона.

— Известно ли вам, что мистер Деконти в прошлом марте скончался? И что его вдова с дочкой переехали в Бостон?

— Известно.

— Также вы наверняка слышали, что новый владелец имения, недавно там поселившийся, — некий мистер Хадсон Грейтхаус, консультант по коммерческим вопросам?

— Нет, о нем я не слыхал.

— Он не любит бывать в обществе. Сегодня вы с ним встретитесь и передадите ему это письмо. — Она вручила конверт Мэтью; первым же делом он перевернул его и увидел красную сургучную печать с оттиснутой на ней буквой «Г». — Открывать конверт вам нельзя. Если печать будет сорвана, это станет большим ударом по моему кошельку и репутации, а вы вернетесь на прежнюю работу к Натаниелу Пауэрсу.

— Могу я узнать, что внутри?

— Поправки к договору, требующие подписи. Возникли кое-какие трудности с учетом землевладений Деконти, и мы пытаемся внести ясность. Когда доставите бумаги мистеру Грейтхаусу, он должен подписать их в вашем присутствии. Затем верните их мне к семи часам вечера. Ах да… — Она сунула руку в портфель и без малейших колебаний дала ему еще один предмет. — Заведите их прямо сейчас. Часы на каминной полке показывают час сорок восемь.

На ладони Мэтью лежали сверкающие серебряные часы. Он открыл крышку и потрясенно уставился на изысканный белый циферблат, черные цифры и стрелки. Если каминные часы не ошибались — а дотошный мистер Винсент наверняка заводит их каждый час, — то и эти тоже шли правильно. И все же Мэтью очень бережно и медленно повернул заводную головку несколько раз, пока не ощутил сопротивление пружины.

— Можете вы сейчас раздобыть лошадь? — спросила миссис Герральд.

Он кивнул, не в силах отвести глаз от часов. Разве могло быть на свете другое такое серебро, что сияло бы столь же ярко, и столь же белый циферблат, и столь же тонкие римские цифры, будто высеченные пером самого императора?..

— Я еще здесь, — напомнила о себе миссис Герральд. — Посмотрите на меня!

Он посмотрел.

— Вам нужна лошадь. Вы умеете ездить верхом?

— Умею, да, мадам. — Если бы он к этому времени не выучился еще держаться в седле — после стольких разъездов по колонии с судьей Пауэрсом, — то пришлось бы ему довольствоваться самым жалким ослом из конюшни Тобиаса Вайнкупа.

— Все расходы записывайте на мой счет в этой гостинице. А теперь слушайте внимательно, Мэтью. Я даю вам шанс показать себя, проявить свою благонадежность. Содержимое данного конверта имеет финансовую ценность, однако вы лично никак не сможете им воспользоваться. Впрочем, некоторые люди могут — имея нужные ресурсы в разных неугодных местах. Подобные бумаги связаны с определенным риском. Вы это понимаете? — Она дождалась от Мэтью кивка и продолжала: — Имейте в виду, что работа посыльного — дело ответственное. Не медлите, не сходите с дороги, не пытайтесь помочь дамам, попавшим в беду, — подобными трюками издавна пользуются разбойники.

— Разбойники?.. — Сердце заколотилось у Мэтью в груди, желудок скрутило. Ему как-то не приходило в голову, что бумаги могут привлечь разбойников с большой дороги — или разбойниц, тут уж как повезет.

— У вас есть при себе пистолет? Или шпага?

— Нет, — слегка опешил Мэтью. — Я не умею пользоваться ни тем ни другим.

— Это мы исправим, если сегодня все пройдет гладко. Что ж, может, оно и к лучшему. Раз вы не умеете управляться с оружием, то и носить его при себе не стоит: захотите воспользоваться и, чего доброго, сами убьетесь. Просто будьте осторожны и, как я уже сказала, не останавливайтесь.

По тому, как смягчился тон миссис Герральд, Мэтью сообразил, что лицо его выражает неописуемый ужас.

— Вы поймите, я просто такой подозрительный человек, мне в каждой затее мерещится злой умысел и за каждым углом — преступник. Если вас все-таки ограбят, знайте: в конверте не оригинал, а копия, однако на ней стоит чрезвычайно ценная подпись и печать Королевского ведомства земельных отношений. Безусловно, в случае чего можно будет сделать новую копию, а затем заверить ее подписью и печатью, однако на это уйдут месяцы. И все же рисковать жизнью из-за моих дел не нужно, оно того не стоит. Вы готовы отправиться в путь?

Он не ответил: язык не вполне его слушался.

Миссис Герральд сказала:

— Если вас тревожат недобрые предчувствия, можете вернуть мне конверт прямо сейчас. Я угощу вас ужином и бокалом вина в вашей любимой харчевне, и на этом мы разойдемся. Будем считать нашу встречу упражнением в словоблудии. Как вам такой расклад?

— Часы я должен буду вернуть? — только и сумел выдавить Мэтью.

— Да, и отполировать хорошенько.

Он встал, держа в одной руке часы, а в другой — опасный конверт.

— Я поеду.

Миссис Герральд не поднималась.

— Жду вас в семь, — твердо произнесла она.

Мэтью стал гадать, что будет, если его тело не найдут и до восьми. Однако он нашел в себе силы выпрямиться, сделать несколько шагов и покинуть гостиную.

— Погодите! Корбетт! Стойте! — прокричал ему вслед мистер Винсент, выбегая из-за конторки, но Мэтью решительно вышел за дверь.

Ведь теперь у него есть часы, и время не ждет.

Мэтью выдвинулся в путь на небольшой пегой кобылке по клички Сьюви, которую он уже не раз брал в конюшне мистера Вайнкупа. Резвостью она не отличалась, зато нрав имела миролюбивый и ни разу еще за всю жизнь не сбросила с себя наездника (по крайней мере, так утверждал Вайнкуп, большой добряк и любитель выкурить трубочку). Итак, припрятав конверт с сургучной печатью во внутренний карман и застегнув его на пуговицу, Мэтью забрался в седло, сунул ноги в стремена, взял поводья и поскакал по Бродвею на север, стараясь не наезжать на пешеходов, повозки, попрошаек, разносчиков с тележками, собак, гоняющих кошек, и кошек, гоняющих кур, и увертываясь заодно от летящего из окна содержимого ночных горшков и помойных ведер.

Он пожалел, что не захватил головной убор: в очередной раз с неба полил дождь, сменившийся тотчас ярким солнцем. Однако в гончарную мастерскую он решил не возвращаться, дабы поспеть к миссис Герральд вовремя.

Из конюшни Мэтью выехал около половины третьего. У него было важное дело в ратуше, да и у судьи Пауэрса все же следовало отпроситься, пускай тот и освободил его от работы до конца дня. Впрочем, судьи на месте не оказалось, поэтому Мэтью оставил ему записку, закончил дело и поспешил вниз по лестнице, где наткнулся на поднимавшихся Лиллехорна и прокурора Байнса.

— А, здравствуй, Мэтью! — воскликнул Байнс, добродушный толстяк с румяным цветущим лицом и аккуратно подстриженной седой бородой. — Куда спешишь?

— Здравствуйте, сэр. Простите, я в самом деле опаздываю на важную встречу.

— Тогда я ненадолго. — Байнс положил ему на плечо свою мясистую ладонь; Лиллехорн хотел протиснуться мимо них, но не сумел. — Думал обсудить две вещи. Во-первых, все никак не поговорю с тобой насчет предложений, которые ты сделал на собрании. А предложения весьма дельные, и главный констебль наверняка их рассмотрит. Верно, Гарднер?

— Верно, сэр. — Лиллехорн неожиданно просиял. — Еще как рассмотрю! Самым внимательным образом.

— Прекрасно! — В обиходе главного прокурора то было единственное слово, которым он мог выразить наивысшую похвалу. Затем он помрачнел, и голос его, способный вызывать гром, молнии и прочие катаклизмы в зале суда, зазвучал едва ли не по-отечески: — Насчет минувшей ночи. Ты побывал на месте трагедии… Гарднер мне в красках описал все случившееся, да я и сам взглянул на тело. Эти порезы вокруг глаз… ужасно, правда?

— Да, сэр.

— Я так понимаю, наш чудак-печатник, незаконно проникнув в покойницкую, вновь употребил это словцо?..

— Словцо, сэр?

Мэтью, разумеется, отлично понял, что имел в виду прокурор, однако повторять оное слово не захотел. И потом, так ли уж «незаконно» Григсби проник в покойницкую? Не переписали ж они городской кодекс посреди ночи!

— Вы меня поняли. — Байнс слегка усилил хватку. — Мэтью, мы все на одной стороне. Братья по ремеслу, так сказать. Профессионалы. Ты не думай, мы этого убийцу поймаем и накажем. Увы, ничего хорошего не будет, если Мармадьюк Григсби примется трезвонить об этом… ну, ты понял… в своей газетенке. Придуманное им словцо сеет тревогу, та в свою очередь порождает страх, а страх — панику. Глазом моргнуть не успеешь, как запуганные горожане уже не верят, что власти способны их защитить. Это нехорошо, да?

— Да. То есть нет… наверное.

— Не имею ничего против Григсби и его газеты. Пускай себе пишет про корабли и грузы, про дух и энергию Нью-Йорка, светскую жизнь и… что ж, даже про уличные потасовки, без каковых не обходится жизнь ни одного уважающего себя города. Ради бога. — Байнс умолк, из его светло-голубых глаз только что не летели молнии (в придачу к громоподобным раскатам, исторгавшимся горлом). — Однако мы не можем позволить — и не позволим — мистеру Григсби выдумывать всякие ужасы про душегуба, когда на самом деле мы столкнулись с обыкновенным безумцем, к тому же наверняка уже покинувшим город.

— Простите, сэр, — сказал Мэтью, — но эту версию выдвигали после убийства доктора Годвина, а теперь всем ясно, что город он не покинул.

— С чего вы взяли? Может, его уж след простыл! Я не утверждаю, что Григсби надо запретить вообще что-либо писать про убийство: я ведь не дурак и понимаю, что город и без того взволнован. Однако мы должны следить за общественным мнением, Мэтью. Ради блага горожан. Если Григсби сейчас поднимет шум, разве это поможет делу? Нисколько, верно?

Мэтью понятия не имел, надлежит ему согласиться или возразить.

— Я знаю, что точно поможет делу и горожанам, сэр. Решительное и тщательное расследование. Надо найти убийцу, прежде чем…

— Ш-ш-ш. — Байнс поднес к губам толстый палец. — Расследование ведется, не сомневайтесь. Мы найдем этого умалишенного, если ему не хватило ума бежать из Нью-Йорка.

Что-то в прокурорской песенке резало слух, но Мэтью решил не заострять на этом внимание. Он обратился к главному констеблю:

— У меня к вам вопрос, сэр. Удалось ли вам побеседовать с преподобным Уэйдом и доктором Вандерброкеном?

— Удалось, раз уж вам так надо знать.

— Можно узнать, чем они объяснили свое стремительное исчезновение с места событий?

Лиллехорн покосился на Байнса, словно бы говоря: «Видите, с какими дураками приходится иметь дело!» — и не без яда в голосе ответил:

— Достопочтенный священник торопился по церковным делам. А многоуважаемый доктор спешил к больному. Они, очевидно, шли по южной стороне улицы, когда услышали крик Филипа Кови — равно как вы услышали его с северной. Оба принесли глубочайшие извинения за то, что вынуждены были уйти, однако их ждали важные дела. Причем каждого — свое.

— Каждого — свое? — повторил Мэтью.

— Я же сказал! Вы туговаты на ухо? Слуховой рожок не дать?

— Прошу прощения, но вы уточнили, что были за церковные дела у преподобного Уэйда и кто именно ждал врача?

— Нет, я уважаю вышеупомянутых господ. Мне хватило и краткого объяснения, а учинять им допрос было бы невежливо, и даже грешно с моей стороны — в случае с преподобным Уэйдом. Довольно, Корбетт! — Лиллехорн вновь попробовал протиснуться мимо Байнса. — Идемте, сэр?

Байнс отпустил Мэтью. Стряхнул незримую соринку с его плеча:

— Вы уж побеседуйте со своим приятелем, хорошо? Будьте другом и ему, и мне, договорились? — Он широко улыбнулся. — Прекрасно!

Двигаясь верхом на Сьюви по Бродвею — мимо гончарной мастерской к зеленому лесу за пределами города, — Мэтью все вертел в голове слова главного констебля. Преподобного Уэйда и доктора Вандерброкена якобы ждали дела, причем каждого — свое. Очень странно. Ведь он явственно слышал, как священник сказал: «Нам придется его оставить».

Неужто он ослышался или неверно истолковал эти слова? Или врач и священник торопились все же по некоему общему делу?

Докторский саквояж стоял на земле. Под плащом у Вандерброкена была ночная сорочка, что также говорило в пользу неотложности дела. Если двое шли куда-то вместе, почему они утаили это от Лиллехорна?

Безусловно, Лиллехорн мог и заговариваться. Вполне вероятно, что он неправильно их понял или как-нибудь невразумительно задал вопрос. И все же странно.

Серьезное ли это прегрешение для слуги Господа — солгать?

Мэтью пришлось вытряхнуть эти мысли из головы. Ведь какая, в сущности, разница? Ясно, что ни преподобный, ни врач не имеют никакого отношения к убийствам. Как сказал Лиллехорн, они шли по южной стороне улицы и услышали крик Кови, только и всего.

«Нам придется его оставить».

Что-то не складывается, подумал Мэтью. И это скверно, потому что теперь — для внесения ясности — придется идти самому разговаривать с преподобным Уэйдом и доктором Вандерброкеном.

Последние дома на окраине Нью-Йорка остались позади. По обе стороны дороги теперь тянулись фермерские поля и сады, каменные стены и пасущиеся стада. Мэтью миновал большую старую мельницу на вершине Коммон-Хилла, после чего выехал на Бостонский почтовый тракт, огибающий громадное и глубокое озеро Коллект-Понд. Справа спускался к самой реке густой лес.

Ливни, к счастью, немного прибили пыль на почтовом тракте, да и сама дорога была поприличней той, что вела из Чарльз-Тауна в Фаунт-Ройал. Однако и сей путь мог довести толкового инженера-строителя до трясучки. Мэтью подумалось, что хуже всего в колонии приходится возчикам, что катаются между Нью-Йорком и Бостоном, — эти ямы да колдобины из кого хочешь душу выбьют. Впрочем, дорога была довольно-таки укатанная, по ней ездили местные фермеры, жители крупных имений к северу от города и, разумеется, те, кто держал путь в Бостон, а также в Ист-Честер и Нью-Рошелл.

Кругом было множество холмов, а между возделанными полями тянулись длинные отрезки дикого леса. Здесь, как и в Каролинской колонии, над дорогой нависали кривые сучковатые ветви деревьев, которые были древними еще во времена Генри Гудзона. Нет-нет да и шуршали в кустах, завидев Сьюви и Мэтью, испуганные олени. Над болотами роились темные облака насекомых, журчали по гладким булыжникам прозрачные ручьи. Как и тогда, в Каролине, Мэтью не покидало ощущение, что за ним пристально наблюдают индейцы — хотя увидеть затаившегося в чаще индейца белому человеку не под силу. Набухли тучи, полил дождь, потом тучи разошлись, и яркое солнце хлынуло на дорогу сквозь тысячи зеленых листьев над его головой.

Мэтью пустил Сьюви шагом, намереваясь перейти на рысь чуть позднее. Оставалось еще около получаса до развилки и поворота на более узкую дорогу, отмеченную грудой белых камней и уходящую налево от Бостонского почтового тракта — к нескольким имениям, прежними или нынешними владельцами которых были голландцы. Вот тогда можно пустить Сьюви рысью и минут за сорок одолеть последние четыре мили пути. Мэтью всегда дивился людям, которые по собственной воле уехали жить в такую глушь. Впрочем, некоторые предприятия, такие как каменоломня и лесопилка мистера Деконти, требовали много места и ресурсов. Где-то в этих краях, кажется, недавно появилось виноградарское хозяйство и винодельня, однако Мэтью их пока не видел. Безусловно, лишь бесстрашные и отважные люди могли жить здесь спокойно, не боясь, что на чай заглянут индейцы, но ведь и сам Нью-Йорк появился на свет трудами бесстрашных первопроходцев.

Солнце уже спускалось к горизонту: его лучи пробивались сквозь кроны деревьев не сверху, а чуть ниже. Дорога уходила вправо, огибая чащу. Птицы галдели громко и обнадеживающе, однако далеко на западе едва слышно рокотал гром. Время от времени Мэтью замечал среди деревьев зеленые утесы, взмывающие в сизую дымку. Мимолетные ливни мало его тревожили, а вот попасть в настоящую грозу не хотелось. Впрочем, даже промокни он насквозь, драгоценный конверт надежно спрятан и защищен.

Дорога теперь повернула налево и пошла в гору, а оттуда, шалунья эдакая, — вниз и снова направо. Одолев поворот, Мэтью увидел, что кроны дубов смыкаются над дорогой впереди, образуя зеленый свод наподобие храмового.

Теперь дорога шла строго вперед. Вот сейчас можно и рысью, решил Мэтью, однако не успел и опомниться, как справа из лесной чащи стрелой вылетели три перепелки, а следом за ними, ломая кусты, выскочил крупный гнедой конь с белой звездой во лбу.

Верхом на мускулистом животном скакал человек в черной треуголке с вороным пером, заткнутым за алую ленту, в белой сорочке с оборками, темно-синем сюртуке и белых бриджах. Увы, то был не обыкновенный путник, выехавший на увеселительную верховую прогулку, ибо нижняя часть лица его была закрыта темно-синим платком, а в руке он держал пистолет с огромным дулом длиной почти в локоть. Дульное отверстие смотрело прямо на Мэтью, чье первое желание — вонзить пятки в бока Сьюви и ошпаренным чертом помчаться прочь — вылетело у него из головы быстрее вспугнутой перепелки.

— Придержи лошадь, — скомандовал разбойник, когда Сьюви вздрогнула и начала отступать в сторону.

Мэтью послушался и стиснул колени, одновременно слегка натягивая поводья. Сьюви тихонько заржала и зафыркала, но подчинилась наезднику. Разбойник приблизился, положив пистолет себе на колени. Сердце так колотилось у Мэтью в груди, что, казалось, дрожали даже уши.

— Спешивайся, не отпуская поводья, — последовал новый приказ.

Мэтью выполнил его не сразу — слишком был ошарашен внезапным нападением, — и тогда разбойник ткнул дулом ему в колено.

— Убивать я тебя не стану, молокосос, — низким и сиплым голосом проговорил он, но не без учтивости, — а вот колено мигом отстрелю, если не будешь меня слушаться. Дорога эта оживленная, часа через три-четыре непременно какая-нибудь повозка мимо проедет.

Мэтью спешился, придерживая поводья.

Разбойник последовал его примеру и оказался широкоплечим верзилой ростом около шести футов трех дюймов. Из-под треуголки выглядывали седые волосы и часть морщинистого лица, переносица грозного носа и глубоко посаженные черные смоляные ямы глаз. Левую бровь цвета серого угля рассекал жуткого вида шрам.

— Что у тебя есть? — спросил он, прикладывая дуло к левому уху Мэтью.

— Ничего! — только и сумел выдавить тот, хотя понимал, что должен держаться смелее.

— И почему все так говорят? Впрочем, нет, не все. Иные, когда прострелишь им ухо, прямо умоляют взять их деньги. Ну, попробуешь ответить на мой вопрос еще раз?

— У меня есть немного денег.

— Ох-хо! Было ничего, а стало немного! Уже лучше. Глядишь, скоро ты у нас станешь богаче Мидаса. Ну и где твои жалкие гроши?

— В седельной сумке, — ответил Мэтью с большой неохотой, поскольку знал, что́ еще там лежит. В дуле пистолета, приставленном к его уху, казалось, шумело море.

— Открывай.

Разбойник взял Сьюви за поводья и отшагнул назад.

Мэтью сделал вид, что долго возится с кожаными ремнями, однако грабителю это не понравилось.

— Я так и так тебя обчищу — хорош канителиться!

Когда Мэтью наконец расстегнул сумку, разбойник велел ему сойти с дороги, залез рукой в сумку и вытащил оттуда кошелек, а с ним и… вот позор!.. подаренные два часа назад серебряные часы.

— Блестят! — заметил разбойник. — Очень славные, большое спасибо.

Отточенным и ловким движением он спрятал часы за пазуху, после чего развязал кошель, и на сей раз верхняя половина его лица грозно скривилась.

— Ты кем работаешь? Никак попрошайничаешь? Почему у тебя дорогие серебряные часы, а в кошельке ветер свистит?

— Так уж сложилось, — ответил Мэтью. — Часы не мои.

Разбойник смерил его равнодушным взглядом, заглянул напоследок в седельную сумку и с размаху шлепнул Сьюви по крупу, отчего та взвизгнула, как дитя, и диким галопом кинулась вперед, выпучив глаза и прижав уши к голове, — в сторону имения Деконти. Гнедой разбойничий конь при этом прыснул, и Мэтью явственно услышал в этом звуке злорадный смешок.

Мэтью медленно выпустил воздух, давно застрявший в легких. Он прекрасно понимал, что вновь очутился по самые уши в той же субстанции, куда его сунули лицом двое суток назад.

— Расстегивай сюртук, — прозвучала очередная команда.

Пальцы Мэтью инстинктивно взлетели к тому карману, где у него лежал конверт. Он поморщился и уронил руку — словно ее ожгло неземным пламенем.

— Расстегивай, я сказал.

Разбойник подошел к нему почти вплотную. Смоляные ямы глаз блеснули, и дуло пистолета легло на плечо.

— У меня больше ничего нет…

В следующий миг одна ручища схватила его за грудки, вторая — рванула сюртук в стороны, и тут же изнутри отлетела пуговица, а конверт был извлечен наружу быстрее, чем пуговица упала в траву. Разбойник поискал на одежде Мэтью еще карманы, но маленький кармашек жилета оказался пуст, равно как и карман бриджей. Тогда головорез сделал два шага назад, взглянул на конверт и повернул его сургучной печатью вверх.

— Послушайте, — едва ли не срывающимся голосом затараторил Мэтью, — вас это не касается! Это официальный документ, поправки к договору, вам от них никакого толку. Прошу вас, верните конверт и отпустите меня с ми…

Коварно ухмыляясь и глядя ему в глаза, разбойник сломал печать — кусочки красного сургуча брызнули в траву — и сделал еще шесть шагов назад. Дуло его пистолета по-прежнему смотрело на Мэтью. Разбойник извлек из конверта документ, развернул и какое-то время изучал. С обратной стороны пергамента ничего не было, а вот спереди, по всей видимости, обнаружилось нечто интересное, — Мэтью это понял по волчьей ухмылке бандита, различимой даже под платком.

— Надо же, какие тут подписи любопытные стоят! Знать, они придутся по вкусу моим бостонским друзьям-каллиграфам!

Мэтью прикрыл глаза ладонью. Затем ладонь медленно сползла на губы, а взгляд похолодел.

Разбойник смял конверт и бросил его на дорогу, а сам документ сложил и спрятал за пазуху:

— Благодарю вас, молодой человек. Вы изрядно скрасили хмурый день сему скромному путнику.

Он сунул пистолет в кобуру и, взявшись за поводья, легким и отточенным движением запрыгнул на пегого коня. На западе вновь зарокотал гром, и бандит навострил уши.

— Я бы на твоем месте долго тут не торчал, — посоветовал он. — Небезопасно это.

Он выехал на почтовый тракт и галопом поскакал в направлении Бостона. Мэтью бросил взгляд в ту сторону и подумал: надо же, два конских зада, один на другом.

Он прислушался к птичьему пению. Воздух был напоен теплом и ароматами прекраснейшего летнего дня.

Ну и денек, черт подери!

Спустя несколько мгновений он отер пот галстухом и уставился на смятый конверт. Поглядел на юго-запад, в сторону Нью-Йорка, и снова на конверт.

Хм, любопытно.

Конверт он подбирать не стал — что толку? Смятая бумажка теперь казалась ему трупом.

Мэтью повернул на северо-восток и пустился в путь — поначалу неспешно, затем все быстрее. Идти, конечно, далеко, и выматываться раньше времени не стоит, но и медлить нельзя. Быть может, он даже нагонит Сьюви, если та остановилась попастись на какой-нибудь полянке.

Шагая по дороге, он не только смотрел вперед, но и назад тоже поглядывал — чтобы при необходимости в любой миг нырнуть в кусты.

Да, он шел один, однако собственное стремление к цели составило ему отличную компанию.

Предвечерние тени легли на Манхэттен, расписав лесистые холмы темно-зеленым и золотым.

Уставший, но по-прежнему не растерявший решимости, Мэтью одолел последнюю четверть мили по извилистой лесной дороге и наконец разглядел за деревьями невысокий каменный забор имения Деконти. Кованые ворота преграждали путь к дому, которого было не видно за густой листвой. Мэтью повел Сьюви с дороги в лес. Какое счастье, что она пробежала каких-то полмили и остановилась поесть яблок в саду! И что после столь грубого обращения — шлепка по крупу — все же милостиво согласилась принять наездника.

Что ж, пора кое с кем поквитаться.

Мэтью тихо сказал: «Тпру, девочка!» — и натянул поводья. Затем спешился и повел лошадь вглубь леса, где ее никто не заметит с дороги. Там он накрепко привязал ее к дереву, угостил яблочком из седельной сумки и двинулся дальше.

Ворота лучше обойти стороной, решил он. Все равно они наверняка заперты; надо поискать другой способ пробраться в имение. Мэтью пошел вдоль стены, памятуя, что дом стоит вдали от дороги и окружен садом с тюльпанами — детищем и гордостью миссис Деконти.

Спустя несколько минут он перелез через стену, помяв свой лучший сюртук, и спрыгнул в тщательно подстриженные кусты. Присев на корточки, Мэтью подумал, что если владения мистера Хадсона Грейтхауса охраняет какой-нибудь мастиф или волкодав, то измятым сюртуком не отделаешься… Впрочем, никакого звериного рыка или лая не последовало, никто не примчался отгрызать ему голову, поэтому Мэтью встал и — тихонько, крадучись — пошел по зеленому раю, где бабочки порхали средь цветочных морей и гравийная дорожка вела к каменному колодцу. Поразительно ухоженное имение, подумал Мэтью, а потом заметил на холме четырех пасущихся овец. Ах вот почему трава такая невысокая!

Поднявшись мимо овец еще выше, Мэтью увидел, что отходившая от основной дороги тропинка ведет к дому, стоявшему в окружении громадных дубов. Дальняя сторона дома, насколько он помнил, выходила на реку. Сам двухэтажный особняк — судя по стенам из темно-коричневого и бежевого камня и кровле из серого сланца — явно был построен зажиточным хозяином каменоломни. Крышу венчал коричневый купол с медным флюгером в виде петуха. Входная дверь представляла собой глыбу из толстой цельной доски чайного цвета, а дверной молоток был размером с кулак того верзилы-разбойника.

Мэтью вспомнил, что за домом есть амбар и каретный двор, а вдоль реки имеется еще один сад, где в минувшем году проходил торжественный прием. На ту сторону выходили также высокие стеклянные двери кабинета мистера Деконти, где он пространно рассказывал всем желающим о различных сортах древесины. Оный зал просвещения и стал теперь предметом интереса Мэтью. Обходя дом, он услышал отдаленный металлический лязг: кто-то открыл ворота.

Так, надо торопиться. Мэтью быстро миновал коновязь в тени заросшего зеленым мхом дуба и сделал себе мысленную заметку: если впредь ему предстоят подобные вылазки, надо обзавестись обувью покрепче. Каблуки и подошвы его нынешних ботинок стерлись почти до дыр.

Внизу, у подножия довольно высокого холма, мерцала речная гладь, за которой расстилался бескрайний лес. Мэтью обнаружил те самые двойные двери кабинета. Они были закрыты, да. Но не заперты на замок. Медные ручки легко поддались. Вход оказался задернут тяжелыми бордовыми портьерами, сквозь которые ничего было не разглядеть. Мэтью оставалось лишь надеяться, что в кабинете никого нет. Он раздвинул портьеры, вошел в пустую комнату и тихонько затворил за собой двери.

Внутри, вдоль обшитых темным деревом стен, стояли книжные шкафы, письменный стол с перьями и чернильницей, подле — стул и еще два стула в сторонке. На спинке одного из них висела в кожаных ножнах шпага с белой костяной рукоятью, металлической гардой и навершием без намека на резьбу или иные украшения. Оружие для дела, а не для пустых угроз, подумал Мэтью. На крючке в дальнем конце комнаты, рядом с закрытой дверью, висел мужской плащ.

Тут из-за двери раздались голоса, и Мэтью счел разумным спрятаться за шторы и стоять там настолько тихо, насколько позволят рассудок и нервы.

— …Даже досадно, право, — сказал приглушенный мужской голос. — Он так легко с ним расстался! — Тут дверь открыли, и голос зазвучал отчетливо: — Практически сам указал, куда его спрятал.

— Это как же? — спросила женщина, вошедшая в кабинет следом за мужчиной.

Мэтью не сумел сдержать легкой улыбки. Похоже, миссис Герральд и сама не поспеет в гостиницу к семи часам.

— Дотронулся до кармана сюртука, — ответил разбойник, чей голос теперь звучал совсем не по-разбойничьи. Скорее, так мог говорить английский аристократ. — Снаружи, вот так. — Он изобразил упомянутое движение. — А стоило мне взять конверт в руки, как он тут же выдал, что именно лежит внутри. Начисто лишился самообладания.

У Мэтью едва не вырвалось: «Это лучше, чем лишиться коленной чашечки», однако в последний миг сделал выбор в пользу более эффектного выхода. Он распахнул шторы, шагнул вперед, и… тут почти одномоментно случилось две вещи.

Миссис Герральд, снявшая к тому времени шляпку-амазонку, испуганно вскрикнула. А предполагаемый бандит — такой же высоченный, даром что без разбойничьего костюма, — с нечеловеческой скоростью метнулся к шпаге. Зашипели ножны, выплевывая стальной клинок, дугой мелькнуло по стенам отраженное от металла солнце, и почти сразу Мэтью почувствовал у себя на горле — в том самом месте, где ощущалось биение жизни, — острие тридцатидюймовой шпаги.

Он окаменел. Человек со шпагой тоже превратился в статую, равно как и миссис Герральд, однако острие клинка не дрогнуло ни на волосок.

— Сдаюсь! — выдавил Мэтью, медленно поднимая руки.

— Господи! — прогремел хозяин дома так, что задрожали стекла в дверях. — Вы с ума сошли? Я едва не проткнул вам шею!

— Сердечно благодарю вас за промедление. — Мэтью хотел сглотнуть слюну, но понял, что это не сулит ничего хорошего его кадыку. — У меня письмо для мистера Хадсона Грейтхауса.

— Письмо? Да вы…

— Мистер Грейтхаус, — тихо произнесла миссис Герральд. — Пожалуйста, уберите клинок от горла нашего посыльного.

Она была еще бледна, однако в глаза уже вернулся озорной огонек: что бы там ни рассказывал ей Грейтхаус, она раскусила трюк Мэтью.

Хозяин дома опустил шпагу, однако не спешил прятать ее в ножны. Мэтью принял это за комплимент. На суровом и морщинистом лице Грейтхауса с крючковатым носом застыло недоуменное и растерянное выражение, каковое порой искажает лица пассажиров, сходящих с борта корабля на твердую землю после полугодового путешествия по морю.

— Позволите вручить вам конверт? — спросил Мэтью.

— Да я уже его взял! — прорычал Грейтхаус.

— Да, сэр, но… нет, сэр. То была подделка. — Мэтью скинул сюртук, сунул руку за спину под жилет и вытащил из-за пояса бриджей требуемый конверт. — Прошу меня извинить, он слегка влажный от пота.

Грейтхаус повертел конверт в руках и увидел нетронутую сургучную печать с оттиснутой буквой «Г».

— Не может быть! Я своими руками взломал печать, когда выудил конверт у него из кармана!

— Верно, сэр, печать вы взломали. Оттенок красного у этого сургуча на пару тонов светлее, чем у того, которым пользуются в конторе мирового судьи Пауэрса, куда я заглянул, прежде чем отправиться в путь. Но я рассудил, что это не имеет большого значения. Полагаю, миссис Герральд, что вы покупаете конверты там же, где ратуша, — то есть в канцелярской лавке мистера Эллери на Куин-стрит. А даже если нет, конверты практически одного размера. — Он перевел взгляд с миссис Герральд на Хадсона Грейтхауса и обратно. — Разумеется, подделать оригинальную печать я не мог, — сказал Мэтью, смакуя их молчание. — Поэтому мне пришлось слегка отвлечь мистера Грейтхауса, когда он изучал конверт, — не позволить ему рассмотреть печать как следует. Впрочем, даже если бы он увидел, что там нет буквы «Г», и выразил бы свое недовольство, этим бы он сразу выдал ваш замысел — еще прежде, чем якобы разглядел подписи важных лиц на совершенно чистом листе.

— Неужели? — Глаза миссис Герральд вспыхнули: она явно получала большое удовольствие от происходящего.

— Да, мадам. Пусть он и сделал шесть шагов назад, дабы я не увидел чистого листа, я уже и без того знал, что он чист.

Когда «разбойник» увидел «подписи» и похвастался «друзьями-каллиграфами из Бостона», Мэтью стало так смешно, что ему пришлось прикрыть ладонью ехидную улыбку. Это ж каким каллиграфом надо быть, чтобы подделать несуществующую подпись!

— А как вы поняли, что я не настоящий разбойник? — спросил Грейтхаус. — Откуда вы знали, что я не пробью вам башку, обнаружив в конверте чистый лист?

Мэтью пожал плечами:

— Я этого не знал. Но вы уже отобрали у меня кошелек и часы — с чего бы вам яриться из-за каких-то документов?

Миссис Герральд кивнула:

— Стало быть, вы подготовились заранее — нашли конверт и запечатали его сургучом. Умно! Затем направили вора по ложному следу, дотронувшись до кармана. Тоже умно! А мистеру Грейтхаусу, конечно, следовало разгадать ваш приемчик, он ведь стар как мир. Скажете нам еще что-нибудь?

— Да, мадам. Я сразу понял, что вы скоро прибудете в имение. Мистер Грейтхаус бросил смятый конверт на дорогу — то был сигнал для вас на тот случай, если я забреду слишком далеко в поисках лошади и разминусь с вами.

— Верно. Все верно. Но у нас осталось одно важное дело, молодой человек. Мистер Грейтхаус, будьте так добры, откройте доставленный вам конверт.

Он взломал печать и открыл конверт. В уголках его рта заиграла улыбка.

— А! Смотрю, дополнения к договору подоспели.

Он поднял официальный документ, написанный широким размашистым почерком и заверенный полудюжиной жирных подписей.

— Да, они пришли за два часа до нашей встречи с мистером Корбеттом, — сказала миссис Герральд, по-прежнему обращаясь к Грейтхаусу. — Я, к сожалению, не успела сообщить вам, что нашему посыльному будет поручено доставить в целости и сохранности настоящий — и весьма ценный — документ.

Мэтью опустил взгляд на дубовые половицы, вдруг ощутив во рту кисловатый привкус пирога с треской из «Золотого компаса».

— Что ж, подпишу его прямо сейчас.

Миссис Герральд взяла пергамент, села за стол, макнула перо в чернильницу и поставила внизу страницы свою величавую подпись.

— Так дом ваш?.. — спросил Мэтью.

— Да. Осталось несколько вопросов о земельных владениях, но все они будут улажены, как только этот документ доберется до Лондона. — Она улыбнулась. — На почту я его отнесу сама.

— Ну, ты меня разделал, юнец! — взревел Грейтхаус и отвесил Мэтью такой могучий шлепок по спине, что тот едва не вылетел кувырком в сад. Он широко улыбался, — казалось, его квадратные белоснежные зубы были вытесаны на этой самой каменоломне. — Молодчина!

Через некоторое время Мэтью наконец отдышался и обрел дар речи:

— Простите, миссис Герральд, но… ваш план заключался в том, чтобы меня подстерегли на дороге и отобрали конверт. Позвольте узнать, с какой целью?

Пару мгновений она молчала, складывая пергамент, а затем подняла глаза, в которых Мэтью увидел одобрение совсем иного рода… Прямо-таки уважение.

— Ваше прошлое мне известно — Натаниел Пауэрс все мне рассказал. Я также знаю, что двигало вами в Фаунт-Ройале, и ваше стремление к успеху для меня не секрет. Однако я не знала, как вы справляетесь с неудачами. — Она встала напротив и посмотрела ему в глаза. — Как сотрудник бюро «Герральд», вы, разумеется, будете всеми силами стремиться к победе. Однако порой вам придется терпеть поражение — ничего не поделаешь, такова природа вещей и правда жизни. Что же вы станете делать, когда найдете лошадь, — поворотите назад или двинетесь вперед? Вот что мне важно было узнать. Добро пожаловать в бюро! — Миссис Герральд протянула ему руку.

Мэтью осознал, что стоит на важном распутье и должен как следует обдумать свои дальнейшие действия. Одно дело, если бы ему и дальше пришлось иметь дело с ряжеными разбойниками. Но ведь совершенно ясно, что давешнее происшествие на дороге — пустяк и служба ему предстоит крайне опасная. Впрочем, это шанс найти применение своему уму и чутью, продвинуться в том, ради чего судья Вудворд вызволил его из приюта, добиться успеха в этом беспутном и мятежном мире… Разве не стоит хотя бы попытаться?

Стоит, решил он, хотя на самом деле знал это уже тогда, когда выезжал на почтовый тракт.

Конечно стоит.

Он пожал руку миссис Герральд и тут же получил очередной хлопок по спине от Хадсона Грейтхауса. Еще одно такое поздравление, подумал Мэтью, и поздравлять станет некого.

— Вы остаетесь на ужин, — объявила миссис Герральд. — Мистер Грейтхаус приготовит свое знаменитое ирландское рагу с говядиной, тушенной в эле. Сдается, ваша лошадь привязана где-то неподалеку, так что предлагаю вам привести ее сюда, поставить в стойло и задать ей корм. Ключи от ворот висят на крючке рядом с входной дверью. — Она махнула рукой. — Ну, ступайте!

Грозовые тучи все росли и толстели по мере того, как сгущались сумерки, и наконец озорные летние ливни сменились настоящим затяжным дождем. В столовой дома миссис Герральд горели свечи, а дождь все хлестал в окна. Мэтью сидел за лакированным столом орехового дерева. До него понемногу доходило, что рагу Грейтхауса знаменито не столько говядиной, сколько элем, который наливали в котел целыми кувшинами. Мэтью не стал налегать на еду, миссис Герральд съела и того меньше, зато мистер Грейтхаус запил свой тушеный эль еще кружечкой эля и при этом ничуть не опьянел — разве что говорил теперь громче, вознамерившись, как видно, заполнить своим голосом весь дом.

Никто не сказал ему этого прямо, однако Мэтью, прислушиваясь к беседе миссис Герральд и Грейтхауса — о состоянии города, новом губернаторе, главном констебле и прочих подобных вещах, — пришел к выводу, что их связывают не только профессиональные отношения. Она — не просто его начальница. Не то чтобы тут имеет место личная связь, скорее… Какое бы слово выбрать? Духовные устремления? Общая цель? Безусловно, они друг друга уважают, это совершенно ясно по их ответам и используемым оборотам речи, но есть еще что-то сверх уважения. Мэтью подумалось, что Грейтхаус — правая рука миссис Герральд, а может, и второй человек во всем бюро. В любом случае она очень внимательно его слушала, он отвечал ей тем же, и профессиональная любезность тут была ни при чем, скорее — глубокое единение родственных душ.

Пока Грейтхаус хлебал эль и рассказывал о том, как они с миссис Герральд пытаются выбрать помещение для будущей конторы — подходящие места нашлись на Стоун-стрит и Нью-стрит, — Мэтью внимательно разглядывал его и гадал, чем он живет, какова его история. Закатанные до локтей рукава белой сорочки, густые седые волосы, заплетенные в косичку и перевязанные черной лентой… Грейтхаус вполне мог сойти за директора школы, излагающего законы геометрии. Однако слышалось в его голосе что-то военное; уверенность и безотлагательность, необходимые для командования войсками. Габариты его и поразительная ловкость также свидетельствовали об активном образе жизни, как и рваный шрам на левой брови и прекрасное владение шпагой. И еще одна примета говорила в пользу того, что Грейтхаус привык орудовать клинком: правое его предплечье было толще и мускулистее левого.

Он производил впечатление человека, который хочет казаться грубее и неотесаннее, чем есть, решил Мэтью. Порой Грейтхаус уже тянулся за салфеткой, но вовремя себя одергивал, а в пылу разговора, забывшись, все же отирал рот. Человек с прекрасным воспитанием и манерами зачем-то играл роль простака. Мэтью пришло в голову, что он вырос в богатой аристократической семье, но по какой-то причине чувствовал себя уютнее при свечах попроще. Он, кажется, был немного моложе миссис Герральд — Мэтью дал бы ему лет сорок пять или чуть более.

Уж что-что, а вести беседу он умел.

— Вы знали, — сказал он, — что мы находимся недалеко от того самого места, где остров получил свое название? Первые поселенцы привезли индейцам несколько бочек бренди, и те устроили ритуальный пир, превратившийся в попойку. Когда поселенцы спросили аборигенов, как называется сей остров, те с ходу придумали название: Манахактантенк. На их наречии это означало «остров, где все напились». — Грейтхаус поднял в воздух кружку. — За Манахактантенк! — возгласил он и залпом допил эль.

Ближе к концу ужина, когда на улице стояла полная темнота, а дождь по-прежнему барабанил в окна, миссис Герральд сказала:

— Мэтью, я хочу узнать ваше мнение по одному вопросу. Я на минутку отлучусь.

Она встала — оба джентльмена тоже, разумеется, поднялись — и ненадолго вышла из комнаты. А вернулась, к вящему удивлению Мэтью, с предметом до боли ему знакомым.

Она вновь села и положила перед собой номер — один из первых экземпляров, скверно напечатанный и смазанный, но все же читаемый, — газеты «Клоп».

— Меня очень заинтересовало это издание. Хотела спросить, не знаете ли вы имя печатника.

— Знаю. Его зовут Мармадьюк Григсби. К слову, я помогал ему с набором и печатью.

— Да вы, я смотрю, прямо мастер на все руки, — сказал Грейтхаус, принимаясь за очередную порцию знаменитого рагу.

— Нет, я просто решил помочь другу. А в чем дело?

— Мне надо знать, сколько экземпляров он может напечатать и когда выйдет следующий номер. Вы в курсе?

— Кажется, у этого номера тираж был триста экземпляров. — О да, многострадальные мышцы его плеча запомнили каждую из шестисот страниц, ведь для печати каждой стороны ему приходилось давить на рычаг изо всех сил и удерживать пресс в таком состоянии целых пятнадцать секунд. — Мистер Григсби собирался напечатать следующий номер в течение нескольких дней, если получится.

— Хотя мы еще находимся в поисках помещения, я думаю попросить вашего друга напечатать заметку о нас. Ничего эдакого. Просто упомянуть, что скоро состоится открытие бюро «Герральд» и что наша специализация — поиск… — она помедлила, — того, что пропало. И поиск ответов на щекотливые вопросы.

— Хотел бы я увидеть реакцию людей на такую заметку! — воскликнул Грейтхаус, громадной ручищей прижимая к уголкам губ салфетку. — Фермер Джонс желает узнать, почему его дочь Лови приходит к ужину с сеном в волосах.

— Надо же с чего-то начинать, — пожав плечами, ответила миссис Герральд. — Верно? — Этот вопрос был адресован Мэтью.

— Верно, — кивнул он, — но я в самом деле удивлен, что вы выбрали для открытия конторы это место и это время. Понимаю, через Нью-Йорк проходит немало ценных грузов и здесь останавливаются пассажиры с ценным багажом. Однако Нью-Йорк — далеко не Лондон. Могу вас заверить, что здешней судебной системе пока удается держать преступный мир в узде. — Он поймал себя на том, что вторит главному констеблю Лиллехорну. — Почему Нью-Йорк?

Миссис Герральд посмотрела ему прямо в глаза. Мэтью стало немного не по себе: в ровном свете десятка свечей она излучала почти сверхъестественные для женщины безмятежность и целеустремленность. Интересно, окружение королевы Анны ощущает на себе такие же волны хладнокровной решимости, какие исходят сейчас от Кэтрин Герральд? Мэтью даже пришлось немного отпрянуть, словно его ткнули кулаком в грудь.

— Ну, вы сами напросились. — Грейтхаус встал. — Хотите вина?

— Нет, спасибо.

— А я себе плесну, пожалуй. Вы разговаривайте, не ждите меня.

Он потопал в чулан, находившийся в дальней части дома.

Не сводя глаз с Мэтью, миссис Герральд произнесла:

— Мэтью, Нью-Йорк — наш город.

— Да, мадам, мы в нем живем.

— Нет, я не в том смысле. Это город, который нам нужен. Я слежу за всеми колониями. Городов здесь немало — в Массачусетсе, Пенсильвании, в Виргинии и Каролине. Я ознакомилась со множеством донесений, приходящих из Нового Света в Старый. Данные переписей. Портовые журналы. Документы о кредитах и платежах, над которыми так трясутся все королевские счетоводы. У меня есть друзья как в верхах, так и в низах, Мэтью, и все они говорят то, что ясно и так: Нью-Йорк — наш город.

— Простите, мадам, но я не вполне слежу за ходом вашей мысли.

— Будущее здесь, — терпеливо ответила миссис Герральд. — В Нью-Йорке. Прошу понять меня правильно, Бостон, несомненно, тоже станет великим городом, равно как и Филадельфия. Даже, вероятно, Нью-Рошелл и Оринджберг. Но я смотрю на Нью-Йорк и вижу город, которому не будет равных на всем побережье. Бостон растет не по дням, а по часам, это правда, однако климат там более суровый и всем до сих пор заправляют пуритане. Филадельфия вполне может стать международным портом, но тамошнее Свободное торговое общество уже двадцать лет как обанкротилось и никакой ясности до сих пор нет. Голландцы создали в Нью-Йорке организованную систему международной торговли, и мы, англичане, ее переняли. Мне кажется, голландцы были даже рады избавиться от колонии. Они по-прежнему могут вести здесь дела и зарабатывать деньги, а не тратить их на содержание колонии.

— Понимаю, — сказал Мэтью, хотя сам все еще ждал пояснений.

И миссис Герральд их предоставила:

— Нью-Йорк станет деловым центром всех английских колоний. Да, сейчас тут смотреть особо не на что, хотя город, несомненно, обладает своим… шармом. Но я убеждена, что через десять, двадцать или тридцать лет… рано или поздно — этот город сможет тягаться с самим Лондоном.

— Тягаться с Лондоном! — Мэтью едва не прыснул со смеху, но все же сумел удержаться. — Согласен, потенциал у нас есть, но Нью-Йорку еще очень далеко до Лондона. Половину улиц до сих пор не замостили!

— Я не утверждаю, что это произойдет в ближайшее время. Лондон был основан на заре времен, если верить балладам, что распевают на Голден-лейн. Однако час Нью-Йорка когда-нибудь настанет, помяните мое слово. Люди будут сколачивать и терять здесь целые состояния, даром что под ногами грязь.

Мэтью задумчиво кивнул.

— Мне отрадно слышать, что вы так верите в будущее города. Значит, потому вы и решили открыть здесь контору?

— Не только поэтому. Если мне путем нехитрых изысканий удалось прийти к такому выводу, значит найдутся и другие.

— Другие?

Миссис Герральд на мгновение замолчала. Она взяла вилку и медленно помешала варево в своей миске, как бы нащупывая метрштоком дно болота.

— Уверяю тебя, Мэтью, преступный мир не только Англии, но и всей Европы уже давно поглядывает в эту сторону и чует: здесь есть чем поживиться. Похитители, фальшивомонетчики, грабители, наемные убийцы — все любители легкой и противозаконной наживы рано или поздно потянутся сюда, я даже могу тебе назвать их поименно. Но меня беспокоят не сами эти мелкие злоумышленники, а главари процветающего подполья. Те, кто всем верховодит. Очень могущественные и очень опасные люди, которые в этот самый момент сидят за столом, точно как мы, только ножи они занесли над картой Нового Света и аппетит у них зверский.

Она перестала мешать рагу и вновь посмотрела Мэтью в глаза:

— Вот ты говоришь, что преступный мир пока удается держать в узде. Но то день сегодняшний. А сколько впереди дней завтрашних? Если мы не успеем подготовиться к будущему заранее, Мэтью, его у нас отнимут те, кто успел. — Она приподняла брови. — От тебя наверняка не ушел тот факт, что в Нью-Йорке присутствует определенный элемент… положим, зла? Этот «Масочник», как его назвал мистер Григсби. В Бостоне и Филадельфии тоже есть несколько нераскрытых убийств, и вряд ли они когда-нибудь будут раскрыты. О да, Мэтью, зло уже проникло в Новый Свет. И оно будет процветать, если его не сдержит мощная и хорошо организованная система охраны порядка. А такой системы здесь пока нет.

Грейтхаус вернулся за стол с полным до краев бокалом вина:

— Неужто я пропустил всю проповедь?

— Успел как раз на «аминь», — ответила миссис Герральд. — Надеюсь, я не слишком напугала нашего юного сотрудника.

— Да, бывали и такие, кто после твоих речей давал деру. — Грейтхаус уселся за стол. — Ну, что скажешь, Мэтью? Ты в игре?

Пришло время задать бестактный вопрос, обойтись без которого было никак нельзя.

— Сколько мне будут платить?

— А! — усмехнулся Грейтхаус и поднял свой бокал. — Вот это я понимаю! Правильный настрой.

— Мы это еще обсудим, — ответила миссис Герральд. — В любом случае столько вы еще нигде и никогда не получали. Заработок ваш будет расти по мере того, как вы будете получать новый опыт и обучаться.

— Обучаться? Чему?

— А вот и подвох, — вставил Грейтхаус.

— Сейчас вы младший сотрудник бюро, но когда-нибудь, со временем, станете полноправным, — последовал ответ. — Не волнуйтесь, никаких непосильных задач перед вами ставить не будут, обещаю.

Мэтью слегка насторожился — что еще за обучение? — но решил, что речь, вероятно, об освоении новых языков и развитии логики и дедукции путем чтения соответствующей литературы. Грейтхаус, впрочем, увидел его замешательство и сказал:

— Знаешь, как говорят лондонские портовые грузчики? «Из-за мелких грузов не гоношись. А грузы все мелкие, какой ни возьми».

— Полагаю, грузы бывают разные, одни поменьше, другие побольше, но в общем и целом мне близка эта философия, — с легкой улыбкой сказала миссис Герральд. — Вы нам нужны, Мэтью. И оплата труда, и сам труд будут достойные, не сомневайтесь. Вероятно, вам также придется много путешествовать и не понаслышке узнать о превратностях жизни и изворотливости криминального ума. Я вас напугала?

— Нет, мадам, — решительно и быстро ответил Мэтью. — Ни в коей мере.

— Это я и хотела услышать. — Она выглянула в окно и увидела сверкнувшую над городом молнию. — Не следует вам в столь поздний час и в такую погоду пускаться в путь. Если согласитесь остаться, вам приготовят спальню на первом этаже. Встанете на рассвете и поедете.

Мэтью рассудил, что так будет разумнее всего, и поблагодарил миссис Герральд за гостеприимство. Вечер на этом не закончился: Грейтхаус принес шахматы, расставил их на доске и предложил Мэтью поиграть, потягивая при этом уже второй бокал вина. Впрочем, несмотря на количество выпитого спиртного, он оказался отнюдь не беззащитной жертвой и успел доставить Мэтью немало неприятностей своими конями, прежде чем тот разгромил его армию ферзем и слоном.

После второй партии — в которой Мэтью с самого начала принялся хладнокровно рубить его фигуры направо и налево, пока не загнал несчастного короля в угол, точно крысу, — Грейтхаус зевнул и потянулся, хрустя косточками. Затем он пожелал всем спокойной ночи и отправился спать к себе — в каретный двор.

Миссис Герральд ушла отдыхать еще в начале второй партии, поэтому Мэтью спустился в небольшую, но удобную спаленку на первом этаже, разоблачился и накинул приготовленную для него ночную сорочку. Затем умылся над тазом, почистил зубы щеткой и мятным зубным порошком, задул свечу и лег в постель. Над Манхэттеном по-прежнему гремел гром и полыхали молнии.

Ему предстояло многое обдумать. Спокойно и обстоятельно. Минуты три Мэтью размышлял о застольной «проповеди» миссис Герральд, однако вскоре усталость его сморила, и мысли исчезли так же быстро и окончательно, как пламя погасшей свечи.

Посему очнулся он с некоторой растерянностью и разбитостью. Кто-то тянул его за рукав и светил ему фонарем в лицо. Дождь все еще барабанил в окна. Мэтью сел, щурясь на яркий свет, — казалось, будто в глаза светило полуденное солнце.

— Вставай и одевайся, — скомандовал стоявший у кровати Хадсон Грейтхаус деловитым и по-воскресному трезвым голосом. — Обучение начинается прямо сейчас.

Хадсон Грейтхаус повел Мэтью сквозь моросящий дождь к каретному двору из коричневого камня, в окнах которого горел свет. Судя по жуткой усталости и тяжести в руках и ногах, поспать ему дали не больше двух часов. Грейтхаус освещал путь фонарем. Наконец они вошли в открытую дверь и оказались в помещении с земляным полом, на котором по кругу было расставлено еще восемь фонарей.

Грейтхаус закрыл дверь и, к некоторому беспокойству Мэтью, задвинул засов. Карет во дворе никаких не было, зато была лестница наверх, где, по всей видимости, и обитал Грейтхаус. Он повесил свой фонарь на крюк в стене, и в этот миг Мэтью заметил отблески желтого света на рукоятях и гардах четырех шпаг в ножнах, уложенных горизонтально на крючки. Шпагами арсенал Грейтхауса не ограничивался: Мэтью увидел два пистолета, три кинжала и — подумать только! — здоровенную пращу.

— Миссис Герральд мне сообщила, что ты ничего не понимаешь в шпагах и пистолетах. Это верно?

— Да, сэр. То есть… верно. — Мэтью неудержимо хотелось зевать, пока он не увидел оружие. Теперь же сон сняло как рукой.

— Стало быть, ты шпаги и в руках не держал?

— Нет. То есть… — Однажды ему довелось взять в руки шпагу в тюремной камере Фаунт-Ройала, но, скорее, чтобы избавиться от нее, нежели чтобы ею воспользоваться. Вряд ли это стоит даже упоминать. — Мальчишкой… то есть в детстве… я состоял в портовой шайке оборванцев. То была, конечно, не настоящая шайка, а так… горстка сирот. Я и сам сирота.

— Ты это сейчас к чему рассказал?

— К тому, что мы дрались на палках. Будто на шпагах. Ну, понарошку.

— И что, ты кого-нибудь убил такой палкой?

Грейтхаус подошел вплотную и навис над ним, точно великан. Причем с каждой секундой он и его тень на стене будто увеличивались в размерах — по крайней мере, в глазах Мэтью.

— Нет, сэр.

— А вообще, убивать приходилось?

— Нет, сэр.

— Драться умеешь? Врукопашную?

— Я… с мальчишками-то мы, конечно, дрались. Но то было очень давно, я теперь другой человек. Полностью изменился.

— Этот навык следовало сберечь.

Грейтхаус осмотрел Мэтью с ног до головы — словно впервые видел. Лицо его в свете фонаря казалось надменным и презрительным. Он либо обладал сверхъестественной способностью моментально выводить алкоголь из организма, либо просто мог осушить бочку эля и глазом не моргнуть.

— Больно ты малахольный, — сказал Грейтхаус, обходя Мэтью по кругу. — Прозрачный, как вода, и бледный, как лунный свет. На солнце и свежем воздухе не работаешь?

— Моя работа предполагает… умственный труд, сэр.

— Вот в этом беда современной молодежи. Сидите целыми днями на пятой точке и называете это трудом. Значит, умником себя считаешь? В шахматы играть ты и впрямь мастак… Так вот я тебе скажу, что это все тлен. Ты гниешь изнутри. Уже больше на привидение похож, чем на человека. Откуда у тебя этот шрам? Об шахматную доску головушкой приложился?

— Нет, сэр, — ответил Мэтью. — Я… с медведем схватился.

Грейтхаус замер на месте.

— Позвольте узнать, — выдавил Мэтью, — откуда ваш шрам?

— А это мне третья по счету жена разбитую чашку в голову метнула.

— О…

— Вопросы тут задаешь не ты! — рявкнул Грейтхаус. — Вопросы задаю я, понял?

— Да, сэр.

Какое-то время он продолжал нарезать круги возле Мэтью, затем остановился прямо напротив.

— Я тебе лучше другой шрам покажу, глянь-ка. — Он расстегнул сорочку с рюшами и продемонстрировал Мэтью поистине безобразный коричневый шрам от левой ключицы до центра груди. — Это меня кинжалом ткнули пятого марта тысяча шестьсот семьдесят седьмого года. Убийца в монашеской рясе прямо в сердце метил, но я успел поймать его за руку. А вот еще. — Он стянул сорочку с правого плеча и показал багровый кратер. — Мушкетная пуля, двадцать второго июня восемьдесят четвертого. Выбила мне плечевой сустав. Повезло, конечно: кости остались целы. Пуля прошла сквозь женщину, что стояла в тот момент передо мной. И сюда глянь. — Он выгнулся, демонстрируя третий жуткий шрам на ребрах с правой стороны. — Девятого октября восемьдесят шестого. Вот на что способна шпага, даже не острием. Этот гад не выпад сделал, а ударил меня наотмашь. Два ребра сломал! Я потом месяц в кровати провалялся и наверняка сошел бы с ума, если б не дражайшая графиня. — Он ласково, почти благоговейно притронулся к шраму. — Дождь за три дня предсказываю.

Грейтхаус надел и застегнул сорочку. Лицо у него теперь было скорее довольное, чем обиженное.

— Мне следует приготовиться к той же участи? — спросил Мэтью.

Грейтхаус с такой силой ткнул Мэтью пальцем в грудь, что тот испугался, не получил ли свое первое боевое ранение.

— Нет, если будешь умен. И удачлив. И если дашь мне кой-чему тебя обучить.

Мэтью промолчал, но Грейтхаус, кажется, прочел его мысли.

— Я тебе скажу, что в тот день на меня одного набросилось аж четыре человека и только один шпагой дотянулся, так что в моем профессионализме можешь не сомневаться. У парня не было чувства ритма, он только и знал, что паниковать да дергаться. Просто удача ему улыбнулась, а от меня — отвернулась. Но потом я отдышался и размазал его кишки по мостовой. Второму проткнул лицо: шпага вошла в одну щеку и вышла из другой. Тогда-то они опомнились и дали деру.

— Вы их пощадили?

Грейтхаус осмотрел свои помятые кулаки, и Мэтью заметил, что они тоже испещрены мелкими шрамами.

— Я пошел по кровавому следу и одного нагнал. Пырнул его в горло — и дело с концом. Ночь была темная, это спасло остальных. Да и мне ведь тоже досталось: кровь хлестала, ребра сломаны, — прыть мою это поубавило.

Внезапно он подошел к стене с крюками и выбрал две шпаги. Вытащил обе из ножен и дал одну Мэтью:

— Ну-ка, попробуй меня кольнуть.

— Сэр?

— Бери шпагу и коли меня.

Мэтью принял оружие. Шпага была чертовски тяжелая и, кажется, плохо сбалансированная. Какой противоестественный способ умереть — размахивая эдаким неуклюжим куском стали в воздухе. Мэтью немного поводил острием шпаги из стороны в сторону, наблюдая за игрой света на клинке. Пока что острие двигалось чересчур медленно, чтобы вовремя попасть в какую-либо цель.

— Ты ее держишь, как младенец — погремушку, — сказал Грейтхаус. — Ты по-мужски ее схвати и палец большой прижми. Вот так, а теперь — коли меня.

— Как нужно стоять?

— О стойке пока не думай. Делай, как я сказал.

— Эта шпага не самая удобная, у вас не найдется полегче? — Мышцы предплечья уже вовсю возмущались. Да уж, он явно не прирожденный фехтовальщик…

— Да эта и так самая легкая, лунный ты мой лучик. Ладно, просто вытяни ее вперед. Немного согни руку в локте. Вот так. Ухватись покрепче. Еще крепче. Опусти плечо. Не руку, а плечо! Вот так, теперь стой. — Грейтхаус плашмя ударил своей шпагой по шпаге Мэтью: звон побежал по руке и дошел до самого черепа. — Просто почувствуй, как она откликается, — сказал Грейтхаус, ударяя с другой стороны. Он стал наносить удары один за другим, и каретный двор зазвенел, как колокольня. — Шпага состоит из двух частей: эфеса и клинка. У эфеса есть навершие — вот этот шарик на конце, — рукоять и гарда. У клинка есть сильная часть, она рядом с рукоятью, и слабая, где острие. — Две шпаги по-прежнему издавали стальную музыку. — Всегда отражай — или парируй — удар или выпад сильной частью, вот так. Если попытаешься парировать слабой частью, то либо выронишь, либо сломаешь оружие. Ну или тебя проткнут. Шпага не предназначена для рубящих действий, хотя, как видишь, если приложить силу, она способна на все. Шпагой делают выпады, чтобы острым концом пронзить врага насквозь. У тебя хват ослаб, держи крепче. Так, сейчас мы дадим тебе почувствовать оружие, а потом перейдем к основам: третья и четвертая защиты, сближение, длина выпада, ближняя дистанция, дальняя дистанция, финт, ответ, батман, завязывание, темп и…

— Кажется, я ее обуздал, — перебил его Мэтью, хотя предплечье ныло, как больной зуб.

— Рад, что ты так думаешь, — ответил Грейтхаус и в тот же миг крутнул шпагой немного сильнее, под другим углом.

Пальцы Мэтью вдруг растопырились, будто его ужалил шершень, и шпага улетела прочь, словно комета из книги Мэзера.

— Простите, пальцы разжались… — пробормотал Мэтью, пытаясь вытряхнуть жало.

— Да ты их и не сжимал. Я ведь тебе сказал, прижми большой палец. Подбери оружие и возвращайся на то же место.

Мэтью повиновался.

— А теперь сделай свой корпус тонким, — сказал Грейтхаус. — Он у тебя и так тонкий, ясное дело, ну хоть здесь тебе это будет на пользу. Показывай противнику только правую сторону. Ноги поставь по той же линии, что и мои. Не так широко. И не так близко! Для выпада нужна сила и хороший упор, а если ноги слишком близко, трудно держать равновесие. Вот, так-то лучше. — Выйдя за границу, очерченную фонарями, он медленно пошел вокруг Мэтью. — Острие направь вперед и не давай ему опускаться, если, конечно, твой противник не трех дюймов ростом. Отлично, а теперь слегка согни ноги, как будто собираешься сесть. Еще чуть-чуть. Левая рука сзади, она тебе вместо руля. — Грейтхаус снова остановился перед Мэтью. — Острие должно быть немного выше эфеса. Вот так, молодец. Теперь тяни правую руку вперед и делай шаг правой ногой — как можно дальше. Левая рука, корпус и меч — на одной линии. Ну, давай делай выпад. Живо!

Мэтью подался вперед. Клинок Грейтхауса отбил его шпагу в сторону задолго до того, как она вышла за пределы круга.

— Еще раз. Корпус на линии. Левую ногу не поднимай и по полу не волочи. Когда я говорю «делай выпад», это не значит, что надо дергаться, как мул, которому солнце голову напекло. Движения должны быть экономными, отточенными. Скорость придет позднее.

И снова Мэтью сделал выпад, и снова шпага едва не вылетела из руки.

— Удержал! — гордо сказал он. — Видели?

— Да, я ошибся. — Грейтхаус шагнул вперед, быстро крутнул шпагой, и вновь руку Мэтью свело, а оружие отлетело на десять футов в сторону. — Еще раз оттопыришь большой палец — носить тебе правую перчатку с девятью пальцами. Сходи за оружием и возвращайся.

Мэтью вновь сделал, как было велено. Предплечье болело немилосердно, но он стиснул зубы и решил хотя бы внешне не подавать виду.

— Так, четвертая защита. Я тебе ее показывал только что. Теперь просто работай шпагой. Рубишь направо — возвращаешься в позицию. Выпад по центру — и обратно. Потом рубишь налево — и снова выпад по центру. Спину держи прямо. Ноги еще согни. Еще. Да не бойся, не упадешь. Давай работай шпагой, пока я не остановлю.

Вот мерзавец, подумал Мэтью. Он не знал, сколько еще протянет его рука, но сдаваться не собирался.

— Теряешь форму, — сказал Грейтхаус, вновь принимаясь кружить. — Рука отваливается, а? Продолжай. Левая нога на земле! Ты глухой?! Корпус и шпага — на одной линии, я сказал!

Лоб Мэтью покрылся потом, пока он рубил и колол. Шпага стала тяжелой, как наковальня, предплечье превратилось в кусок мяса, лишенный каких-либо нервов и чувств. А вот плечо буквально разрывалось от боли.

Прошло минут пятнадцать, если не больше, когда Грейтхаус наконец сказал:

— Хватит.

Мэтью опустил шпагу и, тяжело дыша, попытался вернуть руке жизнь с помощью растираний. Поразительно, сколько сил и энергии требуется на размахивание чертовой шпагой в воздухе… Каково же тогда биться по-настоящему?

— Сколько мне потребуется времени, чтобы овладеть этим умением? — выдавил он, пытаясь отдышаться.

Грейтхаус сунул шпагу в ножны и закинул за плечо, после чего извлек из кармана бриджей глиняную трубку, поджег ее спичкой из маленькой карманной трутницы и выпустил в воздух струю синего дыма. Она пролетела мимо головы Мэтью.

— Десять лет, — ответил Грейтхаус, убирая трутницу. — Может, чуток больше или меньше…

— Десять лет?!

— Ты поздновато начал. Я сам с восьми лет фехтую.

— Может, и мне следовало начать с детской шпаги?

— И многому я тебя научу, валяясь на полу в припадках истерического смеха? Да и нет в этих деревяшках никакого проку. Надо укреплять мышцы предплечья и кисти, учиться держать корпус. Деревяшки дадут ложное чувство успеха.

— Едва ли меня вообще ждет успех — с деревяшками или без.

Грейтхаус забрал у Мэтью шпагу, давая понять, что тренировка окончена.

— Может быть. Безусловно, искусство владения шпагой или любым другим мечом дается не всем. Нужно многое помнить и учитывать.

— Это гораздо труднее, чем я думал, — признался Мэтью.

— Увы, мы лишь подобрались к основам — самое трудное впереди. — Грейтхаус вернул шпаги на место, затем нагнулся и взял с пола коричневую бутылочку. Откупорив, протянул ее Мэтью. — На-ка, глотни.

Мэтью учуял запах напитка задолго до того, как приблизил бутылочку ко рту, и все же сделал добрый глоток. Глаза его слезились, когда он возвращал бренди Грейтхаусу.

— Спасибо.

Тот выпил, заткнул горлышко и потянул дым из трубки.

— В шахматы тоже трудно играть, верно?

— Да. Ну, то есть… поначалу. Пока не освоишь все фигуры и как они ходят.

— Вот, так же и со шпагой. Только противнику надо не мат поставить, одновременно защищаясь от атак, а убить его и самому не умереть. В этом смысле искусство владения шпагой похоже на шахматы: нужно занимать и оборонять территорию. Одинаково важно правильно вести бой наступательный и оборонительный — в шахматах это атака и защита. Постоянно все продумывать наперед: каков будет следующий ход противника, как отразить его выпад, как ответить на финт. Постепенно ты подводишь бой к завершению, и, чтобы одержать в нем победу, необходимо перехватить инициативу у противника. — Грейтхаус выпустил изо рта тоненькую струйку дыма. — Вот скажи, сколько времени у тебя ушло на то, чтобы так навостриться играть в шахматы?

— Наверное… много лет. Я по-прежнему часто допускаю ошибки, но научился их замечать и исправлять.

— И здесь то же самое! — сказал Грейтхаус, вскинув голову. — Я не жду, что ты станешь мастером, нет. Я лишь хочу, чтобы ты умел замечать свои ошибки и исправлять их. Тогда у тебя появится время, чтобы выхватить пистолет и застрелить врага.

Мэтью не сразу смекнул, что Грейтхаус шутит: лицо его оставалось совершенно серьезным.

— Жду тебя здесь в субботу, в девять утра, — сказал он. — Проведешь тут весь день. Да-да, тут, на каретном дворе. Будем осваивать шпагу, а заодно поучу тебя стрелять из пистолета и махать кулаками.

Какая замечательная суббота намечается, подумал Мэтью.

— А для чего вам праща?

— Белок стрелять, — ответил Грейтхаус. — Я их потом запекаю с картошкой и перцем.

Он еще раз затянулся, выдохнул дым и выбил остатки пепла основанием ладони.

— Обучение будет состоять не только из физических упражнений. Я хочу понять, умеешь ли ты читать карты, например. И составлять их по словесному описанию места. Еще я проверю, хорошо ли ты запоминаешь описания людей. Ну и с лошадкой научу тебя обращаться. Та, в сарае, еле копыта тащит. — Тут он заметил вытянувшееся лицо Мэтью и слегка улыбнулся. — Как сказала миссис Герральд, никаких непосильных задач перед тобой ставить не будут. Быть может, тебе полегчает от осознания, что ты — наш первый новичок. Со временем появятся и другие. Прямо сейчас мы рассматриваем одного кандидата в Бостоне и еще двух в Нью-Йорке.

— Правда? Кого?

— Если я тебе скажу, это перестанет быть тайной, а миссис Герральд пока что велела мне ее хранить.

— Понятно, — ответил Мэтью, хотя сам уже вовсю гадал, что это за кандидаты. Один вопрос он все же не мог не задать: — Расскажете про миссис Герральд?

— Что именно?

— Ну, ее историю. Она только говорила, что бюро основал ее муж. Что с ним случилось?

Грейтхаус хотел было ответить, но осекся:

— Это подождет. Через четыре часа рассвет, тебе надо поспать.

Мэтью, недолго думая, согласился. Пусть спать оставалось считаные часы, впереди — трудный день. Кроме того, от его правой руки все равно толку нет, а у мирового судьи Пауэрса наверняка найдется для него работа.

— Доброй ночи, — попрощался он с Грейтхаусом.

— Не забудь вытереть ноги, — ответил тот. — Если наследишь, миссис Герральд не обрадуется.

Мэтью возвращался к дому сквозь влажную дымку. У входа он вспомнил про хозяйку дома и почистил подошвы о железный скребок, а спустя десять минут все мысли о шпагах, шахматах и запеченных белках его покинули: он погрузился в глубокий и крепкий сон.

Напрасно мировой судья Пауэрс согласился отпустить Мэтью на встречу с миссис Герральд: вернувшись в четверг утром на рабочее место, молодой секретарь не сумел вывести ни единой строчки. Судья пожелал знать, что с ним стряслось, и непременно во всех подробностях. Мэтью поведал ему свою историю, сделав особый упор на полуночной тренировке, начисто лишившей его способностей к письму.

— Ну, тогда гуляй, — посоветовал Пауэрс. — Я у кого-нибудь украду секретаря, а ты ступай домой и отдохни.

— Наверное, заскочу в аптеку за мазью, — сказал Мэтью, потирая плечо. — К завтрашнему слушанию по делу Нокса я готов, если что.

— Вот уж не знаю. Вроде бы у судьи Макфини завтра ничего нет, позаимствую его секретаря. — Пауэрс замахал рукой. — Ну, иди, дай отдых руке.

— Спасибо, сэр. Постараюсь немного прийти в себя к завтрашнему дню.

— А нет, так и нет. Не волнуйся попусту. — Он одобрительно взглянул на Мэтью. — Я очень рад, что помог тебе взять новый курс. То, что миссис Герральд выбрала именно тебя, льстит мне не меньше, чем тебе. И я уверен, что все ее затраты окупятся с лихвой. Жалованье у тебя будет достойное, верно?

— Цифры мы пока не обсуждали.

— Похоже, тебе самому не помешает кое-какая юридическая помощь. Если захочешь должным образом составить контракт, я буду рад проконсультировать.

— Спасибо. — Мэтью уже хотел уйти, но у двери замешкался.

— Что-то еще? — Пауэрс поднял взгляд от бумаг.

— Да, сэр… Меня интересует миссис Герральд. Вам о ней что-нибудь известно?

— Например?

— Вы как-то сказали, что у вас есть общие враги. Поясните, что вы имели в виду?

Мировой судья несколько мгновений изучал — или делал вид, что изучает, — первые строки письма, лежащего поверх стопки с корреспонденцией.

— Миссис Герральд тебе не поведала свою историю?.. — наконец спросил он.

— Только сказала, что бюро основал ее муж. Ныне покойный, я так понял. Может, мне следует знать что-то еще? — Тут его осенило. — А! Вы с миссис Герральд познакомились еще в Лондоне. Поэтому она и отправила к вам посыльного. Уж не мистера ли Грейтхауса?

— Хадсона, да, его самого.

— Вы его даже по имени зовете! Выходит, близко знакомы? Впечатляет! Наверное, и с миссис Герральд вас многое связывает?

Судья изобразил кривую усмешку:

— Теперь я понял, каково это — быть свидетелем в суде. Может, мне следует сразу признать вину и отдаться на милость суда, господин обвинитель?

— Прошу прощения, сэр. — Мэтью тоже улыбнулся, но ему было отнюдь не смешно: он просто надеялся таким образом скрыть свою неловкость. — Я несколько перегнул палку.

— И далеко не в первый раз. Но отвечу на твой вопрос, Мэтью: да, я познакомился с Кэтрин Герральд еще в Лондоне. Рич приводил ее на субботний ужин в братство.

— Рич?

— Ричард Герральд. Мы с ним оба состояли в кембриджском юридическом братстве. Отменный был теннисист, надо сказать. Почти как я. И юристом тоже стал отменным, специализировался на уголовных делах. Да, он привел свою красавицу-невесту Кэтрин Тейлор на субботний ужин, и мы потом все дружно делали ставки на то, когда они поженятся. Я не угадал, хотя был близко.

— Что случилось с мистером Герральдом?

И вновь судья сосредоточил внимание на своих бумагах. Мэтью чувствовал: ему есть что сказать, но, видимо, приличия не позволяют.

— Полагаю, — наконец произнес Пауэрс, — об этом вам должна поведать сама миссис Герральд.

— Ну хоть расскажите про «общих врагов», — не унимался Мэтью. — Это ведь не возбраняется? — Тут он опомнился и добавил почтительно: — Сэр.

— По идее, нет, — кивнул Пауэрс и снова умолк на минуту-другую. Наконец: — Однако мой ответ в значительной мере зависит от ответа миссис Герральд, так что предоставлю это ей.

— Сэр, я ведь не прошу вас вынести решение суда, мне лишь хотелось бы знать…

— Если через пять секунд ты не выйдешь за дверь, — сказал Пауэрс, — я решу, что язык у тебя в отличие от руки не отнялся и вполне способен надиктовать эти письма секретарю Макфини. Ты уходишь или нет?

— Ухожу.

— Так ступай.

Дверь закрылась за спиною Мэтью.

На лестнице он вновь столкнулся с главным прокурором Байнсом и вынужден был его пропустить, затем наконец вышел на яркое утреннее солнце. Внимательно глядя по сторонам, Мэтью влился в поток пешеходов, юркнул за повозку с сеном и двинулся по Смит-стрит в сторону аптеки.

Он не сумел побороть желание еще разок рассмотреть то место под красно-белым аптечным навесом, где был найден труп Деверика. Вчера здесь ничего не нашлось, да и сегодня тоже. И вот он уже стоял возле аптечной стойки, за которой тянулись полки со всевозможными эликсирами, средствами от изжоги, различными видами древесной коры для снятия жара, цинковыми лосьонами, пиявками, зубными порошками, сушеными цветами и травами, медицинскими уксусами и так далее и тому подобное. Коротко переговорив с мистером Устерхаутом, Мэтью вышел на улицу с баночкой масла тысячелистника, которым ему надлежало растирать плечо дважды в день. На пересечении Смит-стрит и Кинг-стрит он повернул направо и по дороге к мастерской печатника вынужден был вновь пройти мимо ненавистного заведения Эбена Осли (в солнечном свете оно выглядело столь же угрюмо, как и во мраке ночи).

Вскоре Мэтью оказался в обществе Мармадьюка Григсби. Тот уже размечал статьи и подбирал соответствующие литеры. Печатный пресс, помещавшийся в центре залитой солнцем комнаты, представлял собой внушительных размеров устройство, каким мог пользоваться сам Иоганн Гутенберг. Глядя на эту махину, трудно было поверить, что из ее недр выходят листы пергамента с текстом, оттиснутым типографской краской — смесью ламповой копоти и льняного масла, — сообщающие городским жителям последние новости.

— Пришли помочь мне с набором, надеюсь? — спросил Григсби. — Если все пойдет гладко, завтра сможем приступить к печати.

— Я вам кое-что принес. — Мэтью протянул Григсби конверт и дождался, пока тот его откроет.

Печатник внимательно прочел письмо.

— Бюро «Герральд»? По всем вопросам обращаться в гостиницу «Док-хаус»? Что это вообще такое?

— Вот деньги. — Мэтью открыл кошелек и достал одну серебряную монету. — Этого достаточно, чтобы один раз разместить объявление?

— Конечно! — Григсби внимательно рассмотрел монету, словно хотел ее съесть. — Так что за «решение проблем» — как это понимать?

— Просто напечатайте как есть, пожалуйста. Кому надо, те всё поймут.

— Что ж, хорошо. А теперь садитесь за стол, я сейчас принесу чистую бумагу. Хочу записать вашу историю о том, как вы нашли тело Деверика. — Григсби поднял руку прежде, чем Мэтью успел возразить. — Знаю, знаю, вы не первым подоспели на место преступления, однако Филип Кови нес какую-то невразумительную чушь. Уж вы-то сможете описать все как было и заодно рассказать, что думает Маккаггерс об этом Масочнике. Ну, садитесь!

Усаживаясь на стул с гнутой спинкой, Мэтью вдруг вспомнил совет Маккаггерса и наставление Байнса не разглашать информацию. Когда печатник уже макнул перо в чернильницу и занес его над бумагой, Мэтью сказал:

— Свои впечатления о той ночи я вполне могу описать, но повторять слова Маккаггерса пока не буду.

Тут кустистые брови Григсби задергались.

— Ах нет, Мэтью! И вы туда же!

— Не понял?

— Вы ведь на моей стороне, верно? Вы же не станете укрывать от меня сведения, которые Лиллехорн велел не предавать широкой огласке? Или кто там держит вас на поводке — судья Пауэрс?

Мэтью помотал головой:

— Вы же меня знаете, это здесь ни при чем. Маккаггерс объяснил, что не стоит пока обнародовать сведения о Масочнике: это может помешать следствию.

— А! Так он снова использовал это словечко! — Григсби склонился над листом бумаги.

— Он лишь дал понять, что Деверика убил тот же самый человек.

— Масочник, стало быть! — воскликнул Григсби, брызжа слюной, и тут же застрочил пером по бумаге с исступлением, понятным и доступным лишь писателю.

Мэтью поморщился, живо представив, как будет рвать и метать Байнс, прочитав эту статью.

— Нет, Маккаггерс не использовал это слово. И вряд ли нам стоит…

— Вздор! — последовал короткий и резкий ответ. — В «Газетт» написали бы именно так, а раз словечко годится для «Газетт», значит и «Уховертке» не пристало брезговать! — Григсби вновь макнул перо. — Ну а теперь рассказывайте, как все было.

Час спустя Мэтью в полном бессилии покидал мастерскую печатника. Григсби так умотал его бесконечными расспросами и уточнениями (да и ночные тренировки, разумеется, давали о себе знать), что он теперь совершенно не понимал, какие сведения ему удалось сохранить в секрете, а какие нет. Григсби брал одну фразу и без труда раздувал из нее целый абзац. В конечном итоге Мэтью взмолился отпустить его домой. Проку от него все равно не было, и даже не столько потому, что болело плечо, сколько потому, что не соображала голова. Григсби, понятное дело, расстроился, однако решил в пятницу попросить помощи у Ефрема Аулза.

Мэтью отправился домой, где тут же получил от Хайрама Стокли задание подмести мастерскую. Решив, что отрабатывать жилье все же нужно, он сразу и без малейших жалоб приступил к подметанию. Сперва это оказалось труднее, чем он ожидал: приходилось без конца увертываться от рыла Сесилии, которым она то и дело тыкалась ему в колени. В конце концов Хайрам смилостивился и выгнал свинью на улицу. Мэтью закончил работу и сообщил о своем намерении подняться к себе и вздремнуть, однако на лестнице ему пришлось остановиться и заверить гончара, что он не болен и врача вызывать не нужно.

У себя на чердаке Мэтью открыл окно, дабы выпустить наружу теплый воздух, разделся и нанес на правое плечо и предплечье масло тысячелистника. Одна мысль о предстоящей субботе лишала его сил. Он привык работать головой, а не руками и шпагой. Какая нелепость — тратить столько сил и времени на занятие, которое никогда не будет ему по душе, занимайся он хоть по десять часов кряду и каждый день. Как вообще можно овладеть таким тяжелым и неповоротливым оружием? Для начала надо обзавестись железными руками и телом, не иначе.

«Это все тлен. Ты гниешь изнутри» — так ему сказал Хадсон Грейтхаус.

Много ты понимаешь, подумал Мэтью. Легко орудовать шпагой, когда в тебе росту шесть футов три дюйма и сбит ты крепко, как боевой корабль. А из пистолета любой дурак может стрелять, так что толку?!

«Больше на привидение похож, чем на человека».

Сильные слова из уст человека со слабым умишкой, разозлился Мэтью. Да черт с ним! Ишь раскомандовался, генерала из себя строит! Пусть командует у себя в песочнице! Будь он неладен!

Мэтью лег на кровать и закрыл глаза, но и это не уняло его гнева. В такую даль ради них отправился, а меня чуть не облапошили! Хотели дураком выставить! Только я вам оказался не по зубам, верно? А то! Чтобы выставить дураком Мэтью Корбетта, надобно иметь мозги получше, чем у этих двоих. Да еще тренировку среди ночи устроили, проверяли, из какого я теста. Велели мне делать то, чего я отродясь не делал. Махать шпагой, драться на кулаках и вести себя как деревенщина! Да если б я хотел посвятить жизнь дракам и насилию, то остался бы в сиротском приюте и рыскал бы по городу с портовыми шайками!

Тут перед его мысленным взором предстала Кэтрин Герральд, ее ясные голубые глаза, похожие на светящиеся под водой фонари.

«Порой вам придется терпеть поражение — ничего не поделаешь, такова природа вещей и правда жизни. Что же вы станете делать, когда найдете лошадь, — поворотите назад или двинетесь вперед?» — сказала она.

А потом занесла ладонь над столом, стиснула ее в кулак и постучала по дереву. Один раз… второй… и третий.

— Мэтью? Мэтью!

Он резко сел в кровати и тут же заметил, как потемнело на чердаке.

Опять три удара.

— Мэтью! Открой, пожалуйста!

То был голос Хайрама Стокли. Он стоял на лестнице и стучал в люк.

— Мэтью?

— Да-да, сэр! Минутку!

Он скинул ноги на пол и потер глаза. Чувствовал он себя гораздо лучше, но который час? Часы лежат в кармане сюртука… Судя по померкшему дневному свету, должно быть около пяти. Он поднял люк и посмотрел вниз, на лицо Стокли.

— Прости, что беспокою, — извинился тот. — К тебе гость.

— Гость?

Стокли шагнул в сторону, и Мэтью увидел у подножия лестницы человека, которого никак не ожидал увидеть.

— Здравствуй, Мэтью! — поприветствовал его Джон Файв. Он, похоже, явился сюда прямиком из кузницы. Хотя на нем была простая белая рубаха, коричневые бриджи и сапоги, лицо его еще пылало после работы у горна. — Можно к тебе подняться?

— Да, конечно! Проходи. — Мэтью придержал люк, и Джон живо вскарабкался по лестнице.

— Уютное местечко, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Сколько книг! Ну, немудрено…

— Извини. — Мэтью быстро ополоснул лицо над умывальным тазом, затем достал из сюртука часы и увидел, что сейчас в самом деле десять минут шестого. Он завел их и поднес к уху, чтобы услышать тиканье.

— Ого, какие! Я и не знал, что ты столько зарабатываешь!

— Это подарок. Хороши, правда?

— У меня таких, поди, никогда не будет. Можно подержать?

Мэтью дал ему часы и начал взбивать пену для бритья. Джон Файв тем временем слушал тиканье уцелевшим ухом.

— Приятно тикают, а? — спросил Джон.

— Да…

Джон положил часы на прикроватный столик и принюхался.

— А пахнет чем?

— Маслом тысячелистника. Плечо натрудил.

— Ясно… Мне б тоже пригодилось. И не раз.

Мэтью намазал щетину пеной и начал водить опасной бритвой по щекам. В маленьком зеркале над тазом он видел, что Джон Файв стоит позади него и угрюмо озирается по сторонам. Что же у него на уме? Мэтью не имел ни малейшего понятия.

Наконец Джон откашлялся.

— Пойдем поужинаем.

— Что?

— Ну, ужинать пошли. Я угощаю.

Мэтью принялся брить подбородок, но глаз с приятеля не сводил.

— А с чего вдруг, Джон?

Тот сперва пожал плечами, затем подошел к окну и выглянул на Бродвей.

— Не к лицу оно тебе, обиду-то таить. Знаешь ведь, о чем я толкую.

— Как я понял, ты имеешь в виду нашу размолвку касательно одного дела. Признаюсь честно, я много думал о твоих словах. Про Натана и все прочее. — Мэтью замер, поднеся лезвие к верхней губе. — Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе, но изменить ничего не могу. Теперь я просто изо всех сил стараюсь об этом забыть, Джон. Правда.

— То есть и на меня зла не держишь?

Прежде чем ответить, Мэтью закончил с губой.

— Конечно не держу.

— Фух! — с видимым облегчением выдохнул Джон Файв. — Слава богу!

Вот теперь Мэтью стало любопытно. Он ополоснул бритву и отложил ее в сторонку.

— Если ты пришел только узнать, не затаил ли я на тебя обиды, смею заверить: не затаил. Но ведь ты не за тем пришел, верно?

— Нет, не за тем.

Мэтью начал вытирать лицо чистой тряпицей. Когда стало ясно, что просто так Джон Файв не расколется и ему надо задавать наводящие вопросы, Мэтью произнес:

— Что ж, я готов тебя выслушать, если ты готов рассказать.

Джон кивнул. Он потер рукой рот и уставился в пол — по всей видимости, успокаивал таким образом нервы. Мэтью никогда не видел друга в таком состоянии, и оттого его пуще прежнего разбирало любопытство.

— Давай я тебя угощу ужином, — сказал Джон. — Там все и расскажу. Скажем, в «Терновом кусте», в семь вечера?

— «Терновый куст»? Не самое мое любимое заведение.

— А чего? Кормят вкусно, дешево. И мне все на счет записывают.

— Почему бы нам не поговорить прямо здесь?

— Да видишь ли, я по четвергам в половине шестого ужинаю с Констанцией и преподобным Уэйдом. И сегодня мне вдвойне не хочется пропускать трапезу.

— Почему именно сегодня?

Джон втянул воздух и медленно выдохнул.

— Штука в том, — тихо произнес он, — что я хотел поговорить с тобой как раз о преподобном Уэйде. Констанция думает… она думает… — Джон замешкался, пытаясь усилием воли вытолкнуть из себя нужные слова.

— Что она думает? — столь же тихо спросил Мэтью.

Джон поднял на него взгляд — затравленный, измученный:

— Констанция думает, что ее отец сходит с ума.

Слова повисли в воздухе. Где-то на улице женщина — миссис Суэй, соседка — громко звала своего маленького сына Гидди ужинать. Залаяла собака, мимо со скрипом проехала повозка.

— И это еще не все, — продолжал Джон. — С ним что-то неясное творится… Ладно, я побежал, Мэтью. Мне надо их увидеть… понять, что имеет в виду Констанция, своими глазами посмотреть на ее отца. Ты, пожалуйста, приходи в «Терновый куст» к семи, хорошо? Тебе же все равно надо где-то поужинать?

Мэтью планировал ужинать дома, с четой Стокли, но расклад поменялся. Сам-то он никогда бы не пошел в «Терновый куст», однако хорошо понимал, почему Джон Файв выбрал сие сомнительное заведение (помимо того, что получить кредит в этом трактире было проще, чем в любом другом): при желании там можно затеряться в толпе, стать никем. Любители азартных игр и рыскающие по залам проститутки никого, кроме себя, не замечают. И уж точно в подобные заведения никогда не наведается ни преподобный Уэйд, ни его друзья.

— Ну что ж, — сказал Мэтью. — Раз тебе это так нужно, встретимся в семь часов вечера в «Терновом кусте».

— Спасибо! — Джон хотел хлопнуть Мэтью по правому плечу и уже занес руку, но вовремя заметил на коже блестящую масляную пленку. — Ладно, увидимся, — сказал он, и Мэтью открыл ему люк.

Наконец гость ушел. Хм, что же это происходит со священником? Сходит с ума?.. Как это, интересно, проявляется?

«Нам придется его оставить», — сказал Уэйд Вандерброкену, стоя в ночи над трупом.

И все-таки: вместе они отправились или по отдельности? Если вместе, то куда?

Ладно, все по порядку, решил Мэтью. Сперва надо выслушать Джона Файва, а затем уж разбираться, что к чему.

Он аккуратно сложил бритву и убрал ее на место. В голову пришла мысль: порой самое коварное и опасное лежит у нас под самым носом.

Мэтью подошел к «Терновому кусту» чуть раньше семи, а Джон Файв уже поджидал его у входа. На Нью-Йорк, обещая прекрасный вечер, опускались сумерки. Появились первые звезды, дул теплый ветерок, в уличных фонарях горели свечи, а на земле у трактира сидел какой-то человек с разбитым носом и осыпал проклятьями прохожих.

— Черт бы тебя побрал! — прокричал он Мэтью. — Думаешь, одолел меня, а?

Очевидно, человек был не только бит, но и пьян. Он начал с трудом подниматься на ноги, однако Джон Файв поставил сапог ему на плечо и без малейшего труда усадил обратно в грязь.

Входная дверь с резным орнаментом в виде терновых ветвей и пятью прямоугольными стеклянными вставками (три из них были треснувшие) вела в зал, где с потолочных балок свисали фонари. От дыма тысячи трубок эти балки стали черными, словно типографская краска, в воздухе висела пелена дыма. В первом зале — с барной стойкой, сразу бросавшейся в глаза, — за столиками сидели десяток посетителей на разных стадиях алкогольного опьянения, а вокруг них расхаживали, то и дело с карканьем пикируя на жертв, женщины в перьях. Подобное зрелище уже не раз представало взору Мэтью, когда он по ночам выслеживал Эбена Осли. Мэтью знал, что наиболее привлекательные из этих дам — то есть лучше одетые и лучше воспитанные (хотя едва ли местная публика обращала внимание на манеры) — пришли сюда из розового дома Полли Блоссом на Петтикот-лейн, а остальные, весьма запущенного и отчаянного вида, приехали на пароме из Нью-Джерси.

Сразу четыре уличные девки в возрасте от семнадцати до сорока семи накинулись на Джона Файва и Мэтью. Они то и дело облизывались, а томные выражения их размалеванных лиц были так нелепы, что Мэтью едва не расхохотался (но вовремя вспомнил, что считает себя джентльменом). Впрочем, он понимал: работа есть работа, и конкуренция среди проституток чудовищная. Эти дамы прекрасно знали, у кого в кошельке густо, а у кого пусто. Когда Джон Файв помотал головой, а Мэтью выдавил: «Нет, спасибо», они почти одновременно развернулись, пожали плечами, и жизнь пошла своим чередом.

Из второго зала доносились мужские выкрики. Мэтью знал, что именно там собираются завзятые игроки, там — их стихия.

Подошла сонного вида девица с кувшином вина на подносе. Джон Файв сказал:

— Нам бы столик в самом дальнем зале. Мой друг хочет поужинать.

— Бараний пирог с репой, говяжьи мозги с вареной картошкой, — зачитала девица список блюд.

— А можно бараний пирог и вареную картошку? — спросил Мэтью и получил в ответ как нельзя более двусмысленный взгляд, означавший, что возможно многое, но далеко не все.

— И два стакана вина, — добавил Джон. — Портвейна.

Девица удалилась на кухню, а Мэтью проследовал за Джоном в игорный зал, где стеной стоял едкий дым отборного виргинского табака. Из этого сизого тумана взгляд выхватывал силуэты не то людей, не то духов: одни сидели за столами и звонко шлепали на них карты, другие с грохотом метали игральные кости на доски с разноцветными цифрами. Тут в углу прогремел, точно взрыв, оглушительный рев, кто-то с размаху ударил кулаком по дереву и завопил: «А, к черту, Хэллок! Все на черное!»

Мэтью невольно подумал, что обитатели иных сумасшедших домов — бедламов, как их называют, — будут покрепче на голову, чем завсегдатаи «Тернового куста». И уж точно поспокойнее. Вопли стихли, наступило короткое затишье — игроки переворачивали карты, бросали кости, — а затем вновь разверзлась пасть геенны огненной и выпустила наружу жаркое дыхание хаоса. Некоторые игроки приходили сюда не за выигрышем, нет — их манил этот самый миг безотчетной радости или ужаса, столь чистых и могучих, что вся остальная жизнь бледнела в их тени.

— Гляньте! — выкрикнул кто-то слева, когда Мэтью проталкивался сквозь толпу ко входу в дальний зал. — Да это ж Корбетт!

Он обернулся на голос и обнаружил, что стоит у столика для игры в кости, а рядом с ним — два молодых адвоката: Джоплин Поллард и Эндрю Кипперинг, оба уже хорошенько подгуляли и держат в руках кружки с элем. Особое внимание Мэтью обратил на висевшую на левом плече Кипперинга темноволосую и не сказать чтобы совсем уж непривлекательную проститутку лет двадцати; черные, глубоко запавшие глаза ее были пусты, как пепелище на Слоут-лейн.

— Видал, Эндрю? Это он! — с широкой улыбкой возгласил Поллард. — Как есть он! Единственный и неповторимый!

— Да, я — это я, пожалуй, — хмыкнул Мэтью.

— Славный малый! — Поллард ударил его по плечу своей кружкой и плеснул элем ему на сорочку — светло-голубую и последнюю из чистых. — Всегда будь верен себе! Да, Эндрю?

— Всегда! — подтвердил Кипперинг, торжественно поднял кружку и сделал большой глоток. Проститутка прильнула к нему, и Кипперинг милостиво дал хлебнуть и ей.

— А это у нас кто? — На сей раз, когда Поллард махнул кружкой в сторону Джона Файва, Мэтью вовремя успел отскочить. — Погодите минутку! — Поллард повернулся к игральному столу и делавшим ставки игрокам. — Я тоже участвую, эй! Три шиллинга на якорь!

Они играли в широко известную игру «Корабль, капитан и экипаж», в которой игроку, бросающему кости, должны выпасть сперва шесть очков, затем пять, а в конце четыре (то есть «корабль», «капитан» и «экипаж»). Остальные делают ставки на его успех или неудачу. Поллард поставил на «якорь», ожидая, что в первом броске выпадет тройка.

— Мой друг Джон Файв, — сказал Мэтью Полларду, когда тот вновь обернулся к ним. — Джон, это господа Джоплин Поллард и Эндрю Кипперинг, адвокаты.

— Первый бросок! «Экипаж» без «корабля» и туз! — донеслось из-за стола, вслед за чем последовал хаос. Четверка и единица. Затем игроки вновь начали делать ставки, лихорадочно бросая серебряные монеты в железный горшок.

Поллард лишь пожал плечами:

— А, ну их! Джон Файв, говоришь?

— Да, сэр. — Джон слегка отвлекся: путана начала жевать Кипперингу левое ухо. — Я вас иногда вижу в городе.

— Ты жених Констанции Уэйд! — заявил Кипперинг, аккуратно пытаясь извлечь ухо из пасти проститутки.

— Да, сэр, верно. Можно спросить, откуда вам это известно?

— А разве это тайна? Я недавно разговаривал с преподобным, и он упомянул мимоходом твое имя.

— Вы — друг семьи?

— Два «якоря»! — крикнули за столом.

И вновь игроки загомонили: кто вопил, кто сыпал проклятьями, кто громко изъявлял желание выпить для смелости. Среди дыма, смеха и криков Мэтью казалось, что он стоит на уходящей из-под ног палубе корабля, которому оторвало судовой руль. Он обратил внимание, что левая рука проститутки поползла к паху Кипперинга.

В поднявшемся гвалте — до того, как Кипперинг успел ответить на вопрос Джона, — Мэтью попытался вспомнить все, что ему было известно об этих молодых адвокатах. Джоплин Поллард — с виду совсем мальчишка, гладко выбритый и опрятный, с благодушными карими глазами и коротким рыжим ежиком — на самом деле был лет тридцати от роду и приехал в колонию в 1698 году, дабы помогать уже состоявшемуся адвокату Чарльзу Лэнду. Не прошло и года, как Лэнд унаследовал крупную сумму денег и вернулся с женой в Англию, где стал, насколько Мэтью было известно от судьи Пауэрса, видным покровителем искусств и политическим деятелем.

Поллард же — «зеленый юнец», как ласково величал его Пауэрс, — оказался брошен на произвол судьбы. Контора теперь принадлежала ему одному, и вскоре он нанял Брайана Фицджеральда из Бостона. Дела у них — судя по серому сюртуку из дорогого льна, темно-синему жабо и превосходным, отполированным до блеска черным туфлям Полларда — шли хорошо.

Дополнял сию блистательную молодую компанию Кипперинг, прибывший два года назад из Англии с репутацией прекрасного специалиста по коммерческим сделкам. Вот только он слишком увлекся женой одного лондонского банкира и за свои грехи был изгнан из клуба джентльменов. Считалось, что в колонии он отбывает наказание, после чего должен вновь попытать счастья на большой арене, но двадцативосьмилетний Кипперинг — подтянутый и чертовски красивый юноша с двухдневной щетиной, спадающим на лоб непокорным черным вихром и светло-голубыми глазами, льдистый взгляд которых даже пугал, — явно оказался не готов к объятьям кожаного кресла, когда вокруг крутилось столько прехорошеньких распутных девчушек, а в трактирах рекою лилось вино. Не спешил он и войти в список самых хорошо одетых господ: его простой черный сюртук, белая сорочка и потертые черные туфли знавали лучшие времена.

Проститутка не успела добраться до его сокровищ: он вовремя схватил ее за руку и ласково, но твердо стиснул ладонь.

— Преподобный Уэйд обращался ко мне за консультацией. Не насчет дочери, конечно, а по другому вопросу. Однако он счел необходимым сообщить мне о грядущем событии.

— Вы про нашу свадьбу?

Кипперинг содрогнулся:

— Попрошу вас не сквернословить в моем присутствии.

— А ведь преподобный вряд ли обрадовался бы, узнав, что его будущий зять посещает подобные заведения, — сказал Поллард, расплываясь в коварной улыбке. — Как считаете?

— Согласен, — встрял Мэтью, — но кормят здесь вкусно и дешево. Я и сам не раз тут ужинал. Кроме того, мы с другом хотели побеседовать в приватной обстановке, а это, как я понимаю, можно сделать в дальней комнате.

— О да. Но позвольте полюбопытствовать, какие такие секреты могут обсуждать с глазу на глаз секретарь мирового судьи и будущий зять священника? Ах нет, простите, это ведь не мое дело!

— Вот ты к ним пристал, Джоплин! — нахмурил брови Кипперинг. — Юнец еще не женат! Его надо восславить уже за одно то, что он решил ступить на сей опасный путь! Черт, да я бы сам не посмел просить руки дочери у этого старого хрыча! А ты?

— Сэр! — с жаром воскликнул Джон, уже помышляя расправиться с обидчиком. — Попрошу вас воздержаться от таких высказываний в адрес преподобного Уэйда!

— Пардон, пардон, я не со зла. — Кипперинг поднял кружку. — Эль во мне говорит.

— Ага, и этот разговорчивый эль когда-нибудь напросится на неприятности, помяни мое слово, — сказал Поллард. — Слушайте, Корбетт, насчет Пеннфорда Деверика. Он ведь был моим клиентом.

— Нашим клиентом, — поправил его Кипперинг.

— Да, нашим клиентом. И притом лучшим. Той ночью вы видели на улице его труп… Ужасный конец для такого состоятельного человека.

— Для любого ужасный, — сказал Мэтью и поморщился: барабанные перепонки едва не лопнули от очередного грянувшего за столом залпа. На другом конце зала кто-то бранился почем зря из-за плохих карт.

— Есть соображения? — спросил Поллард. — Вы все-таки чуть ли не первым на место преступления подоспели, по словам Лиллехорна. И столько идей касательно охраны порядка предложили нашему новому хлыщу-губернатору!

— Соображения у меня только самые очевидные. А вот вам, быть может, известно, не было ли у мистера Деверика врагов? — Вопрос Мэтью задал наобум. Он сомневался, что Деверик стал бы жать руку врагу, но с чего-то ведь надо начинать.

— Это мы уже обсудили с Лиллехорном. — Кипперинг с трудом сдерживал руки проститутки: точно юркие куницы или ласки, они шарили по карманам его сюртука. — У Деверика были конкуренты, да. Но не здесь, а в Лондоне. Когда ненадежные купцы задерживали поставки товаров, он грозил им судебными исками, но дальше бряцанья оружием дело не заходило.

— Это явно не все.

— Да бросьте, тогда давайте и врагов доктора Годвина искать, — сказал Поллард, — ведь их обоих, насколько я понял, убил один маньяк. Нужен ли маньяку повод для убийства? — На свой вопрос он тут же ответил сам: — Разумеется, нет!

— Вдруг Масочник — не маньяк, а просто умный человек, скрывающий свои истинные мотивы?

— Какие мотивы? — спросил Кипперинг, хотя ему с трудом удавалось поддерживать беседу.

Проститутка, не сумев обчистить его карманы, принялась целовать и облизывать ему шею.

— Понятия не имею, но надо поискать связь между доктором Годвином и мистером Девериком. Вам что-нибудь приходит на ум?

И вновь в зале заревели игроки, какой-то раздосадованный неудачник с размаху хлопнул ладонью по карточному столу, а мимо Мэтью, украдкой ущипнув его за ягодицу, протиснулась другая проститутка с беленым лицом и в высоком красном парике. Поллард повернулся к столу и проорал сквозь крики людей, делающих ставки:

— Эй, без меня не начинайте, слышите! Кто там мечет кости?! Уиндэм?

— Не могу даже представить, что их связывает, — сказал Кипперинг, в руках которого по-прежнему извивалась ласка. — Годвин Деверика не лечил, если вы об этом. И нашими услугами тоже не пользовался.

Мэтью пожал плечами:

— Конечно, вряд ли все так просто. Нам пора. Хорошего вечера вам обоим.

— Вам тоже, — с трудом выговорил Кипперинг. — И удачи… ну, с этим вашим секретным делом.

Тут, сумев наконец ухватить ласку покрепче, он вернулся к шумной игре.

Дальний зал «Тернового куста» помещался в конце короткого коридора, где на стене висела табличка: «Азартные игры запрещены. Женщинам вход воспрещен». Это была так называемая «столовая для джентльменов» — место для деловых переговоров в относительной тишине. Да, крики игроков все равно сюда долетали, но, по крайней мере, не оглушали. В комнате царил полумрак, поскольку горело лишь несколько фонарей. За одним из шести столов, расставленных в значительном отдалении друг от друга, сидели три человека. Все дымили длинными трубками и были окутаны табачным маревом, а разговор вели тихий и серьезный: когда вошли Мэтью и Джон, никто даже не поднял головы.

Вновь прибывшие уселись за стол в противоположном конце зала, подальше от двери. Не успели они толком устроиться, как та же самая девица принесла им по стакану портвейна и снова ушла. Мэтью какое-то время пытался оттереть кусок присохшей пищи от края своего стакана, а потом плюнул, понадеявшись, что это не говяжьи мозги.

Джон Файв сделал большой глоток вина и произнес:

— Я просто не знал, к кому еще обратиться, Мэтью. Когда Констанция мне все рассказала, я ее успокоил, заверил, что все наладится, но… Не знаю, не знаю. Пока что-то не налаживается.

— Начни, пожалуйста, с самого начала, — посоветовал Мэтью.

— Она говорит, все началось примерно месяц назад. В конце мая или начале июня. Ее отец на закате всегда выходил прогуляться — воздухом, мол, подышать. Констанция не придавала этому значения. Но с некоторых пор он стал гулять все позже и позже, а теперь и вовсе раньше десяти вечера из дома не выходит. И возвращается он… — Джон помедлил. Ему было явно неловко об этом говорить.

— Продолжай, — сказал Мэтью. — Возвращается он?..

— Другим человеком, — ответил Джон. Покрутив в руках стакан портвейна, он снова выпил. — Констанция говорит, у него как будто… темно на душе. Понимаешь, что она имеет в виду?

— То есть он бывает зол? Или меланхоличен?

— Скорее, последнее. Если это слово означает печаль. Или… ну, не знаю… ему будто вовсе не хочется ходить туда, куда он ходит, да выбора нет. Слушай, Мэтью. — Джон подался вперед и обратил на друга очень серьезный, почти умоляющий взгляд. — Никому об этом не рассказывай. Я знаю, многие считают Уильяма Уэйда чопорным святошей, но я от него ничего, кроме добра, не видел. Констанция очень его любит и считает самым лучшим отцом на свете. И он умный. Причем не только во всяком богословии разбирается. Ты знал, что он при любом удобном случае ходит на рыбалку?

— Нет.

— Ага. У него есть любимое местечко — в конце Уиндмилл-лейн. Как-то раз субботним утром и я туда ходил. С ним о чем угодно можно поговорить! Погоду умеет предсказывать, а за домом у него такой сад-огород — бабуля Кокер обзавидуется!

— Правда? — подивился Мэтью.

Бабуля Кокер пятнадцатилетней девчушкой прибыла в тогда еще голландский Нью-Амстердам и с тех пор выращивала отменные помидоры, кукурузу, бобы и арбузы, за которыми на фермерском рынке всегда выстраивалась длинная очередь.

— Я пытаюсь сказать, что преподобный Уэйд — не из тех безумных проповедников, что таскаются по городам, вопят во всю глотку: «Бойтесь гнева Божьего!» и тянут у прохожих последние монеты. Знаешь таких, наверное?

Мэтью, конечно, знал. Наглядный пример — Исход Иерусалим.

— Уильям Уэйд — достойный человек, — сказал Джон. — Если он и угодил в какую-то историю, то не по своей вине, ей-богу!

— Угодил в историю? — Мэтью нахмурился. — Что ты хочешь этим сказать?

— Гложет его что-то, — последовал угрюмый ответ. — Констанция теперь ночами не спит: слышит, как он встает и ходит взад-вперед по комнате. Просто ходит, понимаешь? Погоди… тебе еду принесли.

Девица внесла на подносе большую коричневую миску, поставила ее перед Мэтью, дала ему деревянные приборы и спросила:

— Монетой расплатитесь или записать на счет?

— На мой запиши, Роза, — сказал Джон Файв.

Девица пожала плечами, словно ей было совершенно все равно, и вышла из комнаты. Мэтью подумалось, что эта Роза из «Тернового куста» — поистине колючая особа.

В миске обнаружилось какое-то варево, похожее на грязь. Понять, из чего оно состоит, было решительно невозможно. Мэтью немного помешал его ложкой, но так и не разобрался, что это — бараний пирог, мозги, картошка, репа или понемногу того и другого, а то и вовсе экспромт повара? Впрочем, к тому времени он здорово проголодался и все же решил попробовать блюдо. Он осторожно облизнул край ложки и с удивлением понял, что кушанье — в меру соленое, пряное и с дымком. Словом, весьма приятное. Что ж, за подачу минус, а за вкус — сразу два плюса, подумал Мэтью и жадно принялся за еду, кивком давая понять Джону, чтобы тот продолжал рассказ.

— Ну вот, расхаживает он по комнате, значит… Раз ночью Констанция вроде бы слышала, как он кричал во сне. А в другой раз… так плакал, что у нее сердце кровью обливалось.

— Полагаю, она его расспрашивала про эту… историю?

— Слово она употребила другое, но да, расспрашивала. Он ничего ей не говорит, только один раз заверил, что скоро все разрешится.

— Скоро разрешится? Так и сказал?

Джон кивнул:

— Ну, Констанция так говорит. Мол, он ее усадил, взял за руки, заглянул ей в глаза и попросил ни о чем не тревожиться. Да, мол, в последнее время он сам не свой, но это его дело и скоро он все устроит. Просил ему довериться.

Мэтью глотнул портвейна.

— Однако «дело» до сих пор не разрешилось, как я понимаю? Он по-прежнему сам не свой?

— Да, и по ночам уходит. А что во вторник-то было!..

Мэтью перестал жевать:

— Убили Деверика?

— Нет, я не про то. Вечером во вторник, часов в одиннадцать, в дверь их дома постучали. Преподобный велел Констанции оставаться в комнате, а сам пошел посмотреть, кого нелегкая принесла в такой поздний час. Она слышала какой-то разговор, а затем отец вошел к ней, уже одетый, и сказал, что ему надо выйти. Попросил не волноваться. Но лицо у него было испуганное, Мэтью. Она сама ужасно испугалась, когда увидела такой страх на отцовом лице. — Джон осушил стакан и явно пожалел, что не заказал сразу два. — Когда он ушел… Констанция подбежала к окну и выглянула на улицу. Отец шел на восток по Мейден-лейн, а рядом шагал кто-то еще, с фонарем. Мужчина вроде. И у двери она тоже слышала мужской голос, даже как бы стариковский. Однако впереди, на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, их поджидала с фонарем какая-то женщина.

— Женщина… — повторил Мэтью. — Это точно?

— Констанция видела платье и шляпку, но лица не разглядела.

— Хм, — только и смог протянуть Мэтью.

Он пытался сообразить, что же случилось той ночью. Преподобный Уэйд с дочкой жили в небольшом доме на Мейден-лейн между Нассау-стрит и Смит-стрит. Артемис Вандерброкен постучал к ним в дверь и позвал священника, после чего тот поспешно оделся и покинул дом. Они двигались на юг по Смит-стрит в компании некоей женщины, когда сзади раздался крик Филипа Кови. Или не сзади, а практически рядом. Возможно, они как раз шли мимо, когда Кови забил тревогу, и поэтому так быстро подоспели.

Интересно, подумал Мэтью. Куда же подевалась женщина?

— Почти сразу Констанция услышала крики и звон колокольчика, — видимо, шумела толпа, собравшаяся на месте преступления. Констанция побоялась выходить на улицу, опустилась на колени и стала молиться за отца. Уснуть так и не смогла, а где-то через час отец вернулся и сразу ушел в свою комнату.

— Она его спросила, где он был?

— Нет. Надеется, он сам ей расскажет, когда будет готов. Она в самом деле ему доверяет, Мэтью.

— Понятно. Выходит, Констанция ничего не знает о нашей с тобой встрече?

— Ничего.

— А можно тогда спросить, почему ты здесь? Разве ты не предаешь таким образом ее доверие?

Джон не ответил, лишь опустил глаза.

— Я люблю Констанцию, Мэтью. Всем сердцем люблю. Не хочу, чтобы с ней случилась беда… чтобы она узнала, как суров и ужасен мир. Если в моих силах уберечь ее от боли — или хотя бы оттянуть миг этой боли, которую может причинить ей даже родной отец, — то я не остановлюсь ни перед чем. Мне надо первым узнать, что затевает преподобный Уэйд. Чтобы потом, ежели получится, смягчить удар. А может, даже помочь Уэйду выпутаться из этой истории. Но сперва я должен все узнать! — Он кивнул, по-прежнему не поднимая темных и запавших глаз. — Если это называется предательством — спасение любимой от боли, калечащей сердце и душу, — то я пойду на него с радостью, и не раз.

Картина наконец открылась Мэтью целиком.

— Ты не хочешь следить за преподобным Уэйдом сам, потому что тебя могут заметить. И просишь об этом меня.

— Верно. — Джон с надеждой поглядел на него. — Я могу даже немного заплатить… если попросишь.

Мэтью молча допил вино. Если он все-таки проследит за священником, возможно, ему удастся выяснить, куда они с Вандерброкеном направлялись той ночью и почему солгали, будто торопились по разным делам.

— Что скажешь? — напомнил о себе Джон.

Мэтью кашлянул.

— А ты, случаем, не знаешь, выходил ли преподобный Уэйд на прогулку вчера вечером?

— Констанция говорит, что он был дома. В том-то и дело, понимаешь? Вот уже две недели кряду он каждый вечер уходит, причем в любую погоду! А тут остался. Поэтому она убеждена, что сегодня он точно уйдет, скорее всего между половиной десятого и десятью.

— Однако уверенности у нее нет.

— Нет.

Мэтью не пришлось долго думать.

— Что ж, попытаем удачи сегодня в половине десятого. Если понадобится, я выжду один час, но потом пойду домой. — Он знал, что при необходимости выждет и два часа, но не хотел выдавать своего нетерпения.

— Спасибо, Мэтью! Благослови тебя Бог! Сколько я тебе должен?

— Нисколько. Я не таю на тебя зла и хочу это доказать.

А еще он хотел выяснить, что же за дело было у преподобного Уэйда, Вандерброкена и… этой таинственной женщины. Во-первых, кто она? Во-вторых, почему ждала на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, а не зашла за Уэйдом вместе с врачом?

Вернулась с кувшином вина официантка, но Мэтью уже знал все, что ему нужно было знать, и собрался уходить. По пути к стойке, где Джону надо было подписать счет, они вновь прошли сквозь игорный зал, в котором за последние полчаса стало еще более дымно, людно и шумно. Проститутки в крашеных париках и безвкусных платьях, с лицами, совершенно неразличимыми под слоем белил, румян и теней, разгуливали среди столиков, выискивая стопки монет, — мужчины, которым эти монеты принадлежали, были в их глазах лишь препятствием на пути к цели. Ни Кипперинга, ни Полларда Мэтью не увидел, но они наверняка были здесь, просто пересели за другой стол.

Внезапно на пути у Мэтью и Джона Файва возникли, точно выпрыгнув из засады, две куколки в полном боевом раскрасе. Одна была субтильным привидением лет тринадцати, а та, что постарше, размерами и комплекцией напоминала Хайрама Стокли. Обе безобразно улыбались, обнажая черные кривые зубы. Джон Файв решительным движением руки отодвинул в сторону брюхастую проститутку, а Мэтью попытался увернуться от тощего дитя: для этого он обогнул двоих игроков в проходе и… охнул, будто его ударили под дых: за карточным столиком слева от него, совсем рядом — метни кости и наверняка попадешь, — сидел Эбен Осли собственной персоной.

За тем же столом сидели еще трое, но среди них Мэтью не увидел головорезов, что в понедельник ночью устроили ему взбучку. В тот момент раздавали карты, и все были целиком сосредоточены на игре. Мэтью отметил, что кучка серебра рядом с Осли небольшая, меньше остальных, на лбу и щеках его выступил пот, а высокий белый парик сидит криво.

Пока Мэтью наблюдал за этой сценой — завороженный скорее близостью врага, нежели ходом игры, — игроки побросали свои монеты и карты, кто-то победно завопил, а лицо Осли исказила гримаса отвращения, словно из чашки эля у него под носом выползла змея. Фыркнув не то презрительно, не то отчаянно, он потянулся за своим черным блокнотом с золотым орнаментом на обложке, открыл его и принялся строчить что-то обмотанным бечевкой карандашом. Записывает свои проигрыши, догадался Мэтью. Чтоб тебе только проигрывать, гад!

Внезапно, будто зверь, почуявший слежку, Осли оторвал взгляд от блокнота и посмотрел прямо в глаза Мэтью. Они глядели друг на друга сквозь подрагивающую пелену дыма, пока за другими столами шла игра и гремели кости, победители ликовали, проигравшие бранились, проститутки что-то нашептывали клиентам, а шелудивый пес подбирал с пола объедки.

В следующий миг Осли так же внезапно отвел взгляд, дописал строчку, захлопнул блокнот и ударил кулаком по столу: мол, раздавайте.

Мэтью тоже отвернулся и подошел к выходу. Джон Файв как раз подписывал счет.

— Я уж думал, что потерял тебя в толпе, — сказал Джон. — Все хорошо?

— Да, — откликнулся Мэтью, — но хочется глотнуть воздуху.

Он вышел на Бродвей и тут же выбросил из головы мысли об Эбене Осли. Надо подумать о предстоящем деле. Джон Файв, ничего не зная о разыгравшейся минуту назад безмолвной сценке, молча шагал рядом.

Около десяти часов вечера Диппен Нэк остановился у колодца посреди Мейден-лейн. Он отложил в сторону фонарь и короткие вилы, набрал в ведро воды и попил, а следом сделал огромный глоток из кожаной фляги, которую достал из-под плаща. Затем он взял свои вещи и пошел вокруг колодца, помахивая фонарем и держа наготове вилы — в его представлении это называлось «тщательным осмотром». Вскоре констебль свернул с Мейден-лейн на запад и двинулся в сторону Бродвея.

Мэтью крадучись вышел из своего укрытия за углом постижерной лавки Якоба Вингейта и проводил взглядом надменного коротышку, гордо вышагивающего по улице, точно бентамский петух. Нэк был из тех констеблей, что, по мнению Мэтью, позорят профессию. Ему ничего не стоило обвинить невинного, а при малейшем намеке на опасность он удирал так, что пятки сверкали. Характер он имел прескверный и не единожды получал выговоры от судей — в том числе от судьи Пауэрса — за то, что по ночам крал ключи тюремных смотрителей, заходил в камеры и мочился на спящих заключенных.

Следить за домом преподобного Уэйда оказалось труднее, чем рассчитывал Мэтью: за последний час по Мейден-лейн прошло уже два констебля (первым был вооруженный топором Сильвестр Коппинс). Нехорошо, если кто-нибудь заметит, что Мэтью околачивается возле дома священника в столь поздний час. Впрочем, между лавкой Вингейта и следующим зданием — жилым домом — обнаружился удобный просвет шириной в три фута, где ему удалось спрятаться. Вообще, мало какие дома на улицах города строились вплотную друг к другу, и Масочнику, должно быть, не составляло труда точно так же прятаться в просветах между ними, скрываясь с места преступления. Мэтью показалось, что стражи порядка стали ходить несколько быстрее, чем раньше, — то ли главный констебль Лиллехорн надеялся таким образом внушить горожанам чувство защищенности, то ли констебли сами ускоряли шаг, чуя угрозу. Сам факт того, что трусливый пропойца Диппен Нэк выпил воды перед тем, как глотнуть горячительного, свидетельствовал о его желании сохранять бдительность дольше обычного.

Мэтью и самому отчаянно хотелось зажечь фонарь, однако сегодня ему предстояло двигаться под покровом тьмы. Жаль, нет шпаги или пистолета… да хоть пращи, ей-богу! Он сознавал, что совершенно беззащитен, и то и дело с подозрением поглядывал за спину: как бы из его же укрытия не выскочил кто другой.

Безумие какое-то, уже не впервые за вечер подумал Мэтью. Мимо то и дело проходили люди: одни едва волочили ноги и пошатывались, другие — шли быстро и решительно, торопясь домой. После одиннадцати вечера — когда догорят свечи в фонарях — смелость наверняка покинет констеблей. А преподобный Уэйд вообще может сегодня не выйти: хоть он и служитель Господа, ему прекрасно известно, на что способен дьявол.

Быть может, лучше отправиться домой в половине одиннадцатого, рассуждал Мэтью, прислушиваясь к тиканью часов в нагрудном кармане. Вдруг справа ему померещилось какое-то движение, и он с замиранием сердца вернулся в укрытие. Мимо быстро прошагали и скрылись из виду два джентльмена с фонарями и тростями. Что ни говори, а Нью-Йорк — нервный город и без всяких «Уховерток». Попрощавшись с Джоном Файвом, Мэтью провел какое-то время в «Галопе» и узнал от тамошних завсегдатаев, что Ефрем Аулз сегодня действительно помогает Григсби печатать номер, и занятие это наверняка займет у них всю ночь.

Время шло. Мэтью казалось, что на часах должно быть почти пол-одиннадцатого. На Мейден-лейн стояла тишина, никто больше не ходил. Мэтью присел на корточки, чтобы дать отдых ногам, но тут воспротивились колени — пришлось сразу встать. Он по привычке глянул по сторонам и через плечо, однако все его внимание было приковано к двери дома Уэйда, который стоял напротив, через дорогу, двумя домами дальше по улице.

Теперь уж все одиннадцать, подумал Мэтью. Часы доставать было бесполезно, слишком темно. Еще чуть-чуть — и домой.

Примерно через три минуты после того, как он принял это решение, за окнами дома священника промелькнула свеча. Мэтью понадеялся, что это просто Уэйд или его дочка ходят по дому и сегодня все-таки обойдется без ночных странствий.

Внезапно дверь отворилась, и из дома в желтом круге света от жестяного фонаря вышел человек в черном сюртуке и черной треуголке, державшийся очень прямо. Уильям Уэйд закрыл за собой дверь, спустился по четырем ступенькам крыльца и зашагал по улице мимо Мэтью. Двигался он не быстро и не сказать чтобы праздно, обычным спокойным шагом. Мэтью вжался в стену постижерной лавки. Уэйд повернул на Смит-стрит… и преследование началось.

Мэтью позволил священнику отойти подальше. На Смит-стрит они были одни и оба по очереди миновали то место, где был найден труп Деверика. У Мэтью мороз пошел по коже, когда он представил, что за ним сейчас тоже кто-то следит — равно как он сам следит за преподобным Уэйдом. Может, стащить где-нибудь уличный фонарь? Нет, за кражу городского имущества могут выжечь букву «В» на правой руке, еще чего не хватало… Да и объект слежки заметит свет. Никогда еще ночь не казалась Мэтью такой темной, но, к худу или к добру, он был полностью в ее власти.

Вскоре он обнаружил, что некоторые горожане вовсе не торопились домой и плевать им было на кровожадного Масочника. В «Кошачьей лапке» — слева по Уолл-стрит — бойко играла скрипка, а через дорогу, рядом с портовым невольничьим рынком, у входа в «Петушиный хвост», стояла целая компания гуляк. Их оживленные голоса то становились громче, то вновь затихали. Заведение привлекало как головорезов, так и толстосумов, и не раз подобные оживленные споры — о ценах на кукурузную муку или ворвань — заканчивались смертоубийством.

Преподобный Уэйд шагал дальше по Смит-стрит, и Мэтью — на почтительном расстоянии — двигался следом. Они миновали еще несколько человек, бредущих компаниями по двое или по трое в противоположном направлении, однако Уэйд стремительно шел вперед, опустив голову и не сбавляя шага. Мэтью мог бы вовсе не смотреть на лица прохожих: все они были либо пьяные в дым, либо под хмельком. Впрочем, ему в лицо тоже никто не заглядывал, и Мэтью рассудил, что храбрость этих ночных гуляк напускная, а на самом деле они не меньше его охвачены страхом перед неизвестным.

Вслед за священником Мэтью прошел мимо мигающего фонаря на углу Слоут-лейн — именно здесь с понедельника на вторник у него случилась неприятная встреча с Эбеном Осли. Тут до Мэтью дошло, что он сейчас вполне может идти по следу того самого «таинственного незнакомца» в черном одеянии и черной треуголке, которого он тогда повстречал. Интересно, преподобный узнал его или просто почуял, что в проулке среди обугленных руин затевается нечто недоброе? Как бы там ни было, Уэйд решил не вмешиваться — возможно, дабы не открывать собственных замыслов.

Преподобный Уэйд свернул направо на Принцесс-стрит и миновал оружейную лавку. Мэтью последовал за ним, но на всякий случай еще немного сбавил шаг. Они двигались на запад, к Брод-стрит, и оставили за спиной «Слепца» — очередное игорное заведение с сомнительной репутацией, куда, по всей видимости, нередко захаживал Лиллехорн. Оно тоже было еще открыто: крики посетителей неслись из-за двери, на которой был нарисован белый глаз. Говорили, что бы ни происходило в «Слепце», никто ничего не видел.

Перейдя Брод-стрит, преподобный Уэйд взял слегка на юг и вышел на узкую Петтикот-лейн.

Мэтью обратил внимание, что он сбавил шаг. Они проходили мимо закрытых лавок и безмолвных домов, однако в неподвижном ночном воздухе едва слышно звенел женский смех — будто серебряные монетки сыпались на мостовую.

На правой стороне Петтикот-лейн стоял, отделенный от соседних зданий изгородью, двухэтажный кирпичный дом — миловидный, построенный когда-то голландским торговцем пушниной, с высокими окнами под остроконечной крышей и двумя дымовыми трубами (по одной с каждой стороны дома). На глазах у Мэтью священник остановился посреди улицы напротив розового дома и принялся смотреть в его окна, опустив фонарь. Сквозь воздушные полупрозрачные занавески сочился свет, и Мэтью видел, что там двигаются какие-то тени.

Преподобный Уэйд стоял не шелохнувшись: он прибыл на нужное ему место и просто смотрел на дом. Понять, что скрывается за его бесстрастным взором, было решительно невозможно.

То был дом Полли Блоссом. В его стенах проживали от четырех до восьми гетер (их количество менялось в зависимости от того, кто рассказывал историю). Мадам Блоссом была строгой хозяйкой и спуску своим «девочкам» не давала: они должны были работать не покладая рук и платить ей за кров. Сама мадам Блоссом тоже не гнушалась труда — если, конечно, попадался особый клиент. Мэтью ничего не знал о ее прошлом, кроме того что она прибыла сюда из Лондона и в 1694 году открыла публичный дом. Множество юных девиц с трудной судьбой селились под ее крышей, и великое множество мужчин захаживали сюда на огонек. Розовый дом стал неотъемлемой частью городской жизни, и вряд ли какой житель Нью-Йорка позволил бы себе косой взгляд или недоброе слово в адрес мадам Блоссом, ведь она тратила много денег на общественные нужды — на рытье и чистку колодцев, например.

Положим, что так, но ведь тут совсем другое дело: что забыл в публичном доме преподобный Уэйд?..

Мэтью охватил внезапный страх. А ну как священник сейчас отворит розовую калитку, поднимется по ступеням крыльца к входной двери и постучит?! Тогда Мэтью станет обладателем знания, из-за которого священник запросто может попасть в опалу. Какими бы широкими взглядами ни славились ньюйоркцы, они не потерпят, чтобы служитель Господа якшался с проститутками.

Вдруг дверь открылась, и на крыльцо вышел человек. Он обернулся — напоследок сказать что-то женщине за спиной, — и в этот миг преподобный Уэйд исчез во мраке. Мэтью тоже прижался к двери дома, у которого стоял. Через минуту клиент заведения мадам Блоссом прошагал мимо, оставляя за собой след табачного дыма, и Мэтью подумалось: вот где Масочнику надо подстерегать своих жертв, ведь из дома Полли Блоссом мужчины выходят наполовину одурманенные, наполовину осовелые.

Медленно и осторожно Мэтью высунул голову и бросил взгляд вдоль Петтикот-лейн. Священника нигде не было. Исчез, подумал Мэтью. Но нет, нет… Не может человек просто взять и исчезнуть. Мэтью выждал секунд пятнадцать.

Тут в темноте забрезжил тусклый свет фонаря, и из щели между домами выполз, подобно улитке, Уэйд — точнее, показались только его плечи и голова. И вновь он держал фонарь внизу, роняя свет на булыжники мостовой. Казалось, он просто глядит неотрывно в окна розового дома.

Как же это понимать? Мэтью по-прежнему страшила мысль, что он вот-вот станет свидетелем падения Уэйда. Впрочем, если святой отец действительно спутался с одной из здешних дам и регулярно посещает сие заведение, почему бы ему просто не войти?

А потому, что ночными прогулками и посещением публичного дома дело не ограничивается. Тут что-то другое. Священника на углу ждали доктор Вандерброкен и неизвестная женщина. Попахивает серьезным делом, некой тайной и…

И нельзя оставить без внимания поведение святого отца. На глазах у Мэтью преподобный Уэйд прислонился головой к каменной стене за спиной, прикрыл лицо ладонью и сокрушенно зарыдал.

Мэтью стало неловко. Он был невольным свидетелем сцены, которую предпочел бы вовсе не видеть. Зачем он вообще согласился устроить слежку за священником?! Теперь он тоже замешан в этой истории, а при его дотошности и склонности при каждом случае пересчитывать ангелов на булавочной головке, он и здесь должен будет докопаться до истины. Не видать ему покоя, если он не узнает, почему Уэйд рыдал среди ночи возле дома плотских утех, где до сего дня не было пролито ни единой слезы.

В следующий миг в конце улицы раздались шаги. Святой отец решил скрыться бегством: кружок света от его фонаря быстро двинулся в обратном направлении. Мэтью понял, что Уэйд может его увидеть — если, конечно, махнет фонарем в его сторону, — так что прижался к двери и затаил дыхание.

Священник с опущенной головой стремительно прошел мимо. Он так маялся — или что-то так глодало его изнутри, по выражению Джона Файва, — что не смотрел ни направо, ни налево и уж тем более не заметил Мэтью, застывшего под дверью, подобно статуе. Уэйд пересек Брод-стрит, и лишь тогда Мэтью осмелился шевельнуться. Из-за угла он увидел, как святой отец повернул на Принцесс-стрит, — видимо, он направлялся домой.

Ни малейшего желания продолжать слежку у Мэтью не было. Сейчас бы домой, почитать что-нибудь на сон грядущий и заснуть. Он двинулся на север по совершенно безлюдной Брод-стрит — лишь впереди, рядом с Уолл-стрит, мигал чей-то фонарь, но и он вскоре исчез на западе.

Что ему теперь делать с этим новым знанием? На душе было муторно. Как ответить Джону Файву, когда он спросит, что ему удалось выяснить про Уэйда? И ведь далеко не факт, что святой отец каждую ночь ходит именно к дому Полли Блоссом. Однако в данном случае довольно и одного раза, чтобы заподозрить неладное. Что забыл служитель Господа в…

Вдруг из темноты вылетела трость с черным набалдашником, каким впору вышибать людям мозги. Удар пришелся Мэтью в левую ключицу, и он отпрянул.

— Так и знал, что это ты! Мерзавец! Так и знал!

Тростью его ударили слева, из-за угла конторы ростовщика Сайласа Янсена на пересечении Брод- и Баррек-стрит. Тусклый свет догорающего уличного фонаря выхватил из темноты едва стоящего на ногах Эбена Осли: он где-то потерял парик, одутловатое лицо его имело багровый оттенок, на взмокший лоб налипли седые космы. В руке он держал фонарь, за стеклом которого едва теплился огарок свечи. Рот его скривился, и Осли занес трость, чтобы покрепче огреть ею Мэтью.

— Я ведь запретил за мной следить! Чертов гаденыш, ты у меня поплатишься! Я преподам тебе урок!

Мэтью легко увернулся от удара.

— Прекратите, — сказал он.

— А ты не смей командовать! Ишь обнаглел!

Вновь трость взлетела в воздух, но на сей раз Осли потерял равновесие и припал к стене лавки Янсена. Там он стоял, яростно отдуваясь и не в силах пошевелиться — вечерние возлияния сделали свое дело.

— Убью! — прохрипел он. — И станцую на твоей могиле, паскудник!

— Это вряд ли, — ответил Мэтью.

Ему пришло в голову, что сейчас он может без труда отнять у Осли палку и как следует его отлупить. Пусть завтра синяки считает! А можно надавать ему по голове так, что люди примут его багровые шишки за новый парик. Еще можно повалить его на землю и отпинать по безобразной морде в свое удовольствие — отвести душу…

Да только душа Мэтью не хотела таких удовольствий.

Молодчиков Осли рядом не было, констеблей тоже. Мэтью представился шанс отомстить за всех детей, пострадавших в приюте. И за себя отомстить, за свое малодушие. Ведь он так и не смог ничего сделать, когда судья Вудворд забрал его из сиротского приюта Святого Иоанна под свое крылышко. А сейчас может. Прямо сейчас он может свершить то, что так долго планировал и о чем столько думал. Пусть Осли получит сполна за всех, кого унижал, включая Натана Спенсера.

— Я видел, что ты за мной следишь! — шипел Осли, едва держась на ногах и ничего не соображая. — Еще когда выходил из «Старого адмирала»! Ну что ж, вот он я! Чего тебе надо, мать твою?!

Хороший вопрос, подумал Мэтью. Но сперва надо отвергнуть обвинения.

— Я за вами не следил и вообще не подходил сегодня к «Старому адмиралу».

— Врешь, гаденыш! Я видел, как ты прятался за углом!

— Полагаю, вы не в том состоянии, чтобы верить своим глазам. Меня там не было. И кстати, — добавил Мэтью, — я больше не желаю тратить на вас свое время.

Произнося эти слова вслух, он впервые осознал, что это действительно так. У него появились другие интересы и задачи: он работает в бюро «Герральд». И нечего больше разговаривать с этим злобным животным.

Осли выпрямился во весь небольшой рост (оставшись, впрочем, заметно ниже Мэтью) и попытался сохранить подобие достоинства. Выкатив вперед все свои многочисленные подбородки, он растянул рот в тонкой улыбке:

— Хочу, чтобы ты знал и зарубил себе на носу, малец: я победил. Никто не посмеет свидетельствовать против меня. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра. И почему же? Уж не потому ли, что все они — все до единого — знают, что получили по заслугам? О да. Они вообразили себя невесть кем, а я поставил их на место. Кто-то должен был это сделать! Кто-то должен был преподать этим дармоедам урок — да такой, чтоб запомнили на всю жизнь! Это моя работа, мое призвание!

Мэтью даже не пытался отвечать на эту пьяную тираду. Гнев, еще два дня назад сжигавший изнутри его сердце, заметно поубавился. Мэтью начал сознавать, что жизнь еще впереди, со всеми ее возможностями и приключениями, а Эбена Осли следует оставить в прошлом. Да, пускай он избежал правосудия, пускай это несправедливо и неправильно, но Мэтью сделал все, что мог. Теперь он готов идти вперед.

— Я победил, — повторил Осли, брызжа слюной и с трудом разлепляя тяжелые веки. — Победил!

С этими словами он поплелся прочь, на запад по Баррек-стрит, помогая себе тростью. Фонарь болтался где-то сбоку. Какое жалкое зрелище, подумал Мэтью, потом наконец опомнился, сплюнул на землю, чтобы избавиться от дурного привкуса во рту, и зашагал дальше на север.

Его немного трясло после встречи с Осли. Тот удар тростью, попади он в цель, мог бы запросто раскроить ему череп. Мэтью решил выкинуть эти мысли из головы и подумать о том, что теперь сказать Джону Файву. Может, вовсе пока ничего не говорить, а сперва проследить за преподобным Уэйдом еще разок? Интересно, что предложила бы миссис Герральд. В конце концов, она эксперт в таких делах…

Он сделал еще шаг и замер.

Навострил уши. Ему померещилось — или где-то разбили стекло?

Где-то позади.

Мэтью обернулся.

Улица была пуста.

Звук донесся с Баррек-стрит.

«Фонарь Осли!» — осенило Мэтью. Пьяный дурак уронил свой фонарь.

«Я видел, что ты за мной следишь… Видел, как ты спрятался за угол», — говорил он.

Где-то на соседней улице залаяла собака. С другой стороны доносилось чье-то пьяное пение, слов было не разобрать: голос то стихал, то прилетал вновь с капризными порывами ночного ветерка.

Мэтью все смотрел и смотрел на угол Баррек-стрит.

«Я видел, что ты за мной следишь!»

— Осли! — крикнул он.

Ответа не последовало. Мэтью вышел на угол и вгляделся во тьму Баррек-стрит. Затем повторил чуть громче:

— Осли!

Да брось ты его, сказал он себе. Пусть валяется там пьяный, подумаешь. Плюнь и иди домой.

Как все-таки одинок бывает человек в городе, где живет еще пять тысяч душ, поразительно…

У Мэтью перехватило дыхание. Впереди ему почудилось какое-то движение: темный силуэт копошился на темном фоне.

Мэтью взялся за ручку фонаря, висевшего на столбе, и снял его с гвоздя. Мелькнула мысль, что сейчас, по идее, надо бы позвать констебля, но вдруг это лишь наважденье? Сердце бешено затрепыхалось в груди. Кричать Мэтью не стал, а вместо этого медленно двинулся вперед по Баррек-стрит.

Наконец в круге тусклого света возник Эбен Осли: он лежал на спине, рядом — разбитый фонарь. В лужице свечного воска еще теплился красный огонек. У правой руки Осли валялась трость (он будто бы выронил ее от испуга).

Мэтью хотел сказать ему: «Вставайте», однако язык не слушался. Попробовал еще раз, но смог лишь сдавленно прошептать.

Осли лежал неподвижно. Мэтью светил на него фонарем и со всей ужасающей, убийственной, леденящей кровь и вскрывающей горло ясностью сознавал: в карты Эбену Осли больше не играть.

Несмотря на отвращение и панику, норовившие захватить душу Мэтью и обратить его в бегство, холодный аналитический ум все же возобладал, мгновенно обострил чувства и закалил волю. Мэтью стоял над телом и производил первый осмотр трезво и обстоятельно, как во время игры в шахматы.

Кто-то перерезал Осли горло, — это не подлежало никакому сомнению. Кровь еще била фонтаном. Еще дрожали мелко руки — словно им вдруг открылось, как холодны перила лестницы, ведущей в ад. Рот был разинут от ужаса, равно как и глаза, налитые кровью и блестящие, точно свежие устрицы, которых вытащили из морской воды и тут же вскрыли. Над лицом тоже поработали ножом: Мэтью видел вокруг глаз характерные порезы. Из них сочилась кровь. Быть может, Осли еще не испустил дух, но жить ему оставалось считаные секунды. Кожа его приобретала восковую бледность, каковую можно наблюдать на лицах покойников. Мэтью при всем желании не смог бы ничего сделать для этого человека, разве что пришить голову обратно, но с этой задачей, пожалуй, не справился бы и Бенджамин Аулз.

В некотором беспамятстве, напоминающем транс, Мэтью глядел на умирающего и вдруг ощутил в темноте движение — медленное, почти текучее.

Тут он поднял голову и увидел: футах в двадцати вверх по Баррек-стрит от двери отделился силуэт. Черный на черном. Мэтью резко поднял фонарь: мелькнуло белое пятно лица, плащ цвета полуночи с высоким воротником и черная шапка. В тот миг, когда до Мэтью дошло, что перед ним Масочник, тот уже припустил прочь по улице в направлении Бродвея. Лишь тогда Мэтью вновь обрел дар речи и испустил крик:

— На помощь! На помощь! Констебль!

Масочник, как оказалось, не только быстро убивал, но и быстро бегал. Пока сюда явится констебль, он уже будет в Филадельфии.

— На помощь! Кто-нибудь! — еще раз проорал Мэтью, а сам при этом потянулся за тростью.

В последний раз кликнув констебля (да так громко, что Диппен Нэк услышал бы его и у себя в спальне), он решил поберечь дыхание и пустился в погоню.

Масочник на полном ходу свернул влево на Нью-стрит; Мэтью последовал за ним, едва не расшибив колено о стоявшую на углу поилку для лошадей.

Пускай Мэтью не слишком ловко обращался со шпагой, бегать он умел. Этот навык, вероятно, сохранился у него еще с детских пор, когда он беспризорником жил в гавани и вынужден был красть еду так, чтобы не угодить под дубинку. Теперь искусство быстрого бега сослужило ему добрую службу. Он уже догонял убийцу, радуясь, что Масочник у него впереди, а не за спиной, — впрочем, не стоило забывать, что тот мог в любую секунду развернуться и ударить преследователя ножом. Трость больше не понадобится Осли, а вот Мэтью она может спасти жизнь.

— Констебль! — вновь завопил Мэтью.

Масочник резко повернул налево и, взмахнув плащом, скрылся в просвете между ювелирной лавкой и жилым домом. Мэтью поднял свой жалкий фонарь; ему пришлось чуть сбавить шаг и быстро принять решение — продолжать погоню или нет.

Он вскинул трость, чтобы при необходимости отразить атаку, перевел дух и нырнул в проход между домами. Он был такой узкий, что Мэтью едва не задевал стены плечами. Тут он выскочил на открытое пространство и понял, что оказался в саду. Слева был белый забор и ворота, а направо уходила кирпичная дорожка. В той стороне яростно залаяла собака, и кто-то испуганно закричал: «Что такое? Что стряслось?»

Крики летели и с Баррек-стрит. Труп Осли уже нашли. Что ж, взялся за гуж — не говори, что не дюж, подумал Мэтью. И бросился бегом по дорожке, которая привела его под увитую розами арку. Впереди вновь показался забор и распахнутые деревянные ворота. Когда Мэтью выскочил на улицу, справа раздался крик: «Я тебя вижу, гад!» Из окна наверху полыхнул выстрел, и свинцовый шарик просвистел у самого уха Мэтью. Решив не знакомиться с хозяином дома, он кинулся вперед и перепрыгнул через плетень высотой ему по пояс. За плетнем обнаружилась та самая лающая собака: она зарычала на него и защелкала пастью, но цепь не дала ей наброситься на жертву.

Теперь Мэтью боялся уже не столько Масочника, сколько того, что могло ждать впереди; он прошел сквозь еще одни ворота, обогнул уличный туалет и различил в неверном свете фонаря тень, перелезающую через восьмифутовый каменный забор. Масочник подтащил к забору бочку, вскочил на нее, и в тот миг, когда Мэтью кликнул констебля, зацепился за верхний край, пинком сшиб бочку, подтянулся и перевалился на другую сторону забора. Мэтью услышал шаги, стремительно удаляющиеся в направлении доков.

Он поставил бочку к забору, тоже перелез на другую сторону и очутился на неровной мостовой узкого переулка, протянувшегося за домами и лавками Нью-стрит. На таких булыжниках недолго и лодыжку подвернуть — Мэтью понадеялся, что Масочник тоже это понял. Бежать было опасно, и он перешел на шаг. Фонарь почти погас, дышать стало трудно, а Масочника нигде не было. Выходит, скрылся… Если, конечно, не задумал подкараулить Мэтью сзади и отнять вторую жизнь за ночь.

Судя по воплям с Баррек-стрит, лаю собак и перекличке соседей, проснулся уже весь город. На месте Масочника, подумал Мэтью, я бы прекратил охоту и поскорее спрятался в нору. Однако кругом было множество укромных местечек, где убийца вполне мог устроить засаду. Слева, к примеру, стоял сарай, а за ним громоздилась куча мусора: прохудившиеся ведра, мотки ржавой проволоки, колеса для телег и прочее в таком роде. Справа — задний вход какой-то лавки и овощной погреб. Мэтью дернул дверцу погреба, но тот был заперт изнутри на засов. Он двинулся дальше, светя по сторонам гаснущим фонарем. Овощные погреба имелись у большинства домов и лавок; то и дело попадались калитки, которые вели либо в голландские садики, либо направо на Нью-стрит и налево на Брод-стрит.

Шагая по переулку с поднятым фонарем и выставив перед собой трость, будто шпагу, Мэтью вглядывался в темноту: не мелькнет ли черный силуэт? Шум, долетавший с Баррек-стрит, наводил на мысли о народном бунте (или великом празднике?) по случаю гибели Эбена Осли.

Впереди уже виднелся конец переулка. Он выходил на Бивер-стрит, где окна домов отражали свет другого уличного фонаря. Мэтью не прекращал размахивать фонарем по сторонам и поглядывать на мостовую, — быть может, Масочник в спешке обронил какую-нибудь вещь. Разумно будет потом пройтись обратно по своим следам, подумал он. Хотя нет, лучше сделать это днем: среди ночи недолго нарваться на очередного стрелка.

И тут совершенно неожиданно свет фонаря выхватил из темноты нечто такое, от чего Мэтью невольно замер на месте как вкопанный.

Темно-красный след на ручке очередного погреба.

Мэтью наклонился и внимательно рассмотрел ручку. Сердце, которому и так нелегко пришлось в последние минуты, заколотилось с новой силой. Пятно было небольшое, зато влажное и свежее, — видно, убийца схватился за ручку окровавленной перчаткой.

Просунув палец под ручку, Мэтью попытался поднять дверцу, но она оказалась заперта. Что это за здание, интересно? Он сделал пару шагов назад. Двухэтажный кирпичный дом — жилой или какая-нибудь лавка? Сзади не поймешь. Свет в окнах не горит. Мэтью нашел сбоку дорожку и побежал по ней; впереди виднелась кованая калитка, выходившая на Брод-стрит. Он уже собирался толкнуть ее, когда мимо пронеслись двое с фонарями — видимо, спешили на место преступления. Мэтью выждал, пока они отойдут подальше: еще не хватало, чтобы его задержал (а то и поколотил!) какой-нибудь перепуганный насмерть констебль. Затем он вышел на Брод-стрит и осмотрел здание.

В одной из комнат на втором этаже горел свет — две-три свечи. Кроме того, Мэтью удалось разобрать надпись на табличке у входа: «Поллард, Фицджеральд и Кипперинг, адвокаты».

Мэтью одолел три ступеньки и постучал в дверь медным дверным молотком — в ночной тишине звук получился громкий, точно выстрел.

Он стал ждать, поглядывая на юг по Брод-стрит — не побежит ли оттуда кто-нибудь еще. Дверь никто не открывал, однако свет наверху слегка задрожал, будто кто-то взял свечу. Стучать второй раз не хотелось, такой грохот и мертвого разбудит… Но надо же как-то попасть внутрь!

Прошло секунд десять — нет ответа. Когда Мэтью уже занес кулак над дверью, щелкнул засов. Дверь отворилась, и в этот миг догорающая свеча в его фонаре окончательно потухла.

Тут же ему ткнули в лицо другой свечой:

— Корбетт?.. Чего вам надо?!

Мэтью прищурился от яркого света. Голос был знакомый.

— Простите за беспокойство, сэр, но вы, наверное, слышали на улице шум?

— Слышал, — буркнул Кипперинг. — Какое-то дурачье вопит на весь город. И вроде бы из ружья пальнули. Что стряслось?

— Разве вам не хочется выйти и посмотреть?

— А должно хотеться?

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— Да, если вопросы задает мне среди ночи секретарь мирового судьи.

Кипперинг опустил свечу в оловянном подсвечнике. Мэтью заметил, что он до сих пор не снял видавший виды черный сюртук, да и сам теперь выглядел под стать своему наряду: встрепанные волосы, оплывший рот, глаза скорее водянистые, чем ледяные, и под ними — темные круги.

Мимо по тротуару шли на север двое мужчин и одна женщина. Мужчины были вооружены: у одного — мушкет, у другого — топор.

— Стойте! — окликнул их Кипперинг. — Что случилось?

— Опять человека убили, — послышался ответ. — Масочник кому-то голову отрезал! — С этими словами троица прямо-таки радостно припустила вперед.

— В целом верно, — сказал Мэтью. — Хотя они несколько преувеличили. Масочник убил Эбена Осли. Он сейчас лежит на Баррек-стрит.

— Кто лежит? — Кипперинг поморгал тяжелыми веками. — Масочник или Осли?

— Осли. Вы больны?

— Это как посмотреть. — Кипперинг провел рукой по непокорной густой гриве, и черная запятая вновь легла ему на лоб. — Значит, Осли убит? — Он, казалось, впервые обратил на Мэтью осмысленный взгляд и тут же заметил у него в руках трость. — Если не ошибаюсь — а я не ошибаюсь, — она принадлежит Эбену Осли и была сегодня при нем в «Терновом кусте». Я запомнил, потому что он едва не вышиб ею мозги Тому Флетчеру. Можно полюбопытствовать, как она попала к вам?

— Можно, однако сперва мне нужно осмотреть ваш подвал.

— Мой подвал? Это еще зачем?

— Я первым нашел Осли и видел, как Масочник закончил свою работу, — ответил Мэтью. — Схватив трость в качестве оружия, я бросился в погоню. И погоня привела меня сюда.

— Сюда? — Кипперинг угрожающе нахмурился. — Если тут кто и болен, так это вы!

— Масочник скрылся в переулке за вашей конторой. На дверце вашего овощного погреба остался кровавый след. От перчатки, полагаю. Пустите меня осмотреть подвал, пожалуйста. — Мэтью потянулся за тростью, но Кипперинг отдал ее не сразу — сперва придержал немного. — Вы меня проводите — или надо позвать констебля?

— Погреб закрыт изнутри. Я его никогда не открываю.

— Возможно, однако на ручке кровь, и я хотел бы взглянуть.

— На что вы намекаете? По-вашему, я — Масочник?! — Кипперинг криво усмехнулся. — Да уж! После веселой ночки в трактире я нашел в себе силы выйти на охоту и для полного счастья прикончить второго своего клиента. Такими темпами наша контора через неделю обанкротится!

— Осли тоже ваш клиент? Не знал.

Кипперинг прислушался к крикам на Баррек-стрит. Мимо опять пробежали какие-то люди. Он испустил протяжный, изнуренный вздох.

— Полагаю, мне придется пойти представлять интересы клиента. Следить, чтобы эти идиоты не затоптали тело. — Он перевел взгляд на Мэтью. — Так вы видели Масочника?

— Видел, но лица не рассмотрел, к сожалению.

— И на двери моего погреба — кровь?

Мэтью кивнул.

— Ладно, заходите. — Кипперинг открыл дверь пошире и пропустил его внутрь.

— Не закрывайте, пожалуйста, — спокойно попросил Мэтью.

Адвокат пожал плечами:

— Как скажете. Сюда.

Они прошли по коридору мимо узкой лестницы к еще одной двери. Кипперинг зажег вторую свечу в оловянном подсвечнике, стоявшую на стопке книг, и дал ее Мэтью. Тот поставил на пол погасший фонарь.

— Надеюсь, вы не боитесь пауков, — сказал Кипперинг, сдвинул засов и отворил дверь, ведущую в темный подвал. — На лестнице поосторожней, она старше моей бабушки будет.

Мэтью попросил его не закрывать и эту дверь тоже.

— Спуститесь, пожалуйста, первым.

— Да вы никак шутите? — возмутился Кипперинг, но, увидев выражение лица Мэтью, со вздохом повиновался.

Шагая по ветхим ступенькам, Мэтью подумал, что порой все-таки недурно иметь при себе крепкую палку.

Свечи, казалось, не столько освещали им путь, сколько отбрасывали тени. Подвал был просторный, с земляным полом и кирпичными стенами. Кирпич старый, желтовато-белый, отметил про себя Мэтью. Наверняка его привезли сюда на борту голландского корабля в качестве балласта. Всюду громоздились книжные шкафы, заваленные гниющими сводами законов и прочей юридической литературой, какими-то обмотанными бечевкой свертками и кипами желтых бумаг. Мэтью подумалось, что даже влажный воздух не спасет этот дом, попади сюда хоть искра огня: полыхать будет добрый месяц. На глаза попадались какие-то ненужные ведра, сломанные стулья, ободранный письменный стол — бобер его, что ли, грыз? — и прочие предметы конторской обстановки. Мэтью направился прямиком к дверце и осмотрел засов.

— Есть что-нибудь? — спросил Кипперинг.

— Нет, — последовал ответ.

Изнутри никакой крови не было, однако это не помешало Мэтью посветить кругом и осмотреть ступеньки и земляной пол. На нем оказалось множество следов — да мало ли кто и когда тут ходил? Мэтью принялся осматривать книжные полки.

— Что у вас тут?

— Адвокатская подноготная. — Кипперинг присел на большой деревянный сундук. — Здесь веками гниют старинные документы. Большинство датируются тою порой, когда контора еще принадлежала Рольфу Горендайку. Он оставил весь мусор новому владельцу — Чарльзу Лэнду, но Брайан не хочет ничего выкидывать. Говорит, когда-нибудь эти бумажки будут стоить больших денег. Историю, мол, надо хранить. Мы-то с Джоплином уже давно все выбросили бы.

— Куда?

— Что ж, в этом вся загвоздка. Можно, наверное, сжечь… — Кипперинг пожал плечами. — А может, Брайан и прав. Однажды кому-то позарез захочется узнать, что здесь происходило.

Мэтью продолжал поиски, однако в овощном погребе не нашлось ни хрена, ни морковки — причем как в переносном, так и в буквальном смысле.

— Говорите, Эбен Осли пользовался вашими услугами? — спросил он между делом. — Как-то вы не слишком расстроились, что ваш клиент лежит мертвый в подворотне.

— Я с ним нечасто имел дело, обычно его обслуживал Джоплин. Вел учет пожертвований, составлял контракты на поставки и трудовые договора, оформлял документы воспитанникам, нашедшим семьи, — все в таком роде…

— Полагаю, текущие документы у вас хранятся в более подходящем месте?

— В картотечных шкафах наверху.

Мэтью все не прекращал поиски, но чувствовал, что успехом они не увенчаются.

— Неужели вам совсем не любопытно? — спросил он.

— Что именно?

— Во-первых, кто убил Эбена Осли. А во-вторых, как выглядит кровавое пятно на ручке вашего погреба.

Кипперинг хмыкнул и натянуто улыбнулся:

— Я слыхал, Осли просадил кучу денег. Все, что брал в долг, тут же проигрывал. Записной игрок, так сказать. Отчаянный. Вы, быть может, не знали, так я вам расскажу: у нас в городе есть люди, которые ссуживают деньги другим людям. Должников они и без того не любят, а Осли, как известно, характер имел отнюдь не ангельский. Рано или поздно кто-то должен был забить его насмерть или перерезать ему горло, а Масочник, по моему мнению, просто опередил ростовщика. Что же до кровавых пятен, то я их уже немало повидал. Так и быть, проглочу вашу наживку. — Он встал, подошел к дверце, отодвинул засов и высунул голову наружу.

Вдруг с улицы раздался испуганный вопль:

— А ну стой! Ни с места!

— Да я просто хотел осмотреться, — объяснил кому-то Кипперинг.

— Не двигайся, я сказал! Оружие есть?

— Погодите, успокойтесь, Джайлс. Вы ведь Джайлс Винтергартен, так? А я Эндрю Кипперинг. Глядите!

Мэтью представил, как адвокат подносит свечу поближе к своему лицу.

— Господи, мистер Кипперинг, вы меня напугали вусмерть! Я чуть не обделался со страху! Вы разве не слыхали, что человека опять убили — здесь, неподалеку? Я вас чуть не заколол, ей-богу!

Мэтью сообразил, что произошло. Констебль шел по переулку — вооруженный шпагой, судя по всему, — когда у него под ногами открылась дверца погреба.

— Да, сэр, Масочник опять взялся за свое! — воскликнул Винтергартен. — Перерезал глотку Эбену Осли и бросил его истекать кровью на Баррек-стрит! Но на сей раз и он свое получил! Эмори Коди его подстрелил, как пить дать!

— Эмори Коди? — переспросил Кипперинг. — Одноглазый старикан, который вечно у окна торчит?

— Он самый! Тут рядышком живет.

Пока они беседовали, Мэтью разглядывал старый сундук, на котором до этого сидел Кипперинг. Он подошел к нему, убедился, что замка нет, поднял крышку и обомлел. Когда потрясение немного улеглось, Мэтью подумал: «Вот ты и попался!»

— Посмотрите, Джайлс, — говорил Кипперинг. — Видите, тут, на ручке, кровь?

— Да, сэр. Да, сэр, с виду и впрямь кровь!

— Думаю, Масочник тут пробегал и оставил след. Может, хотел открыть эту дверцу, но она была заперта изнутри на засов. Вам сейчас не помешает пройтись по всему переулку и осмотреть другие погреба, да?

— Да, сэр, вы правы. Только сперва кого-нибудь на подмогу позову.

— Конечно. И будьте осторожны! Ах да, послушайте: передайте главному констеблю Лиллехорну, что я готов оказать ему всяческое содействие, ладно?

— Передам, сэр. А вы отдыхайте, мистер Кипперинг, оставьте это дело профессионалам.

— Прямо читаете мои мысли. Доброй ночи, Джайлс.

— Доброй ночи, сэр.

Кипперинг запер дверь на засов и повернулся к Мэтью:

— Как я и думал: все кровавые пятна одинаковы. — Он перевел взгляд на раскрытый сундук. — Что вы хотели там найти? Маскарадный костюм?

— В сундуке лежит одежда, — сдавленно произнес Мэтью.

— Совершенно верно.

— Перчатки. — Мэтью показал ему пару перчаток — черных, из тонкой ткани.

— Вы потрясающе наблюдательны. И от вашего внимания наверняка не укрылось, что вся одежда в этом сундуке женская. Платья, белье… — Кипперинг показал свою крупную ладонь, сделал два шага к сундуку и продемонстрировал Мэтью перчатку — она была очень маленькая, почти детская. — Женские перчатки. На дне могли заваляться и мужские сорочки, а то и сюртук, но я не стал рыться. Обратите также внимание, что все вещи запылились и заплесневели. Им лет двадцать, не меньше.

Мэтью покраснел. Ему так хотелось верить, что он нашел тайник с одеждой Масочника, что первое же черное платье в сундуке сбило его с толку.

— И… откуда тут все эти вещи?

— Мы точно не знаем. Вероятно, кто-то из клиентов Горендайка расплатился сундуком за его услуги. Или он принадлежал какой-нибудь даме, скончавшейся по дороге сюда на борту корабля. Рано или поздно мы все это выбросим, просто руки пока не дошли. Вы закончили?

Мэтью хмуро кивнул.

Кипперинг закрыл крышку.

— Если вы не слышали, я показал Джайлсу Винтергартену пятно и попросил известить Лиллехорна. Полагаю, Масочник либо пытался проникнуть в мой подвал — а я ничего не слышал, поскольку больше часа просидел наверху, — либо проявил коварство и недюжинный ум, каковые вы ему приписываете. Возможно, он нарочно оставил для вас этот след.

— Для меня? Зачем?

— Вы ведь прекратили погоню, не так ли?

— Он не мог знать наверняка, что я увижу кровь, — сказал Мэтью.

— Нет, но решил попытать счастья: вдруг все же увидите. — Кипперинг улыбнулся. На его красивом лице сейчас лежали тени, и оттого улыбка выглядела жутковато. — Возможно, Масочник тоже азартен. Согласны?

Не зная, что и думать, Мэтью опустил глаза. Сетуя на свою бестолковость, он вдруг заметил блики света на некоем предмете, прислоненном к книжному шкафу. Откуда в погребе такая вещь? Зачем тут медные каминные щипцы, если камина нет?

Он подошел и взял щипцы в руки. Кончики у них были тонкие, словно бы стесанные каким-то напильником или точильным камнем.

— А это зачем?

Кипперинг забрал у него щипцы, обернулся и с их помощью стащил с верхней полки стопку пыльных бумаг. Помахал бумагами под носом у Мэтью и вернул их туда, где они лежали долгие годы.

Мэтью потер нос и шмыгнул, чтобы не чихнуть.

— Выпьете? — предложил Кипперинг. — У меня полбутылочки бренди с вечера осталось. Отметим мои достижения: я проиграл всего пять шиллингов и восемь пенсов, а потом заплатил втридорога за дешевое вино в заведении мадам Блоссом.

— Нет, — ответил Мэтью, поскольку его уже и так одолевала слабость. — Спасибо.

— Тогда позвольте дать вам бесплатный юридический совет. — Кипперинг подождал, пока Мэтью обратит на него все свое внимание. — Я бы на вашем месте не распространялся, что вы первым нашли тело Осли. Если, конечно, хотите и дальше свободно перемещаться по городу.

— Простите?

— Вы в числе первых подоспели на место убийства Деверика, верно? А теперь и труп Осли нашли. Боюсь представить, как Лиллехорн истолкует сей факт — учитывая, что вы на глазах всего честного народа пытались подорвать его авторитет.

— Я никого не убивал! Зачем мне что-то скрывать от Лиллехорна?

— Главный констебль сочтет ваше присутствие на месте убийства Деверика и Осли таким подозрительным, что непременно захочет узнать, чем это вы занимаетесь среди ночи на улицах города. И хотя мы оба считаем, что Лиллехорн не вполне справляется со своими обязанностями, он бывает весьма неумолим — когда нужда заставит. Поэтому он потребует от вас подробного описания ночных похождений и допрашивать вас будет наверняка за решеткой, от греха подальше. Вопрос за вопросом, слово за слово — и вот вы уже рассказали ему, как встречались с будущим зятем досточтимого священника в каком-то дрянном кабаке, облюбованном шлюхами и игроками. Вам, видите ли, хотелось поговорить с глазу на глаз. Чуете, куда я клоню?

Мэтью чуял, однако отвечать не стал и лишь угрюмо насупил брови.

— Конечно, вы все поняли, — продолжал Кипперинг. — Понятия не имею, о чем вы с Джоном Файвом болтали за ужином, но Лиллехорн все узнает, поверьте.

— Масочник тут ни при чем. Мы встречались по личному делу.

— Да, вы это без конца твердите и тем самым только раззадорите Лиллехорна. Он во чтобы то ни стало захочет докопаться до вашей тайны. — Кипперинг умолк, давая Мэтью прочувствовать, как больно вонзается в ум ловко закинутый крючок. — Что ж, через пару минут я сострою деловитую адвокатскую рожу, отряхну сюртук, причешусь и пойду караулить труп, пока за ним не придут. А вам предлагаю вернуться домой, лечь в постель и утром вместе с остальными жителями Нью-Йорка подивиться печальным вестям. Подходит вам такой расклад?

Мэтью задумался — хотя думать, в сущности, было не о чем. Отвечать на расспросы Лиллехорна он сейчас не мог, ведь тайна преподобного Уэйда до сих пор не раскрыта. Он тихо молвил:

— Подходит.

— Прекрасно. И кстати, будьте спокойны: Джайлс непременно доложит Лиллехорну про кровавый след — если вы вдруг думаете, что я таким образом пытаюсь закрыть вам рот. Уверяю, мне решительно плевать. Лишь бы никто меня не подстерег ночью на улице.

Кипперинг указал Мэтью на лестницу.

У выхода тот замешкался и взглянул на освещенное окно второго этажа:

— Скажите, пожалуйста, почему вы так поздно работаете?

Легкая улыбка не сошла с лица Кипперинга.

— Не спится, знаете ли. Мне всегда не спится. Спокойной ночи. Ах да… я бы на вашем месте не совался в толпу на Баррек-стрит. Остерегайтесь не Масочника, а идиотов с ружьями. — С этими словами он закрыл дверь, и изнутри лязгнул засов.

Мэтью взглянул на городскую ратушу и увидел мерцающий свет в двух верхних квадратных окошках чердака. В этих комнатах он никогда не бывал, туда пускали только по приглашению — там работал и жил Эштон Маккаггерс, чей редкий талант к судебной медицине с лихвой искупал все странности. По-видимому, Маккаггерс не спал и готовился к очередному осмотру в покойницкой.

Скоро мимо пройдет Зед с каталкой для трупов. Пора домой.

Мэтью пересек Брод-стрит и вышел на Принцесс-стрит, собираясь подняться на Бродвей, минуя шумную толпу, собравшуюся вокруг трупа Эбена Осли. Шагая мимо мигающих уличных фонарей на углах и вдыхая терпкие запахи смолы и сточных канав, приносимые теплым ветром, Мэтью сознавал, что вряд ли ему сегодня удастся спокойно заснуть. Слишком много голосов эхом отзываются в голове, требуя признания и ответов — и ответы эти, возможно, никогда не будут найдены. По правде говоря, ему очень повезло остаться в живых не только после выстрела и нападения собаки, но и после встречи с Масочником. Тот ведь вполне мог развернуться и порубить его на куски своим изогнутым ножом.

Что же до Осли, то он не испытывал… ничего.

Ни гнева, ни печали, ни чувства утраты или отмщения, ни радости по поводу гибели скверного человека.

Казалось, будто доску, на которой он мысленно отмечал все победы и поражения, просто вытерли начисто. Вот и все.

Добравшись до гончарной мастерской, он оставил трость на улице, у стены дома, чтобы встать с первыми лучами солнца, отнести ее на берег Ист-Ривер и там предать темным водам, где ей предстояло, подобно усопшему хозяину, навек сгинуть из виду и из людской памяти.

Мэтью лег спать, не забыв перед этим помыть руки.

Поскольку за завтраком супруги Стокли еще не знали об убийстве Эбена Осли, первой проверкой на умение держать язык за зубами для Мэтью стал разговор с прачкой, вдовой Шервин, которой он каждую пятницу носил на стирку белье.

Эта крупная, могучая беловолосая женщина пережила двоих мужей и имела небольшой каменный домик на Куин-стрит, к которому была пристроена прачечная. Она коллекционировала городские сплетни и слухи, как иные собирают на подложках из черного бархата засохших бабочек. Больше того, вдова Шервин была замечательной прачкой, а денег ее услуги стоили небольших, и потому в ее заведении, несмотря на ранний час, собралось уже полдюжины клиентов, которые принесли с собой не только грязные сорочки и платья, но и последние новости. Недаром прачечную облюбовал и Мармадьюк Григсби: он приносил сюда стирку и неизменно задерживался на яблочный сидр с имбирными пряниками — поболтать с хозяйкой о том о сем, — а уходил с огромным количеством самого скандального материала, которого хватило бы «Уховертке» на добрый месяц. Впрочем, печатать эти истории Григсби не смел: боялся схлопотать пулю.

— Вот так но-о-о-очка!.. — сказала вдова Шервин, когда Мэтью вошел в прачечную с тюком грязной одежды. Слова эти были произнесены зловещим пророческим тоном, однако на щеках вдовы горел веселый балаганный румянец. — Ты, верно, уже слыхал?

— Простите? — только и смог выдавить Мэтью.

— Опять смертоубийство! — пояснила миссис Шервин. — Ночью на Баррек-стрит человека зарезали. Угадаешь кого?

— Э-э… не люблю я в угадайки играть, мадам. Вы уж мне сами скажите, пожалуйста.

Она отмахнулась: что с тебя взять!

— Эбена Осли! Попечителя сиротского приюта… А ты не слишком удивлен, как я погляжу. Разве ты не в этом жутком приюте рос?

— Не такой он был и жуткий… — Мэтью едва не добавил: «Пока туда не пришел Осли», но вовремя опомнился: — Когда я там жил. Разумеется, мне очень жаль Осли. Вот, принес вам четыре сорочки и три пары бриджей. — Той сорочки, которую замарал кровью Филип Кови, среди них не было: она теперь годилась разве что на тряпки.

— А с этой сорочкой что будешь делать? Вон какое пятно на самом видном месте!

Спасибо хмельному Джоплину Полларду, подумал Мэтью. Вчера, добравшись до дома, он пытался замыть пятно водой, но было поздно. Хорошо еще фирменный эль «Терновый куст» не прожег на сорочке дырку…

— Других у меня нет, придется так ходить.

— Спиртным, что ль, залил? — щурясь, спросила прачка. — По кабакам ночью шатался?

— И залил, и шатался, ваша правда.

— То-то чую, табаком разит. Джентльменские привычки, чтоб меня! Только успевай за вами, мужиками, мыть да стирать. Ладно, к понедельнику будет готово. Край ко вторнику, если не поспею. Слушай. — Она поманила его указательным пальцем. — Ты моего Мармадьюка, часом, не видал?

— Мистера Григсби? Видал.

«Моего Мармадьюка» — ха! Знать, печатник сюда не только посплетничать ходит.

— Коли еще увидишь, передай, что мне достоверный источник сообщил: вчера одной знатной даме с Голден-Хилла доставили из Амстердама серебряный сервиз. Когда ее супругу выставили счет, он поднял страшный ор, гремел почище любой пушки. Ну, жена тоже в долгу не осталась. Ссору закатили знатную — хай летел аж до Лонг-Айленда. Чуть из дома не вышвырнули, вот что было!

— Кого? Жену?

— Да нет, мужа! Всем известно, что Принцесса держит под каблуком этого… ой, я из-за тебя сболтнула лишнего! Ты ничего не слышал, Мэтью!

— Вы про Принцессу Лиллехорн?!

— Нет-нет-нет, я ничего такого не говорила! Ну все, ступай да помни: не у всех на Золотом холме жизнь золотая! И Дюку передай, хорошо?

— Хорошо, — ответил Мэтью и направился к двери.

Увы, порой уйти от вдовы Шервин было не легче, чем выбраться из смоляной ямы.

— Ты в каком трактире вчера побывал-то?

Мэтью решил не лгать. Вдова Шервин любую ложь за версту чуяла, как ищейка — зайца.

— Посидел немного в «Терновом кусте».

— Господи! — Она вытаращила глаза. — Да ты никак забыл про свои небесные книжки и спустился к нам, богомерзким язычникам, на землю?

— Надеюсь, одной ночи и одного пятна на сорочке мало, чтобы впасть в немилость.

— Зато хватит, чтобы милость отведать! Ведь так звать новую шлюху Полли Блоссом — Грейс Хестер. Милость Господня, тоже мне[1]. Она как раз в «Терновом кусте» работает.

— Вот этого я точно не мог знать.

Мэтью пришло в голову, что без ведома вдовы Шервин в Нью-Йорке никто не мог ни чаю испить, ни чашку разбить, ни в горшок отлить. Ее непомерное эго, подобно лампе — нет, маяку, — притягивало все городские байки, все вести, радостные и печальные, каковые никогда не дошли бы до судей и констеблей. Лишь сейчас Мэтью осознал, какой она кладезь ценных сведений, особенно для того, кто с недавних пор промышляет «решением проблем». Кроме того, она может пригодиться и в качестве городского глашатая.

— Чего это ты на меня так уставился? — спросила она, перестав на секунду перекладывать белье из одной корзины в другую.

— Нет-нет, ничего, — ответил Мэтью. — Я только дивлюсь, сколько всего вы знаете про самых разных людей. Давно вы в Нью-Йорке?

— Уж двадцать восемь лет минуло, как я сюда приехала. Двенадцать из них живу и работаю здесь. И горжусь каждым прожитым днем, между прочим!

— Вам есть чем гордиться. — Мэтью одарил ее своей самой лучезарной улыбкой. — Я бы без вас пропал!

— Полно тебе. В городе еще три прачки, выбирай, какую хошь. Только к Джейн Невилль не ходи, она тебя как липку обдерет. Грабеж это, как есть! Самое натуральное воровство, притом что мыло она варит скверное — жира жалеет. — Тут вдова Шервин умолкла. На ее лице забрезжило понимание. — А, поняла, куда ты клонишь! Хочешь что-то вызнать? Про кого?

Мэтью покосился на дверь — не идет ли кто.

— Ничего особенного, просто хотел услышать ваше мнение… Об Эндрю Кипперинге.

— А зачем тебе?

— Видел его вечером в «Терновом кусте». Они там с партнером были, с Поллардом, играли в кости. Вот как раз Поллард меня элем и облил.

— Ты не сказал, зачем тебе про него знать. — Вдова теперь смотрела серьезно и решительно.

— Да так, любопытство берет, — пояснил Мэтью. — Почему это адвокаты по ночам гуляют, а не спят.

Вдова Шервин склонила голову набок и прищурилась:

— Коли ты надумал якшаться с простыми людьми, то не советую начинать с Кипперинга. Он тебя раньше срока в могилу сведет.

— Насколько я понимаю, жизнь у него насыщенная?

— Бабы, карты да пьянки — вот и вся жизнь. Но это и так все знают, верно?

— А вы мне расскажите, пожалуйста, такое, что никому не известно, — закинул удочку Мэтью.

— Кипперинг моими услугами не пользуется. Поллард тоже. А вот Фицджеральд, тот часто заходит. Про него мне есть что рассказать, ежели тебе интересно.

— Очень даже.

— Фицджеральд — серьезный молодой человек, женат, двое детей у него. Живет на Краун-стрит в простом доме. Если ему верить — а я верю, — то в конторе на нем почти вся работа. Вечно приходится «подчищать» за обоими партнерами, как он однажды выразился. Платят ему очень хорошо, да только они с женой из пуритан, роскошь им всякая не нужна… окромя моих услуг то есть. Из разговоров с ним у меня такая картинка сложилась: Поллард — самый честолюбивый, Фицджеральд — головастый, а Кипперинг… самоубивец.

— Самоубивец? — переспросил Кипперинг.

— А то! Фицджеральд мне, ясное дело, не рассказывал, зато другой надежный источник сообщил, что Кипперинг облюбовал заведение мадам Блоссом. Чуть ли не лучший клиент у них. Оно, с одной стороны, понятно, а с другой… парень-то, знать, несчастлив. Приходит пьяный, спит с какой-нибудь шлюхой — причем иногда просто спит — и уходит. Иной раз на всю ночь останется. Держит комнату в доходном доме Мэри Беловэр напротив трактира Салли Алмонд. Там у него койка да письменный стол, больше ничего нет. Да он там почти и не бывает. А сколько раз Мэри его ночью по лестнице наверх затаскивала — а то и утром! За комнату платит исправно, но уйму денег спускает в кости и карты. Рано или поздно ему это аукнется. Жену да семью заводить не хочет, хотя, Господь свидетель, у Мэри за ним целая очередь из невест выстраивалась — покуда он не начал пить без просыпу, конечно. Даже самым глупым молодухам эдакий беспутник не нужен. Вечно на бровях, деньги в карты спускает, а имя его еще чуть-чуть и выжгут на двери публичного дома. Не кажется ли вам, что такой человек только делает вид, что радуется жизни, а на самом деле торопится помереть?

— По мне, о такой жизни мечтает добрая половина молодых ньюйоркцев, — заметил Мэтью.

Вдова Шервин насмешливо улыбнулась:

— Он, вообще-то, поумнее многих будет. Да и не так уж он молод.

— Любопытно, — молвил Мэтью, а сам внутренне содрогнулся: бог знает, что прачка может порассказать про него самого, если кто спросит…

— Теперь за тобой должок, — объявила она.

— Должок? — Ужас, каким остолопом он делается рядом с этой женщиной!..

— Ну да. А ты думал, я задарма языком чешу? Нет уж, ты передай Дюку мою историю, а когда вернешься за выстиранным бельем, расскажешь мне что-нибудь новенькое, чего я еще не слыхала.

— С первым заданием я справлюсь. А вот второе, боюсь, невыполнимо.

— Что ж, за комплимент сойдет. Но с тебя еще взятка. Неси мне новости. Все, кыш, кыш!

Мэтью решил не тянуть и поскорее уйти — а то как бы не пришлось пообещать прачке своего первенца. Утро стояло чудесное, на голубом небе — только легкие воздушные облачка. Воздух был напоен ароматами цветущих садов и прогретой солнцем земли. Даже запах гнилых бревен со старой голландской пристани и дохлая черепаха размером с тележное колесо нисколько не ужаснули Мэтью, когда он на восходе солнца бросил трость Осли в воды Ист-Ривер. Затем он повернул направо, намереваясь подняться по Куин-стрит до Бродвея и двинуться на юг — прямиком в шумный и многолюдный центр города. Сегодня ему предстояло помогать судье Пауэрсу: слушалось дело драчуна Джорджа Нокса. Рука у Мэтью еще побаливала, но масло тысячелистника творило чудеса. Пожалуй, перо он все-таки удержит, и строчки гулять уже не будут.

Впрочем, пройдя полквартала на запад, он вдруг приметил на другой стороне улицы белый кирпичный домик с темно-зелеными наличниками, белым забором из штакетника и двумя раскидистыми дубами, которые отбрасывали на лужайку прохладную голубую тень. На белой калитке висела небольшая табличка: «А. Вандерброкен, врач».

Мэтью сбавил шаг. Секунду-другую он глядел на дом, обдумывая дальнейшие действия. На его только что подведенных часах было почти восемь тридцать. Последнее слушание по делу Джорджа Нокса начнется ровно в девять. Вроде бы судья говорил, что при необходимости умыкнет у кого-нибудь свободного секретаря, если Мэтью не сможет справляться со своими обязанностями, но нельзя же так подводить Пауэрса! Или он уже никого не подводит?.. Кажется, найти ему замену не составит труда. Тем более когда Пауэрс объявит о своем уходе, дел ему будут давать меньше. Однако Мэтью по-прежнему числится секретарем мирового судьи и должен работать, покуда бюро «Герральд» не начнет платить ему жалованье, а когда это произойдет — никто не знает. Да и вообще, по прошествии времени вся затея с работой в бюро стала казаться ему крайне сомнительной — эдакий блестящий леденец, который того и гляди растает на жарком солнце.

В данном случае, впрочем, ему не давало покоя собственное любопытство. Вот перед ним дом доктора Вандерброкена и в запасе есть несколько минут… Больше не раздумывая, Мэтью пересек улицу и подошел к белой калитке.

Пройдя по дорожке к дому, он уже схватился было за медный корабельный колокол у двери, когда вдруг услышал долетавшую откуда-то музыку. Играли на скрипке, мелодия была приятная, с печальными нотками, и притом играли не в доме, а за ним. На задний двор вела еще одна дорожка, тонувшая в тени раскидистого дуба, и Мэтью, недолго думая, ступил на нее.

Вскоре на пути оказалась вторая калитка, высотой ему по грудь, за которой раскинулся по-летнему пышный сад: всюду декоративные кусты и цветы багряных и фиолетовых оттенков. Музыкант время от времени коверкал ноты, но в целом вполне сносно играл на своем непростом инструменте. Мэтью слушал, как мелодия то взмывает в небо, то стихает, превращаясь почти в шепот. Когда музыка ненадолго сменилась пением птиц, Мэтью осторожно постучал в калитку:

— Простите, можно вас на минутку?

— Кто это? — раздался голос врача. Он явно был недоволен, что его оторвали от музицирования.

— Мэтью Корбетт, сэр. Можно с вами побеседовать?

— Вы больны?

— Нет, сэр. К счастью, нет.

— Тогда уходите. Я занят. — Снова раздалась скрипичная музыка — на сей раз врач заиграл бойко, словно желая блеснуть исполнительским мастерством.

— Очень приятная мелодия, сэр, — проблеял Мэтью. — Вам впору играть по вечерам в «Док-хаусе»!

Скрипка умолкла.

— Силы небесные! Вы еще не ушли?

— Я и не знал, что вы так превосходно играете.

Последовала тишина, затем скрипнул, освобождаясь, стул. Мэтью ждал. Из-за угла дома показался Артемис Вандерброкен: на нем была, кажется, та самая светло-голубая ночная сорочка, которую Мэтью заметил под его плащом в ночь убийства Деверика, а на ногах — кожаные домашние туфли. В руке он держал блестящую скрипку насыщенного цвета, словно бы выточенную из янтаря, при этом лицо у него было такое грозное, что кошка со страху запоет. В городе он славился не только своим талантом врачевателя, но и суровым нравом, не терпящим глупостей и — в данном случае — назойливости. Доктор Вандерброкен был подтянут, среднего роста, с прозрачным венчиком белых волос на почти лысой голове, острым носом и длинным подбородком, украшенным узенькой белой бородкой. Темные глаза его за круглыми стеклами очков будто светились красным, — вероятно, явление это объяснялось игрой солнечного света, отраженного скрипкой. Ему было семьдесят шесть лет, и лицо его испещряли морщины, однако держался он очень прямо и удивительно бодро для своего почтенного возраста. Впрочем, сейчас он просто хмуро глядел на Мэтью, будто хотел вышибить ему зубы.

— Вы, верно, ошиблись, мистер Корбетт, — сварливо проговорил он. — Не так уж вы здоровы: что-то с ушами — раз не слышите, что я занят.

Мэтью попытался выдавить улыбку, но она быстро померкла под дьявольским испепеляющим взором врача.

— Сэр, если бы слух меня подвел, едва ли я услышал бы чудесную музыку, которая меня сюда привела. Даже не знал, что вы так прекрасно…

— Прекратите нести вздор, — оборвал его Вандерброкен. — Говорите прямо, зачем явились?

М-да, задача не из простых, подумал Мэтью и, побоявшись, что доктор сейчас развернется и уйдет, решил не терять времени:

— Я был на Смит-стрит в ночь убийства Деверика.

— Да что вы? Полагаю, вы там были не одни.

— Верно, сэр, но я подошел как раз в тот миг, когда вы с преподобным Уэйдом осматривали тело. Кажется, вы констатировали смерть мистера Деверика.

— Ничего я не констатировал. Это работа Маккаггерса.

— Неофициально, разумеется, — продолжал Мэтью. — Вы ведь в курсе, что я работаю у мирового судьи Пауэрса?

— Да, и что с того?

— Видите ли, сэр… По долгу службы мне приходится иногда иметь дело с главным констеблем Лиллехорном, и он мне сказал…

— Вы когда-нибудь закончите, молодой человек?

— Да, сэр, прошу вас выслушать до конца — я отниму у вас не больше минуты.

— Вообще-то, каждая моя минута стоит денег.

Мэтью сумел лишь кивнуть и улыбнуться.

— Да, сэр. Вы сказали главному констеблю Лиллехорну, что в ту ночь шли к пациенту. Можно поинтересоваться — к кому?

— Поинтересоваться можно, — надменно процедил Вандерброкен, — только я вам не отвечу.

— Понимаю, понимаю. В таком случае, вероятно, вы сможете ответить на другой вопрос, очень простой и не требующий нарушения врачебной тайны. Вы с преподобным Уэйдом шли по одному делу или по разным?

Вандерброкен молча поправил очки, сползшие на кончик острого носа.

— Знаю, вы в ту ночь торопились, — продолжал Мэтью, испытывая судьбу и терпение доктора. — Я заметил под вашим плащом ночную сорочку — быть может, вот эту самую. Значит, вас среди ночи вызвали из дома по какому-то срочному делу, но, разумеется, любые вопросы в этом отношении…

— Совершенно неуместны, — перебил его Вандерброкен, гневно раздувая ноздри. — Вы здесь по поручению главного констебля?

— Нет, сэр.

— Тогда на кой черт вам знать, куда мы торопились с преподобным Уэйдом — по одному делу или нет? Кем вы себя возомнили, как смеете приставать ко мне с нелепыми вопросами?!

Мэтью не сдавался. Внутри у него зашевелился гнев — будто где-то в кишках загудели шершни. Он даже позволил себе немного повысить голос.

— Когда в городе орудует убийца, — произнес он, уверенно глядя в пылающие красным стекла очков Вандерброкена, — нелепых вопросов не существует. На одни вопросы люди отвечают, а от иных увиливают, вот и все. Минувшей ночью Масочник убил Эбена Осли, вы об этом слышали?

Вандерброкен приоткрыл рот, однако более никоим образом не выдал своего удивления.

— Нет, не слышал. Где это случилось?

— На Баррек-стрит.

— Ему точно так же перерезали горло? И лицо исполосовали?

— Видимо, да.

— Господи, — тихо произнес врач, растерянно оглядываясь по сторонам. Затем он сделал глубокий вдох, а на выдохе словно съежился, уменьшился в размерах. — Куда катится наш город? — Вопрос был адресован не Мэтью, а скорее земле, небу или даже птицам в кронах деревьев. Наконец врач совладал с собой и поднял на незваного гостя по-прежнему пылающий взор. — Я глубоко сожалею о смерти Осли, как сожалел бы о смерти любого человека, но при чем здесь мы с преподобным Уэйдом?

— Я пытаюсь прояснить кое-какие показания, полученные главным констеблем. Правильно ли я понимаю, что в ночь убийства Деверика вы встретились с Уэйдом и шли с ним по одному делу?

— Молодой человек, я по-прежнему не разумею, как это касается лично вас. Быть может, вы подались в констебли? Вы меня допрашиваете от имени Лиллехорна или судьи Пауэрса?

— Нет, сэр, — признался Мэтью.

— Ах, значит, вы просто частное лицо и желаете… что? Доставить мне беспокойство?

— Прошу меня извинить, если я так сильно вас побеспокоил, но хотелось бы все-таки получить ответ.

Вандерброкен шагнул вперед и встал почти вплотную к Мэтью. Их разделяла только калитка.

— Тогда вот что: мои дела вас не касаются, ясно? Куда в ту ночь направлялся преподобный Уэйд — не берусь гадать. Могу лишь сообщить вам, что я вынужден был взять некоторых пациентов покойного доктора Гудвина и по этой причине не имею возможности отойти от дел и спокойно насладиться благами, каковые несет человеку почтенный возраст, — такими как ранний отход ко сну и музицирование на свежем воздухе. Таким образом, мистер Корбетт, в последние дни я пребываю в скверном расположении духа, и, ежели вы не успеете покинуть мои владения до того, как я выйду из дома с заряженным ружьем, вам доведется на собственной шкуре узнать, на что способен человек, лишенный частной жизни и чувствующий себя рыбкой в аквариуме.

С этими словами добрый доктор развернулся и стремительно скрылся за углом, а Мэтью рассудил, что и ему давно пора на работу.

На подходе к ратуше Мэтью осознал, что, даже если не принимать в расчет вчерашнее убийство Осли, день предстоит незаурядный.

Перед зданием ратуши собралась толпа, человек сорок. Судя по выражениям их лиц и громкости речей, то были отнюдь не счастливые горожане. В руках у некоторых Мэтью заметил листовки — несомненно, последний номер издания Григсби. Свежеиспеченную «Уховертку» продавали в трактире Салли Алмонд, в «Док-хаусе» и еще паре мест в городе. Что вызвало массовое недовольство, Мэтью не знал и решил пока не узнавать. Он осторожно пробрался сквозь толпу и вошел в ратушу.

Кабинет Пауэрса оказался заперт: вероятно, мировой судья уже ушел на слушание. Мэтью рылся в карманах в поисках ключа, когда мимо по коридору со стопкой бумаг в руках проходил другой секретарь — Аарон Лаптон. Он-то и поведал Мэтью утренние новости. Все сегодняшние судебные слушания отменили, а мировых судей, олдерменов, главного констебля и прочее руководство согнали в главный зал на встречу с лордом Корнбери. Ходят слухи, по секрету добавил Лаптон, что они разрабатывают тот самый Указ о чистых улицах… и, кстати, не слыхал ли Мэтью про очередное убийство? Мэтью заверил коллегу, что слыхал, и тогда Лаптон предположил, что, видимо, Корнбери все-таки решил закрывать трактиры пораньше, а у входа в ратушу толпятся уже почуявшие неладное хозяева злачных заведений и их любимые клиенты.

Кроме того, Мэтью узнал, что на лорде Корнбери сегодня было синее платье — нелепое и ничуть не красившее его фигуру. А вот это мне знать совсем ни к чему, подумал Мэтью, но Лаптона все же поблагодарил, попрощался и вошел в кабинет, дабы навести там порядок и разобрать почту, которую судья мог всем скопом сложить в ящик «для ответа». Первым делом в глаза бросился лежавший на полу номер «Уховертки», подсунутый под дверь либо самим Григсби, либо нанятым для этих целей мальчишкой. Второе, что привлекло внимание Мэтью, когда он поднимал листовку с пола, был жирный заголовок «Масочник наносит новый удар» и приписка под ним: «Интервью с судебным медиком, взятое молодым свидетелем».

— Ах ты черт, — пробормотал он.

Закрывая дверь изнутри, Мэтью едва не сломал засов. Затем он присел на край своего стола, поскольку чувствовал необходимость найти себе какую-то опору.

Мармадьюку и Ефрему явно нелегко пришлось, судя по количеству «послушников» и «монахов» на странице («послушниками» называли бледные, плохо пропечатанные буквы, которым не хватило краски, а «монахами» — жирные и расплывшиеся). Впрочем, даже явные типографские изъяны не скрыли имени Мэтью, которое несколько раз упоминалось в главной статье.

В ночь со вторника на среду город потрясло чудовищное убийство одного из виднейших местных коммерсантов — мистера Пеннфорда Деверика. Масочник совершил свое второе преступление против совести и человечества. Эштон Маккаггерс, судебный медик Нью-Йорка, дал интервью Мэтью Корбетту, другу сего издания и секретарю мирового судьи Пауэрса, в котором раскрыл некоторые факты о вышеупомянутом злодейском поступке и личности самого злодея, лишившего жизни достопочтенного мистера Деверика.

По словам мистера Маккаггерса и нашего друга мистера Корбетта, Масочник все-таки не покинул город, как поначалу утверждали некоторые высокопоставленные лица. Это доказывают порезы на лице трупа — точно такие же порезы в виде очертаний маски преступник оставил на лице доктора Джулиуса Годвина две недели назад. По мнению Маккаггерса, говорит наш друг, Масочник сперва ударил мистера Деверика тупым предметом, а затем уж сделал свое грязное дело.

Мэтью не припоминал, чтобы он рассказывал об этом Григсби, но мало ли… Может, и ляпнул что-то такое по глупости, а Мармадьюк быстренько соединил несколько деталей в единое полотно.

Наш мистер Корбетт одним из первых подоспел на место чудовищного преступления. Он рассказывает, что мистер Деверик стал жертвой жестокого нападения, однако сбежать не пытался — потому как, вероятно, состоял в близком знакомстве с убийцей. Кровь поистине стынет в жилах при мысли о том, что ваш добрый знакомый может оказаться беспощадным душегубом.

Опять-таки Мэтью не припоминал, чтобы рассказывал об этом Мармадьюку. Возможно, он выразился следующим образом: «Деверик не пытался оказать убийце сопротивления. Как я понял, Маккаггерс считает, что они могли быть знакомы».

Тело мистера Деверика на Смит-стрит обнаружил мистер Филип Кови, а около полуночи мистер Маккаггерс констатировал его смерть. Заданные главному констеблю Лиллехорну вопросы были переадресованы главному прокурору Джеймсу Байнсу, а тот, в свою очередь, порекомендовал обратиться к лорду Корнбери, чьи комментарии нам получить пока не удалось.

Автор материала надеется, что Масочника в ближайшее время найдут и привлекут к ответственности за содеянное. Выражаем соболезнования вдове мистера Деверика, Эстер, его сыну Роберту и остальным членам его большой семьи.

Далее следовала короткая биография Деверика, которую Григсби, по всей видимости, добыл у вдовы, а вторая статья была посвящена знакомству лорда Корнбери с горожанами. Автор дипломатично назвал нового губернатора «стильным дополнением к городу, коим он надеется управлять, к общему удовольствию жителей». Мэтью перевернул листовку и на обратной стороне, внизу, среди заметок о поломке лесовозной телеги на Бродвее, о прибывающих в гавань судах и грузах, нашел объявление о грядущем открытии бюро «Герральд». Что ж, хоть тут все прошло по плану.

Он вновь пробежал глазами по статье о Масочнике. В ней, по счастью, не было ничего, что могло покоробить Маккаггерса: Мэтью все-таки удалось утаить от Григсби важные подробности. Но вот эти слова про «доброго знакомого» и «беспощадного душегуба» вряд ли понравятся главному прокурору Байнсу. Кроме того, теперь у многих сложится впечатление, будто Мэтью докладывает Григсби обо всех деяниях — и бездействии — городских властей.

Мэтью решил прихватить газетку, покинуть ратушу — да побыстрее — и наконец отдохнуть.

В коридоре он на секунду замешкался — запирал дверь, — а по дороге к лестнице услыхал внизу топот и голоса. Кто-то поднимался. Видимо, встреча с губернатором закончилась, причем не на самой приятной ноте: поднимавшиеся господа громко кричали и бранились так, что стены краснели. Вроде бы в этой надвигающейся буре гремел и неподражаемый голос Байнса, подобный раскатам грома.

Мэтью смекнул, что скрыться в кабинете Пауэрса уже не успеет. Оставалось лишь спрятаться на той же лестнице этажом выше. Однако на площадке третьего этажа Мэтью услыхал, что не все остались на втором, кто-то поднимается дальше. Справа от него, в конце коридора, располагался кабинет главного прокурора. Слева архивы, а за ними еще какая-то дверь. Мэтью открыл ее и очутился на очередном лестничном пролете, ведущем к очередной закрытой двери. Уж не там ли находятся владения Эштона Маккаггерса? Когда голоса за спиной стали громче и люди уже начали выходить в коридор, Мэтью прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель, и стал ждать, когда все утихнет. Какая ирония: он куда охотнее повстречал бы среди ночи Масочника, нежели Байнса в разгар дня.

— Что за невозможный человек! — донесся из коридора чей-то голос. — Он безумец, если не понимает, что бунта сегодня ночью не миновать! — Мэтью понял, что это ноет Лиллехорн.

— Да кутузка будет забита к одиннадцати часам! — Второй голос был ему незнаком, возможно, он принадлежал одному из мировых судей. — И как прикажете поступить с ночными рыболовами? С судами, приходящими в порт ночью? Положим, корабль подаст нам сигнал после полуночи — мы ему должны отказать в лоцманском боте?

— Однако самое возмутительное — это закрытие трактиров! — Вот этот голос совершенно точно принадлежал Джеймсу Байнсу, и Байнс явно был не в духе. — Подайте ему двадцать новых констеблей, ха! Где нам взять столько добровольцев, скажите на милость? Под угрозой расстрела людей набирать? У меня и своих хлопот полон рот, между прочим, не хватало еще и этой головной боли. Говорю вам, Григсби следует арестовать!

Мэтью услышал, как кто-то сердито смял листок бумаги.

— Нельзя его под арест, — сказал мировой судья. — Кто будет печатать объявления об указе?

— А, черт его дери! — рвал и метал Байнс. — Пусть сперва их напечатает, а потом мы ему вменим нагнетание страха и паники в обществе!

Хлопнула дверь, и голоса стихли. Почти сразу после этого Мэтью явственно услыхал пистолетный выстрел — перепутать этот звук с каким-то другим он не мог, поскольку недавно с ним познакомился, — и решил, что Байнс стреляет из ружья, дабы выпустить пар.

Через мгновение грянул второй выстрел, и тут уж Мэтью сообразил: палили не на третьем этаже, а сверху, на чердаке.

Он не стал гадать, что там творит Маккаггерс. У Мэтью накопилось к судебному медику несколько вопросов, и сейчас было самое время их задать — и черт с ней, с пальбой. Он поднялся по ступенькам к зловещей двери на чердак, решительно постучал и не без замирания сердца стал ждать, когда ему отворят.

Наконец в двери открылось крошечное квадратное окошко, и оттуда на Мэтью посмотрел карий глаз за стеклом очков. Поначалу глаз явно был зол, но в следующий миг, признав гостя, заметно подобрел.

— Мистер Корбетт, — сказал судебный медик. — Чем могу быть полезен?

— Мне бы хотелось войти, если позволите.

— Я… я сейчас несколько занят. Быть может, заглянете чуть позже?

— Простите, сэр, но я сегодня уже вряд ли вернусь в ратушу. Вернее — точно не вернусь. Может, уделите мне пару минут?

— Ну что ж, пару минут уделю.

Лязгнул засов, повернулась дверная ручка, и Мэтью получил дозволение на вход в самую загадочную часть городской ратуши.

Он перешагнул порог, и Маккаггерс — в таких же коричневых бриджах и белой сорочке с закатанными рукавами — закрыл за ним дверь. Засов тут же вернулся на место, что, по мнению Мэтью, указывало на потребность Маккаггерса в уединении. Еще через секунду, окинув взглядом покои, залитые золотисто-дымчатым светом из чердачных окон, Мэтью осознал, что судебный медик сотворил себе целый мир на верхнем этаже самого высокого городского здания, и далеко не все его творения радуют взор.

Первым делом внимание Мэтью привлекли четыре человеческих скелета — три взрослых, один ребенка, — висевшие под потолочными балками. Вдоль стен выстроилось штук тридцать, если не больше, черепов всех размеров, целых либо без нижней челюсти и иных костей. Тут и там, подобно зловещим декорациям, были расставлены скрепленные проволокой кости ног, рук, кистей и грудных клеток. На деревянных картотечных шкафчиках медового цвета также громоздились черепа, а позади, на стене, экспонировались скелеты лягушек и летучих мышей. Словом, владения Маккаггерса представляли собой самое настоящее кладбище, только безупречно чистое и стерильное. Гордость коллекционера, подумал Мэтью. Маккаггерс собирал кости людей и животных так же, как он собирал книги.

Однако на этом поразительное не заканчивалось. Рядом с длинным столом, заставленным мензурками и склянками, в которых плавало неизвестно что, помещался шкаф с мечами, топорами, ножами различных размеров, двумя мушкетами и тремя пистолетами, а также угрожающего вида дубинами, окованными железом или гвоздями, медными кастетами и примитивными копьями. На экспозиции огнестрельного оружия пустовало два места, а в воздухе резко пахло порохом.

— Полагаю, вы слышали мои выстрелы, — сказал Маккаггерс и взял с письменного стола пистолеты, лежавшие среди книг. — Я стрелял в Элси.

— В Элси?

— Да, вот она. — Судебный медик указал на стоявший футах в двадцати портновский манекен, весь в пулевых отверстиях. — Сегодня Элси, а иногда достается Розалинде. — Он кивнул на второй манекен, вид у которого был еще плачевнее. — Ей в последнее время нездоровится.

Маккаггерс, а следом за ним и Мэтью, поднял голову к потолочному окну, в котором голубело ясное небо. С окна свисала веревочная лестница. Дым от пальбы уходил на улицу, а с улицы в комнату заглядывал Зед с эбеновым лицом и багровыми татуировками.

— У нас гость, — объявил Маккаггерс, из чего Мэтью заключил, что Зед хотя бы немного знает английский. — Мистер Корбетт.

Зед невозмутимо исчез из виду. Быть может, он живет на крыше? Вот интересно, что бы сказали богачи с Голден-Хилла, узнай они, что самую высокую точку Нью-Йорка облюбовал чернокожий раб?

— Мне нужно было испытать в деле новые пистолеты, — пояснил Маккаггерс, возвращая оружие на место. — Их привезли из Нидерландов. Таких мощных я, признаться, еще не видел. Теперь мне надо вытащить пули из Элси и измерить глубину ран. То есть отверстий, разумеется. Я люблю все записывать — мало ли когда какие сведения пригодятся. — Он вернулся к столу, на котором Мэтью заметил раскрытый блокнот и перо с чернильницей. — Сегодня в ходу холодное оружие, — сказал Маккаггерс, что-то записывая, — а завтра народ возьмется за пистолеты. Надо только сделать их небольшими, чтобы легко прятать под одеждой, и способными стрелять несколько раз без перезарядки. — Он поднял голову и увидел скептический взгляд Мэтью. — Между прочим, и над тем и над другим в Европе ведется работа. Прямо сейчас, в этот самый миг.

— Я искренне надеюсь, что слово «завтра» вы употребили в переносном смысле. — Мэтью не мог представить себе пистолет, который бы делал несколько выстрелов подряд. Это было бы самое опасное оружие в истории человечества, не иначе.

— В Пруссии уже создали пистолеты с несколькими дулами. Что же касается уменьшения размеров для удобства незаметной переноски, то на это, по моим подсчетам, уйдет еще лет пятьдесят. Если, конечно, не появятся новые технологии, а это вполне возможно, ведь ружейные мастера — народ в высшей степени изобретательный. — Тут Маккаггерс приметил газету в руках Мэтью. — О! Последние новости?

— Да, номер сегодня утром вышел. Очень жаль, что мистер Григсби выставил меня тем, кто брал у вас интервью. Когда мы с ним беседовали, я изо всех сил старался держать язык за зубами, клянусь!

— Да, я вижу. — Маккаггерс в считаные секунды ознакомился со статьей. — О, вот эти слова про «некоторых высокопоставленных лиц» кому-то явно не понравятся! Особенно Лиллехорну. Да и Байнс будет не рад. «Кровь поистине стынет в жилах при мысли о том, что добрый знакомый может оказаться беспощадным душегубом». Надо же, а Григсби мастак запугивать народ! — Маккаггерс перевернул листок и принялся читать дальше; Мэтью тем временем разглядывал чердак.

На полках книжного шкафа стоял десяток толстых томов в ветхих кожаных переплетах. Учебники по медицине? По анатомии? Названий отсюда было не разглядеть. Рядом помещался старинный черный комод, а подле него — что-то вроде стойки для скрученных белых свитков. В дальнем углу чердака, за полками с аккуратно сложенной одеждой, стояли простая койка и письменный стол. Очага здесь, очевидно, не было: стало быть, Маккаггерс либо питается в харчевнях и трактирах, либо (что более вероятно, учитывая его любовь к уединенной жизни) пищу ему готовит какая-нибудь соседка.

— Бюро «Герральд», — протянул судебный медик, читая объявление. — По всем вопросам обращаться в гостиницу «Док-хаус». Хм, очень интересно.

— Неужели?

— Да, я о них слышал. Не знал, что они и сюда добрались. Частным сыском занимаются. У них еще был любопытный девиз: «Руки и глаза закона». — Маккаггерс оторвал взгляд от Мэтью. — Что ж, главному констеблю предстоят смутные времена, если они и впрямь откроют здесь контору.

— В самом деле?.. — как можно равнодушней проговорил Мэтью.

— Смотрю, Григсби опоздал с последними новостями. — Маккаггерс вернул Мэтью номер «Уховертки». — Полагаю, вы уже слышали?

— Слышал.

— Очередной труп с перерезанным горлом. Такой же узор вокруг глаз. Ох… — Лицо Маккаггерса побелело при воспоминании об увиденном ночью в покойницкой. Он зажал рот ладонью, словно подавляя рвотный позыв. — Прошу прощения, — молвил он через минуту. — Порой я не в силах обуздать свои слабости.

Мэтью решил, что пора, вежливо кашлянув, задать сакраментальный вопрос:

— Какие слабости, сэр?

— Полно вам валять дурака! — Маккаггерс опустил руку. — Вы отлично знаете, что я имею в виду. Да и все знают, не так ли? — Он кивнул. — Все знают — и посмеиваются у меня за спиной. Но что прикажете мне делать? Я проклят, понимаете? Это мое призвание, однако я совершенно не способен… — Он резко умолк. На бледных щеках едва заметно блестел пот. Он молчал, ожидая, когда успокоится его нутро, затем выдавил кривую усмешку и махнул рукой на скелеты. — Видите моих ангелов?

— Ангелов, сэр?

— Моих неизвестных ангелов, — добавил Маккаггерс. Он смотрел на скелеты с таким восхищением, словно перед ним были блистательнейшие шедевры искусства. — Двое — молодой человек и женщина — прибыли из Бристоля. Еще двое, старик и девочка, были обнаружены здесь. Они — мои ангелы. Знаете почему?

— Нет. — И вряд ли хочу узнать, подумал Мэтью.

— Они суть воплощение всего, что завораживает меня в жизни и смерти, — пояснил судебный медик, не переставая любоваться своими сокровищами. — Они безупречны. Гнилые зубы, трещина в пястной кости, выбитое колено — это все сущие пустяки, разумеется. Тут другое. Двое из Бристоля когда-то висели в кабинете моего отца, он тоже был судебный медик, как и мой дед. Помню, как сумрачным днем отец показывал их мне и говорил: «Эштон, смотри на них и смотри хорошенько, зри вглубь, ибо в них сокрыта вся радость, вся трагедия и вся тайна существования. Радость — потому что они, как и мы, имели волю к жизни. Трагедия — потому как нас всех ждет та же участь. А тайна… тайна вот в чем: куда уходит свет из сих домов, оставляя за собою одни лишь остовы?»

В глазах Маккаггерса горел огонь, каковой многие бы приняли за безумие, однако Мэтью видел подобный свет и в собственных глазах, в зеркале, когда столкнулся в Фаунт-Ройале с задачей, не имеющей, как ему тогда казалось, решения.

— Никто из них не должен был умереть, — молвил Маккаггерс. — То есть, разумеется, по прошествии лет они бы так или иначе скончались, но мой отец, помню, рассказывал, что первые двое просто были найдены мертвыми, никто не смог их опознать, никто за ними не пришел. То же самое касается и вторых. Труп старика нашли в повозке лудильщика, но сам лудильщик понятия не имел, когда и как тот туда забрался. Девочка умерла на борту корабля. Но вот что поразительно, Мэтью: она не числилась среди пассажиров, никто не знал ее имени. Она спала на палубе, садилась за стол вместе с остальными, однако пассажиры не спрашивали, кто она и где ее родители. Столько недель прошло, а никому и дела не было! Как ей это удалось? Она превратилась в невидимку? Или просто вела себя тихо, и людям и в голову не приходило, что о ней некому заботиться? Четырнадцать лет ей было. Откуда она взялась, Мэтью? И какова была ее история?

— Почему она умерла? — спросил Мэтью, разглядывая самый маленький скелет.

— Хороший вопрос. — Маккаггерс потер подбородок. — Я внимательно ее изучил. Старика тоже, конечно. Сверялся с учебниками и собственными заметками, использовал все инструменты, что достались мне от отца, а ему — от деда, и… бесполезно. Я не нашел ни травм, ни явных указаний на какие-либо болезни. Ничего. От этих людей не осталось ничего, только остовы, а свет исчез. Но у меня есть одна догадка, Мэтью, вернее, единственно возможный, на мой взгляд, ответ.

Сдается, — тихо сказал Маккаггерс, глядя на своих ангелов, — что каждому из нас необходимы друзья, любовь, хотя бы толика человеческого тепла. И если этого долго нет, то старик или юная дева могут от отчаянья забраться в повозку лудильщика или прокрасться по сходням на борт корабля и… обнаружить, что всюду им уготовано лишь одиночество. Полагаю, причина их смерти не описана в моих, папиных или дедушкиных книгах. Полагаю, что-то оборвалось или сломалось в их сердце, и, когда умерла последняя надежда, они умерли вместе с ней, потому как не могли больше жить… Но взгляните на эти кости, — продолжал судебный медик. — Как они ладно подогнаны, как тщательно оберегают то, что сокрыто внутри. Остовы наших домов заслуживают восхищения, Мэтью, даже если черны наши сердца и затуманен рассудок. Именно кости привели меня к этому делу. Их точная геометрия, лежащий в основе благородный и непогрешимый замысел. Кости — чудо творения! — Он заморгал и, казалось, в тот же миг шлепнулся на твердую землю. — А вот кашу я не переношу. Битые черепки и все, что вываливается наружу. — Вновь его рука взлетела к поджатым губам.

— Насколько я понял, ваш отец по-прежнему живет в Бристоле? — решил переменить тему Мэтью.

— Да. — Ответ прозвучал как-то отстраненно. — По-прежнему в Бристоле. И всегда будет в Бристоле.

Похоже, и эта тема оказалась опасной. Маккаггерс внезапно содрогнулся всем телом и сказал:

— Прошу вас, мне нехорошо…

— О, простите!

— У вас был ко мне вопрос?

— Да. Кхм… — Мэтью помедлил. Ему не хотелось причинять Маккаггерсу дальнейшие страдания, но не спросить он не мог. — Я хотел узнать насчет Осли… Вы не возражаете?

— Это ведь моя работа, — не без горечи в голосе ответил медик.

— Я слышал, что минувшей ночью был найден кровавый след. На двери погреба в переулке рядом с Баррек-стрит.

— Да, Лиллехорн мне сообщил. Пятно нашли на дверце овощного погреба адвокатской конторы, принадлежащей Полларду, Фицджеральду и Кипперингу. А что именно вас интересует?

— Просто хотел узнать, правда ли это. — На самом деле Мэтью хотел удостовериться, дошла ли информация о кровавом пятне до главного констебля. — Вы, случайно, не знаете, может, поблизости нашли и другие следы?

Маккаггерс обернулся и обратил на Мэтью немигающий взор:

— Любопытно вы мыслите. А что же сами не спросите у Лиллехорна?

— Он… э-э… сегодня утром ушел на встречу. С лордом Корнбери.

— Мне известно только про один след, — сказал Маккаггерс. — Очевидно, Масочник пытался проникнуть в погреб. Раз уж вы так заинтригованы, расскажу вот что: Лиллехорн уже обыскал погреб и ничего там не обнаружил.

— Но почему преступник выбрал именно погреб адвокатской конторы? Она ведь стоит почти в конце переулка, оттуда рукой подать до Бивер-стрит. Масочнику куда проще было просто повернуть налево или направо, а не лезть в погреб.

— Возможно, его вспугнули крики, коих было немало. Он решил, что констебли подступают со всех сторон. — Маккаггерс выбрал шпагу со стойки и вытер ее белой салфеткой. — Вы знаете, ночью Лиллехорн мне задал вопрос, на который я не смог ответить. Почему человек, изначально поднявший тревогу, исчез?

Придумать ответ Мэтью не успел. Маккаггерс вернул шпагу на место, взял другую и, вытирая клинок, продолжил:

— Лиллехорн очень хочет найти этого человека. Многие слышали его крики, но сам он так и не появился. Что вы об этом думаете?

Мэтью сделал глубокий вдох и сказал:

— Произошло уже три убийства. Мне кажется, главному констеблю следует сосредоточиться на поисках Масочника, а не безвинного свидетеля, случайно оказавшегося на месте преступления.

Маккаггерс кивнул и вернул шпагу на стойку.

— Четыре убийства.

Мэтью подумал, что ослышался.

— Простите, сэр?

— Четыре убийства, а не три. За последние три недели. Осли был четвертой жертвой.

Маккаггерс подошел к нише и выудил оттуда один свиток. Развернул его, изучил собственный рисунок и заметки красным и черным мелком.

— Раз уж вы такой любитель вопросов и ответов, слушайте. За четыре дня до убийства доктора Годвина на берег реки Гудзон вынесло тело юноши лет восемнадцати-девятнадцати, от силы двадцати. Его обнаружил на своей территории, милях в десяти от города, фермер Джон Ормонд. Вот, взгляните. — Он вручил Мэтью свиток и сделал шаг назад, будто желая максимально отстраниться от происходящего.

Мэтью не сразу разобрался, что перед ним: заметки судебного медика представляли из себя некую неизвестную ему скоропись. Первым делом он увидел красные крестики в области глазниц.

— У него были травмированы глаза? — спросил Мэтью.

— Глаза отсутствовали. Видите колотые раны на теле?

Мэтью сосчитал красные точки:

— Восемь?

— Три удара в грудь, один в основание шеи, три в спину и один в левое плечо. Причем, судя по всему, клинки были разных форм и размеров. Также в заметках указано, что руки покойника были связаны за спиной.

— Убийц было несколько, целая банда? — предположил Мэтью.

— Лобная и носовая кость его черепа раздроблены, а также сломано три шейных позвонка. Могу предположить, что он упал в реку с большой высоты. Учтите, тело пробыло в воде по меньшей мере пять дней, прежде чем его обнаружил Ормонд.

Приятное, пожалуй, было зрелище, пришло в голову Мэтью. Река, теплый летний денек… и раздутый безглазый труп с восемью ножевыми ранениями. Для Маккаггерса — так и вовсе пикник в аду.

— Какое чудовищное преступление, — выдавил Мэтью.

И это еще мягко сказано. Масочник хотя бы не связывал своих жертв перед ударом. Несчастный юноша заранее знал, что с ним сейчас сделают, еще когда ему вязали руки.

— Четыре убийства за три недели, — сказал Маккаггерс. — Новый и очень тревожный факт в хрониках этой колонии.

Мэтью вернул ему документ.

— Понятно, почему Лиллехорн решил скрыть этот факт от общественности. Кем был убитый?

— Неизвестно. — Маккаггерс скрутил свиток и положил обратно в нишу. — Труп оказался… непригоден к транспортировке. И ничего не осталось от… простите, одну секунду… ничего не осталось от…

— Лица? — закончил за него Мэтью.

— Да, совершенно верно. Рыбы и черепахи потрудились. Полагаю, первым делом ему выели глаза. — Маккаггерс и сам сейчас несколько походил на рыбу, однако он продолжал: — Одежду мы тщательно осмотрели, но карманы были пусты. Когда я закончил осмотр, Лиллехорн приказал Зеду вырыть могилу. Дело остается открытым, но пока никто юношу не искал.

— Кошелька при нем тоже не было? Вообще ничего?

— Ничего. Конечно, его могли ограбить — убийцы или река. — Маккаггерс поднял палец, как будто ему что-то пришло на ум. — Хочу вас кое о чем спросить. Насколько я знаю, вы выросли в приюте?

— Верно. — Мэтью заключил, что судебный медик узнал это либо у судьи Пауэрса, либо у Лиллехорна.

— Вы хорошо знали Осли?

— Нет, не слишком хорошо.

Маккаггерс подошел к большому черному комоду и открыл один ящик. Внутри Мэтью увидел некий коричневый сверток, дешевый матерчатый кошелек, обмотанный бечевкой карандаш, связку ключей, маленькую оловянную фляжку и некий прозрачный сосуд, наполовину заполненный маслянистой жидкостью янтарного цвета.

— Быть может, Осли при вас упоминал каких-нибудь родных?

Ах вот оно что, подумал Мэтью. В этом ящике хранятся личные вещи Эбена Осли, вкусившего от плодов путей своих. В коричневую бумагу, конечно, завернута одежда. Сосуд — флакон с омерзительным гвоздичным одеколоном. Ключи от приюта. Карандаш для записи поражений, расходов и доходов, приемов пищи и прочих мелочей, что покоились на дне грязного болота его разума.

— Нет, не упоминал, — ответил Мэтью. Однако что-то свербело у него в голове, не давая покоя.

— Что ж, рано или поздно кто-нибудь объявится. Быть может, его главный помощник из приюта. Или я просто сложу все эти вещи в ящик и припрячу куда-нибудь. — Маккаггерс закрыл комод. — Неужели он никогда не рассказывал о своей семье?

Мэтью мотнул головой. И тут его озарило.

— Постойте! А блокнот? Где он?

— Что, простите?

— Осли всюду таскал с собой черную записную книжку с золотым орнаментом на обложке. Я ее здесь не вижу. — Он посмотрел в глаза Маккаггерсу. — Быть может, она осталась в кармане?

— Нет-нет. Зед очень тщательно осматривает одежду покойных.

Что ж, сомневаться в добросовестности Зеда Мэтью не приходилось. Он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, поднял голову и увидел негра. Тот стоял у люка и смотрел на него так, будто заметил у себя в чае головастика.

Мэтью еще раз перебрал предметы из ящика, но как-то рассеянно. Взор его был затуманен.

— Блокнота нет, — тихо произнес он практически себе под нос.

— Если его нет здесь, — предположил Маккаггерс, — значит не было и на трупе.

Вновь закрыв ящик комода, он подошел к стойке с оружием, выбрал два пистолета и отнес их к небольшому круглому столику, где Мэтью увидел коробку с круглыми свинцовыми пулями, рог с порохом и несколько заточенных кусочков кремня — словом, все необходимое для очередной атаки на Элси.

— Хотите пальнуть? — предложил судебный медик.

— Нет, спасибо. Очень признателен вам за уделенное время. — Мэтью двинулся к двери и заметил на стене за спиной Элси несколько дыр и две разбитые секции оконного переплета. Даже удивительно, что осколки не угодили в парик какому-нибудь джентльмену или леди…

— Хорошего дня. Прошу, заглядывайте иногда, ваше общество мне приятно.

Из уст чудаковатого — или полусумасшедшего, как сказали бы некоторые, — судебного медика это прозвучало как наивысшая похвала. Однако Мэтью пора было стиснуть зубы и попытаться покинуть здание ратуши, не нарвавшись на неприятности — то есть на коротышку-констебля или брюзгливого главного прокурора. Он вышел с чердака, закрыл за собой дверь и начал спускаться на постылую жестокую землю.

Прежде чем Мэтью мог претворить в жизнь свои планы — пообедать в «Галопе» и устроить себе, невзирая на намечающиеся протесты по случаю Указа о чистых улицах, спокойный выходной, — ему предстояло еще одно важное дело.

Он много думал, как рассказать Джону Файву о ночной вылазке преподобного Уэйда, но по-прежнему ничего не придумал. Каждый шаг приближал его к кузнице мастера Росса, а решение все не находилось. Конечно, нельзя ждать, пока Джон Файв сам к нему придет — тот доверился ему, попросил о помощи, и Мэтью согласился эту помощь оказать. Это обязывает его вовремя сообщить Файву о своих открытиях, но… разве это открытия? Да, он видел, как священник рыдает под окнами заведения мадам Блоссом, — и о чем же это говорит? Мэтью понимал: порой между тем, что видно глазу, и тем, что за этим кроется, лежит огромная пропасть.

Он ступил в гнетущий зной кузницы, обнаружил Джона Файва за привычным делом и позвал его на улицу. Тот вновь повторил обряд с выпрашиванием нескольких минут у мастера Росса, после чего Мэтью и Джон вышли на то же место, где стояли во вторник утром.

— Итак, — начал Джон Файв, увидев, что его приятель медлит. — Ты за ним проследил?

— Да.

— Ночка, конечно, выдалась ужасная. Особенно для Осли.

— Согласен, — кивнул Мэтью.

Они немного помолчали. Мимо по тротуару шли прохожие. Проехала подвода с зерном, пробежали с обручем и палочкой двое мальчишек.

— Ты мне расскажешь или нет? — не выдержал Джон.

Мэтью наконец решился:

— Нет.

— Это еще почему? — хмуро спросил Джон.

— Я узнал, где он был. Но не уверен, что именно туда он ходит каждый вечер. Пока рано говорить, что я там видел.

— Ты разве не понял, что дело очень серьезное?

— Конечно понял! Поэтому мне и нужно еще время.

— Время? — Джон Файв призадумался. — Хочешь сказать, ты снова за ним пойдешь?

— Да, — ответил Мэтью. — Хочу убедиться, что он отправится туда же. Если так и случится… Я должен буду с ним поговорить. А дальше он, вероятно, сам расскажет все тебе или Констанции.

Джон озадаченно провел рукой по волосам:

— Стало быть, все плохо.

— Я пока не понимаю, плохо или хорошо. Мои наблюдения ни о чем не говорят, поэтому я лучше воздержусь от догадок. — Мэтью понял, что Джон Файв ждет от него хоть какой-нибудь зацепки, повода для надежды, и потому сказал: — Сегодня, вероятно, выйдет Указ о чистых улицах. Трактиры закроют рано, вокруг будет много констеблей. Вряд ли преподобный Уэйд станет разгуливать по ночам, пока указ не отменят, а когда это произойдет — никому не известно.

— Может, гулять он и не пойдет, — кивнул Джон, — но его беда от этого сама собой не разрешится.

— Полагаю, тут ты совершенно прав. Однако на сегодняшний день мы ничего не можем с этим поделать.

— Хорошо, — удрученно ответил Джон Файв. — То есть плохо, конечно, но по-другому, видно, никак.

Мэтью согласился с другом, пожелал ему хорошего дня и стремительно зашагал по улице в сторону конюшни Тобиаса Вайнкупа. Там он сказал, что завтра в шесть тридцать утра придет за Сьюви. Перспектива субботней тренировки с Хадсоном Грейтхаусом его не радовала, но тут он, по крайней мере, знал, чего ждать.

До обеда оставалось еще одно дельце, на которое его подвигнул рассказ вдовы Шервин про жительницу Голден-Хилла, среди богатых домов коего стоял и красно-кирпичный особняк Девериков. Едва ли Лиллехорн подробно расспрашивал семью Пеннфорда, вдову Эстер и сына Роберта о том, как у покойного обстояли дела на работе. Пусть они и жили рядом, Лиллехорны и Деверики были слеплены из разного теста. Мэтью рассудил, что если и есть некая связь между жертвами Масочника — Годвином, Девериком, а теперь и Осли (кто бы мог подумать!), — то искать ее следует в области коммерции. Возможно, он глубоко заблуждается… В самом деле, ну какие общие дела могут быть у директора сиротского приюта — заядлого картежника — и состоятельного торгового маклера, проложившего себе путь наверх прямиком из лондонских подворотен? И уж тем более какое отношение к ним имеет выдающийся и всеми любимый врач?

Мэтью намеревался — как сказал бы Маккаггерс — сделать пробный выстрел. Он зашагал на север, в сторону квартала под названием Голден-Хилл, где на Голден-Хилл-стрит между Краун- и Фейр-стрит стояли в окружении пышных садов богатые дворцы и особняки.

Приближаясь к этой улице роскоши, он обогнул фермерскую телегу с живыми свиньями и поднял взгляд на возвышающийся впереди холм. Пускай под ногами богачей с Голден-Хилл-стрит лежала простая утоптанная земля, зато в домах проживал весь цвет нью-йоркского высшего общества. И что это были за дома! Двухэтажные, с затейливой архитектурой, из красного, белого и желтого кирпича, благородного камня кремовых и серых оттенков, с балкончиками, террасами, куполами и окнами граненого стекла, глядящими в разные стороны света на порт, город и леса, они как будто отмечали все, что происходило и еще произойдет в истории и будущем Нью-Йорка. Вне всяких сомнений, здесь жили семьи, внесшие огромный вклад в процветание города и справедливо вознагражденные за свою деятельность и финансовую смелость. Все, кроме Лиллехорна, разумеется, который обитал в самом маленьком домишке на западном конце улицы. Деньги ему достались от свекра, однако городские аристократы не спешили гнать главного констебля из своих рядов, ведь из него получился замечательный мальчик на побегушках.

Улицы здесь были выметены и постоянно очищались от неприятных куч навоза, с коими приходилось мириться рядовым горожанам. Раскидистые деревья приглашали побездельничать в прохладной сени там, где бездельников не терпели, а геометрически выверенные сады с пышными цветочными клумбами насыщали воздух дивными ароматами — быть может, чересчур дивными для носов, привыкших к запахам корабельной смолы и жареных колбасок в том царившем внизу хаосе, что у простых смертных назывался жизнью.

Мэтью продвигался по тротуару на восток, то и дело ныряя в тень и вновь выныривая на яркое солнце. Все вокруг казалось сдержанным, тихим, чопорным, и чудилось, будто из мраморных залов доносится едва слышное тиканье напольных часов с маятником, что задолго до рождения Мэтью отсчитывали время для сновавших из комнаты в комнату слуг. При всей своей природной назойливости и умению проникать туда, где его не ждали, Мэтью несколько оторопел при виде этих дворцов. Безусловно, он бывал на Голден-Хилл-стрит уже не раз, но лишь мимоходом. Сейчас же ему предстояло приблизиться к двери, снятой с какого-нибудь шотландского замка, и — подумать только! — постучать в нее. Капитаны складов, генералы сахарных заводов, герцоги кредитных учреждений, бароны работорговли, графы лесопилок, принцы недвижимости, императоры доков — все они жили здесь, где трава была зелена, а гравий подъездных дорожек блестящ и бел, как первые зубы младенца.

Мэтью прошел вдоль пятифутового кованого забора с острыми пиками и увидел простую железную табличку с фамилией «Деверик». Путь на дорожку из песчаника, ведущую к парадной двери, преграждала калитка, однако она оказалась не заперта. Мэтью отметил, как бесшумно она открылась, пуская его во владения: он-то почти ждал возмущенного визга. Мэтью прошагал по дорожке и очутился под изящным голубым навесом крыльца. Одолев шесть ступеней, он потянулся к медному дверному молотку и… замешкался. В конце концов, он простой секретарь, какое право он имеет беспокоить Девериков? Это ведь дело главного констебля, не так ли? По долгу службы Лиллехорн обязан найти и поймать Масочника.

Да-да, все это так. Но Мэтью уже имел возможность наблюдать, как мыслит главный констебль — квадратными кругами и круглыми квадратами. Если ждать, пока он изловит Масочника, никакая «Уховертка», выходи она хоть ежедневно, не поспеет за убийствами. Нет, таинственную связь между врачом, маклером и попечителем приюта под силу раскрыть только Мэтью. Вдобавок новое обстоятельство зудело в мозгу надоедливым комаром: куда подевался блокнот Осли?

Он собрал в кулак всю силу воли, крепко ухватился за дверной молоток и дал хозяевам понять, что им нанес визит Мэтью Корбетт.

Дверь открыли почти сразу. На Мэтью воззрилась грозная, худая и жилистая женщина в сером платье с кружевным воротничком под горло, лет сорока. У нее были светлые волосы пепельного оттенка, убранные в строгий пучок, и глубоко посаженные карие глаза. Она молча осмотрела Мэтью, задержав взгляд на пятне от эля, и явно осталась самого скверного мнения обо всем, что увидела, начиная от шрама на лбу и заканчивая потертостями на башмаках.

— Я бы хотел поговорить с мистером Девериком, если можно, — сказал Мэтью.

— Фот как! Мистерр Деферик, — заговорила женщина с сильным иностранным акцентом, не то австрийским, не то прусским, словом, староевропейским, — скончался. Ефо будутт хоронить сефодня ф тфа часа дня.

— Нет-нет, я имел в виду мистера Деверика-младшего, — поправился Мэтью.

— Этто нефосмошно. До сфиданья. — Она начала было закрывать дверь, но Мэтью подставил руку и не дал ей это сделать.

— Позвольте узнать почему?

— Мистерра Деферика нет дома. Мне есть запрещено гофорить.

— Гретель, кто там? — раздался голос у нее за спиной.

— Это Мэтью Корбетт! — тут же нашелся он, да только крик вышел слишком громкий для этих мест: Гретель посмотрела на него так, словно намеревалась пнуть его в самую мягкую точку отполированным до блеска черным сапогом. — Можно вас на минутку?

— Моей матери нет дома, — ответил Роберт, все еще не показываясь на глаза.

— Я ему гофорить, сссэр! — практически выплюнула экономка в лицо незваному гостю.

— А я и не с ней хотел побеседовать, с вами, — упорствовал Мэтью. — Насчет… — он помедлил, подбирая слова, — убийства вашего отца.

Гретель испепеляюще смотрела на гостя и ждала, что скажет Роберт. Так и не дождавшись от него ответа, она повторила: «До сфиданья» — и начала закрывать дверь с такой силой, будто задумала сломать Мэтью локоть, посмей он ей мешать.

— Впусти его. — В дальнем конце прохладного темного коридора замаячила тень Роберта.

— Мне не посфолено…

— Я позволяю. Впусти его.

Гретель едва заметно опустила голову (ее глаза при этом по-прежнему пылали) и открыла дверь. Мэтью прошел мимо нее в дом, отчасти ожидая пинка под зад, и наконец увидел Роберта: тот шагал ему навстречу по темному паркетному полу.

Мэтью протянул руку, Роберт ее пожал.

— Прошу прощения, что беспокою в такой… — (Входная дверь довольно громко хлопнула, и Гретель проскользнула мимо них в коридор.) — В день, когда вам совсем не до разговоров. Но спасибо, что уделили время.

— У меня лишь несколько минут. Матери нет дома.

Мэтью не нашелся, что сказать, и только кивнул. На Роберте были безукоризненный черный сюртук, жилет, накрахмаленная белая сорочка и галстух. Каштановые кудри он аккуратно причесал, однако лицо его вблизи казалось очень бледным, цвета мела, а взгляд серых глаз — отстраненным и затуманенным. Он заметно постарел с того собрания в ратуше. Жестокое убийство отца высосало из него все юные соки; впрочем, Мэтью слышал, что дух восемнадцатилетнего Роберта давно сокрушен тяжелой отцовской рукой.

— Пройдите в гостиную. Сюда, — сказал Роберт.

Мэтью прошел за ним в просторную комнату с высоким сводчатым потолком и камином черного мрамора, обрамленным двумя греческими богинями с древними амфорами на головах. На полу лежал кроваво-красный ковер с золотыми кругами, стены были обшиты лакированным темным деревом. Мебель — письменный стол, стулья, восьмиугольный столик на львиных лапах — вся была старомодная, из глянцевитого черного дерева, кроме стоявшего у камина диванчика с красной тканевой обивкой. Гостиная, по-видимому, занимала всю правую сторону дома, поскольку одно ее окно выходило на Голден-Хилл-стрит, а второе — в цветущий сад с белыми статуями и декоративным прудиком. Одна эта комната вмещала столько роскоши, что у Мэтью на секунду перехватило дыхание: да он за всю жизнь не заработает даже на один такой камин, в котором можно при желании жечь деревья целиком. Впрочем, можно-то можно, только за какой надобностью? Для обогрева комнат вполне хватает сосновых сучьев, а все что сверх того — расточительство, не более… Однако гостиная и весь этот дом в самом деле заслуживали восхищения, и благоговейное выражение на лице Мэтью наверняка не ушло от взора Роберта. Он виновато кашлянул и произнес:

— Право, это всего лишь комната. — Затем указал рукой на стул. — Присаживайтесь.

Мэтью осторожно сел, будто опасаясь, что стул может его укусить за плебейское происхождение.

Роберт тоже сел к письменному столу и потер лоб, пытаясь очистить разум перед разговором.

Когда Мэтью уже придумал, с чего начать, Роберт — взгляд его по-прежнему был затуманен — вдруг сказал:

— Вы нашли моего отца.

— Нет, не совсем так. То есть я был на месте преступления, но первыми…

— Что это у вас? Свежий номер?

— Да. Хотите взглянуть? — Мэтью встал и положил «Уховертку» на бювар, затем вернулся на свое место.

Роберт некоторое время читал статью, посвященную смерти отца. Выражение лица его притом не менялось, точнее, на нем и вовсе не было никакого выражения — лишь едва наметилась в уголках рта печаль. Закончив чтение, он перевернул лист.

— Мистер Григсби мне говорил, что газета выйдет сегодня. Предыдущий номер мне очень понравился. — Роберт покосился на Мэтью и вновь отвел взгляд. — Как я понял, минувшей ночью произошло очередное убийство. Утром я слышал разговор матушки с мистером Поллардом.

— С Поллардом? Он приходил сюда утром?

— К ней приходил. Он наш адвокат.

— И они вместе куда-то ушли?

— Да, в ратушу. Там намечалось какое-то собрание, сказал мистер Поллард. Касательно трактиров и Указа о чистых улицах. Как я понял, лорд Корнбери хочет пораньше закрывать трактиры именно из-за недавних убийств?

— Да.

— Мистер Поллард сказал маме, что ей следует присутствовать на собрании. Только пусть наденет траурное платье — дабы дать лорду Корнбери понять, что даже она, вдова убитого, понимает, как важно не мешать работе трактиров и не рушить заведенный в городе порядок вещей. Для нас это большие деньги.

— О да, — кивнул Мэтью.

На письменном столе лежало несколько конвертов и голубое стеклянное пресс-папье в виде шара. Роберт взял в руки шар и заглянул в него, словно надеялся что-то там найти.

— Отец часто говорил, что нам приносит прибыль каждая зажженная в трактире свеча, каждый выпитый стакан вина. А еще — каждая разбитая чашка или тарелка. — Он поглядел на Мэтью поверх стеклянного шара. — Как я сказал, это большие деньги.

— Полагаю, на одних субботних ночах можно нажить целое состояние.

— Но дело это непростое, — продолжал Роберт, словно беседуя сам с собой. — Нужно выбить лучшую цену на товары. Договариваться с поставщиками, следить за движением грузов. Что-то приходится везти из-за моря. За складами тоже нужен присмотр. Постоянные инвентаризации, осмотр винных бочек. Отбор скота, разделка туш… Все требует внимания. По щелчку пальцев ничего не происходит.

— Безусловно, — сказал Мэтью. Он терпеливо наблюдал, куда выведет Роберта эта дорожка.

Юный Деверик молча вертел в руках стеклянное пресс-папье.

— Отец, — наконец сказал он, — был человеком действия. Он сам всего добился, никто ему не помогал, никогда. И он никогда ни о чем не просил. Просто делал все сам. Это ли не повод для гордости?

— Безусловно, повод.

— Кроме того, он был умным человеком, — продолжал Роберт уже чуть резче. — Хотя никакого образования не получил. Решительно никакого. Он… часто говорил… что его всему научили городские улицы и рынки. Своего отца он не знал, а о матери почти ничего не помнил… только какую-то женщину в тесной каморке, которая без конца пила. Пьянство ее и сгубило. Мистеру Деверику нелегко пришлось, ой как нелегко. Однако все это — его заслуга. — Роберт кивнул, глаза его казались такими же стеклянными, как и пресс-папье. — Да, он был умным человеком. И мне кажется, он был прав… Коммерция мне не по зубам. Я вам про это рассказывал?

— Нет, — ответил Мэтью.

— Да, он всегда прямо говорил, что думает. Не то чтобы он был злой… Нет, он просто… Человек действия. Такие люди — вымирающий вид, считает матушка. И вот пожалуйста, он умер!

Мимолетная, ужасная улыбка мелькнула на лице Роберта, однако в глазах его стояли слезы неизбывной печали.

Мэтью вдруг осознал, что гостиная уже не кажется ему такой просторной, как несколько минут назад. Кругом чудилось какое-то жуткое движение: сводчатый потолок будто начал опускаться, а камин разинул эбеновую пасть. Свет на улице померк и отдалился.

— О!.. — Роберт озадаченно поднес руку к правой щеке. — Простите, я заговариваюсь. Виноват.

Мэтью молчал, однако минута откровенности на этом закончилась. Роберт отложил стеклянный шар и обратил на Мэтью вопросительный взгляд красных глаз.

— Сссэр? — В дверях стояла Гретель. — Я фам софетую попрросить госстя уйти.

— Да все хорошо, Гретель. Правда. Я тут просто несу всякую чепуху, верно, мистер Корбетт?

— Мы только беседуем, — кивнул Мэтью.

Гретель не удостоила его даже презрительного взгляда.

— Миссис Деферик не посфоляла мне…

— Мамы здесь нет, — осадил ее Роберт. От того, как голос его дрогнул на последнем слове, Мэтью невольно поморщился. На белых щеках Роберта вспыхнули красные пятна. — Поскольку отец погиб, а матери в данный момент дома нет, я здесь главный! Понимаете вы это или нет?!

Гретель молчала и равнодушно смотрела на него.

— Оставьте нас, — проронил Роберт. Голос его ослаб, плечи ссутулились, словно он потратил все силы на отстаивание своих прав.

Она едва заметно кивнула:

— Как скашшете. — С этими словами она, подобно парящему призраку, удалилась.

— Я не хотел вас беспокоить, — начал было Мэтью.

— Да вы и не беспокоите! Что же, ко мне никто не может прийти?! — Роберт осекся и усилием воли подавил в себе вспышку гнева. — Прошу прощения. Неделя выдалась ужасная, не обессудьте…

— Конечно, конечно.

— Не обращайте внимания на Гретель. Она много лет работает у нас экономкой и возомнила себя тут главной. Может, так оно и есть… Но когда я последний раз справлялся, фамилия моя по-прежнему была Деверик и дом еще принадлежал мне, поэтому — нет, вы ничуть меня не побеспокоили.

Мэтью решил, что настала пора задать Роберту вопросы, а то как бы вдова Деверик не вернулась домой и не узнала, что сын принимает гостей без ее «посфоления».

— Я не отниму у вас много времени. Знаю, вам сегодня предстоит непростое дело, многое вас тяготит, но позвольте задать такой вопрос: могла ли быть какая-то связь между доктором Годвином, вашим отцом и Эбеном Осли?

— Нет, — тут же ответил Роберт. — Никакой связи.

— Прошу вас обдумать мои слова. Иногда не все так очевидно. К примеру, не имел ли ваш отец обыкновения — вы уж простите мне такую бестактность — посещать трактиры и играть там в карты или кости?

— Никогда. — Опять-таки Роберт ответил моментально и очень решительно.

— Ваш отец не увлекался азартными играми?

— Он их презирал. Считал, что только дураки могут так глупо разбрасываться деньгами.

— Понятно. — Кажется, на этом тема была исчерпана и версию следовало отмести, но Мэтью невольно задумался, что сказал бы покойный о своих молодых адвокатах, весьма падких на азарт. — Ваш отец посещал доктора Годвина? Как врача или, быть может, приятеля?

— Нашу семью уже много лет пользует доктор Эдмондс. Кроме того, моя мать терпеть не могла Годвина.

— Вот как? Можно узнать почему?

— Да это же всем известно, — ответил Роберт.

— Всем, кроме меня, как видно. — Мэтью терпеливо улыбнулся.

— Из-за дамочек, что живут в доме Полли Блоссом.

— Положим, я в курсе, что за дамы там живут. А при чем здесь доктор Годвин?

Роберт, раздраженный твердолобостью Корбетта, всплеснул руками:

— Мама говорит, всем известно, что доктор Годвин лечит проституток. Лечил то есть. Она и на милю его к себе не подпустила бы.

— Хмм… — задумчиво протянул Мэтью.

Он не знал, что доктор Годвин врачевал девиц Полли Блоссом, что, впрочем, неудивительно: с чего бы такая тема могла сама собой возникнуть при разговоре? Между тем стоило иметь это обстоятельство в виду.

— Если вы теперь задумали спросить, не захаживал ли мой отец сам к Полли Блоссом, так я вам сразу отвечу: нет и еще раз нет! — воскликнул Роберт с некоторой даже заносчивостью. — Быть может, отношения моих отца и матери не были воплощением страстолюбия, но они хранили верность друг другу. Да ведь и не бывает на свете идеальных семей!

— Разумеется, — поддакнул Мэтью, и минуту-другую это слово провисело в воздухе. Наконец Мэтью осмелился спросить: — Правильно ли я понял, что дело отца достанется не вам?

Взгляд Роберта вновь стал рассеянным и отстраненным.

— Вчера утром отправили письмо моему брату Томасу, который живет в Лондоне. Полагаю, он приедет сюда в октябре.

— А до октября кто будет всем заниматься?

— Мама говорит, у нас очень способные управляющие. Они возьмут на себя все дела. В августе я вернусь в университет, а осенью уже приедет Томас. Знаете, меня, вообще-то, к этому готовили. Вроде как. Я получаю образование в области коммерции. Но отец говорил… — Роберт помедлил и стиснул зубы. — Отец говорил… сколько бы я ни учился, чего-то мне не хватает. Какая ирония, верно? — Он улыбнулся, однако его измученное, полное горечи лицо при этом больше напоминало маску трагедии, нежели комедии. — Сколько ночей я просидел над книгами, какие оценки получал… лишь бы порадовать отца… и мать… обоих… а получил вот это. Мне «чего-то не хватает»! О да, он всегда метко выражался. Например, в прошлом месяце я разбирался с поставщиком говядины, который нас обсчитал. Отец сказал, что я его недостаточно припугнул. Следовало вонзить кинжал и прокрутить, чтобы этот человек отныне и навсегда запомнил имя Девериков. Коммерция на этом зиждется, понимаете? На власти и на страхе. Мы идем по головам тех, кто под нами, а они идут по головам других, и так до самого низа… где под ногами букашки да улитки хрустят. И так будет всегда.

— Вашему отцу показалось, что вы недостаточно сурово обошлись с мошенником?

— Он всегда говорил, что коммерция — это война, а коммерсант — воин. И если кто-то осмелится бросить тебе вызов, его надлежит сокрушить. Иначе нельзя. — Роберт поморгал. — В университете этому не научат. И никакие оценки… никакие почетные степени… здесь не помогут. Такое нельзя вложить в душу, с этим нужно родиться.

— Вы описываете человека, который, вероятно, нажил себе немало врагов.

— Безусловно. Но в основном то были лондонские конкуренты. Я вам уже говорил, что здесь у него конкурентов не было. — (С улицы донесся цокот копыт. Мэтью увидел, что у тротуара остановился черный экипаж.) — Мама вернулась, — молвил Роберт.

С какой-то сверхъестественной скоростью Гретель вылетела из дома и устремилась к экипажу миссис Деверик. Намерение у нее могло быть только одно, рассудил Мэтью, — устроить ему выволочку. Что же теперь делать? Бежать, поджав хвост, или принять участь спокойно, как подобает джентльмену? Впрочем, вариант с бегством тут же и отпал: только Мэтью поднялся и вышел из гостиной, на пороге возникли миссис Деверик и Джоплин Поллард, а за их спинами едва ли не плевалась, сгорая от ярости и нетерпения, экономка.

— Я ему гофорить! — умудрилась прошипеть Гретель, хотя ни одного «с» не было в ее словах. — Грубиян! Нахал!

— А вот и он собственной персоной, — произнес Поллард, сухо улыбаясь одними лишь губами. — Здравствуйте, мистер Корбетт. Уже уходите?

— Уже ухожу, мистер Поллард.

Однако не успел Мэтью выскочить за дверь, как путь ему преградила грозная фигура в черном траурном платье и шляпе с черной вуалеткой. Обойти ее оказалось непростой задачей — точнее, невыполнимой. Миссис Деверик встала между Мэтью и внешним миром. Одна рука ее в черной перчатке взлетела к самому лицу юноши, и тот, словно по мановению ведьмовского жезла, моментально врос в землю.

— Минуточку, — тихо молвила Эстер Деверик ледяным, точно январский мороз, голосом. — Что вы здесь делаете в день нашей скорби?

Мэтью принялся лихорадочно рыться в голове в поисках ответа, но так ничего и не нашел. Гретель за спиной Джоплина Полларда злорадно усмехалась.

— Мама? — Роберт сделал шаг вперед. — Мистер Корбетт любезно принес нам свежий номер газеты. — Он поднял правую руку, и в ней оказался номер «Уховертки».

— У меня уже есть один. — Миссис Деверик подняла левую руку, и в ней тоже оказался номер «Уховертки». — Кто-нибудь объяснит мне, кто этот молодой человек?

— Его зовут Мэтью Корбетт, — откликнулся Джоплин Поллард. — Это секретарь мирового судьи Пауэрса.

— Зекретарь! — прокаркала Гретель.

— Именно его имя упомянуто в статье, — продолжил Поллард. — Не далее как час назад вы сами изъявляли желание с ним побеседовать. Вот и он, к вашим услугам.

— Как удобно.

Женщина подняла вуаль. Ее узкие темно-карие глаза, тонкие, нарисованные карандашом брови и белое лицо с высокими скулами наводили на мысль о насекомом… быть может, о самке богомола из тех, что съедают своих самцов после спаривания. Волосы — высокую массу твердых кудряшек, — казалось, залили индийскими чернилами, такие они были неестественно-черные. Или это парик?.. Сама вдова оказалась худой и миниатюрной женщиной с тонкой, утянутой по последней моде талией, что не очень-то вязалось с ее возрастом (миссис Деверик было лет пятьдесят, пятьдесят пять, то есть на несколько лет меньше, чем ее покойному супругу). Однако держалась она столь царственно и высокомерно, а пышное ее платье занимало столько места, что прошмыгнуть мимо вдовы по коридору представлялось совершенно невозможным. Мэтью оставалось лишь надеяться, что она сама изволит выпустить его на свободу. Но она не изволила.

— Я вас спросила, что вы здесь делаете. Закройте дверь, мистер Поллард.

Грохнула дверь — бах!

— Отвечайте, — приказала миссис Деверик.

Мэтью пришлось сперва прокашляться. Он прямо чувствовал, что все взгляды устремлены на него.

— Прошу прощения за беспокойство, мадам. Я… я хотел ответить, что просто проходил мимо, но это неправда. Я пришел побеседовать с вашим сыном насчет убийства мистера Деверика, задать несколько вопросов…

— Сейчас не время, Корбетт, — предостерег его Поллард.

— Я разве просила вас вмешиваться, сэр? — Взгляд узких темных глаз охлестнул Полларда, точно кнутом, и сразу вернулся к Мэтью. — А по какому праву вы проводите эти так называемые «беседы»? Кто вам отдал такое поручение? Печатник? Главный констебль? Говорите же! Или у вас язык отсох?

У Мэтью немного подогнулись колени, однако он взял себя в руки и сказал:

— Я это делаю по собственному желанию, мадам. Я поставил себе целью выяснить, кто убил доктора Годвина, вашего супруга и Эбена Осли, и намерен приложить к этому все свои силы.

— Забыл вас предупредить, — вставил Поллард, — что мистер Корбетт носит репутацию «гуся лапчатого», как его назвали бы в менее вежливом обществе. Умение хитрить, громко кричать и пускать пыль в глаза превосходят его хороший вкус.

— Я в состоянии сама определить, какой у человека вкус, — последовал весьма язвительный ответ. — Мистер Корбетт, а почему вы вообще решили взяться за дело? В городе для оных целей есть главный констебль. Откуда такая самонадеянность?

— В том-то и дело: надеяться я могу лишь на себя. Судя по моему опыту и наблюдениям, мистер Лиллехорн не способен найти даже горшок у себя под кроватью, не то что убийцу.

Поллард возвел очи горе. Хозяйка дома меж тем никак не прокомментировала услышанное.

— Я считаю, всех жертв что-то связывало, — спешно добавил Мэтью, пока присутствие духа не покинуло его вновь. — Мне кажется, Масочник не просто сумасшедший, а коварный и вполне здравомыслящий убийца — если убийство вообще можно назвать деянием здравомыслящего человека, — который вкладывает в свои поступки некий посыл. Разгадав этот посыл, я, вероятно, смогу и снять маску с Масочника, однако не обещаю, что до тех пор он не совершит новых преступлений. Правильно ли я понял, что сегодня вступает в силу Указ о чистых улицах?

Миссис Деверик по-прежнему молчала. За нее ответил Поллард:

— Да, трактиры закроются в восемь часов вечера. А комендантский час начинается с половины девятого. Мы, разумеется, еще поборемся с этим указом. Я убежден, что рано или поздно ненужное бремя будет снято с…

— Поберегите свой язык до суда, — осадила адвоката миссис Деверик, не спуская пристального взгляда с Мэтью. — Почему я о вас ничего не знаю?

— Мы вращаемся в разных кругах, — ответил Мэтью с легким учтивым поклоном.

— И что вы надеетесь этим добиться? Денег? Славы? А… — Едва заметный огонек затеплился в ее холодных глазах, а тонкие поджатые губы растянулись в легкой улыбке. — Вы, верно, надумали прищучить Лиллехорна?

— Я никого не хочу прищучить. Моя цель — раскрыть это дело, и только.

Еще не договорив, Мэтью почувствовал укол острого ножичка правды. Да, пожалуй, он все-таки хотел «прищучить» главного констебля, как метко и едко выразилась вдова. А точнее, показать всему городу, что Лиллехорн — никчемный болван, да к тому же наверняка взяточник.

— Не верю, — ответила миссис Деверик, и слова ее повисли в воздухе.

Затем она склонила голову набок, будто заметила у себя в саду новое растение и теперь его изучала, пытаясь определить, то ли это красивый редкий цветок, то ли злостный сорняк. Поллард было вновь подал голос, однако миссис Деверик едва заметным движением указательного пальца закрыла ему рот.

Наконец она спокойно и тихо обратилась к Мэтью:

— В происходящем меня более всего раздражают три вещи. Первое: я вынуждена терпеть в своем доме непрошеного гостя. Второе: мне претит теория о том, что покойный мой супруг имел какое-либо отношение к двум недостойным господам, чьи имена вы сейчас упомянули. А третье: меня оскорбляет сам факт проживания на нашей улице Мод Лиллехорн — плебейки, строящей из себя аристократку. — Миссис Деверик на миг умолкла и, кажется, впервые за весь разговор моргнула. — Допустим, на первое я еще готова закрыть глаза, поскольку мотивы ваши заслуживают одобрения. Касательно второго я тоже могу дать вам поблажку и списать это на ваше любопытство. Что же до третьего… Я заплачу вам десять шиллингов, если вы раскроете личность Масочника до того, как будет совершено очередное убийство.

— Что? — Поллард охнул, словно ему крепко врезали под дых.

— Покуда Указ о чистых улицах действует, семья Деверик каждую ночь теряет деньги. — Вдова по-прежнему обращалась исключительно к Мэтью. — Я полностью с вами согласна, сложившаяся ситуация не по зубам нашему главному констеблю. И я с удовольствием посмотрю, как ему, а следовательно, и его жене утрет нос светлоголовый секретарь мирового судьи. Насколько светлоголовый — это нам еще предстоит узнать. Посему мне бы хотелось, чтобы это произошло до того, как у лорда Корнбери появятся новые причины продлить действие указа. Я предлагаю вам за это десять шиллингов и не сомневаюсь, что эту сумму одобрил бы мой супруг, царствие ему небесное.

Поллард начал:

— Мадам, с вашего позволения, я настоятельно советую не…

— Время советов кончилось. Пришло время решительных действий. Полагаю, этот молодой человек сумеет спасти положение. — Она повернулась к Полларду. — Мой муж умер, сэр, и не воскреснет, как Лазарь. До приезда Томаса всем распоряжаюсь я. — Роберта, стоявшего в нескольких футах от нее, вдова даже не упомянула. — Итак, мистер Корбетт, десять шиллингов. Беретесь ли вы найти убийцу, пока он не нанес новый удар?

Десять шиллингов… Немыслимые деньги. Мэтью никогда в жизни столько не предлагали. Быть может, ему это снится?..

— Берусь, — конечно же, сказал он.

— Если Масочник совершит новое убийство, вы не получите ни гроша. Если дело раскроет главный констебль, вы не получите ни гроша. Если преступника изобличит любой другой человек, вы…

— Не получу ни гроша, я понял, — договорил за нее Мэтью.

— Прекрасно. И вот что. Я должна узнать первой. Не ради отмщения, не по какой-то иной богопротивной причине, но… Если трех жертв Масочника действительно что-то связывает, я хочу узнать об этом прежде, чем мистер Григсби вывалит все на потребу публике.

— Прошу меня простить, — заговорил Мэтью, — но у меня складывается впечатление… как бы это лучше сказать… что у вас есть повод для опасений?..

— Мой муж был человек скрытный, — ответила миссис Деверик. — Такой уж характер. А теперь прошу вас уйти, мне нужно отдохнуть перед похоронами.

— Позволите ли вернуться в более подходящий час и задать вам несколько вопросов? Вам и вашему сыну?

— Можете записать свои вопросы и передать их нам через мистера Полларда. Мы все обдумаем.

«Означает ли это, что ответите?» — подумалось Мэтью, однако перечить хозяйке дома он не решился.

— Хорошо.

— Ну, всего доброго. И удачной охоты. — После сего немногословного прощания она прошествовала мимо, шелестя твердыми юбками и накрахмаленными кружевами, и пальцем поманила за собою Роберта.

Когда Мэтью выходил на улицу через дверь, которую перед ним широко раскрыла Гретель, его поймал за руку Поллард:

— Подождите меня минутку, подвезу. Я все равно возвращаюсь в контору.

— Нет, спасибо, — отказался Мэтью. — Мне лучше думается на ходу.

Он покинул дом, и дверь за его спиною хлопнула громко и решительно, будто закрываясь навсегда. Да и пускай. Мэтью стремительно вышел на солнце, прошагал мимо ожидающего экипажа с кучером и направился на запад по Голден-Хилл-стрит в сторону Бродвея.

Ему пришло в голову любопытное: сложится у него с бюро «Герральд» или нет, он только что получил свой первый заказ.

К десяти часам утра субботы Мэтью успел сделать примерно сто выпадов и нанести столько же уколов шпагой стогу сена. Близился полдень, и под бдительным оком Хадсона Грейтхауса Мэтью медленно отрабатывал фехтовальные приемы. С балок под потолком каретного двора на него глядели голуби, а по лицу и спине Мэтью градом струился пот.

Грейтхаусу будто было плевать на такие мелочи, как зной и неприятные ощущения. Мэтью пыхтел и краснел, пытаясь удержать равновесие, а Грейтхаус, демонстрируя ученику полушаг, шаг, скрестный, круговой шаг и сближение, дышал ровно и двигался легко. Когда Мэтью на мгновение ослабил хватку, тот вышиб шпагу у него из руки единственным могучим движением, от которого зазвенели пальцы и яростно скривилось лицо.

— Сколько раз я тебе говорил, большой палец не оттопыривать?! А злость уж точно победить не поможет. — Грейтхаус ненадолго остановился и промокнул лоб платком. — Скорее наоборот. Вот скажи мне, что будет, если сесть за шахматную доску в гневе? Да ничего хорошего. Ты перестаешь думать и начинаешь действовать вслепую, тем самым играя на руку противнику. Тут штука в том, чтобы сохранять спокойствие ума, держать ритм и не дать загнать себя в угол. Если потеряешь ритм, считай, ты труп. — Он вонзил свою шпагу в мягкую землю и положил руку на эфес. — Ты меня понимаешь или нет?

Мэтью пожал плечами. Его правая рука и плечо превратились в онемевшие, пульсирующие куски мяса, но черта с два он позволит себе жаловаться!

— Если хочешь что-то сказать, — прорычал Грейтхаус, — говори как есть.

— Хорошо же! — Мэтью тоже воткнул шпагу в землю. Ему казалось, что лицо его раздулось вдвое и приобрело цвет спелого помидора. — Я не понимаю, зачем мне это. Я никогда не буду владеть шпагой. Можете хоть целыми днями меня тренировать, рассказывать про эти шаги, круги и прочее, но я не вижу в этом никакого смысла!

Грейтхаус кивнул. Лицо у него было спокойное и невозмутимое.

— Ты не видишь смысла. — То был не вопрос, а утверждение.

— Да, сэр.

— Что ж, тогда я попытаюсь доступно тебе разъяснить. Во-первых, на том, чтобы тебя обучить, настояла миссис Герральд. Она не пойми с чего взяла в голову, что тебя на службе будут подстерегать опасности, а ей, видишь ли, хочется, чтобы ты не погиб в первой же схватке с брюхастым головорезом, который со шпагой управляется так же, как с вилами. Во-вторых, мне тоже необходимо тебя этому обучить, поскольку владение клинком не только прибавит тебе уверенности, но и пробудит физическую силу, которую ты усыпил своими занудными книжками. В-третьих… — Тут он умолк, насупился и через некоторое время произнес: — А знаешь, Мэтью, может, ты и прав. Все эти стародавние, испытанные веками практики основы фехтования тебе ни к чему. Подумаешь, какие-то азы! Зачем тебе понятие об отбиве, имброкатте или видах защит? Ты же у нас такой умник, в конце-то концов! — Он выдернул свою шпагу из земли и смахнул грязь со сверкающего клинка. — Как я понимаю, тебе нужен иной подход. Обучать владению шпагой тебя надо так же, как шахматам, верно?

— Это как же? — уточнил Мэтью.

— Методом проб и ошибок, — последовал ответ.

И тотчас в Мэтью полетела стальная молния, да такая быстрая, что он не успел даже сделать вдох, не то что отскочить подальше. До него дошло, что на сей раз Грейтхаус не отведет шпагу в последний момент; сверкающее острие метило ему прямо в срединную пуговицу сорочки. В самый последний миг Мэтью успел вскинуть ноющую правую руку и отразить удар: клинки столкнулись и зазвенели в воздухе. Звон сперва поднялся по руке Мэтью, затем сбежал вниз по позвоночнику и ребрам. А в следующее мгновенье Грейтхаус уже атаковал вновь, заняв все пространство незадачливого противника и слегка изогнув корпус так, чтобы удар пришелся тому в левое бедро. Время и движения как будто замедлились: Мэтью наблюдал за клинком с такой сосредоточенностью, что мир перестал для него существовать. Осталось лишь желание отразить шпагу, явно намеревающуюся пронзить насквозь вместилище его души. Максимально подобрав тело для достижения нужной скорости, он шагнул назад и отразил удар, но все же слегка замешкался: клинок царапнул его по бедру и вспорол ткань бриджей.

— Черт подери! — вскричал Мэтью, пятясь к стене. — Вы спятили?!

— Ага! — проревел в ответ Грейтхаус, выкатив глаза и поджав губы. — Ну, посмотрим, чего ты сто́ишь, шахматист!

И с самым решительным видом — который так напугал Мэтью, что остатки боли и усталости моментально покинули его тело, — учитель вновь устремился в атаку.

Первым делом он провел отвлекающий финт, якобы метя в левый бок. Мэтью попытался парировать удар, и тогда клинок Грейтхауса со свистом пронесся мимо его плеча — воздух заскворчал, как кусок мяса на раскаленной сковороде. Мэтью отшатнулся и чуть не рухнул спиной на стог сена, который так упорно колол шпагой сегодня утром. Грейтхаус вновь сделал выпад, метя острием в лицо Мэтью, — тот кое-как отбил ее в сторону и немного попятился, чтобы отвоевать себе хоть немного пространства.

Теперь Грейтхаус с дьявольской ухмылкой примерялся к ногам Мэтью. Он сумел предсказать рубящий удар: стиснул как следует рукоятку шпаги, вовремя вспомнив про большой палец, и отбил клинок учителя. На сей раз звук больше походил на пистолетный выстрел, нежели на звон стали. Корпус Грейтхауса оказался открыт, но не успел Мэтью толком подумать о том, чтобы сделать выпад и припугнуть мерзкого дикаря, как его шпага отлетела в сторону, а в двух дюймах от носа сверкнула сталь. Не дело это, подумал Мэтью, возвращаться в Нью-Йорк безносым, и тут же отступил. По лицу его ручьями тек пот — причем не только от жары и физического напряжения.

Грейтхаус продолжал наступать, отвешивая финты налево и направо, хотя Мэтью уже начал читать его движения: по выносу плеча и положению опорной ноги он научился отличать истинный удар от отвлекающего маневра. Грейтхаус внезапно ушел вниз, а шпагу направил вверх: острие, видимо, должно было войти противнику под подбородок и выйти где-то в области загривка. Не дожидаясь этого, Мэтью отскочил назад.

— Ха! — вдруг заорал учитель, присовокупив к этому безумному радостному воплю резкий выпад.

Мэтью успел отразить шпагу, метившую в правое подреберье, однако удар получился слабенький: оружие описало в воздухе смертоносный круг и вернулось слева. На сей раз Мэтью не стал пятиться. Скрипнув зубами, он отбил шпагу так, как его учили: сильной частью против слабой.

Вот только слабых частей ни у Хадсона Грейтхауса, ни у его клинка не было. Он сделал лишь шаг назад, а затем вновь атаковал с чудовищной силой — как лев, почуявший родную стихию смертельного поединка. Удар был так могуч, что шпага едва не вылетела из руки Мэтью, а плечевой сустав — из суставной сумки. И тут же что-то серебристое сверкнуло под самым носом, — так рыба мелькает в темной воде. Мэтью дернул головой в сторону, однако острие клинка ожгло ему левое ухо прежде, чем он успел выставить шпагу для защиты.

Господи, в неописуемом ужасе подумал он. Я ранен!

Колени задрожали.

Грейтхаус медленно наступал: шпага стала продолжением его руки, лицо блестело от пота, а налитые кровью глаза видели уже не Мэтью, а поле битвы из далекого ратного прошлого, усыпанное кровавыми грудами отсеченных голов и конечностей.

Мелькнула мысль: пора звать на помощь. Этот человек сошел с ума. Если крикнуть погромче, миссис Герральд должна услышать. Она наверняка дома, хотя сегодня он ее не видел. Господи, только бы она была дома! Мэтью уже открыл рот, чтобы завопить во всю глотку, но тут Хадсон Грейтхаус всей своей грозной тушей ринулся на него, метя смертоносной шпагой прямо в голову.

Мэтью осталось лишь довериться инстинктам и как-то собрать воедино разрозненные факты о фехтовании, что болтались у него в голове. Он ухватился за рукоять шпаги, изо всех сил прижал большой палец — крепко, до ломоты в костях, — прикинул расстояние, скорость и… отразил новый удар. Внезапно шпага учителя полетела на него откуда-то снизу — расплывчатым серебристым росчерком, смертоносной кометой, — и опять Мэтью парировал атаку, и опять зубодробительный звон стали огласил каретный двор. Сам Грейтхаус казался теперь сгущением горячего воздуха, чудовищной тварью, получеловеком-полушпагой… Клинок его выделывал финты, прыгал влево и вправо, а затем змеей метнулся вперед. И вновь Мэтью его отбил — в последнюю секунду, практически у самой груди. Вот только пятиться ему было уже некуда: за спиной оказалась стена.

Кинуться в сторону он тоже не мог. Разъяренный учитель в мгновение ока настиг его, как гром настигает молнию. Мэтью успел загородиться от него шпагой, и клинок Грейтхауса с грохотом обрушился на нее — сильной частью против сильной. Мэтью стискивал шпагу из последних сил, пытаясь не дать противнику одной лишь грубой силой выдрать у него оружие. Сталь визжала по стали. Еще чуть-чуть, и запястье хрустнет, чувствовал Мэтью. Лицо Грейтхауса и горящие глаза его казались огромными демоническими планетами. В тот миг, за секунду до перелома, Мэтью почему-то пришло в голову, что от Грейтхауса разит козлом.

Внезапно давление на шпагу ослабло.

— Ты покойник.

Мэтью поморгал. Что-то острое легонько кольнуло его в живот. Он опустил голову и увидел черную рукоятку шестидюймового кинжала, которую его учитель стискивал в левой руке.

— Одни прячут документы, — с язвительной улыбочкой произнес Грейтхаус, — а другие ножи. Я только что вспорол тебе брюхо. Потроха скоро хлынут наружу, особенно если будешь громко орать.

— Прекрасно, — умудрился выдавить Мэтью.

Опустив шпагу и кинжал, Грейтхаус шагнул назад.

— Никогда не позволяй противнику подобраться к тебе вплотную, ясно? Делай что хочешь, но держи его на расстоянии вытянутой шпаги. Видишь, как я прижимаю большой палец к рукояти? — Он поднял кинжал и показал Мэтью свою хватку. — Ничто не помешало бы мне вогнать это лезвие в твою хлебную корзинку, разве только сломанное запястье… И поверь, именно в живот тебя и пырнут, если подберутся так близко. Ранение это мучительное, боль зверская и моментально закрывает любые споры.

Мэтью сделал глубокий вдох, и каретный двор поплыл перед глазами. Если он сейчас упадет, то никогда не узнает, чем закончится речь Грейтхауса, — а значит, видит Бог, он не упадет. Пусть одно колено у него подогнулось и спина не держит, он устоит на ногах.

— Ты как? — спросил Грейтхаус.

— Ничего, — ответил Мэтью как можно суровее и отер мокрый лоб тыльной стороной ладони. — Не самый благородный способ убить человека.

— А нет на свете благородных способов убивать. — Грейтхаус сунул кинжал обратно в ножны на пояснице. — Теперь ты знаешь, что из себя представляет настоящий бой. Сумеешь в нужный момент вспомнить и применить технику — хорошо, получишь преимущество. Но настоящая драка — вот когда либо ты убьешь врага, либо он тебя — это жестокий, страшный и, как правило, очень быстрый поединок. Да, джентльмены порой устраивают дуэли и пускают друг другу кровь, но обещаю тебе — вернее, предупреждаю: однажды ты встретишься лицом к лицу с негодяем, которого хлебом не корми, дай вспороть тебе брюхо. Ты его узнаешь, поверь мне. Когда придет время.

— К слову о джентльменах и времени… — раздался тихий женский голос с порога.

Мэтью обернулся. В дверях, осиянная ярким солнцем, стояла миссис Герральд. Сколько времени она наблюдала за происходящим — неизвестно.

— Господа, пора обедать. Да, кстати, Мэтью, у вас левое ухо в крови.

Она развернулась и поплыла к дому, удивительно царственная в своем темно-синем платье с белым кружевным воротничком и манжетами.

Грейтхаус бросил Мэтью чистый платок:

— Ерунда! Царапина. Увернулся не в ту сторону.

— Но я ведь неплохо бился, правда? — Кислая мина Грейтхауса не ушла от внимания Мэтью. — Понял, понял… Хотя бы не из рук вон плохо?

— Ты нанес один-единственный удар. Точнее — попытался нанести. Удар слабый и расхлябанный. Корпус ты не держишь, это не корпус, а одна сплошная мишень. Куда ни ткни — обязательно попадешь. Помни, тело надо держать! За весь бой ты ни разу не шагнул вперед навстречу атаке, даже ложных выпадов не делал. Ноги беспорядочно семенили, и ты без конца отступал. — Он взял у Мэтью шпагу, вытер ее и сунул обратно в ножны.

— Выходит, — воскликнул Мэтью негодующе, чтобы скрыть разочарование, — я все делал неправильно?

— Этого я не говорил. — Грейтхаус повесил шпагу на крючок. — Ты неплохо отразил два моих лучших удара и разгадал несколько отвлекающих маневров. В остальном — да, дело дрянь. Будь это настоящий поединок, даже второсортный боец проколол бы тебя раз шесть, не меньше. А ведь я то и дело подставлялся под удар! Неужели ты не заметил? — Отирая шпагу, он посмотрел на Мэтью. — Только не говори, что не заметил!

— Я вас предупреждал, что оружием не владею.

Чем больше Мэтью теребил свое ухо, порезанное у самой верхушки, тем сильнее оно болело. Поэтому он бросил попытки остановить кровь: пятнышко на тряпице оказалось крошечное, а значит, и рана была вовсе не такая страшная, как сперва казалось.

— Сейчас, допустим, не владеешь. — Грейтхаус сунул шпагу в ножны и повесил на крючок. — Но я собираюсь тебя научить, как бы ты ни противился. Ты проворен, у тебя от природы хорошее чувство равновесия — на мой взгляд, задатки отличные. И ты неплохо чувствуешь вес клинка, он у тебя торчит вверх, не заваливается. Словом, не такой уж ты и малахольный, каким кажешься. А самое главное — ты не сдавался до последнего, а ведь пару раз я едва не вышиб шпагу у тебя из руки. — Грейтхаус кивнул на дверь. — Идем, перекусим и вернемся сюда через часик.

У Мэтью внутри все опустилось: этот кошмар наяву еще не закончился! Он прикусил себе язык, чтобы не ляпнуть лишнего, и вслед за Грейтхаусом покинул душный каретный двор.

Любопытное выдалось утречко. Когда Мэтью забирал Сьюви из конюшни, мистер Вайнкуп сообщил ему последние новости: вчера трое трактирщиков, включая Мамашу Мантанк, отказались закрываться в восемь вечера, и группа констеблей во главе с самим Лиллехорном препроводила их в кутузку. Между служителями закона и братьями Мантанк даже завязалась драка; последние яростно пытались отбить матушку и в результате сами загремели за решетку. Но на этом волнения не закончились, доложил Вайнкуп. К десяти вечера в тюремных камерах сидело двенадцать человек и две проститутки из Нью-Джерси — веселая получилась компания. Одного из констеблей, пытавшихся образумить нарушителей на Бридж-стрит, пнули между ног и окатили мочой из ведра. Ратушу забросали тухлыми помидорами, а после полуночи кто-то разбил камнем одно из окон в доме лорда Корнбери. Словом, чудная летняя ночка выдалась вчера в Нью-Йорке.

Насколько было известно Вайнкупу, ни одного убийства не произошло. Видно, Масочник прослышал о новом указе и решил от греха подальше остаться дома.

Обедали кукурузной похлебкой с куском ветчины и ломтем ржаного хлеба — причем стол был накрыт не дома, а на улице, под раскидистым дубом на берегу реки. Мэтью первым делом схватил кувшин с водой и выдул два стакана, прежде чем Грейтхаус успел сказать, что пить следует медленно. Чуть ранее Мэтью дал ему последний номер «Уховертки» — хотел показать объявление на второй странице, — однако внимание Грейтхауса привлекла статья о преступлениях Масочника.

— Масочник, значит, — сказал он за едой. — Уже третье убийство, стало быть?

Мэтью кивнул, дожевывая хлеб с ветчиной, а затем поведал Грейтхаусу про убийство Эбена Осли. О своей роли в событиях того вечера он решил умолчать.

— И никто понятия не имеет, чьих рук это дело?

— Никто, — ответил Мэтью, сделав еще глоток воды. — Хотя мистер Маккаггерс считает, что Масочник может работать на скотобойне, уж очень быстро и мастерски он управляется с ножом.

— Ах да, наш судебный медик! Малый с прибабахом, говорят. Вроде как мертвечины боится?

— Он не без странностей, да. Но дело свое знает.

— И как же он работает?

— Ему помогает раб по имени Зед. — Мэтью сунул в рот ложку кукурузной похлебки и закусил ее ветчиной. — Таскает трупы, убирает… кхм… остатки и так далее. Любопытный человек, между прочим. Я про Зеда. Он не говорит, потому что у него нет языка. И все лицо в каких-то шрамах или татуировках…

— Правда? — В голосе Грейтхауса послышался искренний интерес.

— Первый раз вижу такого раба, — продолжал Мэтью. — У него очень своеобразная и… слегка пугающая наружность.

— Верю. — Грейтхаус отпил воды и обратил взор на неспешные воды реки. Помолчав с минуту, он произнес: — Хотелось бы мне познакомиться с этим человеком.

— С мистером Маккаггерсом?

— Нет, с Зедом. Он может нам пригодиться.

— Пригодиться? Чем же?

— Расскажу, когда с ним познакомлюсь, — ответил Грейтхаус, давая понять, что тема на этом закрыта.

— Считаю своим долгом сообщить, — промолвил Мэтью, когда обед уже подходил к концу, — что вдова мистера Деверика предложила мне десять шиллингов за раскрытие личности Масочника. Однако есть условие: я должен разоблачить его прежде, чем он совершит очередное убийство. Вчера мне довелось с ней побеседовать, и в результате нашей беседы она сделала мне такое предложение.

— Рад за тебя, — хмыкнул Грейтхаус. — Надеюсь, ты успеешь сослужить нам хоть какую-то службу, прежде чем тебя убьет Масочник.

— Я просто ставлю вас и миссис Герральд в известность. Деньги мне сейчас очень нужны.

— А кому-то они не нужны? Ну да ладно. Не вижу в этом большой проблемы. Но если какой-нибудь чиновник обратится в бюро и попросит нашего содействия в поимке Масочника, тогда у нас выйдет конфликт интересов, не так ли?

— Очень сомневаюсь, что власти города попросят вас о помощи. Главный констебль Лиллехорн этого не допустит.

Грейтхаус пожал плечами и вылил себе остатки воды из кувшина.

— Что ж, веди свое маленькое расследование, пожалуйста. Вряд ли эта задачка тебе по зубам, но хоть опыта наберешься.

Эти слова Грейтхауса возмутили Мэтью донельзя. «Вряд ли эта задачка тебе по зубам…» Вот ведь павлин несносный! «Веди свое маленькое расследование» — тоже мне! Мэтью всегда гордился своим следовательским чутьем, своим умением во что бы то ни стало докопаться до истины, найти ответ на самый сложный вопрос, а этот мужлан неотесанный над ним смеется! Ухо до сих пор болело, хотелось только одного — стянуть пропотевшую насквозь сорочку и лечь в постель… Но приходится сидеть за одним столом с этим индюком и терпеть его насмехательства!

Мэтью проглотил гнев и как бы невзначай заметил:

— Мистер Маккаггерс поделился со мной еще одним любопытным наблюдением.

Грейтхаус запрокинул голову, подставляя лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь дубовую крону. Он закрыл глаза и как будто собирался вздремнуть.

— Убийство Эбена Осли — не третье по счету, а четвертое. За несколько дней до убийства доктора Годвина на берег Гудзона, на ферме в двух-трех милях отсюда, вынесло труп другого убитого.

Никакого ответа от Грейтхауса не последовало. Мэтью казалось, что тот вот-вот захрапит.

— Опознать юношу не удалось, — продолжал он. — Похоже, что на него напала целая банда — мистер Маккаггерс насчитал восемь ножевых ранений, причем все клинки были разных форм и размеров. Кроме того, у жертвы отсутствовали глаза.

На этих словах Грейтхаус открыл собственные глаза и, щурясь, поглядел на солнце.

— Труп пробыл в воде по меньшей мере пять дней и сильно разложился, поэтому Лиллехорн велел Зеду закопать его на месте. Есть один любопытный — и настораживающий — факт: руки убитого были связаны за спиной. — Мэтью подождал еще какой-нибудь реакции от своего собеседника, однако ее не последовало. — Я единственный человек, которому это известно. Так что я кое-чего да стою…

Грейтхаус резко встал. Посмотрел на реку:

— Чья ферма?

— Простите?

— Кому принадлежит ферма, куда вынесло труп? Кто хозяин?

— Джон Ормонд. А что, собственно…

— Знаю его, — перебил Грейтхаус. — Мы на его ферме закупаемся. Сколько тело пробыло в воде, говоришь? — Он уставился на Мэтью: на лице его больше не было ни намека на сонливость. — Пять дней?

— Да, по оценке мистера Маккаггерса. — Допрос начал не на шутку нервировать Мэтью. Он всего лишь хотел доказать свою состоятельность, умение добывать и запоминать важные сведения, однако дело неожиданно приняло совсем другой оборот.

— За сколько дней до убийства доктора его нашли?

— За четыре.

— Дело было больше двух недель назад? — Грейтхаус весь сморщился, словно откусил лимон. — Зрелище, пожалуй, омерзительное.

— Простите?

— Вставай, — скомандовал Грейтхаус. — Придется нам пропустить следующий урок. Есть одно дельце.

Мэтью встал, но медленно и в сильнейшем душевном смятении. Грейтхаус уже направился к каретному двору.

— Какое… дельце?

— Будем откапывать труп, — бросил Грейтхаус через плечо. Мэтью моментально скрутило живот. — Айда за лопатами.

Вплоть до того момента, когда Хадсон Грейтхаус вошел в конюшню и начал седлать второго коня для Мэтью — серого жеребчика, куда более резвого, чем покладистая Сьюви, — юный секретарь был убежден, что это самое «дельце» — просто очередная неприятная шутка учителя. Увы, скоро он понял, что шутить никто и не собирался: Грейтхаус примотал лопаты к седлу своей лошади, и они с Мэтью отправились в путь — эксгумировать тело.

Светило солнце, ветра не было, кругом пели птицы и насекомые гудели в золотистых лучах солнца, пробивавшегося сквозь кривые сучья деревьев. Мэтью отчаянно пытался совладать с конем, но тот был куда сильнее Сьюви и все норовил сойти с дороги.

— Как зовут это животное? — крикнул Мэтью в спину Грейтхаусу.

— Брыкун, — последовал ответ. — Славный конь. Ты просто дай ему волю, и все будет хорошо.

— Да он с дороги хочет уйти!

— Нет, он хочет идти галопом, а ты в него вцепился, как старуха. — Грейтхаус пустил свою лошадь легким галопом и крикнул: — Живей, я не хочу весь день потратить на дорогу!

Стоило Мэтью лишь слегка сжать бока Брыкуна коленями, как тот резво припустил вперед и едва не скинул своего наездника в густые заросли терновника на краю дороги. Чудом удержавшись в седле, Мэтью все же не стал натягивать поводья (да и вряд ли почуявший скорость Брыкун согласился бы сбавить шаг) и в считаные секунды очутился рядом с Грейтхаусом. Они поскакали бок о бок по дороге, вьющейся меж огромных деревьев с толстыми стволами — одно такое дерево сто дровосеков и за сто дней не вырубят, подумалось Мэтью. В высоких ветвях порхали кардиналы, дорогу один раз перебежала лиса. Через некоторое время Грейтхаус вновь пустил свою лошадь легкой рысью, и Мэтью последовал его примеру. Слева от дороги возникла каменная стена, значит до фермы Ормонда оставалось около мили. Мэтью осмелился задать вопрос:

— Так что вы задумали? Не труп же откапывать?

— А лопаты нам, по-твоему, зачем? Яблоки с деревьев сшибать?

— Не понимаю, на что вам сдался этот труп, да еще так срочно. — Ответа не последовало, и тогда Мэтью попробовал зайти с другой стороны: — Я уже рассказал вам все, что известно мистеру Маккаггерсу. Нехорошо это — тревожить мертвых.

— Можешь не тревожить, я никому не расскажу. Впереди развилка.

Грейтхаус повернул налево, и Мэтью ничего не оставалось, как ехать за ним: Брыкун, похоже, был обучен следовать за хозяином вопреки любым командам наездника.

— Послушайте, — стоял на своем Мэтью, — я не привык к подобным занятиям. И вообще… для чего вы это затеяли?

Грейтхаус резко осадил лошадь — и Брыкун тоже сразу остановился.

— Ладно, так и быть, — кивнув, проворчал Грейтхаус. — Я объясню. Описание убийства натолкнуло меня на кое-какие воспоминания. Какие именно — рассказать пока не могу. И прошу тебя ничего не говорить миссис Герральд. Просто помоги мне копать, пожалуйста.

Мэтью различил в его голосе какую-то незнакомую и оттого диковинную нотку. Не сказать чтобы страх (хотя не без этого, конечно), скорее… Омерзение. Перед чем? Не перед трупом же! Грейтхаус на своем веку, несомненно, повидал — и создал — немало мертвецов. Нет, здесь что-то другое. Что-то сокровенное, запрятанное очень глубоко и никем пока не изобличенное.

Грейтхаус поскакал дальше, Брыкун с Мэтью двинулись следом. Еще через несколько минут они вновь повернули влево, на совсем узкую тропу, и эта тропа привела их на ферму Ормонда.

Сперва они проехали мимо ухоженного сада, где росли в основном яблони и груши. Кроме них, Мэтью разглядел кукурузу, репу, бобы и несколько рядов табака. Когда путники приблизились к каменному фермерскому дому, стоявшему рядом с амбаром и загоном для скота, куры с испуганным кудахтаньем бросились врассыпную, а в загоне с любопытством подняли головы шесть хряков. Из амбара вышел коренастый фермер в соломенной шляпе с широкими полями, коричневой рубахе и серых заплатанных штанах. Рядом с ним бежал, тявкая, рыже-коричневый пес. Тут же открылась дверь фермерского дома: на пороге стояла широкобедрая женщина, а за ее юбкой прятались двое ребятишек.

— Мистер Ормонд! — придержав коня, окликнул Грейтхаус хозяина. — Это я, Хадсон Грейтхаус!

— Ну да, ну да, признал я вас. — У фермера была окладистая темная борода и кустистые брови, похожие на толстых мохнатых гусениц. Он тут же заметил привязанные к седлу путника лопаты. — Никак репу копать пожаловали?

— Не совсем. Это мой помощник Мэтью Корбетт. Можно нам спешиться?

— Извольте.

С любезностями было покончено, и Грейтхаус дождался, пока пес угомонится и начнет деловито обнюхивать гостям сапоги.

— До меня дошел слух, — наконец сказал он, — что на ваших землях был найден труп.

Ормонд потупился, поддел носком башмака камень и промямлил:

— Так и есть.

— Его похоронили у реки?

— Ага, на том самом месте, где его прибило к берегу. — Он поднял голову и опять покосился на лопаты. — Ох, мистер Грейтхаус! Не по нраву мне ваша затея…

— Мы с мистером Корбеттом, конечно, не констебли, — начал Грейтхаус, — однако нас вполне можно назвать представителями закона. Мы считаем своим долгом осмотреть труп.

Говорите за себя, подумал Мэтью. Солнце пекло немилосердно — скорее жгло, чем грело.

— Там, поди, ничего и не осталось…

— И все же мы хотели бы взглянуть.

Ормонд глубоко втянул воздух и медленно выпустил его сквозь зубы.

— Пойду собаку в дом загоню. Нерон, ко мне! Домой!

Грейтхаус отвязал лопаты и вручил одну Мэтью — тот взял ее в руки с опаской, словно ядовитую змею. Загнав собаку, жену и детей в дом, Ормонд повел Мэтью и Грейтхауса по колее для повозок, тянувшейся к реке через весь сад.

— Его Нерон нашел, — сказал фермер. — Лает как оглашенный — ну, думаю, рысь на дерево загнал. Слава богу, ребятня сюда не сбежалась. Я, вестимо, сразу в город поехал. Пришел в ратушу и говорю: зовите мне самого главного констебля, какой у вас есть.

Мэтью мог бы кое-что сказать на этот счет, но отвлекся на реку, которая уже виднелась за деревьями.

— В общем, они мне сказали, что в город его увезти никак нельзя, — продолжал Ормонд. — Вот я им и разрешил прямо тут его закопать. Судебный медик завернул его в простыню, а раб, здоровенный такой, вырыл могилу. Вон она.

Они вышли из сада. Прямо перед ними раскинулась широкая сверкающая река, несущая свои воды меж лесистых берегов. Ярдах в сорока впереди виднелась кучка земли с надгробием из трех больших камней пепельно-серого цвета.

— Вот там я его нашел. — Ормонд встал на плоский валун и показал вниз: в воде у подножия холма лежало поваленное дерево. — В ветках застрял, стало быть.

— Соседи есть у вас? Кто выше по течению живет? — Грейтхаус уже взялся за дело и убирал в сторону камни.

— Густенкирк, тоже ферму держит. Хороший мужик, семейный: жена, четверо ребятишек. Нога у него деревянная.

— А дальше что?

— Дальше опять ферма. Фамилия у хозяина ван Хюллиг. Я только раз его видел, по дороге в город. Он пожилой уже, лет шестьдесят. По-английски совсем не говорит, только по-голландски лопочет. Ну а дальше… дальше еще пара ферм и паромная переправа. И все, конец острова.

— Тело могло и с другого берега принести, — сказал Мэтью, окидывая взглядом обширные, целиком заросшие лесом джерсийские берега. Грейтхаус тем временем взял в руки лопату и собрался вонзить ее в землю. — Мистер Маккаггерс сказал, что парень умер от падения с высоты. Разбил голову и сломал шею. С пологого склона так не упадешь.

— Посмотрим.

Грейтхаус с силой воткнул лопату и откинул в сторону первую порцию земли. Он работал методично и сосредоточенно, опустив голову и глядя только на могилу. Мэтью стало неловко стоять без дела. Останки все равно будут извлечены, хочет он этого или нет… А значит, надо копать. Он взял лопату, стиснул зубы и принялся за работу.

— Господа, — в замешательстве произнес Ормонд через пару минут. — Я вам про этого бедолагу, упокой Господь его душу, все рассказал, можно я пойду? Дел невпроворот…

— Ступайте, конечно. Мы его сразу обратно закопаем, — ответил Грейтхаус, не прекращая работать.

— Большое спасибо. — Ормонд помедлил; в воздухе уже стоял запах разложения. — Если захотите потом умыться, я вам вынесу мыло и ведро воды. — С этими словами он развернулся и быстро пошел прочь.

Через несколько взмахов лопаты Мэтью пожалел, что не захватил с собой носовой платок и уксус, — такой сильный трупный смрад поднялся от земли. В надежде на глоток свежего воздуха Мэтью попятился: его страшно мутило, но расставаться с обедом на виду у Грейтхауса не хотелось. Он вдруг осознал, что нежелание выставить себя слабаком делает его сильнее.

Тут раздался характерный звук: лопата наткнулась на что-то мягкое. Мэтью поморщился и изо всех сил попытался взять себя в руки. Если он все-таки даст слабину, кукурузная похлебка и ветчина еще долго будут ему не милы.

— Ну да, постой там, — понимающе сказал Грейтхаус. — Я сам все сделаю.

Мэтью осознал, что в таком случае никто не станет посвящать его в курс дела.

— Нет, сэр, я помогу, — сказал он, возвращаясь к яме и тому, что в ней лежало.

Останки уже потеряли человеческую форму: казалось, что в яме валяется грязное постельное белье. Длина свертка — приблизительно пять футов и пять дюймов, прикинул Мэтью. Смерть и вода наверняка убавили погибшему юноше не только вес, но и рост. Запах порчи чем-то напоминал вонь древней грязи на дне реки — плотного черного ила, который покрывал вековой слизью бог знает какие тайны и хранил в себе останки множества существ. Мэтью проклял тот день, когда ступил во владения Маккаггерса.

— Что ж, — Грейтхаус отложил лопату в сторону, — зарыли парня не слишком глубоко, но ему, пожалуй, теперь все равно. Готов?

Нет, подумал Мэтью, а вслух ответил:

— Да.

Грейтхаус выудил нож из висевших на пояснице ножен, наклонился и начал вспарывать ткань с того конца, где, по его мнению, была голова. Мэтью тоже нагнулся: трупная вонь, казалось, жгла лицо. По земле мелькнули какие-то тени. Он поднял голову и увидел кружащих над берегом ворон.

Пока Грейтхаус работал ножом, Мэтью заметил нечто странное: саван был испещрен мелкими дырочками с рваными краями, похожими на отверстия от мушкетных пуль.

Срезали первый слой, затем второй. Здесь простыня была желтовато-зеленая — в пятнах от речной воды, конечно, от чего же еще?

Грейтхаус сделал еще несколько движений ножом, а затем ухватился за простыню и медленно потянул на себя. Ткань с треском порвалась и явила миру лицо покойника.

— Ох, — выдавил Грейтхаус, будто ужасаясь людской жестокости.

У Мэтью перехватило дыхание и сердце замерло в груди, но он усилием воли заставил себя смотреть не отворачиваясь.

Не было решительно никакой возможности понять, как выглядел при жизни этот человек. Да, серая плоть еще кое-где сохранилась, но ее было недостаточно, чтобы образовать черты лица. Во лбу чернела пробоина, нос ввалился, в бледных глазницах скопилось что-то желтое и сухое. Череп облепили русые волосы. Последней издевкой судьбы торчал на затылке непокорный вихор. Рот покойника был разинут: внутри виднелись обломки зубов и обескровленный, жуткого белого цвета с восковым отливом язык. Именно это зрелище — вид последнего вдоха, с которым внутрь попала речная вода, песок и скрывающий тайны склизкий ил, — заставило Мэтью похолодеть, невзирая на палящий зной, и отвернуться к лесу.

— Отрежу-ка еще немного, — с заметным трудом выдавил Грейтхаус и вновь заработал ножом: как можно аккуратнее, с почтением к усопшему.

Когда они полностью убрали саван, взору предстала усохшая жертва во всем ужасе убийства: колени согнуты, точно в молитве, тонкие руки скрещены на груди по христианской традиции, — видимо, так их уложил Зед, когда убрал все путы. На трупе была сорочка — некогда белая, но теперь в миазматических серо-зеленых пятнах и черных разводах. После осмотра Маккаггерс не стал застегивать сорочку, и Мэтью с Грейтхаусом увидели четыре колотые раны, ярко-багровые на коже цвета порченного молока: три — на груди и одна — у основания шеи. Также на трупе были бриджи, цветом и видом теперь напоминавшие грязь, и коричневые сапоги.

Мэтью пришлось зажать нос и рот ладонью — такой невыносимый смрад поднимался из ямы. Краем глаза он заметил движение на ближайшем дереве: несколько ворон опустились на ветви и замерли в ожидании.

— Ага, вот кусок веревки.

Грейтхаус осторожно потянул ее на себя, не успев сообразить, что она прилипла к разложившейся плоти на груди: вслед за веревкой, точно расплавленный сыр, потянулась полоска кожи. Веревка оказалась тонкой, но крепкой, растрепанной на концах.

— Следы на запястьях видишь?

— Да, — ответил Мэтью, но нагибаться, чтобы рассмотреть получше, не стал. Однако кое-что привлекло его внимание. — На левой руке нет большого пальца!

— Только одной фаланги. И травма, похоже, старая — кость вон как сгладилась. — Грейтхаус осмелился ее потрогать и тут же перенес руку к одной из колотых ран на груди: Мэтью в ужасе решил, что сейчас тот сунет палец в багровеющее отверстие (и это, несомненно, стало бы последней каплей для неподготовленного желудка), но Грейтхаус лишь начертил в воздухе круг. — Лично я вижу только четыре раны, но переворачивать труп, с твоего позволения, не буду. Поверим мистеру Маккаггерсу на слово. — Он убрал руку и поднял на Мэтью глаза, красные, как будто он долго простоял в густом и едком дыму. — Должен сказать, что мне уже доводилось видеть нечто подобное. Утверждать не берусь, но…

Мэтью вскрикнул и резко отшатнулся от края ямы. Глаза у него были размером с тарелки из мастерской Стокли. То ли знойный воздух так покачнулся, то ли из могилы поднимались трупные миазмы, но на долю секунды его посетило странное наважденье: покойника будто сотрясла мелкая дрожь.

— Что такое? — Грейтхаус моментально вскочил на ноги. — Что с тобой?

— Он пошевелился, — прошептал Мэтью.

— Пошевелился? — Грейтхаус на всякий случай обернулся, однако труп лежал неподвижно, как и положено трупу. — Ты спятил?! Он мертвее короля Якова!

Они уставились на труп и тут уж оба ясно увидели, как тело задрожало, будто пробуждаясь от смертного сна. Несмотря на охватившее Мэтью оцепенение, он подметил, что дрожь эта скорее напоминает вибрацию, нежели движение мышц и сухожилий, которые в данном случае давно превратились в студень.

Грейтхаус шагнул к могиле. Мэтью остался на месте, однако различил ужасающий не то шорох, не то хруст, от которого волосы вздыбились на затылке.

Наконец Грейтхаус сообразил, в чем дело, и быстро схватился за лопату, но в этот самый миг из продавленного носа и разинутого рта покойника хлынуло разъяренное полчище светло-рыжих тараканов. Они метались по безглазому лицу и вытекали из ран на груди, словно янтарные капли крови. Видно, насекомых побеспокоило сотрясение тела, когда распарывали простыню, а может, неприятный солнечный жар погнал их прочь из стылого банкетного зала… Теперь Мэтью понял, откуда взялись дырочки в саване.

Грейтхаус начал спешно закидывать яму землей — будто в могиле ему померещились рога выбирающегося из преисподней черта. С трупом теперь можно было не церемониться, ведь душа давно покинула эту погребенную под землей оболочку и отлетела в лучший мир. Мэтью поспешил помочь Грейтхаусу, и вместе они сперва закидали землей лицо — маску из кишащих тараканов, — а затем и тело. Когда над могилой вновь вырос холмик, Грейтхаус отбросил в сторону лопату и молча ушел вниз, к реке. Там он встал на колени у кромки воды и начал умываться, а Мэтью тем временем сел на валун и подставил жаркому солнцу покрывшееся холодным потом лицо.

Когда Грейтхаус вернулся, Мэтью подумал, что тот разом постарел лет на пять: он с трудом волочил ноги, под глазами лежали тени, лицо одрябло. Встав между Мэтью и могилой, он украдкой покосился на холмик — не выползает ли кто оттуда? — едва заметно поежился и присел на камень в нескольких футах от Мэтью.

— Ты молодец, — сказал он.

— Да и вы не оплошали.

— Я ведь хотел ему карманы обыскать.

— Да?..

— Нет. Не очень-то хотел. Да и убийцы его обчистили как пить дать — еще до того, как связали.

— Лиллехорн или Зед тоже наверняка проверили одежду, — сказал Мэтью. — Ну, насколько это было возможно.

— Наверняка, — кивнул Грейтхаус.

Он посмотрел на ворон: те покинули ветви дерева и опять кружили над берегом. Время от времени они пронзительно каркали, словно грабители, которых ограбили.

Мэтью тоже принялся наблюдать за их полетом. Небо теперь казалось скорее белым, нежели светло-голубым, и река приобрела свинцовый оттенок. Зной становился тяжелым и удушливым. На другом берегу реки гулял и гнул деревья сильный ветер, но там, где сидели путники, не было ни дуновения: воздух висел неподвижной пеленой и все еще пах смертью.

Грейтхаус сказал:

— Я видел уже два таких трупа. Оба в Англии. Разумеется, я не уверен, что все именно так и было… Гадать можно сколько угодно: парня могли убить разбойники с большой дороги или разъяренные завсегдатаи трактира, которых он обжулил в карты… Только все эти истории не объяснят, зачем его связали. — Он потер костяшки пальцев и уставился на реку. — Словом, думается мне… мы с миссис Герральд можем знать, чьих это рук дело.

— Вы знаете, кто убийца?!

— Вероятно, мне известен… как бы лучше выразиться? — идейный вдохновитель. Тот, кто придумал и создал эту методу. Он может не присутствовать здесь физически, но в наших краях явно орудуют его последователи.

— Если вы знаете, кто это, нужно сообщить главному констеблю!

— В том-то и вся загвоздка. Я ничего не знаю наверняка. И даже если я пойду к Лиллехорну, едва ли он сможет что-то сделать. — Грейтхаус обратил взгляд на Мэтью. — Профессор Фелл… когда-нибудь слышали об этом человеке?

— Нет. А должен был?

Грейтхаус помотал головой:

— Вряд ли, разве что Натаниел… судья Пауэрс мог упоминать при тебе этого субъекта.

Мэтью в растерянности нахмурил лоб:

— При чем тут судья Пауэрс?

— Натаниел оказался в Нью-Йорке по милости профессора Фелла, — последовал ответ. — Он решил вывезти семью из Англии — ради их же безопасности. В Лондоне у него была своя практика, множество клиентов, однако все это пришлось бросить, поскольку он прогневил профессора Фелла: посадил за решетку его приспешника. Тот, кто перешел дорогу профессору Феллу, не жилец на этом свете. Только за океаном… А впрочем, и тут…

— Значит, профессор Фелл — преступник?

— Преступник! — тихо повторил Грейтхаус с горькой усмешкой, которая быстро исчезла с его лица. — А Лондон — это россыпь убогих хижин. Темза — ручеек. Королева Анна — старушка в красивом резном креслице. Да, профессор Фелл — преступник. Никто не знает его имени и возраста. Никто не знает даже, мужчина «он» или женщина и действительно ли «он» преподает в каком-то учебном заведении или университете. Никто никогда его не видел и не может описать его внешность, но поверь мне на слово: когда сегодня ты смотрел на труп этого юноши, ты видел плод его ума.

Грейтхаус умолк, и Мэтью тоже молчал — ждал продолжения.

— Существует подпольный преступный мир, который тебе и не снился. Даже «Газетт» не под силу его обрисовать. — Взор Грейтхауса потемнел; он был устремлен в пустоту, но, казалось, видел нечто такое, что вызывало страх и омерзение даже в его отважном сердце. — Он есть в Англии и во всей Европе со времен… бог знает с каких времен. Нам известны имена лишь самых отпетых его представителей. Господин Джеки Блю. Братья Тэкер. Огастес Понс. Мадам Чилейни. Эти люди промышляют подлогом, фальшивомонетничеством, кражей государственных и личных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, заказными убийствами — словом, заколачивают деньги всеми правдами и неправдами. На протяжении многих лет они сражались за территории — отвоевывали себе места за столом поближе к жареному поросенку. Эти криминальные междоусобицы были жестоки, кровавы и ровным счетом ничего им не давали. Однако в последнее время все стало меняться. Лет пятнадцать назад появился профессор Фелл; откуда — мы не знаем. Коварством, умом и немалой кровью он сумел объединить враждующих уголовников в эдакий криминальный парламент.

Мэтью по-прежнему молчал. Он весь превратился в слух.

— Как именно Феллу удалось стать их главарем — неизвестно. У нас есть информанты, но поступающие от них сведения ненадежны. Птички то и дело исчезают из клеток — совершенно, казалось бы, надежных и хорошо запертых. Первого запихнули в сундук и бросили в трюм корабля, направлявшегося в Абердин. Вторую мы нашли в мешке с камнями на дне реки Черуэлл — точнее, какой-то незадачливый купальщик нашел, спустя месяц после ее бесследного исчезновения. Ты уже знаешь, как выглядели трупы…

— Множественные ножевые ранения, — сообразил Мэтью, — нанесенные клинками разных форм и размеров.

— Мужчине досталось двадцать шесть ударов, женщине — двадцать два. Обоим проломили череп. И связали за спиной руки. Убийцы хотели, чтобы жертв рано или поздно нашли: таким образом они демонстрировали свою силу. У нас есть теория…

Грейтхаус умолк, не решаясь продолжать, и Мэтью сказал:

— Хотелось бы ее услышать.

— Теорию предложила миссис Герральд. Она обратила внимание, что жертв кололи спереди и сзади, но всегда выше пояса. Она думает, что Фелл придумал такое наказание для обидчиков и ослушников: прогонять их через строй палачей, каждый из которых наносит жертве удар. Возможно, перед началом действа происходит нечто вроде суда. Человека, обвиненного в нарушении кодекса чести или молчания, прогоняют через строй, а перед самой смертью проламывают ему череп. Весьма действенный способ заручиться верностью всех членов группировки, как считаешь?

Мэтью ничего не сказал.

— А может, никакого строя нет, — продолжал Грейтхаус. — Нарушителя просто загоняют в комнату, и все набрасываются на него, как дикие псы. Но зачем тогда путы на руках? Видимо, предполагается, что жертва должна из последних сил бежать — или ковылять, — сознавая, что спасения нет и что смерть будет медленной и мучительной, сколько бы раз ни пришлось пройти по дьявольскому коридору. — Лицо Грейтхауса исказила гримаса отвращения: он словно воочию увидел освещенное факелами подземелье, где отблески пламени играют на острых клинках и одна-единственная тень мечется, моля о пощаде, среди множества других теней. — Разумеется, должны быть и другие жертвы, просто их тела пока не найдены или уничтожены. А может, Фелл еще только приступил к исполнению своей задумки — созданию криминальной империи, которая охватит все континенты. Акулы помельче — тоже, впрочем, по-своему смертоносные — собрались под началом большой акулы и вот приплыли сюда, в эту реку, чтобы скормить рыбам этого юношу… за что? За ослушание? За отказ кланяться и лизать им сапоги? Не знаю… Возможно, его убили за какой-нибудь пустяк — просто в назиданье остальным, для острастки.

Грейтхаус отер рот тыльной стороной кисти и ссутулился. Какое-то время он молчал; вороны в небе каркали все тише. Наконец он сказал: «Ладно, идем отсюда» — и с этими словами молча зашагал прочь.

На обратном пути через сад Мэтью, несший грязные лопаты, спросил:

— Вы ведь не знаете этого наверняка? Ну, что Фелл перебрался через океан. Сами же сказали: того парня могли убить и разбойники.

— Верно, сказал. И я действительно не могу утверждать, что все так и было. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями: все это очень похоже на дело рук профессора Фелла, на его месть, и, даже если он сам пока сюда не добрался, кто-то уже вовсю практикует его… методы, так сказать.

На краю сада Грейтхаус остановился и поймал Мэтью за рукав:

— Никому пока ни слова о профессоре Фелле, хорошо? Это должно остаться между нами.

— Хорошо.

— Мы знали, что рано или поздно Фелл или его приспешники доберутся до колоний. Отчасти поэтому миссис Герральд и решила обосноваться в Нью-Йорке. Я должен был быть готов к стремительному развитию событий, но разве к такому подготовишься…

Выражение лица у Грейтхауса вновь переменилось. Всего несколько минут назад, когда они сидели у могилы, он казался совершенно подавленным и бледным как простыня, однако теперь кровь понемногу начала приливать к его лицу, а в глазах загорелся прежний ретивый огонек. Мэтью невольно порадовался этому возвращению.

— В понедельник я поеду в город и запрошу в ратуше карту здешних владений, — заявил Грейтхаус. — Узнаю, кому принадлежат земли к северу от фермы ван Хюллига. Да, тело действительно могло принести с другого берега реки, но надо с чего-то начать.

Они воспользовались предложением Ормонда и как следует смыли с рук и лица трупный смрад. Впрочем, мыло им нужно было главным образом для того, чтобы как следует забить носы терпким дегтярным ароматом. Грейтхаус поблагодарил фермера за помощь и дал ему несколько мелких монет. Перед тем как сесть на коня, он достал из седельной сумки коричневую бутылочку бренди, откупорил ее и сперва протянул Мэтью — в любой другой день от глотка этой ядреной жидкости у того вспыхнуло бы все нутро, но сегодня он ощутил лишь слабое тепло. Грейтхаус основательно приложился к бутылке — тоже с целью выкурить пару-тройку демонов, по-видимому, — и затем прыгнул в седло.

Обратный путь до имения миссис Герральд прошел в тишине. Мэтью, как ни странно, почуял в собственных руках и коленях необычайную уверенность, и хотя Брыкун время от времени возмущенно ржал, ему тоже явно пришлась по душе крепкая рука наездника. Мэтью решил, что все самое страшное на сегодня с ним уже случилось. Даже если Брыкун надумает взбрыкнуть — плевать. Пора этой кляче уяснить, кто тут хозяин.

Мэтью заметил одну странность в поведении Грейтхауса, однако решил оставить это наблюдение при себе. Учитель то и дело оборачивался и бросал за спину мимолетный настороженный взгляд — словно хотел убедиться, что в этом солнечном пекле и клубах дорожной пыли их не преследует гнусная тварь, подобная гидре, ощетинившейся сотнями голов, рук и ножей.

Он явно недоговаривает, думал Мэтью, подмечая, как Грейтхаус косится на дорогу. Это еще не вся история. Есть тут какая-то зловещая — возможно, глубоко личная — тайна, которую Грейтхаус решил держать при себе и скрепил путами не менее прочными, чем веревка убийцы. Но время этой тайны пока не пришло.

— Умение прощать может быть как нашей величайшей силой, так и величайшей слабостью. Все мы милостью Христовой понимаем, что сие есть — простить врага. Посмотреть в глаза тому, кто нас обманул или оскорбил — публично ли, с глазу на глаз ли, — и протянуть несчастному руку сострадания и прощения. Подчас для такового поступка требуется приложить усилия поистине нечеловеческие! Однако же мы его совершаем — те из нас, кто ходит путями Божьими и живет по Божьим заветам. Забыв о несправедливостях, коим нас подвергли, мы пускаемся дальше по своему жизненному пути. А теперь задумайтесь: кого простить бывает сложнее всего? Самих себя. Поглядеть в зеркало и простить себе все прегрешения и проступки, что мы совершили за долгие лета нашей жизни. Разве может человек по-настоящему простить другого человека, когда он не в силах примириться с грехами собственной души? С теми грехами и муками, что он сам на себя навлек? Как можно подойти с открытой и чистой душой к тому, кто нуждается в избавлении, когда в нашей душе не зажили еще раны, нанесенные собственною рукою?

Так вещал воскресным утром преподобный Уильям Уэйд со своей кафедры в церкви Троицы. Обычно послушать его проповеди собирался полный зал, ибо Уэйд знал толк в проникновенных речах и к тому же обладал поистине редким даром — жалеть свою паству. Он редко говорил дольше двух часов, за что его очень любили старики, которым приходилось всю проповедь держать возле уха слуховые рожки. Мэтью сидел в четвертом ряду, рядом с Хайрамом и Пейшенс Стокли. Сразу за ним устроились судья Пауэрс с женой и дочерью, а впереди — Тобиас Вайнкуп с семьей. Ставни на всех окнах были плотно закрыты — дабы не пускать внутрь солнце и, по словам старшего поколения, сосредоточить внимание прихожан на преподобном Уэйде, а не на погоде и прочих внешних раздражителях (таких, например, как загон для скота прямо под окнами). Внутри горели свечи, пахло опилками и сосновой смолой, потому что в церкви постоянно шло какое-нибудь строительство. Под потолком порхали с балки на балку голуби: гроза, случившаяся в начале мая, частично повредила крышу, и птицы успели свить под ней гнездо. Мэтью слышал, что преподобный Уэйд частенько выставлял им тарелку с семечками и хлебными крошками, хотя церковные старейшины негодовали по поводу голубиного помета на скамьях и даже грозились нанять индейца — чтобы тот перестрелял голубей из лука. Впрочем, пока натянутая тетива ни разу не звенела в стенах церкви Троицы.

— Прошу вас отметить, — сказал преподобный, окинув взглядом свою паству, — что я вовсе не считаю самопрощение чудодейственным средством от всех грехов ума, духа и плоти. Я не думаю, будто оно обладает волшебной силой исправлять все, что было сделано. О, нет! Я говорю о самопрощении в том смысле, в каком говорил о нем апостол Павел во Втором послании к Коринфянам — глава седьмая, стихи девятый, десятый и одиннадцатый. Я говорю о самопрощении как способе отринуть печаль мирскую, которая производит смерть. Дети Господа Нашего, мы знаем боль и страдание, ибо такова участь Адама. Да, врата рая для нас закрыты, и все мы возвратимся в прах — сие неизбежно, как неизбежна смена времен года. Однако зачем омрачать драгоценные мгновения жизни грехами сердца, которые мы не можем себе простить?

Мэтью внимательно слушал проповедь, но при этом не спускал глаз с Джона Файва и Констанции Уэйд, сидевших в первом ряду — на подобающем случаю расстоянии друг от друга, разумеется. Джон был в коричневом сюртуке, а Констанция — в темно-сером платье. Оба внимали речам священника с образцовой одухотворенностью; по их виду совершенно нельзя было догадаться, что они подозревают этого самого священника в безумии. По виду Мэтью тоже нельзя было сказать, что это воскресенье для него чем-то отличается от других воскресений, когда он посещал церковь. Никакой подозрительности не было в его взгляде, обращенном на преподобного Уэйда; он старался смотреть отстраненно — как Небо порою глядит на дела простых смертных, — а сам гадал, какую безысходную печаль скрывает сие величественное лицо.

Минувшей ночью, как стало известно Мэтью от мировых судей Пауэрса и Доуса, в городе опять учинили балаган. Еще пятнадцать мужчин и три женщины были брошены в тюрьму за нарушение указа — для чего потребовалось освободить часть тех, кого посадили туда предыдущим вечером. Игра в кости дома у Сэмюэля Бейтера на Уолл-стрит завершилась пьяной дракой с участием шести мужчин, одному из которых едва не откусили нос. Около восьми тридцати вечера на углу Бродвея и Бивер-стрит Диппен Нэк ткнул дубинкой промеж лопаток высокой, крепко сбитой проститутке, объявил, что та арестована, и вдруг обнаружил, что смотрит в густо подведенные синим глаза лорда Корнбери, который — по словам самого Корнбери, пересказанным Нэком и судьей Доусом, — совершал «вечерний моцион». В общем, в Нью-Йорке опять выдалась ночка, достойная занесения в городские хроники.

Однако указ все же возымел какое-то действие (помимо того, что учинил на улицах хаос и безудержное веселье): на городском кладбище вновь не появилось ни единого нового надгробия, обязанного трудам Масочника.

Мэтью приснился тревожный сон. Он засыпал с замиранием сердца, гадая, какие фантазии породит его мозг после эксгумации трупа на ферме Ормонда, — и волновался отнюдь не зря.

Во сне он сидел за столиком в прокуренном зале — действие разворачивалось в трактире, судя по всему, — и играл в карты с некой загадочной темной фигурой. Рука в черной перчатке сдала ему пять карт. Что это была за игра и сколько денег стояло на кону, Мэтью не знал, но ему было известно, что ставки высоки. Вокруг не было ни голосов, ни скрипок, ни привычного гомона — стояла абсолютная тишина. Вдруг черная рука положила на стол не карту, а окровавленный нож. Мэтью знал, что должен ответить картой, но вместо нее поставил фонарь с разбитым стеклом и догорающим в лужице свечного сала фитильком. Черная рука вновь положила что-то на щербатый стол: это оказался блокнот Эбена Осли. Мэтью почувствовал, что ставки повышаются, но по-прежнему не знал, во что играет. Он хотел выложить самую старшую свою карту, бубновую даму, но вместо нее увидел конверт с красной сургучной печатью. Затем противник бросил ему вызов, однако Мэтью никак не удавалось разглядеть, что же лежит на столе. Он взял предмет, поднес к глазам и в неверном свете фонаря наконец увидел, что это первая фаланга человеческого пальца.

Проснулся Мэтью еще до рассвета. Он сел у окна и, глядя, как светлеет небо, принялся крутить и вертеть в голове только что увиденный сон. Увы, загадки сновидений, невесомых и мимолетных, подвластны одному лишь Гипносу.

В кармане его сюртука, когда он сидел в церкви и слушал преподобного Уэйда, в самом деле лежал конверт, запечатанный, впрочем, не красным сургучом, но белым воском обыкновенной свечи.

Надпись на конверте гласила: «Многоуважаемой мадам Деверик от Мэтью Корбетта». Внутри лежал листок с тремя вопросами, которые он постарался записать настолько разборчиво, насколько позволяло натруженное фехтованием плечо:

Хотя похороны Деверика состоялись только вчера, миссис Деверик и Роберт явились сегодня в церковь и заняли привычное место в правой части зала, среди остальных жителей Голден-Хилла. По тому, как вдова решительно выпятила подбородок и косилась на соседей, было видно, что она носит траурное платье с изрядной долей гордости, всем своим видом демонстрируя силу духа и цивилизованность, которые ни при каких обстоятельствах не позволили бы ей упасть в обморок вчера на похоронах или всплакнуть сегодня в церкви. Ее шляпка с двумя перьями, черным и синим, была элегантна и наверняка стоила немалых денег, однако могла показаться кому-то чересчур кокетливой для траурного платья. Рядом с матерью Роберт — в сером сюртуке, с мертвенно-бледным лицом и взглядом, полным душевной боли, — казался практически невидимкой.

Мэтью намеревался по окончании службы вручить письмо лично в руки вдове, а не передавать его через Джоплина Полларда. Во-первых, ему не хотелось ждать понедельника, чтобы начать расследование, а во-вторых, его коробило при мысли, что Поллард прочтет вопросы первым и наверняка подвергнет их цензуре. Так что к черту распоряжения, решил Мэтью, надо делать все по-своему. Вот бы еще задать вдове несколько вопросов личного характера — например, как они с Девериком познакомились и как жили в Лондоне, — просто для справки, чтобы иметь какое-то представление о прошлом убитого. Но ясно было, что это напрасная трата чернил: на подобные вопросы вдова уж точно отвечать не станет. К тому же, чтобы написать даже такое коротенькое письмо, Мэтью пришлось втереть в плечо остатки целебного масла тысячелистника.

Причем болело не только плечо, но и предплечье, ноги, грудь, ребра, шея… Не говоря уже об оцарапанном ухе (запекшуюся кровь с него Мэтью смыл дегтярным мылом). «Лунный лучик» — так его обозвал Грейтхаус на первом занятии. «Ты гниешь изнутри…»

Мэтью осознал, что может негодовать и обижаться сколько влезет, но учитель явно устроил этот спектакль нарочно, чтобы задеть его за живое. И ведь он прав. Секретарская работа и любовь к книгам и шахматам превратили его в размазню. Конечно, шахматы и книги он не бросит — ведь они закаляют ум, а именно острый ум необходим для успешной работы в бюро «Герральд», — но боль в мышцах и суставах недвусмысленно намекала, что его тело нуждалось в реконструкции. Раздобыть бы шпагу и тренироваться дома. Да-да, во что бы то ни стало раздобыть шпагу…

— …Сколь тягостное бремя лежит на наших сердцах, — продолжал вещать преподобный Уэйд, крепко сцепив ладони перед собой. — Как нелегко нашим душам живется под этим грузом вины! Мы поддались печали мирской, дети мои, и печаль эта приводит к смерти всего удивительного и прекрасного, что хотел открыть нам Христос. Вспомним слова Павла, ту самую седьмую главу. Он призывает нас очистить себя от скверны плоти и духа, отринуть…

Преподобный умолк.

Мэтью подумал, что он просто переводит дух или хочет выделить тем самым определенную фразу, но вот минуло три секунды… и пять, и десять, а священник все молчал. Дамы, обмахивающиеся веерами, моментально замерли. Судья Пауэрс едва заметно подался вперед, как бы призывая Уэйда продолжать. Преподобный несколько мгновений молча смотрел в пустоту, затем опомнился, поморгал и произнес (лицо его приобрело влажный блеск):

— …Отринуть обязанности. — Тотчас рот его дернулся, словно в попытке вернуть случайно оброненное слово. — Простите, я не то хотел сказать. Отринуть самоугрызение, навязчивые мысли о своих слабостях и пороках, суровые приговоры, которые мы выносим сами себе и которые мешают нам найти…

И вновь преподобный Уэйд замешкался. На сей раз взгляд его заметался между лицами прихожан, рот открылся, но ни звука не слетело с губ. Мэтью увидел, как вздулись жилы на шее Уэйда, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели и вот-вот треснули бы. Он вознес глаза к потолку, словно надеясь за порхающими голубями увидеть Божий лик, однако этого обращения к Господу, по-видимому, оказалось недостаточно, ибо дар речи к священнику не вернулся.

Джон Файв встал, но двое церковных старейшин его опередили: они бежали к кафедре, а преподобный смотрел на них широко распахнутыми глазами и как будто не вполне понимал, что происходит. Мэтью испугался, что Уэйд лишится чувств прежде, чем подоспеет помощь.

— Все хорошо. — То была даже не речь, а скорее резкий вдох. Преподобный поднял руку, дабы успокоить паству, однако и Мэтью, и все остальные заметили, как сильно она трясется. — Простите, простите, я не могу закончить.

Миг был поистине ужасный: некогда красноречивый и сильный духом священник превратился на глазах публики в дрожащего, извиняющегося старика. Даже Мэтью был потрясен, хотя он уже видел Уэйда в минуту слабости. Впрочем, события быстро приняли неожиданный оборот: извинения священника заглушил внезапный колокольный звон. Он доносился снаружи, издали, — пронзительный и тонкий крик его легко проникал сквозь ставни. Мэтью и остальные присутствующие мгновенно поняли, что происходит. Звук этот нечасто можно было услышать в Нью-Йорке: начальник порта бил в колокол Большого Дока лишь в случае крайней необходимости, чтобы поднять тревогу и созвать народ.

Несколько мужчин надели треуголки и устремились к выходу. За ними последовали другие, и даже женщины бросились на улицу посмотреть, по какому случаю трезвон. С заметным облегчением, едва ли не на грани слез, преподобный Уэйд отвернулся от кафедры и, точно лунатик, побрел к двери, ведущей в его покои. Его сопровождали старейшины и Джон Файв, поспешивший вместе с Констанцией на помощь священнику. В следующий миг паства пришла в смятение и как будто раскололась на две части — тех, кто хотел помочь преподобному, и тех, кто считал своим долгом бежать в гавань. Колокол все звонил, и голуби заметались под сводами церкви как оглашенные, подражая, видимо, людской толкотне внизу.

Супруги Стокли встали и направились к выходу. Мэтью увидел, как судья Пауэрс бросился на помощь священнику, но тот уже почти добрался до двери, и к тому же его вели под руки уже человек пять, если не больше. Мимо в разные стороны сновали знакомые, все с мрачными и решительными лицами. Уэйд и его свита скрылись за дверью. Тут Мэтью подумал воспользоваться случаем и найти Эстер Деверик, но та уже покинула свое место. Черная шляпка о двух перьях мелькала где-то среди хорошо одетых обитателей Голден-Хилла, продвигавшихся к выходу на Бродвей.

Мэтью тоже решил выйти на улицу. Впрочем, когда ему наконец удалось протолкнуться наружу, Бродвей превратился в мешанину повозок, лошадей и людей, направляющихся в гавань. Воскресенье, может, и предназначено исключительно для церковных служб, размышлений о Боге и отдыха, но то в других городах, а Нью-Йорк редко позволял себе передышку: скотные дворы, конторы и прочие заведения работали почти как обычно, в соответствии с убеждениями и набожностью своих хозяев. Слуги помогали обитателям Голден-Хилла рассаживаться по экипажам, выстроившимся у входа в церковь. Мэтью приметил в толпе шляпку вдовы Деверик, потом разглядел ее лицо и стал спешно пробираться к экипажу, пока кучер не успел щелкнуть кнутом.

— Простите! Прошу прощения! — крикнул Мэтью вдове, сидевшей напротив сына в обитом светлым бархатом салоне.

Та обратила на него совершенно безразличный взгляд — как будто никогда прежде его не видела. Мэтью достал из кармана письмо и протянул его миссис Деверик:

— Пара вопросов, мадам. Будьте так любезны…

— Я разве неясно выразилась? — Вдова склонила голову набок. Во взгляде ее прищуренных глаз не было ни намека на какое-либо чувство, разве что теплился крошечный уголек раздражения. — Мои указания были туманны, размыты или же невнятны? Я ведь сказала вам, чтобы все вопросы вы задавали моему адвокату. Всего доброго.

— Да, мадам, помню, но я хотел…

— Всего доброго! — повторила миссис Деверик и тут же скомандовала кучеру: — Домой, Малькольм.

Кнут щелкнул, лошади тронулись, а Мэтью остался стоять на улице с конвертом в руке и ощущением, что голуби церкви Троицы только что шлепнули ему на голову свои соображения касательно происходящего.

Колокол все не стихал. Он висел на вершине смотровой башни в гавани, где дозорные, сменяя друг друга, следили в подзорную трубу за сигнальными флажками на соседней башне Устричного острова. Главное назначение колокола состояло в том, чтобы либо созвать вооруженных жителей на защиту гавани от неприятельского удара, либо привлечь добровольцев на спасательные лодки. Мэтью убрал письмо обратно в сюртук и направился к докам. Через минуту он нагнал супругов Стокли, а вскоре едва не врезался в тушу главного прокурора Байнса — тот шел вместе с толпой, но на секунду остановился, чтобы окликнуть другого чиновника.

Верные духу Нью-Йорка, портовые скрипачи и аккордеонисты уже вовсю наяривали на своих инструментах, выставив оловянные кружки для подаяний. Две девицы, нарядившись цыганками, плясали под музыку и тоже трясли кружками; разносчики торговали с лотков мясными пирогами, дешевыми зонтиками и подзорными трубами, а предприимчивый пекарь мистер Браун приехал на телеге, с которой продавал детям сахарное печенье. Собаки гоняли кошек, а кошки — портовых крыс, сновавших под ногами у всех этих людей.

А за бухтами тросов, за смоляными бочками и деревянными ящиками с разнообразными грузами, прибывающими и отбывающими, за крепкими торговыми судами с высокими мачтами, что стояли в гавани и со стоном покачивались на волнах, будто спящие моряки, которым снилось море, — за всем этим было видно, как в гавань, огибая Устричный остров, входит некое судно. Выкрутив шею, чтобы получше его рассмотреть, Мэтью сразу понял, что корабль побывал в переделке, как сказали бы морские волки. Судно, потерявшее грот-мачту и половину самого грота, пьяно шаталось на воде, ловя ветер фоком и кливерами. Два гребных баркаса — по восемь спасателей на каждом — уже спешили на подмогу, ибо даже в гавани, на таком смешном расстоянии от берега, изрядно потрепанный корабль мог окончательно потерять управление и разбиться о скалы, окружавшие Устричный остров.

Как только спасательные команды гребцов были набраны и лодки вышли в море, колокол на башне стих. Теперь гавань оглашали только звуки скрипок и аккордеонов, вопли разносчиков да облегченные восклицания горожан, убедившихся, что это не пираты задумали разорить город и не ощетинившийся пушками голландский флот идет отвоевывать колонию.

Вдруг Мэтью кто-то толкнул. Обернувшись, он с удивлением обнаружил рядом Мармадьюка Григсби — в крайне растрепанном и взбудораженном состоянии. Судя по всему, колокольный звон застал печатника за работой, и тот помчался в гавань в чем был, так как на шее у него болтался заляпанный типографской краской фартук, очки были забрызганы той же краской, и на мясистом подбородке темнело большое черное пятно. Лохматые белые брови без конца двигались — каждая в своем таинственном ритме.

— Кто-нибудь уже сказал, что это за корабль? — с заметным волнением в голосе спросил Григсби.

— Нет.

— Господи, пусть это будет «Сара Эмбри»! Боже мой, пусть это будет она!

До Мэтью дошло, что на вышеозначенном корабле должна прибыть в Нью-Йорк внучка печатника, но с такого расстояния было не разглядеть, что за покалеченное судно входит в порт на трех парусах да страстных молитвах.

Григсби достал из фартука какую-то грязную тряпку, тщательно ее осмотрел и, найдя участок почище, протер им очки. Мэтью заметил, что на гномьем лбу и ушах печатника блестит пот, — впрочем, и день выдался жаркий.

— Давайте угощу вас кружечкой сидра, — предложил Мэтью, показывая на разносчика, торговавшего сидром; тот разливал напиток из небольшого бочонка, таская его за собой на ручной тележке.

— А… да, спасибо, Мэтью. У меня, наверное, очень жалкий вид?

Осушив две кружки с прохладным сидром, Мэтью и Григсби стали смотреть, как с баркасов бросают тросы на злополучный корабль, чтобы отбуксировать его к берегу. Когда волнение, вызванное колокольным звоном, улеглось и полуденное солнце начало припекать не на шутку, зеваки стали понемногу расходиться. Скрипачи ушли, аккордеонисты попрятали инструменты в чехлы, танцовщицы-цыганки упорхнули — и наверняка не без добычи (Мэтью осмотрительно придерживал рукой карман с часами и кошельком). Наконец и разносчики прекратили вопить, убрали товары и разошлись по домам. Человек двадцать остались в порту понаблюдать, как будет разворачиваться морская драма.

— Если это не «Сара Эмбри», — сказал Григсби после долгого молчания, — значит Берил пропала.

— Корабли часто задерживаются, — мягко напомнил ему Мэтью, — вы сами говорили.

— Да, говорил… Но мне также известно, что́ буря способна сделать с кораблем. Говорю тебе, Мэтью, Берил уже нет в живых, если только это не «Эмбри». — Он потер ладонью лоб промеж толстых бровей, словно пытаясь их угомонить. — Расскажу одну любопытную вещь про Берил. Я прежде особо не придавал этому значения, но теперь у меня прямо глаза открылись… Чую, быть беде. — Он перестал массировать брови и опустил руку. — Берил долгое время считала, что приносит несчастье себе и всем вокруг, даже тем, кому не желает зла. Первый ее кавалер упал с лошади, сломал копчик и целых два месяца пролежал в больнице. Теперь его называют Раскорякой Беном.

— Должно быть, лошадь норовистая попалась, сбросила наездника, — сказал Мэтью.

— Никто его не сбрасывал. Он был в стойле, примерял на лошадь новое седло. Каким-то загадочным образом ремни расстегнулись, и паренек хлопнулся наземь — аккурат на пятую точку. Причем произошло это на глазах у Берил. Она услышала, как хрустнула кость. Парень с тех пор не отвечает на ее письма. Стыдно ему, должно быть, очень уж он перед ней красовался, удалым наездником себя выставлял.

— Да ладно вам, не такая уж это и трагедия. Всякое в жизни бывает.

— Ага, вот и я то же самое написал Берил. Вскоре после этого она познакомилась с молодым человеком, который весь пошел пятнами, раздулся и покраснел, как помидор, когда Берил отправилась с ним на званый ужин к хозяину его бухгалтерской конторы. Когда он своим видом довел до слез хозяйских детей, его будущее в конторе сразу перестало казаться лучезарным.

— Да это просто совпадение, — отмахнулся Мэтью, наблюдая за приближающимся кораблем. — Стечение обстоятельств.

— Ага, я тоже так говорил. И тогда, и потом… всему можно найти разумное объяснение, считал я.

— Всему?.. — У Мэтью слегка пересохло в горле.

— Пожар в Мэрилебоне, например. Я говорил ей, что не стоит брать козла в школу, но кто мог знать, что случится такое несчастье? А когда рядом с ее домом разбилась карета, Берил тоже была ни при чем, ураганы ведь часто валят деревья. Но тут было странное совпадение по времени: Берил как раз провела обрезку.

— Понимаю, — сказал Мэтью, хотя в действительности ничего не понимал.

Спасатели на баркасах работали споро: разбитое судно уже вошло в порт. Какое же это было жалкое зрелище! Нос под носовой фигурой был в пробоинах и заплатах, от грот-мачты остался только жуткий обломок, по бокам висели порванные и спутанные снасти — словом, не корабль, а воплощение невезучести и непригодности к дальнейшей службе. Баркасы подходили все ближе и ближе к берегу, и буксируемое ими судно тоже увеличивалось в размерах. Кто-то из портовых работников сложил руки рупором и прокричал: «Эй! Что за корабль?»

С одного из баркасов последовал ответ:

— «Сара Эмбри»!

— О Боже! Хвала Иисусу! — Григсби схватился за Мэтью, чтобы удержаться на ногах, но колени у него все равно подогнулись. Весил он немало и едва не повалил с ног своего помощника. — Господи, она не утонула! Не утонула! — Слезы брызнули у него из глаз.

Мэтью из вежливости обратил взор на баркасы и стал смотреть, как работают из последних сил гребцы, затягивая «Эмбри» в док, а причальная команда готовится принять швартовные концы и накрепко привязать судно к пирсу.

Миновало еще минут пятнадцать, прежде чем корабль пришвартовали, а его якорь со звоном ушел в мутную воду дока. На палубе уже толпились пассажиры с отчаявшимися лицами. Когда между кораблем и причалом легли сходни, на них тут же выскочил человек с длинной бородой, в синих бриджах и грязной, некогда белой рубахе. Он кое-как проковылял по сходням и рухнул, рыдая, на причал. Следом потянулась страшная процессия: немытые, ошарашенные люди в самых разных одеждах, от простых до роскошных, но в равной степени покрытых серо-зеленым налетом плесени. Пассажиры шли как на ходулях, странно переставляя ноги, и несли в руках свои вещи — саквояжи и узелки. Лица их под слоем грязи казались совершенно одинаковыми, только у мужчин были грязные бороды, женщины превратились в замарашек с всклокоченными волосами, а дети — в чумазых беспризорников, напоминающих лесные поганки.

— Господи, каково же им пришлось! Вот так вояж! — Григсби, даром что любящий и обеспокоенный дедушка, ни на миг не переставал быть прагматичным газетчиком в вечном поиске материала. Даже не имея под рукой пера и бумаги, он уже начал работать над будущей статьей. — Где капитан? — спросил он двух ничего не соображающих пассажиров; за время странствия те, похоже, совершенно утратили способность к пониманию английской речи и просто прошли мимо. — Мне нужен капитан, — обратился печатник к седобородому человеку с запавшими глазами и в замшелом сюртуке, который был ему по размеру фунтов двадцать тому назад. — Где он?

Человек ткнул дрожащим пальцем в рыдающего на причале старика и поковылял дальше. С его ноги слетела туфля с пряжкой, но он на нее даже не посмотрел. Тем временем капитан, на мгновение уняв слезы, лобызал доски — да так крепко, что на губах его, несомненно, остались занозы.

— Деда! — раздался не то крик, не то визг.

— Берил! Берил! — заорал в ответ Григсби и стал проталкиваться к фигуре цвета глины, одетой в драные лохмотья.

Девушка (если под слоем грязи и плесени действительно была девушка) уронила наземь два холщовых мешка и хотела побежать навстречу деду, но не привыкшие к суше ноги тут же ее подвели. Два шага — и она рухнула на настил, как будто ее огрели по спине веслом. Григсби тут же присел на корточки рядом с внучкой и помог ей встать. Мэтью подошел к ним как раз в тот миг, когда несколько пассажиров подняли капитана, и таким образом очутился прямо на линии огня. Казалось, грянул залп из шести орудий, не меньше, когда бородатый мореход взревел:

— Эта девка!..

Берил села и заморгала, будто ей влепили пощечину. На носу у нее выступила кровь, и это было единственное пятнышко цвета в ее облике. Вся она была серо-зеленая, покрытая чем-то средним между пылью и плесенью: одежда, руки, ноги, лицо и волосы в колтунах.

— Это она прокляла корабль! — вопил капитан. Он хотел броситься к Берил, но остальные пассажиры чудом его удержали и едва не рухнули всем скопом на настил. — Две недели, как мы вышли из Портсмута, — а эта паскуда уже столкнула за борт преподобного Патриксона! Тогда на нас и посыпались злоключения. Мы напоролись на морское чудище — и начался сущий ад!

Берил попыталась встать и раскорячилась, как циркуль.

— Чертов кусок мяса прицепился к носу, и все море кругом кишело морскими адвокатами — днем и ночью! — надсаживался, как безумец, капитан. — Это твоих рук дело! Ты сама знаешь! Это ты навлекла на нас гнев Божий!

— Знаю, — отвечала ему Берил, тоже хриплым, но удивительно спокойным голосом. — Я, вообще-то, только мыло выронила.

— Только мыло выронила, ха! — проорал капитан всем присутствующим. — Мыло она выронила!

Тут он, по-видимому, окончательно лишился рассудка. Вырвавшись из рук тех, кто его держал, капитан закружился на месте и стал скидывать с себя одежду. Сбросив рубаху и туфли, он спустил бриджи до лодыжек и запрыгал по причалу в одних чулках и татуировках. Тут уж его скрутили и попытались завернуть в попону горожане. Увы, затея не удалась: капитан опять вырвался, скинул с себя оставшуюся одежду и совершенно нагой припустил по набережной в направлении Ганновер-сквер, вопя: «Только мыло выронила! Она только мыло выронила!» В погоню за ним устремились человек десять и три собаки.

— Дедушка, я не вру! — сказала Берил, приваливаясь к Григсби. Говорила она с трудом и, казалось, вот-вот потеряет сознание. — Клянусь, я ничего плохого не сделала!

— Скоро мы будем дома, — заверил ее Григсби, весь красный как рак. — Накормим тебя и уложим спать. Господи, я ведь думал, что уже никогда тебя не увижу! Мэтью, будь так добр, помоги нам с мешками.

— Конечно.

Мэтью поднял мешки с дощатого настила: они оказались такими тяжелыми, что и Хадсон Грейтхаус едва ли справился бы с такой задачей, но сдаваться Мэтью был не намерен. Григсби повел внучку домой, а Мэтью шел за ними — пока не приметил среди оставшихся на причале зевак Эндрю Кипперинга. Тот щурился на солнце и вообще выглядел так, словно только проснулся. Причем спал он, по-видимому, прямо в одежде — так сильно она была измята.

— Мармадьюк! — крикнул Мэтью. — Вы идите, я вас догоню!

Григсби помахал и двинулся дальше, практически волоча Берил за собой. Мэтью приблизился к блудливому адвокату.

— Ну и шум подняли, а? — сказал Кипперинг, щуря мутные (с перепоя?) глаза; Мэтью пришло в голову, что адвокат не причесывался, не брился и не мылся по меньшей мере с четверга. — Даже в воскресенье поспать не дают!

— Я хотел попросить вас об одолжении. — Мэтью опустил мешки на землю и выудил из кармана сюртука письмо. — Не могли бы вы передать это мистеру Полларду?

Кипперинг даже не подумал брать конверт:

— А что это?

— Это для миссис Деверик, пусть он ей передаст. Можете ему отдать? Желательно прямо сегодня, если его увидите.

— Вряд ли увижу. Мы с пятницы не встречались. Он уехал по делам какого-то клиента.

— Что ж, в таком случае не могли бы подержать у себя письмо и передать его мистеру Полларду утром, как только он вернется?

Кипперинг почесал голову и зевнул. Понаблюдав с минуту, как работники выносят с «Сары Эмбри» заплесневелые сундуки и ящики, он сказал:

— Я сегодня не работаю и не хочу никаких обязанностей. Вручите письмо сами.

Мэтью вдруг вышел из себя — моментально, словно порох взорвался. Вероятно, гнев копился в нем еще с самого утра, когда миссис Деверик ответила ему столь грубым отказом, точно дворняжке, которую следовало проучить и поставить на место. Теперь же он просто выместил злобу на этом несносном адвокатишке, хотя, скорее, злился на самого себя: надо же так оплошать перед женщиной! Кроме того, его бесил высокий адвокатский статус Кипперинга, а особенно то, как бездумно он рушит собственную карьеру, некогда составлявшую предел его, Мэтью, мечтаний.

— Ах, простите! Я просто подумал, что миссис Деверик — ваша общая с Поллардом клиентка. — Мэтью почувствовал, как его губы дернулись в саркастичной усмешке. — Но вам-то, конечно, виднее… Можно куда продуктивнее провести время в компании бутылочки рома и… — он вспомнил имя, которое назвала ему вдова Шервин, — Грейс Хестер.

Кипперинг пристально следил за разгрузкой корабля. С «Эмбри» все еще сходили люди. Определить, пассажиры это или экипаж многострадального судна, было непросто: и тех и других одинаково шатало, когда они ступали на долгожданную твердую землю.

Вдруг Кипперинг посмотрел на Мэтью, и во взоре его забрезжило новое неуловимое чувство — странным холодным огнем полыхнули льдисто-голубые глаза.

— Откуда вы знаете это имя? — спросил Кипперинг как бы между делом — будто солнечным воскресным днем повстречал на улице приятеля и завел с ним светскую беседу. Однако в голосе его обозначилось некоторое напряжение.

Мэтью вдруг померещилось, что на него со шпагой наголо идет Грейтхаус и вот-вот порубит его на кусочки, если сейчас же не придумать защитную стратегию. Кипперинг сходил пешкой, и Мэтью должен ответить на ход противника, но как разыграть такой дебют — пока неясно.

— Грейс Хестер, — медленно повторил он, пытливо разглядывая лицо Кипперинга.

Надо отдать адвокату должное — тот и бровью не повел. Мэтью решил выдвинуть собственную пешку и посмотреть, чем это обернется. Рассудив, что темноволосая проститутка, висевшая на шее Кипперинга в кабаке, вполне может быть вышеозначенной особой, Мэтью сказал:

— Она была с вами в «Терновом кусте».

— Неужели? — Лицо Кипперинга исказила кривоватая и насквозь фальшивая улыбка.

— Полагаю, вам лучше вернуться в заведение мадам Блоссом и прикончить бутылку, — сказал Мэтью. Он решил последовать совету Грейтхауса и сразу перейти в наступление, пусть в руках у него — всего лишь маленький острый кинжал. — Мисс Хестер, несомненно, обрадуется компании.

Мэтью вдруг опротивел этот человек. Разве не грех — получить образование, работать не покладая рук и дослужиться до адвоката, чтобы потом в один миг пустить всю жизнь под откос? Он пытался покончить с собой, говорила вдова Шервин. Мэтью наклонился, поднял с земли мешки… и вдруг ощутил на плечах поразительно крепкую для пьяницы хватку Кипперинга. Не успел он опомниться, как адвокат поволок его по пирсу в тень, отбрасываемую мачтами и корпусами купеческих судов — Могучих Стен Империи.

Вдали от толпы зевак Кипперинг ослабил хватку, но руку с левого плеча Мэтью не убрал. Придвинувшись вплотную и сверля его испытующим взором — решительное лицо адвоката при этом, словно написанное маслом, было чуть тронуто серовато-голубыми мазками, — Кипперинг заговорил быстро и тихо, чтобы слышал только Мэтью:

— Корбетт, я все никак не могу вас раскусить. Пытаюсь, но вы — крепкий орешек. Скажите мне — и отвечайте правдиво, как отвечали бы судье Пауэрсу, — что вам известно о Грейс Хестер?

Мэтью оторопел. Рискуя быть раскушенным, он заупрямился:

— Вы не судья.

— Нет. Но я хочу быть вам другом. А вы усложняете мне эту задачу.

Как бы подчеркивая сказанное, Кипперинг еще сильнее стиснул Мэтью плечо. Ярдах в двадцати от них, на солнце, стояли люди. Кипперинг, конечно, не осмелится махать кулаками у всех на виду, но что он затеял, черт подери?!

— Я буду признателен, если сегодня вы воздержитесь от угроз и рукоприкладства, сэр, — спокойно произнес Мэтью и добавил: — Неужели вам так неймется получить ответ на свой вопрос, что ради этого вы готовы пообщаться с констеблем?

Хватка Кипперинга моментально ослабла. Он немного попятился, отвел взгляд… А потом вдруг распахнул глаза и уставился на Мэтью, словно его озарило:

— Джон Файв все вызнал, верно?! Вот о чем вы беседовали тем вечером в «Терновом кусте»!

Мэтью пожал плечами, сообразив, что балансирует на лезвии бритвы.

— Даже не пытайтесь уйти от ответа, — последовало строгое предостережение. — Он уже сообщил Констанции?

На этот вопрос Мэтью решил ответить как можно честнее:

— Нет.

— Так что же вы с Файвом хотите, а? Денег? Если вы задумали обчистить преподобного, должен вас расстроить: карманы его почти пусты. Я-то думал, этот одноухий кузнец действительно ее любит!

— Любит. Деньги здесь ни при чем.

— А что тогда? — Кипперинг снова навис над ним, однако Мэтью не попятился. — Кто еще знает правду? И как ее узнал Джон?

Мэтью выставил руку ладонью наружу, дабы остановить наступление Кипперинга, — и тот действительно остановился. Речь явно идет о ночных похождениях священника и его рыданиях под домом Полли Блоссом… Пару секунд Мэтью обдумывал ответ, а потом сказал:

— Я не знаю, кто еще обладает этими сведениями и откуда они у Джона Файва. — Мэтью стал гадать, можно ли считать такой ответ ложью — ведь он в самом деле понятия не имеет, о чем говорит Кипперинг! — Буду с вами предельно честен: мы с Джоном беспокоимся лишь о благополучии преподобного Уэйда. Его душевное равновесие в последнее время подверглось серьезным испытаниям.

— Конечно, и неудивительно! — воскликнул Кипперинг. — Вы на его месте разве не терзались бы?

Мэтью вновь прикинул, как лучше ответить, и робко согласился:

— Да уж.

— Вот-вот! — Кипперинг вновь отошел от Мэтью и бросил взгляд на Устричный остров и открытое море за кораблями. — Мне его жаль, честное слово. Он ведь раньше считал себя сильным человеком. Увы, кое-что не по зубам даже самым сильным из нас. — Он быстро осмотрелся по сторонам. — Только никому ни слова, ясно? И Джону скажите, чтобы помалкивал. А того, кто ему все рассказал, надо кнутом отхлестать. Джон ведь не заглядывает к мадам Блоссом?

— Нет.

— А вы?

— Тоже нет. Полагаю, больше об этом никто не узнает.

— Тайны в этом городе недолго остаются тайнами. Я Уильяму говорил, что надо смотреть правде в глаза. Ничего не попишешь. Но он пока не может собраться с духом. Я ему говорю: да плюньте вы на церковных старейшин, ей-богу, какое вам дело до их мнения! Но он же не слушает. Думает, все само как-нибудь рассосется. Так-то оно так… но Уильям вряд ли сможет когда-нибудь себя простить.

Он называет его Уильям, подметил Мэтью. Хм, кто бы мог подумать: Кипперинг и преподобный Уэйд — то ли друзья, то ли сообщники! Сразу припомнились слова Джона Файва, который за ужином в «Терновом кусте» рассказывал, что у Констанции однажды состоялся разговор с отцом о некоей «истории». Преподобный тогда заверил дочь, что скоро все разрешится.

Скоро. Мэтью подумалось, что слово это в данном случае имеет оттенок фатализма — и неизбежности.

— Давайте сюда ваше чертово письмо!

Мэтью мысленно вернулся к Кипперингу: тот протягивал ему руку.

— Дайте мне письмо, я положу его на стол Джоплину, раз это так важно.

Несмотря на свои подозрения и злость на Кипперинга, Мэтью все же решил, что ему можно доверять.

— Премного благодарен, — сказал он, вручая конверт.

Адвокат изучил подпись и сказал:

— Джоплин говорит, что вы…

— Гусь лапчатый? — подсказал ему Мэтью.

— …сообразительный молодой человек, который умеет делать выводы. — Кипперинг убрал письмо. — Мол, вы и сами метите в главные констебли. Это так?

— Едва ли. Было время, когда я хотел стать адвокатом. Теперь же… — Мэтью решил пока не упоминать бюро, — у меня другие планы.

— Насколько я могу судить, вас интересует правосудие, верно?

— Да.

Кипперинг хмыкнул:

— Что ж, открою вам тайну: работа адвоката — отнюдь не сахар. Сколько раз мне доводилось смотреть, как справедливость — в мире коммерции и деловых контрактов это называется «честная игра» — терпит полный крах под лавиной лжи и грязных денег. Даже если начинаешь идеалистом, рано или поздно понимаешь: все твои высокие идеалы стоят не больше, чем бутылка рома и тепло того женского тела, которое тебе по карману. Да, я полощу себе мозги ромом, и что с того? Не вам порицать мой выбор.

— А я никого и не порицаю. Просто мне кажется, что такой профессионал, как вы, мог бы выбрать дорогу попрямее.

— Ага. — Кипперинг едва заметно усмехнулся. — Профессионалу негоже марать руки, верно? Надо беречь свою честь! Прекрасное убеждение — для тех, кто живет в мире грез. — Улыбка исчезла с его лица. — Я вот не живу.

Видимо, сказать ему было больше нечего: Кипперинг махнул рукой, как бы отметая все представления Мэтью о том, как подобает вести себя джентльменам и профессионалам своего дела. Мэтью же решил, что пора уходить — а то недолго сболтнуть лишнего и выдать тем самым, что ничегошеньки ему не известно о таинственной Грейс Хестер, кроме имени. Когда Мэтью уже хотел вернуться за мешками Берил, Кипперинг глухо произнес:

— Надеюсь, вы с Джоном Файвом больше не доставите преподобному Уэйду никаких неудобств и огорчений. Даете слово?

— Даю! — без промедления ответил Мэтью. — И за Джона тоже могу поручиться. Поверьте, он не захочет причинять Констанции боль.

Ему пришло в голову, что здесь следовало употребить слово помягче — «огорчить», например, — однако блеф его, к счастью, пока не раскусили.

— Преподобный найдет выход, вот увидите.

— Хорошо. Доброго вам дня, сэр.

Мэтью двинулся к тому месту, где остались лежать мешки. Перед глазами все плыло, из подмышек жуками ползли по бокам крупные капли пота. Когда он набрался храбрости и оглянулся на Кипперинга, тот уже растворился в тени кораблей. Мэтью взвалил на плечи багаж Берил и зашагал к дому печатника, пытаясь унять рой вопросов в голове, на которые пока не было и не могло быть ответов.

Главный прокурор передал судье Пауэрсу несколько дел о нарушении губернаторского указа, и Мэтью как раз записывал в журнал имена нарушителей, когда в кабинет вошел Хадсон Грейтхаус. Дело было около восьми утра.

Мэтью стал гадать, кого больше удивил этот визит — его или судью.

— Хадсон! — воскликнул Пауэрс, откладывая перо и вставая. Он явно не ждал сегодня таких гостей. — Доброе утро!

— И тебе доброе, Натаниел.

Грейтхаус одновременно пожал судье руку и стиснул ему плечо. Мэтью удостоился лишь короткого кивка. Судя по помятому лицу Хадсона, спалось ему после давешней гробокопательской вылазки прескверно.

— Очень рад тебя видеть, как всегда, — сказал Пауэрс. — Чем могу быть полезен?

— Можешь, например, со мной прогуляться, — последовал ответ.

— С удовольствием. — Судья быстро сообразил (как, впрочем, и Мэтью), что Хадсон явился по серьезному делу, требующему разговора один на один. Он подошел к крючкам на двери, надел полосатый серый сюртук и серо-сизую треуголку. — Я отлучусь ненадолго, Мэтью. Вернусь, как только смогу.

— Да, сэр.

Пауэрс и Грейтхаус вышли из кабинета. Мэтью вписал в журнал очередное имя и на мгновенье задумался: для чего же Грейтхаус позвал судью на «прогулку»? Быть может, он хочет рассказать Пауэрсу о теле и о своих подозрениях касательно профессора Фелла? Если этот властитель криминального мира действительно точит зуб на судью, Грейтхаус может посоветовать ему не ждать конца сентября, а уйти на заслуженный отдых прямо сейчас.

Мэтью развернул стул к окну и выглянул на улицу. Перед рассветом прошел дождь, и улицы были мокрые, но потом — когда Мэтью бежал за выстиранным бельем к вдове Шервин — небо немного прояснилось. Эх, надо было, конечно, придержать язык, не рассказывать ей про труп, но она так буравила его взором своих синих глаз, прижимая к столу стопку чистых рубашек и бриджей, так напирала: «Ну? Чем сегодня порадуешь? Хм-м?» — что он выболтал ей все как на духу.

Хотя поначалу, конечно, пытался прикинуться дурачком.

— Мадам, увы, сегодня я с пустыми руками. Завертелся, столько дел…

— Ну-ну! Тоже мне, дуру нашел! Явно у тебя что-то есть. — Без улыбки на лице она больше походила на великаншу-людоедку из сказки, нежели на шаловливую прачку. — Та-ак… — Она потянула носом воздух, и Мэтью невольно попятился. — Ты побывал в какой-то заварухе. Мертвечиной разит.

В субботу Мэтью дважды выстирал рубашку с мылом и даже остался доволен своей работой: покойником от него больше не пахло. Однако у вдовы Шервин был нюх ищейки, не иначе.

— Слушай сюда, — скомандовала она. — Я знаю почти все, что творится в этом городе. И тайное, и явное. А правило мое ты знаешь: ты мне — я тебе. По-другому никак. — Она ткнула его пальцем в грудь. — Когда тебе позарез надо узнать чей-нибудь секрет, к кому ты идешь? То-то же, ко мне! А коли тебе мои услуги без надобности — я, между прочим, не каждому их предлагаю, — скатертью дорожка! И белье тебе пускай стирает Джейн Невилль, коли так.

— Понял. А… почему вы предложили свои услуги именно мне?

— А вот почему, — заговорила она медленно, словно втолковывая дурачку азбучные истины. — Тебе мои знания явно нужны для дела. Я это сразу уяснила. Ты ж не просто так меня про Эндрю Кипперинга расспрашивал, а? Кому-то, может, лишь бы языком почесать, но ты не из таковских. Слухи тебя не интересуют, а вопросы ты задаешь всегда с умыслом, я права?

— Правы. — Мэтью понял, что от этой женщины ничего не скроешь: тайны всех грязных воротничков ей прекрасно известны.

— Это дело как-то с твоей работой у судьи связано, да?

— С работой, верно.

— Тогда ты должен понимать, чем я могу тебе пригодиться. Помогаю держать ушки на макушке, так сказать. А в награду прошу самую малость. — Она покосилась на дверь — решила, что кто-то заходит, но тень прошла мимо. — Ну, валяй. Ты мне — я тебе. Чем порадуешь?

Мэтью в самом деле понимал, что вдова Шервин может поставлять ему сведения, которые пригодятся бюро «Герральд». Но можно ли ей доверять? Умеет ли она держать язык за зубами?

— Вы ведь понимаете: то, что я вам расскажу…

— …Не для чужих ушей? — догадалась прачка.

— Вот именно. Например, никто не должен знать, что я приходил к вам с расспросами.

— Не то на тебя всех собак спустят.

— Верно. А собак я не очень люблю. Словом, все наши беседы прошу держать в строжайшей тайне.

Мэтью подумал, что прачке можно бы и приплатить — если ему самому когда-нибудь заплатят, — однако решил повременить с этим предложением.

— Я — могила! — Ее глаза сияли от нетерпения. — Ну, выкладывай!

— Что ж… вчера на корабле прибыла внучка мистера Григсби. Как я понял, через две недели после выхода из порта несколько женщин…

— …Устроились мыть голову на палубе, а преподобный Патриксон в это время стоял на табурете и читал проповедь. Внучка печатника уронила мыло, кто-то на нем поскользнулся и влетел в капитана Биллопса, а тот врезался аккурат в священника и скинул его за борт. То ли священник голову разбил, пока падал, то ли воды наглотался, но он быстренько пошел ко дну, и как раз в этот миг их корабль врезался в кита.

Мэтью кивнул. Все это он узнал вчера днем от одного из замшелых пассажиров «Сары Эмбри», однако стоило признать: вдова Шервин была непревзойденным мастером по добыче последних новостей.

— Кит еще до столкновения был изранен, — видно, акулы его покусали. Ну, «Эмбри» и влетела на всех парусах ему в бок. Кусок китовьего мяса размером с телегу прицепился к носу корабля. Жуткое небось было зрелище. Акулы почуяли кровь и стали сотнями кружить возле «Эмбри», день и ночь. Сожрали этот кусок подчистую и заодно брешь в носу прогрызли. Корабль начал набирать воду.

— Вы уже в курсе, — сказал Мэтью.

— Только они брешь залатали, как полил дождь. Гром, молнии, волны высотой с дом! — гремела, подобно буре, вдова Шервин. — Тогда-то у них и треснула грот-мачта. А сразу после шторма на море опустился мертвый штиль. За несколько дней — ни ветерка, море гладкое, как стекло, и солнце сверху жарит. Капитан совсем спятил и хотел выбросить девчонку за борт, но остальные за нее вступились: все же видели, что она не нарочно мыло уронила. Да и священника он сам за борт уронил. Да, все это я уже слышала, чем еще порадуешь?

Мэтью подумал, не интересно ли ей будет узнать, что Сесилия до сих пор каждое утро тычется рылом ему в колени. Он быстро оглянулся на дверь — не идет ли кто, — открыл рот и… вывалил то, что никак не собирался говорить:

— За несколько дней до смерти мистера Годвина был найден еще один труп. Его прибило к берегу реки на ферме в десяти милях от города. Главный констебль предпочел сохранить это в тайне.

Вдова Шервин тотчас смекнула, что к чему:

— Выходит, не три убийства было, а четыре! Тоже Масочник постарался?

— Не берусь утверждать. Жертвой оказался молодой человек, личность которого до сих пор не установлена. — Мэтью решил выдать еще одну тайну: — На теле — множественные ножевые ранения…

Прачка одобрительно присвистнула:

— И как же ты про это узнал?

— Опять-таки не могу сказать, но зато я своими глазами видел труп.

— Причем вблизи, судя по тому, как от тебя разит. Ступай-ка ты домой и скорей переоденься, а не то над тобой стервятники скоро кружить начнут. И да, мы с тобой квиты.

Сидя теперь за письменным столом в кабинете судьи, Мэтью гадал, не наговорил ли вдове Шервин лишнего. Впрочем, она действительно может сослужить ему службу в будущем — так что это в некотором роде аванс…

Прошло от силы минут десять, когда в кабинет вернулись Пауэрс и Грейтхаус. Мэтью решил, что судье рассказали о профессоре Фелле, ибо губы его были поджаты, а взгляд темен. Он снял сюртук, шляпу и повесил их на дверь, затем повернулся к Мэтью и произнес:

— Мэтью, освобождаю вас от обязанностей.

— Виноват, сэр?..

— Вы свободны, — повторил мировой судья.

— Я уже почти закончил…

— Вам больше ничего не нужно здесь делать — ни сегодня, ни завтра, ни когда бы то ни было. Я освобождаю вас от занимаемой должности. Теперь вы работаете в бюро «Герральд», и мистер Грейтхаус хочет кое-что вам сообщить.

Тот показал Мэтью конверт:

— Вчера днем в гостиницу «Док-хаус» поступил письменный запрос. Мы с тобой едем по делам.

— По делам? Куда?

— Младшим сотрудникам не пристало задавать столько вопросов. Не сиди без дела, убирай перо, и поехали.

Мэтью вернул перо на место и завинтил пузырек с чернилами — не без дрожи в руках, ведь, судя по всему, он делал это в последний раз.

— Сэр… — обратился он к мировому судье, вставая. — Я вам больше не понадоблюсь?

Суровое, даже мрачное лицо Пауэрса немного просветлело. Он выдавил улыбку:

— Нет, не понадобишься. Отныне служба твоя будет проходить в иных местах, вдали от свинокрадов, карманных воришек и нарушителей губернаторских указов. Помнишь, что я говорил? Про поиск призвания по способностям? Так вот, я полагаю — и Хадсон тоже, — что там, в большом мире, ты найдешь куда лучшее применение своим талантам, нежели здесь, за письменным столом. Уж секретаря-то мы себе подыщем, не волнуйся. Ну, теперь ступай. И удачи тебе.

Мэтью не знал, как и ответить. Разумеется, он понимал, что миг этот однажды непременно наступит, однако подготовиться к нему не успел.

Замешательство его, видно, слишком затянулось, так как Грейтхаус не выдержал и сказал:

— Нам добираться целый день. Буду признателен, если ты поторопишься.

Судья Пауэрс сел за свой стол, поворошил на нем какие-то бумаги и откашлялся. Затем взял в руки письмо — Мэтью точно знал, что оно уже было прочитано утром, — и сделал вид, что внимательно его изучает.

Грейтхаус подошел к двери и открыл ее.

— Сэр? — выдавил Мэтью, и Пауэрс тут же поднял голову. — Я хочу вас поблагодарить. Спасибо, что взяли меня к себе, дали возможность работать под вашим руководством. Я многому у вас научился.

— Думаю, учеба твоя только начинается, — ответил судья. — Пока не ушел, пообещай, что придешь отпраздновать мой выход на пенсию. Хорошо?

— Да, сэр, обещаю!

— Вот и славно. А если тебе что-то понадобится, я еще какое-то время буду здесь. — Он показал рукой на Грейтхауса и открытую дверь. — Ступай.

Мэтью по-прежнему медлил. Открытая дверь отчего-то вселяла ему неописуемый страх, а лежавший за нею большой мир казался полным неизвестности и угроз. Мэтью знал, что стоит ему ступить за порог в компании Хадсона Грейтхауса — простой и понятной секретарской жизни его придет конец. Также ему было ясно, что терпение Грейтхауса с минуты на минуту может лопнуть. Пора попрощаться с одним миром и перейти в другой.

— Спасибо вам еще раз, сэр, — сказал он судье и шагнул к выходу.

Дверь за ним закрылась, и Мэтью очутился по ту сторону.

Грейтхаус уже шел к лестнице. У Мэтью не осталось сомнений, в каком направлении ему следует двигаться. Он нагнал Хадсона и вместе с ним спустился на улицу, под низкое молочно-белое небо. Неподалеку, у коновязи, стоял большой гнедой конь с белой звездой во лбу.

— Раздобудь себе лошадь, — велел Грейтхаус. — Только выбирай коня пободрее, а про ту клячу забудь: не пристало мужчине на дамских пони ездить. Раз с Брыкуном справился, то и с другим конем совладаешь. В конюшне скажи, что вернемся мы завтра. Ну, поторопись. Встречаемся здесь же. Ах да, и вот это прочти. — Он вручил Мэтью тот самый конверт. — Желательно сегодня.

— Хорошо.

Мэтью взял письмо и поспешил в конюшню мистера Вайнкупа. Там он сказал, что Сьюви брать сегодня не будет и хотел бы взглянуть на других лошадей. Ему предложили только двух: Вулкана и Данте. Первый имел обыкновение в остром приступе уязвленного самолюбия взбрыкивать и сбрасывать на землю неумелых наездников, а второй был непредсказуем и капризен: на воскресной прогулке он однажды цапнул главного прокурора Байнса за плечо. Мэтью остановил выбор на Данте, решив, что животное неспроста показало зубы. Даже если тому поспособствовало лишь аппетитное прокурорское телосложение, у них с конем явно есть что-то общее.

Пока мистер Вайнкуп седлал Данте, Мэтью открыл конверт с надписью «Сотрудникам бюро „Герральд“». Почерк показался ему явно мужским: буквы ровные, правильной формы, но слегка угловаты, женский почерк обычно более округл. Развернув бумагу, Мэтью прочел:

Тут как раз из конюшни вывели фыркающего Данте — вороного коня с рыжеватой гривой и хитрым взглядом: казалось, он так и высматривает, кого бы цапнуть. Зверь с виду был очень грозен, размером с грейтхаусовского, если не больше. Вайнкуп дал Мэтью грушу, чтобы тот угостил коня и тем самым добился его расположения. Один укус — и груши как не бывало. Пожалуй, от этих громадных зубов в самом деле лучше держаться подальше… Мэтью запрыгнул в седло и, приговаривая: «Тише, мальчик, тише», погладил Данте по жесткой гриве, из которой впору было делать щетку для пола. Вайнкуп отошел, и Мэтью с замиранием сердца вывел коня на улицу. Чудовище — к великому удивлению и радости наездника — послушно выполняло все команды, и они спокойно пошли по улице. Пешеходы расступались; даже лошади, запряженные в телеги и крытые повозки, прятали глаза в пол — словно люди, завидевшие на улице головореза. Мэтью держался напряженнее, чем следовало, поскольку боялся, что его в любой момент могут скинуть, однако Данте пока вел себя как истинный джентльмен.

Грейтхаус, как и договаривались, дожидался Мэтью у ратуши. Его конь пронзительно — и, как показалось Мэтью, трусовато — заржал, а у Данте в груди что-то зарокотало в ответ, однако до драки дело не дошло (хотя вполне могло дойти).

— Вот это лошадка, я понимаю! — восхитился Грейтхаус.

Он поскакал в сторону Ист-Кинг-стрит и паромной переправы на Уихокен, и Мэтью последовал за ним — верхом на целой горе мышц и костей.

На верфи Ван Дама, куда причаливала плоскодонная баржа, ходившая через Гудзон, они спешились и стали ждать парома. Грейтхаус забрал у Мэтью письмо и спросил, что он думает на этот счет.

— Насчет пациента больницы? — уточнил тот. — Даже не знаю, чем мы можем помочь.

— Не просто больницы, а дома призрения душевнобольных. Знаешь, как люди называют такие заведения?

— Бедлам, — ответил Мэтью. Психиатрические лечебницы прозвали так много лет назад — из-за шума и криков, которые обычно поднимали умалишенные.

— Что ж, посмотрим. Да, кстати, я попросил Натаниела раздобыть нам список хозяев всех владений к северу от фермы Ормонда. Займемся этим по возвращении. Насколько я понял, твой Масочник минувшей ночью решил не нарушать губернаторского указа.

— Мой Масочник?

— А что, разве не твой? Не тебе ли обещано за него десять шиллингов?

— Только если я выведу его на чистую воду до следующего убийства.

— Что ж, тогда будем надеяться, что он и сегодня будет сидеть дома, потому что вернемся мы только завтра. А вот и наш паром.

Грейтхаус махнул рукой в сторону реки — по серой воде к ним приближался белый парус парома. Баковые и кормовые гребцы пытались с помощью весел держать судно относительно прямо. На другом берегу, над крышами и трубами Уихокена висело серое марево. Воздух был влажный и тяжелый, солнечные лучи едва его пробивали. Мэтью охватило недоброе предчувствие — виной тому были не только Масочник, профессор Фелл, страдания преподобного Уэйда и таинственная подруга Кипперинга по имени Грейс Хестер, но и письмо, позвавшее их с Грейтхаусом в Бедлам. Странные тени мерещились Мэтью в тумане, суля новые тайны, новые головоломки жизни и смерти, собрать которые можно лишь в том случае, если найдешь все недостающие детали.

Глупости. Они едут в Уихокен, только и всего!

Наконец паром пристал к берегу и спустил якорь. Мэтью, Грейтхаус и еще несколько пассажиров повели своих лошадей по сходням. Затем на паром погрузились новые пассажиры с лошадьми, и он вышел в обратный путь к далекому берегу.

Филадельфийская дорога местами в самом деле может называться дорогой, а кое-где это лишь намек на нее. Держа путь по холмистым и лесистым джерсийским землям, Мэтью и Грейтхаус видели мир на разных стадиях его развития: то им попадались совсем молоденькие поселения — дюжина домов да церковь на небольшой просеке в лесной глуши, — то руины прежних деревень, уже отвоеванные лесом обратно, заросшие зелеными лианами и подлеском. Одни фермы поражали своей благоустроенностью, аккуратными просторами кукурузных и бобовых полей, а другие — запустением и разрухой. Как-то они видели каменный дымоход, стоявший посреди обугленных руин дома. А в другой деревне — два десятка домов, конюшня, кузница, опрятный трактир с белыми стенами и табличкой «Добро пожаловать в Ньютаун» — им навстречу высыпала ватага ребятишек. Они бежали рядом с путниками и наперебой спрашивали, откуда они и куда держат путь.

Воздух по-прежнему был тяжелый и влажный, языки тумана еще белели в вершинах самых высоких деревьев. Среди зарослей порой мелькали олени — они то замирали в удивлении при виде путников, то перебегали им дорогу. Рога у некоторых были такие мощные и раскидистые, что Мэтью дивился, как этим зверям вообще удается держать голову. Когда дорога была получше, путники пускали коней галопом, чтобы выиграть время. Часа через четыре у дорожного знака с надписью «Паром Иниана, 8 миль» они повстречали семью — те ехали на крытой повозке в Нью-Йорк. Грейтхаус поговорил с отцом семейства и узнал, что до Уэстервика осталось двенадцать миль и добраться на него можно только паромом через реку Раритан.

Они двинулись дальше. Ближе к реке лес вокруг редел, уступая место фермам и промышленным предприятиям: лесопилкам, складам пиломатериалов, бондарной мастерской и пивоварне, расположившейся на краю обширного яблоневого сада. Тут и там теснились домики и возводились деревянные каркасы новых зданий. Под влиянием реки и речного судоходства, поставляющего грузы вглубь страны, на этих берегах уверенно и быстро отстраивался город. Мэтью и Грейтхаус подошли к паромной переправе через Раритан и минут двадцать ждали своего парома. Когда тот наконец пришел, на берег царственно и безмолвно спустились четверо индейцев в разноцветных бусах и полном облачении. Они тут же устремились по дороге на северо-восток, да таким быстрым шагом, что никакой бледнолицый за ними не поспел бы — задохнулся бы уже через сто ярдов.

Наконец, когда на смену мглистому дневному свету явились сумерки, путники подошли к Уэстервику, о чем им сообщил очередной дорожный указатель. Филадельфийская дорога превратилась в главную улицу города, по обеим сторонам которой выстроились деревянные и кирпичные дома. За ними виднелись ухоженные фермерские поля и сады, на огороженных пастбищах щипали травку лошадь и всякий скот, а на склоне далекого холма паслись овцы. Уэстервик мог похвастаться двумя церквями, двумя трактирами и небольшим центром, жители которого сразу прекращали разговоры при виде незнакомцев и провожали их любопытными взглядами. Грейтхаус придержал коня перед одним из трактиров — на вывеске была нарисована приветственно протянутая рука, а надпись гласила: «Добрый друг», — и окликнул молодого человека, как раз выходившего на улицу. Тот охотно подсказал, что путь их подходит к концу: до дома призрения ехать не больше полумили, а на ближайшей развилке нужно повернуть направо.

Многострадальный копчик Мэтью испытал великое облегчение, когда эти полмили остались позади. Дорога привела их в рощу, за которой обнаружилось три здания. Одно, с белеными бревенчатыми стенами, стояло рядом с колодцем и размерами походило на обычный жилой дом. Второе здание, соединенное с первым хорошо утоптанной дорожкой, было в несколько раз больше и сложено из грубых неотесанных камней. Две трубы торчали из крутой четырехскатной крыши; некоторые окна были наглухо закрыты ставнями. Мэтью подумалось, что в этих комнатах, наверное, и живут пациенты больницы, хотя само здание напоминало скорее зернохранилище или даже зал собраний. Быть может, еще до основания Уэстервика здесь была другая деревня, жителей которой поразила страшная болезнь или еще какая-то напасть, и эти три дома да руины в лесу — все, что от нее осталось.

Третье здание — чуть больше первого и тоже белое — находилось ярдах в пятнадцати или двадцати от каменного дома. Мэтью обратил внимание, что два окна здесь так же закрыты ставнями, а в лесу прячется ухоженный цветущий сад со скамейками и скульптурами. Еще одна дорожка уводила к конюшням и прочим надворным постройкам. Мэтью не ожидал увидеть столь мирную картину в этой юдоли печали и смятения: на деревьях распевали перед сном птички, голубоватые сумерки опускались на тихие дома, и в целом атмосфера на больничной территории стояла благостная и спокойная — никаких ужасов, о которых писали в «Газетт» про лондонские лечебницы для душевнобольных. Впрочем, теперь Мэтью видел, что некоторые открытые окна каменного здания забраны решетками, а за ними белеют лица пациентов — они цеплялись руками за прутья решеток, однако разглядывали гостей спокойно и безмолвно.

Грейтхаус спешился и привязал коня. Когда Мэтью последовал его примеру, дверь каменного дома отворилась, и оттуда вышел человек в сером сюртуке. Он обернулся, что-то сделал с дверью — запер ее на засов, догадался Мэтью, — и вдруг испуганно вздрогнул, увидев во дворе гостей. Потом он поднял руку в знак приветствия и стремительно зашагал к ним.

— Здравствуйте! — воскликнул Грейтхаус. — Вы доктор Рамсенделл?

Человек подошел прямо к ним. На расстоянии вытянутой руки от Мэтью он резко остановился, криво усмехнулся и сдавленно произнес:

— Я Джейкоб. Вы приехали забрать меня домой?

Мэтью показалось, что человек этот молод, лет на пять-шесть его старше, однако невзгоды и печали избороздили его лицо глубокими морщинами. Правый висок его был вдавлен внутрь. От правой щеки по впадине, на которой даже волосы не росли, тянулся старый шрам. Блестящие, будто остекленевшие глаза смотрели безумно, и было что-то неприятное и одновременно жалостное в застывшей на его губах улыбке.

— Я Джейкоб, — повторил он ровно с тем же выражением. — Вы приехали забрать меня домой?

— Нет, — твердо, но осторожно ответил Грейтхаус. — Мы приехали к доктору Рамсенделлу.

Улыбка Джейкоба не померкла. Внезапно он поднял руку и дотронулся до шрама на лбу Мэтью — тот даже не успел увернуться.

— Вы тоже сумасшедший, как я?

— Джейкоб! Оставь людей в покое, пожалуйста.

Из первого здания вышли двое в темных бриджах и белых сорочках. Джейкоб тотчас попятился, не сводя глаз с Мэтью. Человек, произнесший эти слова, был высок и подтянут, с копной рыжевато-каштановых волос и аккуратной бородкой. Поверх сорочки он носил светло-коричневый жилет.

— Я услышал свое имя, — продолжал человек с бородкой. — Чем могу быть полезен, господа?

— Этот вроде безумец. — Джейкоб показал пальцем на Мэтью. — Ему тоже голову проломили.

Грейтхаус, недолго думая — лишь покосившись на Джейкоба и удостоверившись, что тот не подходит ближе, — заговорил:

— Меня зовут Хадсон Грейтхаус, а это Мэтью Корбетт. Мы представители бюро «Герральд», приехали из Нью-Йорка…

— О, замечательно! — обрадовался бородач. Он поглядел на своего спутника — тот был ниже ростом, покрепче сложен и седовлас, а на кончике его крючковатого носа сидели очки. — Я же говорил, что они приедут! Что ты так боязлив, маловерный?

— В самом деле, я был не прав, — ответил второй джентльмен и обратился к визитерам: — Вы быстро приехали — я, право, приятно удивлен, господа.

— Я сегодня как раз побывал в Нью-Йорке, — вставил Джейкоб. — На птице слетал.

— Ох, простите, где мои манеры? — Бородач протянул руку сперва Грейтхаусу, а затем Мэтью. — Я доктор Рамсенделл, а это доктор Кертис Хальцен. Спасибо, что приехали, господа. Даже и не знаю, как вас благодарить! Дорога была дальняя… Можно пригласить вас в мой кабинет и угостить чаем?

Грейтхаус показал ему конверт:

— Сперва хотелось бы подробностей.

— Ах да. Письмо. Я вчера оставил его в гостинице «Док-хаус». Пройдемте в мой кабинет, там и поговорим.

Рамсенделл повел их к двери. Мэтью прямо спиной чувствовал, что Джейкоб идет за ними по пятам.

— Ну да, летал на птице, — беседовал тот сам с собой. — Птица была толстая, блестящая, и пассажиры сидели у нее в животе.

— Джейкоб? — Рамсенделл остановился у двери и ласково заговорил с душевнобольным, как говорят с расшалившимся ребенком: — Мы с доктором Хальценом должны обсудить с этими джентльменами одно очень важное дело. А ты, пожалуйста, закончи свои дела.

— Мне кошмары снились, — сказал Джейкоб.

— Да, знаю. Ну, ступай. Чем быстрее закончишь, тем быстрее получишь ужин.

— Вы будете говорить о Королеве.

— Верно. Ступай. Чистое белье само себя не сложит.

Джейкоб поразмыслил над этими словами пару мгновений, после чего кивнул, хмыкнул и пошел прочь — мимо каменного дома в сторону дорожки, ведущей к надворным постройкам.

— Три года назад он работал бригадиром на лесопилке у реки, — тихо пояснил Рамсенделл, пока Мэтью и Грейтхаус провожали Джейкоба взглядом. — У него была жена и двое детей. Одна оплошность, причем допустил ее не он, — и травма головы вернула его в детство. Он делает успехи и уже может выполнять простые поручения, но там, снаружи, полноценной жизни у него никогда не будет.

«Снаружи». Рамсенделл произнес это так, будто бояться следовало не сумасшедшего дома, а жизни за его стенами.

— Прошу вас, проходите. — Рамсенделл придержал для них дверь.

Сначала они оказались в комнате, очень похожей на самую обычную адвокатскую контору: два письменных стола, большой стол для переговоров с шестью стульями, картотечный шкаф, забитые книгами полки, а на дощатом полу — простой темно-зеленый тканый коврик. Дверь в следующую комнату была открыта, и там Мэтью увидел что-то вроде медицинской кушетки и шкафчика, в котором, по всей видимости, хранились лекарства и инструменты. Кто-то мелькнул в дверном проеме: одетая в серое женщина с длинными черными волосами протирала стеклянные сосуды синей тряпкой. Почувствовав на себе взгляды, она обернулась и посмотрела на Мэтью потухшими, глубоко запавшими глазами, а затем вернулась к работе, словно во всем мире не было ничего важнее и нужнее этого дела.

— Присаживайтесь. — Рамсенделл подождал, пока все займут места за столом. — Изволите чаю?

— Мне бы чего покрепче, если можно, — сказал Грейтхаус.

— О, прошу прощения, мы не держим спиртного. Хотя есть немного яблочного сидра, если вам угодно.

— Подойдет, — кивнул Грейтхаус, хотя Мэтью знал, что сейчас он мечтает о кружечке крепкого черного эля.

— Мне тоже сидру, пожалуйста, — сказал Мэтью.

— Мэрайя! — окликнул Рамсенделл ту самую черноволосую женщину.

Она тут же прекратила натирать сосуды и вышла из комнаты. У нее был дряблый рот, а левый глаз без конца подергивался.

— Сходи, пожалуйста, на кухню и налей нашим гостям две кружки яблочного сидра, будь так добра, — сказал ей Рамсенделл. — Кружки возьми оловянные. Вы что-нибудь выпьете, Кертис?

Хальцен помотал головой; он держал в руках трубку с ромбическим орнаментом на чаше и увлеченно набивал ее табаком из кожаного кисета.

— А мне чашку чая, пожалуйста, — добавил Рамсенделл.

— Да, сэр, — ответила женщина и скрылась в глубине дома.

— Им непременно нужно давать поручения, — сказал доктор, садясь за стол. — Это повышает ловкость и координацию, а кроме того, придает жизни осмысленность. Увы, руки слушаются далеко не всех. А некоторые больные прикованы к постели — по состоянию здоровья или же по собственной воле. Каждому требуется особый подход, как вы понимаете…

Грейтхаус откашлялся. Мэтью видел, что этому суровому бывалому воину в высшей степени не по себе.

— Боюсь, не понимаю, — сказал он. — Откуда все эти люди? И сколько их тут?

— В настоящий момент здесь проходят лечение двадцать четыре мужчины и восемь женщин. Разумеется, они проживают в разных зданиях. Кроме того, у нас есть особые отделения для тех, кто склонен к насилию или… как бы лучше выразиться?.. не желает пользоваться ночным горшком. Мы пытаемся донести до своих пациентов, что, несмотря на спутанность сознания, они имеют право сами принимать решения. И могут учиться новому.

— Увы, не у всех сохранилась эта способность. — Хальцен зажег спичку и стал раскуривать трубку, выдыхая голубой дым. — Есть у нас такие пациенты, которым уже нельзя помочь. Их мы вынуждены держать в заточении, дабы они не причиняли вред себе и другим. Но здесь у них хотя бы есть крыша над головой и еда.

— Словом, мы обращаемся с пациентами как с людьми, а не как с животными. — Рамсенделл перевел взгляд с Грейтхауса на Мэтью и обратно, как бы подчеркивая сказанное. — У нас с Кертисом есть опыт работы в лондонских учреждениях для душевнобольных, и мы оба глубоко презираем распространенный там метод заковывания пациентов в цепи и кандалы.

— Так откуда, говорите, ваши пациенты? — повторил Мэтью вопрос Грейтхауса.

— Из Нью-Джерси, из Нью-Йорка, кто-то из Пенсильвании, — ответил Рамсенделл. — Из маленьких деревень и больших городов. Одних сюда поместили по решению суда, других привезли родственники. Некоторые, как Джейкоб, получили травмы, приведшие к повреждению нервной жидкости, другие просто родились под несчастливой звездой. Филадельфия последние годы терпит серьезные финансовые трудности, и лечебница, которую держали квакеры, закрылась — пришлось принять несколько пациентов и оттуда. А кого-то просто находят в лесах и полях. Кто они? Откуда? Одному Богу известно. Часто бывает, что рассудок человека повреждает некое страшное событие: например, на их глазах совершается насилие, происходит несчастный случай или даже убийство. При должном уходе такие люди вполне могут вернуться к нормальной жизни.

Грейтхаус нахмурился:

— Сдается, подобный уход стоит немалых денег.

— Земли и здания нам предоставила колония, а покрывать расходы помогают щедрые христиане, — отвечал Хальцен сквозь клубящуюся пелену голубого дыма. — Да и жители Уэстервика очень помогают. Например, местный врач — доктор Воорманн — за символическую плату лечит наших больных от всевозможных недугов. Есть женщины, которые готовят еду — опять же за небольшие деньги. Иными словами, да, расходы у нас есть. Однако мы все прекрасно понимаем: если больница лишится поддержки и ее придется закрыть, пациенты окажутся на улице.

— Что ж, — хмыкнул Грейтхаус (не без тревоги, которую, вероятно, заметил один лишь Мэтью), — этого наверняка никто не хочет.

— У нас современный подход к лечению, — сказал Рамсенделл, когда Мэрайя подошла к столу с двумя оловянными кружками и деревянной чашкой чая на подносе. Доктор поблагодарил ее, и она вернулась к работе, а он — к разговору. — Вы наверняка заметили, что мы с Кертисом не носим клетчатых рубах.

Грейтхаус уже взял кружку и сделал первый глоток сидра.

— Простите?

— Клетчатые рубахи, — повторил Рамсенделл. — Средневековые врачи, осматривая умалишенных, надевали клетчатые рубахи. Считалось, что духи безумия не могут проникнуть в душу человека сквозь клетчатую ткань.

— Полезно знать, — ответил Грейтхаус и скривил лицо в попытке вежливо улыбнуться.

— Вы, несомненно, делаете очень важную работу, — заговорил Мэтью. — Однако я не понимаю, чем мы можем вам пригодиться.

— Всему свое время. — Рамсенделл сделал глоток чая и повертел чашку в руках. — Повторюсь, мы с Кертисом очень признательны вам за скорый приезд, но хотелось бы для начала узнать побольше о том, что из себя представляет ваше бюро.

Мэтью кивнул и предоставил слово Грейтхаусу, который следующие пять минут рассказывал врачам о работе и истории возникновения бюро «Герральд», делая упор на высокие стандарты качества и выдающиеся успехи конторы в области «решения проблем». Он поведал о всевозможных делах, которые удалось раскрыть сотрудникам бюро: поиск украденных драгоценностей, документов, произведений искусства и пропавших людей (кроме того, не далее как в минувшем декабре сам Грейтхаус предотвратил заказное убийство лондонского чиновника).

— Однако должен предупредить вас, господа, — подытожил он, — что наши услуги стоят недешево. Как и вы, мы высоко ценим свое время. Вам придется заплатить фиксированную сумму за расследование, а также покрывать все возникающие расходы. Сумма, разумеется, зависит от сложности задачи.

— А за разговоры с предполагаемыми заказчиками вы тоже берете плату? — спросил Хальцен, раскуривая уже вторую трубку.

— Нет, сэр, — ответил Грейтхаус. — Мы начинаем работу только после подписания контракта.

Врачи умолкли. В ожидании их ответа Мэтью допил свой сидр. Хальцен курил трубку, уставившись в потолок, а Рамсенделл сцеплял и расцеплял пальцы рук.

— Мы не вполне уверены, что вы сможете нам помочь, — наконец произнес Рамсенделл. — То есть — совсем не уверены.

— Ну, вы все ж предполагали, что от нас может быть толк, иначе не написали бы письмо. — Грейтхаус откинулся на спинку стула, и тот громко заскрипел. — Мы проделали долгий путь и хотели бы узнать, в чем дело.

Рамсенделл открыл было рот, но тут же закрыл его и покосился на Хальцена. Тот сделал последнюю затяжку, выдул тонкую струю дыма и сказал:

— У нас есть помощник, молодой человек из Уэстервика, который иногда ездит в Нью-Йорк и покупает для нас медикаменты в аптеке на Смит-стрит. Последний раз он ездил в четверг, заночевал на постоялом дворе, а вернулся в пятницу. Так вот, из Нью-Йорка он привез… кхм… — Хальцен взглянул на коллегу, передавая тому слово.

— Он завтракал в трактире и привез с собой вашу газету, — сказал Рамсенделл.

— «Уховертку»? — уточнил Мэтью.

— Именно! — Рамсенделл одарил его натянутой улыбкой, которая тотчас померкла. — У нас есть одна пациентка… Она очень любит, когда ей читают вслух. Необычная пациентка, надо сказать.

Грейтхаус сразу насторожился:

— Необычная? Чем же?

— О, не переживайте, она не буйная. Наоборот, весьма покладистая. Остальные пациенты называют ее Королевой.

— Королевой? — Мэтью вспомнил, что Джейкоб уже упоминал это прозвище.

— Да. — Рамсенделл смотрел ему в глаза, наблюдая за реакцией. — Вы, верно, не предполагали, что встретите здесь Королеву? Королеву Бедлама?

— Мы хотим выяснить, кто она такая, — сказал Хальцен. — Как ее зовут, откуда она. Историю ее жизни и… что повергло ее в такое состояние.

— Это что же за состояние? — Грейтхаус весь сжался в ожидании ответа.

— Сумеречное, — ответил Рамсенделл.

Воцарилась тишина. Дым все еще поднимался к потолку, а в соседней комнате черноволосая женщина прилежно натирала блестящие склянки.

— Полагаю, нам следует с ней познакомиться, — сказал Мэтью.

— Да. — Рамсенделл отодвинул стул и встал. — Идемте, я вас представлю.

К великому удивлению Мэтью и Грейтхауса, врачи повели их вовсе не в большое каменное здание, а по дорожке вдоль него — к третьему дому на краю сада.

Сумерки сгущались. Всюду на равном расстоянии друг от друга, как и на улицах Нью-Йорка, стояли фонарные столбы, и человек в сером подносил горящую спичку к фитилям.

— Добрый вечер, господа, — весело обратился он к ним, сверкнув лысиной, и доктор Рамсенделл ответил:

— Вечер добрый, Чарльз.

— Это тоже ваш пациент? — спросил Грейтхаус, когда они отошли подальше; Рамсенделл кивнул. — Считайте меня отсталым, но, ей-богу, напрасно вы разрешаете больным разгуливать на свободе. Их надо держать под замком!

— Как я уже отмечал, мы придерживаемся передовых взглядов — чего не скажешь о лондонских лечебницах. Впрочем, они катастрофически переполнены, и у врачей просто нет иного выхода — приходится стричь всех под одну гребенку. Признаю, что мы идем на определенный риск, наделяя некоторых больных особыми привилегиями и обязанностями, однако перед этим мы всегда проводим тщательную оценку психического состояния пациента.

— И что же, они не пытаются сбежать?

— Мы весьма осторожны в предоставлении свобод, — ответил Хальцен, от трубки которого по воздуху тянулся дымный след. — Семь лет назад — когда наша больница только открылась — двое пациентов в самом деле попытались совершить побег. Но в целом те, кому мы поручаем работу, очень радуются, что им оказано такое доверие. И конечно, сперва мы удостоверяемся, что они хорошо представляют себе последствия опрометчивых поступков.

— И какие же это последствия? — осведомился Грейтхаус. — Вы отхлещете их плеткой до полусмерти?

— Ни в коем случае! — с жаром ответил Хальцен, едва не выдув дым в лицо собеседнику. — Здесь такие примитивные методы не используются. Самое суровое наказание в нашей больнице — одиночное заключение.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — добавил Рамсенделл, когда они двинулись дальше по дорожке, — что Чарльз и еще двое пациентов служат у нас ночными сторожами. Разумеется, днем у нас работают охранники из Уэстервика.

— Доктор Рамсенделл! — раздался чей-то хриплый и притом угодливо-вкрадчивый голос. — Доктор Рамсенделл, можно вас на пару слов?

Так разговаривают торгаши, подумал Мэтью.

Врач мгновенно насторожился и замер на месте, отчего Мэтью едва не врезался ему в спину.

— Доктор Рамсенделл, Христом Богом прошу, пожалейте больного и несчастного!

Мэтью увидел за решеткой одного из открытых окон лицо говорившего. Тот сразу поймал его взгляд и держал так крепко, что и Мэтью невольно замедлил шаг.

— О! — Сумасшедший заулыбался. — Ну, здравствуй, юный денди!

— Идемте, мистер Корбетт, — поторопил его Рамсенделл.

— Мистер Корбетт, значит? — Человек ухмыльнулся еще шире, показав очень крупные зубы. — Доктор Рамсенделл — славный малый и прекрасный врач, мистер Корбетт. Если он говорит, что вам нужно здесь остаться, верьте ему! Это для вашего же блага и для блага всего общества. Но бойтесь гнева его: один крошечный промах с вашей стороны — и ужинать придется в одиночестве!

Хальцену и Грейтхаусу, шедшим позади, тоже пришлось остановиться. Хальцен приблизился к нему и тихо сказал на ухо:

— Не советую с ним разговаривать.

— А вот любезный доктор Хальцен считает, что я не только сумасшедший, но еще и глухой! — Человек зацокал и потряс головой. — Какая досада!

Он вцепился мощными руками в прутья решетки и прижался к ней лицом. Лицо у него было широкое, с квадратным подбородком и ясными голубыми глазами — они светились чистым весельем, которое никто не принял бы за огонь безумия. Волосы цвета соломы, разделенные посередине пробором, на висках уже начинали седеть. Ростом он был очень высок и головой доставал почти до верхнего наличника окна, а серая больничная рубаха с трудом застегивалась на могучей бочке его груди. Мясистые губы влажно блестели.

— Повторю свое предложение: дайте мне вас побрить, доктор Рамсенделл! Горлышко и подбородок отполируем до блеска, а? — Он засмеялся: казалось, из глубин бочки донеслось лягушачье кваканье. Вдруг в голубых глазах его блеснул красный отсвет пламени, и Мэтью почудилось, что он смотрит в лицо самому дьяволу. Но вот странный отсвет исчез, будто закрылась дверца печки, и вновь зазвучал голос — вкрадчивый и мягкий голос торгаша: — Подойди поближе, красавчик. Дай-ка взглянуть на твое горло.

— Мистер Корбетт! — Рамсенделл встал между Мэтью и окном, словно загораживая визитера от злых чар. — Нам пора.

— Да-да… — кивнул Мэтью. Виски его покрылись холодной испариной. — Идемте.

— Я тебя запомнил! — проорал сумасшедший в спину своим уходящим зрителям. — О, я всех вас запомнил!

— Это еще кто такой, черти меня раздери?! — спросил Грейтхаус, разок оглянувшись и больше не посмев: большие руки лихорадочно ощупывали прутья решетки, будто в поисках слабины.

— Это… — В голосе Рамсенделла впервые послышалась неприязнь и, быть может, намек на страх. — Это проблема, от которой мы в ближайшее время избавимся. Его прислали к нам из квакерского заведения в Филадельфии, и поверьте, он скорее хитер и коварен, чем болен! Однажды ему удалось меня одурачить: я дал ему работу… и в тот же день он едва не убил бедную Мэрайю в красном сарае! — Он показал на дорожку, уходившую к надворным постройкам. — Квакеры узнали, что он вроде бы работал цирюльником в Лондоне и совершил больше дюжины преступлений. Осенью мы ждем письма о его переводе в нью-йоркскую тюрьму, где он будет ждать отправки в Англию. Разумеется, сюда прибудет констебль, чтобы заковать его в кандалы.

— Будь моя воля, я бы вывел его на дорогу и пристрелил, — сказал Грейтхаус. — Пистолет сэкономил бы всем кучу денег.

— Увы, мы подписали с квакерами соглашение и обещали доставить его в Нью-Йорк в целости и сохранности. Дело христианской чести, понимаете? — Рамсенделл сделал еще два шага, а потом задумчиво произнес: — Знаете, если вам удастся разгадать загадку Королевы, возможно, мы рассмотрим вопрос о том, чтобы нанять вас для перевозки мистера Морга в Нью-Йорк.

— Мистера Морга? — повторил Мэтью.

— Да. Его зовут Тирантус Морг. Говорящее досталось человеку имечко, ничего не скажешь. А вы все-таки подумайте об этом деле, господа. Сопроводите нашего пациента в Нью-Йорк? Тут ехать-то всего тридцать миль, за такое время ничего не может случиться. Вот мы и на месте.

Они подошли к домику у сада. Мэтью учуял ароматы жимолости и мяты. В вязовой роще за домом мерцали светлячки. Рамсенделл выудил из кармана жилета связку ключей, сунул нужный ключ в замок на входной двери и открыл ее.

— Осторожнее, господа, — сказал он.

Впрочем, его предостережение оказалось лишним: за дверью был освещенный лампами коридор с длинной темно-синей ковровой дорожкой на полу. Одна лампа стояла на маленьком столике у входа, а под потолком висела кованая люстра на четыре свечи, которые уже были зажжены — вероятно, Чарльзом или еще кем-то из доверенных лиц. Шагая за врачами по коридору (Грейтхаус плелся позади, боязливо разглядывая это вполне приличное с виду жилище), Мэтью обратил внимание на четыре закрытые двери, по две с каждой стороны.

— Сюда, пожалуйста. — Рамсенделл подошел к последней двери справа, тихо постучал, выждал несколько секунд и сказал: — Мадам? Это доктор Рамсенделл и доктор Хальцен. С нами двое господ, которые хотят с вами познакомиться. — Ответа не последовало; врач взглянул на Мэтью. — Она никогда не отвечает, но нам кажется, что ей по душе подобные формальности. — Он вставил в замок другой ключ и повернул его. — Конечно, мы тоже уважаем ее право на частную жизнь. — Тут он заговорил еще громче, обращаясь к пациентке: — Открываю, мадам!

Эти слова тоже не вызвали за дверью ни шороха, ни звука. Первыми вошли врачи, следом — Мэтью и совершенно оробевший Грейтхаус. В воздухе стоял сладкий запах — на сей раз не сада, а каких-то цветочных духов или ароматического масла. Было темно, лишь синий сумеречный свет лился в окна, широко открытые вечеру и миру снаружи, — Мэтью обратил внимание, что решеток на них нет. Одно окно выходило в сад, а другое — в лес, где среди деревьев пульсировали огоньки светлячков.

Хальцен зажег спичку и поднес огонь к трем фитилям лампы, стоявшей на столике у окна в сад. Пламя занялось, окрепло и осветило золотым сиянием гостиную — ухоженную и опрятную, как в лучших домах Нью-Йорка. Вернее, как в самых богатых домах, подумал Мэтью, оглядываясь по сторонам. На полу лежал красивый ковер с узором из небольших фиолетовых, серых и синих квадратов, а на светло-голубых стенах висели картины в сверкающих золоченых рамах. Хальцен начал зажигать вторую лампу о трех свечах, что стояла чуть поодаль на пьедестале. Там обнаружилась большая кровать под белым балдахином с резными опорами, два стула с высокими спинками и серой обивкой, а также круглый дубовый стол — на нем Мэтью увидел большую деревянную вазу со спелыми яблоками и грушами. Подле кровати расположился большой платяной шкаф какого-то темного, очень дорогого дерева и столь искусной работы, что стоил он наверняка целое состояние. Дверцы шкафа были покрыты тонкой росписью — мелкими красными цветами и зелеными листочками — и запирались на щеколду из чистого золота или иного драгоценного сплава, очень похожего с виду на золото.

Хальцен зажег третью лампу в противоположном от Мэтью и Грейтхауса конце комнаты, и ее свет упал на небольшой камин — летом, конечно, его не топили. Внимание гостей сразу привлек кованый каминный экран тонкой работы: три золоченые ветви, а на них — кардинал, малиновка, синешейка и белая голубка, расписанные яркой цветной эмалью. Мэтью подошел взглянуть поближе на пейзаж, висевший над каминной полкой: венецианские каналы в сумерках, окрасивших закатное небо в те же голубые оттенки, что можно было сейчас наблюдать на горизонте.

Он окинул взглядом остальное убранство комнаты, мысленно подмечая удивительные детали: стеклянные пузырьки с притертыми пробками в виде цветов из выдувного стекла, серебряная щетка для волос и ручное зеркальце; шесть резных лошадок слоновой кости; наперстки, расставленные особым образом вокруг очков; Библия на маленьком столике, стопка тонких брошюр и… да, последний номер «Уховертки».

— Позволите вас представить? — спросил доктор Рамсенделл.

Мэтью оторвался от своих находок и поднял голову. Врач стоял у окна, из которого открывался вид на лес, подле темно-фиолетового кресла с высокой спинкой, в котором сидела женщина с белыми волосами.

— Мадам, — тихо произнес Рамсенделл, — хочу познакомить вас с мистером Хадсоном Грейтхаусом и мистером Мэтью Корбеттом. Они приехали к вам из Нью-Йорка. Господа, подойдите, пожалуйста.

— После вас, — сдавленно пробормотал Грейтхаус.

Мэтью приблизился к Рамсенделлу, а доктор Хальцен отошел и наблюдал за происходящим со стороны.

— Это наша Королева, господа. Мы обращаемся к ней так, как подобает обращаться к титулованной особе, — «мадам».

Мэтью замер. Перед ним была сухонькая, хрупкая женщина. Она не обратила на него никакого внимания и продолжала смотреть в окно, на мерцающие в ветвях огоньки. Ей было за шестьдесят, но сколько именно — шестьдесят пять или ближе к семидесяти? — Мэтью сказать не мог. Ее тело утопало в шелковом домашнем халате цвета самой бледной из роз, а на ногах были комнатные туфли того же оттенка, украшенные маленькими бантиками. Облачко седых, аккуратно причесанных волос обрамляло лицо — Мэтью сейчас видел его в профиль: морщинистое и при этом совершенно невинное, почти детское. Она глядела прямо перед собой, мягкие карие глаза поблескивали в свете лампы. Все внимание старушки было сосредоточено на танце светлячков за окном. Губы под вздернутым, изящным носом то и дело двигались, словно она задавала себе вопросы или делала какие-то замечания, которых никто, кроме нее, не слышал. На сухих кистях рук, стискивающих подлокотники кресла, не было колец. Мэтью вообще не заметил на ней никаких украшений — ожерелий и прочих аксессуаров, — которые могли бы указывать на модные пристрастия хозяйки. И на ее личность, подумал он.

— Нет ли у нее обручального кольца? — спросил он, думая вслух.

— Нет, никаких драгоценностей при ней не нашли, — ответил Рамсенделл, — зато вся мебель и прочее убранство прибыли вместе с ней. Мы взяли на себя смелость осмотреть ее вещи, дабы найти письма или какие-нибудь документы, удостоверяющие личность, — однако поиски не увенчались успехом. Ни единой подсказки о том, кто она и откуда. Ясно только, что женщина она весьма состоятельная.

— А в Библии смотрели? Там может быть имя или хотя бы инициалы.

— Нет, томик новый, судя по всему. Ее будто и не открывали ни разу.

— Нет ли подписи или отметки мастера на мебели?

— Да, такая мысль приходила кому-то в голову, — сказал Хальцен. — Похоже, все отметки либо стерли, либо скололи стамеской.

Грейтхаус подошел ближе, встал рядом с Мэтью и тихо — для него это был почти шепот — спросил:

— Она нас слышит?

— О да, прекрасно слышит! Но, увы, почти не говорит. Лишь изредка отвечает на вопросы — «да» или «нет» — и порой выдает какие-то непостижимые для нас с Кертисом фразы.

Мэтью заметил, что женщина слегка наклонила голову влево, будто прислушиваясь к разговору, однако смотрела она так же бесстрастно и по-прежнему не шевелилась. Рассудив, что от Хадсона Грейтхауса толку нет — очевидно, присутствие душевнобольных начисто лишало его дара речи, — Мэтью решил взять беседу на себя.

— Нам хотелось бы все-таки услышать историю целиком.

Рамсенделл кивнул. С нежностью поглядев на пациентку, он начал рассказ:

— Она поступила к нам в апреле девяносто восьмого…

— Поступила? — тут же перебил его Мэтью. Он попал в свою стихию и прямо чувствовал, как к мозгу приливает кровь. — Как именно?

— Нам ее привезли, — уточнил Рамсенделл и тут же добавил, угадав следующий вопрос: — Адвокат из Филадельфии по имени Икабод Примм, у него контора на Маркет-стрит. Сперва он нам написал, потом приехал лично, дабы удостовериться, что его клиент будет доволен.

— Погодите. — Грейтхаус совершенно растерялся. — Его клиент? Вы же сказали, что не знаете, кто она такая.

— Мы этого не знаем. — Судя по недовольному лицу Хальцена, он был невысокого мнения об умственных способностях Грейтхауса. — Я пытаюсь вам объяснить…

— Так говорите, пожалуйста, прямо, — отчеканил Мэтью. — Как это может быть, что женщина прибыла к вам без имени, однако ее представлял адвокат?

— Мистер Примм, — пояснил Рамсенделл, — называл ее исключительно «мадам» и «леди», если вообще с ней заговаривал. А это, поверьте, случалось нечасто, ведь ее состояние отнюдь не располагало к беседам — вы это сами прекрасно видите. В письмах адвокат упоминал лишь некоего безымянного «клиента». Нам ежегодно платят деньги — весьма круглую сумму, должен сказать, — за ее содержание, требующее особых условий: вдали от остальных пациентов, среди привычных вещей, которые напоминают ей… как бы лучше выразиться… о прежней жизни. Мадам ни разу никто не навещал, но каждый год шестнадцатого апреля сюда приезжает человек с деньгами от мистера Примма. В первый же день ее пребывания в нашем учреждении, то есть четыре года назад, он настрого запретил нам даже пытаться установить личность мадам, иначе ее тут же заберут. Клиент дал ему право представлять все ее интересы. Вот как вышло, что мы подписали договор о приеме пациента на столь странных условиях.

— Клиент… — повторил Грейтхаус с некоторым отвращением в голосе. — Должно быть, это какой-нибудь молодой хлыщ, который женился на старухе, а потом упрятал ее в сумасшедший дом, когда она спятила. Отобрал у нее все состояние и даже кольцо обручальное снял!

— Мы отмели эту версию. — Хальцен вновь раскурил трубку и стоял теперь у окна в сад. — Вам следует понимать, мистер Грейтхаус, что у нас экспериментальное учреждение. Мы полагаем, что людям с душевными расстройствами можно помочь, а некоторых из них вернуть в общество. Вот для чего нужны четыре комнаты в этом доме: чтобы держать здесь пациентов, которые быстрее поправятся в привычной обстановке, нежели в больничных стенах. По крайней мере, мы на это надеялись, когда начинали свое дело.

— Содержание в такой палате, как я уже сказал, стоит больших денег, — продолжал Рамсенделл. — Вряд ли человек, которому надо «упрятать» родственника в сумасшедший дом, стал бы тратиться на наши услуги и привез бы сюда всю эту мебель. Нет, мы полагаем, что клиент мистера Примма глубоко озабочен состоянием и благополучием мадам. Видимо, Примм сперва побывал у квакеров, думал найти там такие же условия, а те направили его к нам.

— В настоящий момент эта леди — единственная пациентка в доме? — осведомился Мэтью.

— Нет, в первой палате живет еще одна пожилая женщина. Увы, она прикована к постели. Однако ее имя и обстоятельства ее жизни нам известны, к ней часто приезжают сын и две дочери. Мы с гордостью можем сказать, что частично вернули ей дар речи.

— Ерунда какая-то, — заявил Грейтхаус на тон громче, чем следовало, — зачем вы вообще пытаетесь что-то узнать об этой даме, если… — Он умолк, ибо вышеупомянутая дама издала тишайший вздох, а ее губы вновь пришли в движение; Мэтью заметил, как она проводила взглядом пролетевшую мимо окна голубую сойку. Грейтхаус вновь заговорил — на сей раз тихо и осторожно, будто ступая по яйцам: — Если мистер Примм настрого запретил вам это делать?

— Скажу совсем просто, — ответил Рамсенделл. — Мы — не шлюхи.

— А! — Грейтхаус нервно хохотнул. — Да вроде никто вас в этом не обвинял.

— Видите ли, мы — врачи. Профессиональные целители душ. За четыре года, что мадам провела у нас, ее состояние ничуть не изменилось. Мы с Кертисом полагаем, что, зная обстоятельства ее жизни, мы сможем… — он на мгновение умолк, подбирая слова, — помочь ей выбраться из скорлупы, в которой она спряталась от окружающего мира. Вероятно, разум ее таким образом защищается от некоего страшного потрясения, которое ей довелось пережить. — Рамсенделл убедился, что Грейтхаус и Мэтью понимают диагноз. — Да, мы с радостью принимали деньги от мистера Примма и находили им достойное применение в больнице. Да, мы подписали документ, оговаривающий условия ее пребывания в нашем учреждении. Но это было четыре года назад! Мы обратились к вам, господа, потому что хотим установить личность мадам и узнать ее историю, не привлекая к этому мистера Примма.

Мэтью и Грейтхаус переглянулись. В их глазах читался один вопрос: возможно ли это?

— Есть еще одно обстоятельство, которое может показаться вам интересным. — Рамсенделл подошел к столику, на котором лежала «Уховертка», взял ее в руки и продемонстрировал гостям. — Как я уже говорил, мадам любит, когда ей читают вслух. Иногда во время чтения Библии и других книг она кивает или издает тихие звуки, которые я принимаю за одобрение. В пятницу вечером после ужина я зачитывал ей статью из этой газеты. И впервые за четыре года она повторила слово, которое я произнес.

— Слово? Какое? — спросил Грейтхаус.

— Фамилию, если точнее. — Рамсенделл указал пальцем на заголовок. — Деверик.

Мэтью не издал ни звука.

— Я прочел статью еще раз, но никакого отклика не получил, — добавил врач. — Вернее, словесного отклика не последовало, но в свете ламп я видел, что мадам плачет. Вы когда-нибудь видели человека, рыдающего совершенно без звука, с тем же выражением лица, какое он носит каждый день и каждый час своей жизни? Однако по щекам ее текли слезы. Знакомая фамилия вызвала в нашей пациентке эмоциональный отклик, и это поистине удивительно, ведь за все четыре года пребывания здесь она ни разу не проявила никаких эмоций!

Мэтью все смотрел на профиль таинственной Королевы. Она была совершенно неподвижна, даже губы больше не выдавали тайной жизни ее разума.

— Потом я еще несколько раз читал ей статью — все впустую. Произносил фамилию — она лишь вздыхала или ерзала на месте. Ваше объявление натолкнуло меня на мысль, что вы можете помочь — ведь это, несомненно, проблема, требующая решения. Мы с Кертисом все обсудили, в субботу я поехал в Нью-Йорк, оставил письмо и вчера вернулся в больницу.

— Одна-единственная фамилия еще ни о чем не говорит, — фыркнул Грейтхаус. — Я, конечно, не эксперт, но, если у вашей дамы с головой не в порядке, какое значение может иметь ее реакция на чью-то фамилию?

— Видите ли, она сделала над собой усилие. — Оранжевый отсвет упал на лицо Хальцена, когда он в очередной раз поднес к трубке спичку. — И слезы — это ведь доказательство, что фамилию она слышит не впервые и по-своему, как может, пытается нам что-то сказать.

Грейтхаус, похоже, начал понемногу приходить в себя.

— При всем уважении — если такими доказательствами набивать матрасы, спать придется на голом полу.

Мэтью решил прервать разгорающийся спор одним простым действием: он опустился на колени перед женщиной и, глядя на ее профиль — по-прежнему недвижный, словно портрет, — тихо произнес:

— Пеннфорд Деверик.

Неужто она моргнула? Неужто слегка поджала губы — и морщины в уголках губ стали чуть глубже?

— Пеннфорд Деверик, — повторил Мэтью.

Врачи и Хадсон Грейтхаус молча наблюдали за происходящим.

Мадам, казалось, ничуть не изменилась в лице, однако… кажется, левая рука ее чуть крепче стиснула подлокотник кресла?

Мэтью наклонился ближе и сказал:

— Пеннфорд Деверик умер.

Внезапно и плавно Королева повернула голову, и Мэтью осознал, что смотрит ей прямо в лицо. От неожиданности он охнул и едва не опрокинулся назад, но в последний миг все же сумел устоять на ногах.

— Молодой человек, — сказала она ясным и властным голосом. Выражение лица ее при этом ничуть не изменилось, она будто по-прежнему разглядывала светлячков за окном, однако в тоне явственно слышалось раздражение. — Прибыл ли ответ короля?

— Ответ… короля?

— Да. Говорите.

Мэтью вопросительно взглянул на врачей, но те не поспешили прийти ему на выручку. Хальцен молча курил трубку. Мэтью пришло в голову, что они уже слышали этот вопрос.

— Нет, мадам, ответа пока нет, — робко ответил он.

— Когда прибудет — сразу же мне доложите, — сказала женщина и вновь обратила лицо к окну.

Мэтью сразу почувствовал, как она отдаляется, хотя расстояние между ними оставалось прежним. Прошло еще несколько секунд — и между ними уже лежала пропасть.

— Вот почему ее прозвали Королевой, — заметил Рамсенделл. — Она задает этот вопрос несколько раз в неделю. Однажды она спросила об этом Чарльза, а тот рассказал остальным.

Мэтью решил, что должен попытаться еще раз.

— Мадам, о чем вы спрашивали короля?

Никакого ответа или отклика не последовало.

Мэтью встал. Он по-прежнему сосредоточенно разглядывал ее лицо, которое теперь напоминало лицо статуи.

— А вы когда-нибудь говорили ей, что ответ пришел?

— Говорил, — ответил Хальцен. — В качестве эксперимента. Она как будто ждала от меня еще какого-то действия. Когда я ничего не сделал, она быстро утратила интерес и вернулась в мир своих грез.

— Мир грез, тоже мне… — пробормотал Грейтхаус себе под нос.

Мэтью вдруг почувствовал, что, пока он наблюдает за Королевой Бедлама, за ним столь же внимательно наблюдают еще четыре лица.

Он поднял голову, и его взгляд внезапно упал на предметы, висевшие на противоположной стене — у другого окна.

Во рту моментально пересохло.

— Что это? — сдавленно спросил он.

— Ах это? — Рамсенделл махнул рукой на стену. — Ее маски.

Мэтью уже шел мимо кресла, мимо Грейтхауса и врачей к стене с четырьмя масками. Сразу он их не заметил, поскольку все внимание сосредоточил на Королеве. Две маски были просто белые, одна красная с черными ромбами на щеках, а четвертая — черная с красными ромбами вокруг глаз.

— Их привезли вместе с остальными вещами, — пояснил Рамсенделл. — Кажется, они итальянские.

— Несомненно, — пробормотал Мэтью, вспомнив слова Эштона Маккаггерса: итальянские мастера расписывали карнавальные маски традиционными ромбами или треугольниками вокруг глаз. В частности, так украшали маски арлекинов из… — Венеции, — вслух произнес Мэтью и оглянулся на картину в голубых тонах с изображением города на воде. — Возможно, она когда-то там побывала. — Он говорил это главным образом самому себе. Сперва он посмотрел на маски, затем перевел взгляд на Королеву и, наконец, на «Уховертку», которую Рамсенделл все еще сжимал в руке.

Таким образом Мэтью определял — с точностью землемерного компаса — углы и связи между объектами, только не физические, а смысловые. Спокойное и бесстрастное лицо Королевы, маски на стене, газета — взгляд его перескакивал с одного на другое и обратно. От Деверика к маскам. Или от Деверика — к Масочнику?

— В чем дело? — спросил Грейтхаус, словно ощутив завихрения воздуха вокруг Мэтью.

Тот провел пальцем по красным ромбам вокруг глазных отверстий черной маски. Да, ромбы эти были очень — как две капли воды? — похожи на порезы, что оставлял на лицах своих жертв Масочник. Мэтью вновь обернулся, чтобы взглянуть на Королеву и прояснить наметившуюся в голове мысль.

Она сидела в кресле, печальная и при этом царственная, — в самом сердце геометрической фигуры, образованной линиями, что связывали Пеннфорда Деверика и его убийцу.

Два факта жгли разум Мэтью.

Тот, кто поместил сюда эту женщину, очень ее опекал (любил?) и постарался окружить привычной роскошью, однако тот же самый человек взял стамеску и стесал с мебели все отметки, чтобы ее личность никто не смог установить.

Зачем?

В самом ли деле имя Деверика проникло в сумеречные глубины ее сознания и нашло там отклик? Если да, то почему оно вызвало безмолвные слезы?

От Деверика — к Масочнику, от Масочника — к Деверику. Однако, может статься, геометрия связей здесь куда сложней: Королева Бедлама, Масочник, доктор Годвин, Пеннфорд Деверик и Эбен Осли…

— Можно узнать, о чем вы думаете? — задал вопрос Рамсенделл.

— Я думаю, не пятиугольник ли вижу, — ответил Мэтью.

— Что? — не понял Хальцен. Изо рта его вырвалась и стекла по подбородку струйка дыма.

Мэтью не ответил, слишком увлечен был расчетами. Только на сей раз он вычислял не расстояния и углы, а свои шансы на успех в решении этой головоломки. Возможно ли это, и если да, то с чего начать? И как начать?

— Что ж, — проговорил Грейтхаус. Голос его не сулил ничего хорошего. — Кем она себя считает? Королевой Марией, ожидающей ответа от короля Вильгельма? — Он потер уже обросший щетиной подбородок. — Неужто никому не хватило смелости сообщить ей прискорбную весть, что король Вильгельм скончался?

Мэтью наконец принял решение:

— Полагаю, мы возьмемся за ваше дело, господа.

— Погоди минутку! — возмутился Грейтхаус, не дождавшись ответа врачей. — Я же еще не согласился!

— Неужели? — Мэтью уставил на него холодный взор. — И что вас останавливает?

— Да ведь мы должны… должны сперва все обсудить, вот что!

— Господа, если вы сможете предоставить нам ответ утром, мы будем вам весьма и весьма признательны, — сказал Рамсенделл. — Ночлег вы найдете в «Добром друге», но отужинать я вам рекомендую в харчевне миссис де Пол, там кормят не в пример лучше.

— Мне лишь бы наливали побольше да покрепче, — пробормотал Грейтхаус себе под нос, а Рамсенделлу сказал: — Мы возьмем с вас три кроны плюс расходы. Одну крону хотелось бы получить авансом при подписании договора.

Рамсенделл вопросительно взглянул на Хальцена, а тот пожал плечами.

— Дороговато, конечно, — сказал первый. — Но, полагаю, нам это по карману, если расходы не превысят наши ожидания.

— А это уж как пойдет, — ответил Грейтхаус, явно стараясь отбить докторам всякое желание с ним связываться. Бравый вояка и мастер меча спасовал перед тенью безумия, ибо против безумия, как известно, бессильны шпаги, пистолеты и кулаки.

Рамсенделл кивнул:

— Мы всецело полагаемся на ваше благоразумие. В конце концов, вы ведь профессионалы.

— Верно. — Грейтхаус еще немного петушился, но Мэтью стало ясно, что вопрос оплаты улажен. — Верно, так и есть.

Прежде чем выйти за дверь, Мэтью еще раз окинул взглядом богатое убранство комнаты, элегантную мебель и картины на стенах. Где, интересно, муж этой женщины? И кто он такой? Подобный интерьер явно стоит немалых денег — как они заработаны?

Он вновь посмотрел на четыре итальянские маски, а затем — на недвижный профиль пациентки. А ведь и это лицо — тоже в каком-то роде маска, подумалось ему. За которой скрывается либо пустота и безумие, либо мучительные воспоминания.

«Прибыл ли ответ короля?»

— Всего вам доброго, — сказал Мэтью безмолвной Королеве Бедлама и вслед за остальными покинул ее чертоги.

— Если хочешь знать мое мнение, — наконец нарушил получасовое безмолвие Хадсон Грейтхаус, — дело это раскрыть нельзя, хоть ты и думаешь иначе. У меня, что ни говори, опыта поболе твоего будет.

Мэтью ничего не ответил. Они возвращались в Нью-Йорк по филадельфийской дороге. На часах было несколько минут одиннадцатого; солнце то и дело выглядывало из-за серых туч и сверкало на мокрой листве и в лужах. Из Уэстервика выехали рано утром, сразу после завтрака с врачами в харчевне миссис де Пол. Ночью, пока за окнами бушевала гроза и дождь барабанил в закрытые ставни «Доброго друга», Мэтью и Грейтхаус вели ожесточенный спор о том, удастся ли им установить личность Королевы. Последний считал, что миссис Герральд сочтет дело безнадежным, а Мэтью настаивал, что безнадежны лишь те дела, на которых поставили крест. Наконец Грейтхаус понял, что от своего решения юнец не отступится, пожал плечами, взял со стола початую бутылку рома и со словами «Что ж, тогда это на твоей совести» поднялся в свою комнату. Мэтью еще послушал вой ветра за окном, допил последнюю чашку имбирного чая и ушел к себе, где долго ворочался в постели и обдумывал загадочный пятиугольник. Лишь после полуночи сон наконец избавил его разум от лихорадочных метаний.

— С чего думаешь начать? — спросил ехавший рядом Грейтхаус. — Идеи есть?

— Есть.

— Слушаю внимательно.

— Начать следует с Филадельфии, — ответил Мэтью, пуская Данте в обход глубокой лужи, похожей на болото, которое запросто могло проглотить их целиком. — А точнее — с конторы Икабода Примма.

— Да неужели! — Грейтхаус громко засмеялся. — То-то наши клиенты обрадуются! Разве не слышал, что Примм ничего не должен знать о нашем расследовании?

— Я, между прочим, тоже слушаю внимательно, однако мистер Примм…

— Лукавил? — предложил Грейтхаус.

— Именно. Если его клиент так заботится о благополучии этой дамы, он — или она — не станет забирать ее из учреждения Рамсенделла, и на угрозы Примма можно не обращать внимания. Вряд ли он найдет другую лечебницу, где ее смогут окружить такой же роскошью и вниманием. Клиент Примма хочет не просто убрать Королеву с глаз долой, но и обеспечить ей должный уход и защиту.

— Едва ли доктора одобрят твой замысел.

— А разве им обязательно знать?

Грейтхаус помолчал. Солнце уже лилось сквозь кроны деревьев, и влажный лесной воздух становился все жарче.

— Не по душе мне это дело, честно скажу, — наконец произнес он. — Полоумные у них разгуливают на свободе, врачи несут какую-то околесицу про мир грез и душевные расстройства… Знаешь, что со мной сделал бы отец, попробуй я уйти в мир своих грез? Выпорол бы меня хорошенько — и дело с концом! Вот и по этим ребяткам плетка плачет, а они с ними носятся, как с нежными цветочками…

— Стало быть, — сухо проговорил Мэтью, — вы и Джейкоба предлагаете выпороть?

— Ты же меня понял! Полоумные — они и есть полоумные, а врачи должны называть вещи своими именами.

— Полагаю, в Англии вы нашли бы немало единомышленников из числа так называемых врачей. Только им наши услуги без надобности. — Мэтью покосился на Грейтхауса, чтобы увидеть выражение его лица, весьма сумрачное, — затем вернул взгляд на дорогу. — Разве вас не восхищает желание Рамсенделла и Хальцена помогать пациентам?

— Нет. Это все благоглупости, напрасно мы сюда приехали. Людям с душевными расстройствами нельзя помочь.

— Ага, вот вы и сами про душевные расстройства заговорили!

— Нечего ерничать. У меня дядя, матушкин брат, так болел. В пятьдесят лет лошадок деревянных вырезал! А однажды усадил меня рядом и стал рассказывать, что видел у себя в саду гномиков. Бывший вояка, ротмистр, подумать только! Кстати, ты мне чем-то его напоминаешь.

— Чем же?

— Он тоже все в шахматы играл. Сам с собой. Сядет, бывало, за доску, фигуры расставит и играет за обе стороны, да еще себе под нос бормочет.

— Неужели! — сказал Мэтью, вновь косясь на Грейтхауса.

— Ладно. Допустим, поедешь ты в Филадельфию, заявишься в контору этого негодяя Примма. А он не обязан раскрывать тебе личность пациентки, нет такого закона. Он тебя вышвырнет на улицу, как только ты заведешь шарманку о душевных расстройствах, — к гадалке не ходи. И что ты тогда будешь делать? А? — Мэтью не ответил, и Грейтхаус начал давить: — Пойдешь по улицам, приставая к прохожим? Мол, не видел ли кто седую бабку, которая считает себя королевой Марией и сидит в сумасшедшем доме, дожидаясь ответа от короля Вильгельма? Эдак тебя квакеры быстренько в свое заведение упрячут! Я уж молчу о том, что Филадельфия побольше Нью-Йорка будет. Наводить справки полвека придется — домой вернешься древним стариком с бородой до колен.

— Да? А вы мне разве не поможете справки наводить?

— Не дури, я серьезно! Вчера я уже говорил, что вся эта история — на твоей совести. Боюсь, миссис Герральд отправит меня на полгода перья тупым ножом очинять, как узнает, что я тебя не образумил. Словом, нет, я с тобой в Филадельфию не поеду.

— А мне показалось, — молвил Мэтью, — что вы весьма охотно взяли у врачей деньги. — Он уставил в Грейтхауса холодный взгляд. — Неужели вы хотите сказать, сэр, что после всех ваших громких речей о крепости тела, духа и ума вы струсили перед лицом истинных испытаний?

— Испытания — это одно. А то, что ты затеял, — гиблое дело. И смотри, кого называешь трусом. Да я тебя одним мизинцем из седла вышибу!

Тут Мэтью не выдержал. Не успев толком обдумать свои следующие действия, он развернул Данте и преградил путь коню Грейтхауса. Щеки Мэтью пылали, сердце колотилось в груди. Не станет он больше терпеть унижения, хватит! Конь Грейтхауса захрапел и подался назад. Данте стоял стеной поперек дороги, а Мэтью на его спине сгорал от гнева.

— Да ты совсем рехнулся? — вскричал Грейтхаус. — У меня конь чуть не…

— Придержите язык, — сказал Мэтью.

— Что?!

— Я сказал, придержите язык.

— Ах вон оно что, — ухмыльнулся Грейтхаус. — Наш мальчик все-таки спятил.

— Не спятил. Просто наконец готов сказать все, что о вас думаю.

— Да неужели? Ну так я с удовольствием выслушаю! Или мне сразу спешиться и обломать тебе бока вон об то дерево?

Уверенность Мэтью дрогнула, и он понял, что молчать нельзя, надо говорить дальше, пока разум не одержал верх над сердцем.

— Сидите на месте и слушайте. А если потом вам захочется обломать мне бока о дерево — ради бога. Ничуть не сомневаюсь, что вам это под силу. Равно как и вышибить меня из седла одним мизинцем, как вы столь велеречиво выразились. Но будь я проклят, если вы и дальше будете разговаривать со мной как с ничтожеством!

Грейтхаус прищурился:

— Какая муха тебя укусила?

— Миссис Герральд не просто так меня выбрала. У нее была очень хорошая причина: я сообразителен и имею за плечами опыт, который ее заинтересовал. Нет, я не просто сообразителен… Я очень умен, мистер Грейтхаус. Вероятно, поумнее вас — и вы это прекрасно знаете. Пускай я не умею драться, не владею шпагой, как вы, и за последние пару месяцев не пресек ни одного покушения на чью-либо жизнь, зато я спас женщину, которую чуть не сожгли на костре за ведовство, а еще изобличил убийцу и раскрыл преступный замысел, едва не погубивший целый город. Полагаю, это чего-то да стоит. Согласны?

— Что ж…

— Я не закончил, — оборвал его Мэтью, и Грейтхаус умолк. — Да, у меня нет вашего опыта и физической силы — пожалуй, никогда и не будет, — но одного я намерен от вас добиться любой ценой: уважения. И уважать вы меня будете не за то, кем я стану по вашей воле, а за то, кто я есть. Видите ли, миссис Герральд доверяет моему мнению — так почему же вы не верите, что я смогу установить личность этой женщины? Мало того, я считаю, что сделать это крайне необходимо: ей явно что-то известно о смерти мистера Деверика и, возможно, о Масочнике.

— Не слишком ли ты торопишься с выводами?

— Мы этого не узнаем, пока я не проведу расследование.

— Да хоть обрасследуйся! — Грейтхаус махнул рукой — одного такого маха было достаточно, чтобы вышибить дух из Мэтью, если б удар пришелся по нему. — Какое мне дело до твоих сумасбродных затей? Иди ищи ветра в поле, трать денежки миссис Герральд!

— Это не ее деньги, — напомнил ему Мэтью. — Врачи согласились оплатить все расходы.

Грейтхаус прищурился и поднял лицо к солнцу — вероятно, чтобы выжечь из глаз образ этого дуралея. Затем вновь опустил взгляд на Мэтью и проворчал:

— Ладно, теперь мой черед говорить. Да, миссис Герральд тебе доверяет — больше, чем я, хотя это и так очевидно. В нашем деле не только головой работать надо. Знавал я умников, которые заходили в темный глухой переулок в полной уверенности, что на другом конце их ждет открытая дверь. Так вот, все они теперь лежат в могилах, и только черви могут по достоинству оценить размер их мозгов. Опыт, безусловно, важен, но еще важнее то, чего у тебя пока нет, — чутье. А чутье мне подсказывает, что дело яйца выеденного не стоит. Ты не сможешь установить личность этой старухи и принесешь всем больше вреда, чем пользы. Что касается уважения, господин Корбетт, его можно добиться от меня только одним способом — заслужить. Сегодня ты смелый, потому что коня нашел повыше, и оттого, видно, кровь тебе в голову ударила, но поверь мне на слово: земля очень твердая и падать на нее больно.

— Чтобы это узнать, придется сперва упасть, верно?

— Да, но все ж падать лучше не зазря.

Мэтью кивнул, однако с честью выдержал недобрый взгляд Грейтхауса.

— Что ж, останемся каждый при своем мнении, сэр. Я, в отличие от вас, считаю, что чутье у меня имеется. Оно мне подсказывает, что между Королевой, Пеннфордом Девериком и Масочником есть какая-то связь, и я твердо намерен выяснить какая.

— А я убежден, что Ее Высочество — просто сумасшедшая старуха, которую родственники упрятали в психушку, чтобы не смотреть, как она пускает слюни за завтраком.

— Полагаю, тут все сложнее, — сказал Мэтью. — Намного сложнее. Стесанные с мебели отметки мастера подсказывают, что ее поместили в лечебницу не просто так. Кто-то хотел скрыть ее от посторонних глаз. Клиент мистера Примма боится, что личность этой женщины будет установлена. Но почему?

— Не знаю. Ты у нас главный следователь, вот ты меня и просвети.

— Людям, которые закрываются от мира плотными шторами, обычно есть что скрывать. Вот я и хочу выяснить, что же это за тайна.

— Ага, теперь мы от установления личности перейдем к раскрытию несуществующих тайн.

— Если хотите, — сказал Мэтью, — можете называть это чутьем.

Грейтхаус фыркнул:

— А гонору-то! Кого хочешь с ума сведешь…

— У вас свое оружие, — парировал Мэтью, — а у меня свое.

— Да уж. — Грейтхаус поглядел на него каким-то новым взглядом — с намеком на одобрение, — однако от этого намека вскоре не осталось и следа. — Между прочим, пока мы тут цапались, путь до Нью-Йорка короче не стал.

Они поскакали дальше, Данте на сей раз держался чуть впереди.

Тучи разошлись и истаяли, как туман, солнце набирало силу и метало золотые мечи сквозь кроны деревьев; в воздухе звенела мошкара, а птицы в ветвях пели свои восторженные оды новому веку. Единственную часовую передышку путники сделали у паромной переправы — пока ждали парома в Уихокене, который задержался в Нью-Йорке из-за поломки весла о полузатопленный ствол дерева. Наконец они погрузились, пересекли реку и через некоторое время свели лошадей с парома на родную манхэттенскую землю.

Грейтхаус сказал, что сам доложит миссис Герральд о поездке и через пару дней вернется в город за списком землевладельцев, который ему обещал достать судья Пауэрс. С этими словами он попрощался, пожелал Мэтью всего доброго и отбыл.

В конюшне мистера Вайнкупа, возвращая Данте, Мэтью назвал его «славным конем» и выразил надежду, что сможет брать его и в дальнейшем, после чего направился вверх по Бродвею домой. День перевалил за середину — тени удлинялись и становились темнее. Мэтью было не привыкать к долгим поездкам, ведь под начальством Пауэрса ему нередко приходилось развозить юридические документы и исполнять обязанности судебного писаря на слушаниях по делам, которые судья вел в окрестных городах, однако сегодня его зад болел не на шутку, и в таком состоянии трехдневная увеселительная поездка отнюдь его не манила.

Он вовсю размышлял о четырех масках на стене в комнате Королевы — заодно гадая, не погорячился ли он, заявив Грейтхаусу о своем твердом намерении раскрыть дело, и не предстоит ли ему в ближайшее время сверзиться с высокого коня на твердую землю, — когда его окликнули:

— Мэтью! Эй, Мэтью!

Он огляделся по сторонам и увидел, что со стороны Мейден-лейн к нему приближаются двое. Мимо проехала повозка с бочками, и Мэтью сделал шаг назад, пропуская ее, а, когда поднял голову, двое уже пересекали Бродвей: первым делом в глаза бросилась щербатая ухмылка и сутулая шаркающая поступь Мармадьюка Григсби. На его спутнице была круглая соломенная шляпка и ярко-фиолетовое платье с ядовито-зелеными кружевами на шее и рукавах. Мэтью смекнул, что ему предстоит официальное знакомство с Берил Григсби, чьи цветовые предпочтения уже вызывали у него легкую морскую болезнь.

Когда он в последний раз видел внучку печатника, та была больше похожа на куль цвета грязи, который в изнеможении шлепнулся на стул в доме печатника. Мэтью опустил ее мешки на пол, пожелал всем хорошего дня и без лишних церемоний убежал — еще не хватало самому покрыться плесенью.

— Мэтью, хочу наконец познакомить тебя с Берил. Теперь вид у нее более презентабельный.

Григсби приближался стремительно, как запряженная четверкой лошадей карета, а внучка его тащилась где-то сзади. Мэтью пришло в голову, что находиться под присмотром деда ей нравится не больше, чем ему — присматривать за ней.

— Быстрей, быстрей! — торопил Григсби девушку, лицо которой скрывалось под полями шляпки.

Берил приблизилась и покорно встала рядом с громогласным дедом. Мэтью едва не попятился, но, к счастью, вовремя вспомнил о манерах.

В глаза сразу бросался ее рост — Берил оказалась вовсе не гномихой, созданной по подобию деда, а весьма рослой девицей, всего на пару дюймов ниже Мэтью. Чресла Григсби породили великаншу, подумал он, причем великаншу весьма нервического склада: она крепко сцепила руки перед собой и переминалась с ноги на ногу, будто опаздывая на срочную встречу с ночным горшком.

— Мэтью Корбетт, позвольте представить вам отдохнувшую и похорошевшую Берил Григсби. Ах да! — Старик улыбнулся и подмигнул. — Она просила отныне называть ее не Берил, а Берри. Ох уж мне эта молодежь!

— Приятно познакомиться, мисс Григсби, — сказал он соломенной шляпке, а в ответ услышал короткое: «Взаимно, мистер Корбетт» — и заметил (о ужас!) — тень улыбки на весьма хорошеньких губах, между которыми на секунду мелькнула чудовищная фамильная щербинка. Мэтью внутренне поежился, но сумел выдавить: — Что ж, очень рад встрече. Надеюсь, вы приятно проведете время в нашем городе. Хорошего вам дня.

Он вежливо, но решительно улыбнулся Григсби и пошел прочь — быстрее, быстрее! — в сторону гончарной мастерской.

— О… Э-э, Мэтью! Подождите, пожалуйста!

Разумеется, ждать он не стал. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Григсби схватил внучку за руку и устремился в погоню. Положение было щекотливое: Мэтью знал, что печатник обладает редким даром убеждения. Если он закинет крючок, Мэтью глазом моргнуть не успеет, как к нему пригарпунят эту растрепанную девицу. Он спешно шагал вперед, будто его подгоняли, и мечтал поскорее захлопнуть за собой люк благословенной мансарды.

— Мэтью, мы хотели задать вам один вопрос! — крикнул Григсби, не желая принимать «нет» за ответ. — Вернее, Берри хотела! Прошу вас, Мэтью, уделите нам минутку!

В этот миг Мэтью едва не сшибли две бегущие со всех ног собаки: они выскочили из просвета между двумя домами и помчались через дорогу. Он успел разглядеть, что бледно-рыжий пес, который гнался за другим, по-видимому, сорвался с привязи, потому что по земле за ним тащился длинный обрывок веревки, а морда его была растянута в подобии дьявольской ухмылки (если про животное вообще можно сказать, что оно ухмыляется). Мэтью с тоской поглядел на показавшуюся впереди гончарную мастерскую и заметил фермера на повозке, который ехал на юг по Бродвею и вел за собой исполинского быка, каких Мэтью в жизни не видел. Выходит, пройти к мастерской не получится, пока этот фермер с быком не проедет дальше… Мэтью вздохнул, смирился со своей участью и резко обернулся к Григсби, так что тот от неожиданности едва на него не наскочил.

— Господи! — Лоб Григсби покрывали капли пота, а глаза бешено таращились за стеклами очков. — Куда ты так торопишься?

— У меня был очень длинный и очень тяжелый день. Я тороплюсь домой, чтобы наконец поужинать и лечь спать.

— Понимаю, понимаю. Однако про это мы и хотели тебя спросить: не желаешь ли с нами отужинать?

Мэтью все еще не видел лица за полями соломенной шляпки, но сейчас приметил кудрявую рыжую прядь.

— Простите, Марми. Давайте в другой раз.

— Тпр-ру! — крикнул фермер лошади и остановил свою повозку прямо перед витриной гончарной мастерской.

Под негодующим взглядом Мэтью он опустил стопор и начал спускаться на землю. Позади повозки храпел и топал огромный бык.

— Вы с Брутом поосторожней! — предостерег фермер. — Характер у него не сахар.

— Спасибо, сэр, — проворчал Мэтью.

Пока фермер натягивал толстую веревку, подтаскивая Брута поближе к повозке за кольцо в носу, Мэтью вновь повернулся к печатнику:

— Сегодня не получится, но как-нибудь мы непременно поужинаем, обещаю.

— Вид у тебя какой-то потрепанный. Чем занимался?

— Я был… — Мэтью едва не сказал «в отъезде», однако вовремя опомнился и решил помалкивать о Королеве Бедлама, дабы наутро не прочесть о ней в газете. — Занят.

Печатник хотел сказать что-то еще, но не успел.

События развивались стремительно. Все началось с черного пятна, которое пронеслось через дорогу и юркнуло под повозку, — позже Мэтью понял, что это была кошка.

За ней по пятам неслась с громким кровожадным лаем одна из собак. Она нырнула прямо под копыта лошади, та вздыбилась, рванула и, несмотря на стопор, сдвинула повозку на пару дюймов вперед. Этого оказалось достаточно, чтобы колесо наехало на обрывок веревки, волочившийся за вторым псом, и в следующий миг тот уже вовсю лаял, щелкал пастью и метался под огромной тушей быка Брута.

— Ох… — услышал Мэтью голос Берри.

Или, быть может, с таким звуком вышибло воздух из легких фермера, когда Брут заревел, взвился что было сил и отшвырнул хозяина в сторону, точно арбуз. Вся задняя часть повозки поднялась над землей, рыжий пес освободился и побежал прочь, спасая свою злополучную жизнь. Брут, однако, простить и забыть обиду так быстро не мог. Когда повозка с грохотом упала обратно на землю, бык со всех сил дернул головой… и вырвал с корнем железный крючок, к которому была привязана тянувшаяся от носового кольца веревка.

— Боже мой! — завопил печатник, попятившись на Мэтью и едва не свалив с ног их обоих.

Бык, видимо, повредил нос: из ноздрей потекла кровь, а сам он принялся скакать и вертеться огромным волчком в считаных футах оттуда, где жались друг к дружке, пытаясь стать как можно менее заметной мишенью, Мэтью, Григсби и Берри. Бежать они не могли, их пригвоздил к месту вид живой горы в разгар землетрясения. Земля дрожала, лошадь ржала и тянула повозку, а фермер полз по дороге, волоча за собой правую ногу, изогнутую под неестественным углом. Брут все плясал, почти не сдвигаясь: в воздухе перед самым носом Мэтью просвистела выдранная из повозки деревяшка с железным крюком.

Брут наконец рухнул обратно на четыре ноги, но вдруг напрягся и опустил голову, будто для удара. Мэтью успел мельком заметить отражение его морды в витрине, а в следующий миг Брут с яростным ревом влетел в окно. Под оглушительный звон битого стекла бык рванул внутрь, снеся при этом большую часть передней стены.

— Все наружу! Живо! — заорал Мэтью в зияющую дыру, сквозь которую бык только что вломился в гончарную мастерскую.

В поднявшемся адском трезвоне никто, конечно, его не услышал, — это было попросту невозможно. Грохот стоял такой разрушительный, что казалось, в Нью-Йорке бушует Армагеддон и цель его — расколотить вдребезги все чашки, тарелки и подсвечники, когда-либо созданные Хайрамом Стокли. Дверь, висевшая на одной петле, внезапно вылетела наружу, и из обреченной на гибель гончарной мастерской вывалился Стокли, белый как простыня под серебристой окладистой бородой, а следом на улицу вылетела Сесилия (Мэтью подумал, что по скорости бега она могла дать фору любой борзой).

Из соседних лавок и домов на шум начали выходить люди. Кто-то схватил за поводья взбесившуюся лошадь, а еще несколько добрых самаритян бросились помогать ошалевшему фермеру. Мэтью был не в настроении кому-либо помогать; он морщился всякий раз, когда за проломленной стеной мастерской что-то звенело. А теперь оттуда донесся громкий треск дерева, будто ломали кость: это Брут врезался в одну из мансардных опор. Мэтью увидел, как задрожала крыша. Кровля начала дыбиться, и отдельные дощечки дранки выскакивали вверх, будто чертики из табакерки.

С другой стороны лавки, заламывая руки от ужаса, выбежала Пейшенс Стокли. Увидев мужа, она бросилась его обнимать, а потом спрятала лицо у него на груди, не в силах смотреть на неизбежное. Хайрам не то мужался изо всех сил, не то был ошарашен и оттого не издавал ни звука; Сесилия вертелась на месте, будто пытаясь поймать себя за хвост.

Из дыры в стене и дверей мастерской вырывались клубы пыли, трещало дерево, со звоном выскакивали из стен гвозди. Однако грохот разрушения и не думал стихать, ярость Брута была неумолима. Среди этой какофонии Мэтью различил знакомый хруст: дрогнула вторая опора, и крыша вновь затряслась подобно спящему старику, увидевшему страшный сон. Только тут до Мэтью дошло: что одному потолок, то другому — пол.

После очередной канонады воцарилась тишина. Какой-то сумасброд отважился заглянуть внутрь сквозь проделанную быком дыру, но тут же отшатнулся: ему в лицо ударили клубы пыли.

Тишина становилась гнетущей. Внутри то и дело что-то музыкально дзинькало, однако никого не радовал этот чудовищный концерт.

Внезапно в проломе появился Брут, покрытый с ног до головы серой пылью. Под крики и вопли разбегающихся во все стороны людей он протиснулся сквозь дыру, точно пес, и вышел на Бродвей. Там он встал, удивленно озираясь по сторонам — будто никак не мог взять в толк, с чего все так переполошились, — и в это мгновение несколько смельчаков (или, вернее сказать, отчаянных глупцов) сумели ухватить веревку, привязанную к его носовому кольцу. Брут обратил на них покорный взгляд и как будто пожал плечами — при этом с его спины посыпалась пыль и несколько блестящих черепков.

Мэтью облегченно выдохнул. Жизни супругов Стокли больше ничего не грозило, а это главное.

Странный утробный грохот, похожий на отрыжку бегемота, донесся из мастерской. Тут же затрещали доски, крыша поднялась в воздух, повисела там несколько секунд и на глазах у потрясенного Мэтью просела, точно пирог, который не вовремя вынули из печи. Внутри, казалось, неистовствовали боги: из дыры и дверей вылетела мощная волна пыли, которая лондонским туманом покатилась по Бродвею, превращая встречных мужчин, женщин, детей и животных в армию серых пугал.

Мэтью наполовину ослеп, в глазах стояли слезы. Люди вокруг шатались, кашляли и отплевывались. Да уж, эта история точно попадет на первую полосу «Уховертки», подумал он: не каждый день разгулявшиеся быки ровняют с землей целые дома. Сквозь пыльную завесу он пробрался к дыре на месте витрины, поднял голову и увидел поломанные стропила, ибо никакого потолка и никакой мансарды больше не было. Среди руин на полу он разглядел несколько знакомых предметов, и сердце екнуло в груди: вот его кровать, вот обломки сундука с одеждой и… да, в дальнем углу — останки книжного шкафа с выжженным на нижней полке именем и датой: «Rodrigo de Pallares, Octubre 1690».

Мэтью отвернулся, не в силах более смотреть на эту страшную картину, и вдруг сквозь пыльную пелену увидел наблюдающую за ним девушку.

Соломенной шляпки на ней больше не было — Берри не то сняла ее, не то потеряла, — и длинные рыжие кудри волнами рассыпались по плечам. Хотя ее, как и остальных, припорошило пылью, она будто вовсе не замечала это неудобство. Видимо, она разглядела боль в глазах Мэтью, так как и в ее глазах читалась скорбь — она искренне ему сочувствовала. У нее был точеный нос и волевой подбородок, который на ином лице, более миниатюрном и субтильном, мог показаться слишком грубым или слишком широким, но Берил нельзя было назвать ни миниатюрной, ни субтильной. Молча и неподвижно смотрела она на Мэтью, а между ними и кругом витала пыль. Он сделал шаг вперед, как вдруг перед глазами все поплыло, он сел, а точнее, осел прямо на мостовую. Тут он понял, что стал объектом пристального внимания еще одной особы.

Чуть поодаль сидела Сесилия. Она смотрела прямо на него, слегка склонив голову набок и прядая ушами. Ему померещилось — или маленькие свиные глазки в самом деле блестели, а рыло растянулось в улыбке? Умеют ли вообще свиньи улыбаться? Улыбаться и говорить всем своим видом: «Я предупреждала!»?

— Да, — ответил Мэтью вслух, вспоминая ее странное поведение за завтраком. — Ты была права.

Пророчество Сесилии сбылось: несчастье наконец случилось. Мэтью еще секунду-другую послушал звон стекла и дзиньканье вылетающих гвоздей, подтянул колени к подбородку, уставился в пустоту и сидел так, покуда Хайрам Стокли не взял его за руку и не помог ему подняться.

Через два часа после обрушения гончарной мастерской Мэтью сидел за столиком «Галопа» и допивал третий бокал вина, глядя в тарелку с недоеденной треской. Он был не один — рядом расположились Мармадьюк Григсби и Берри, которые разделили с ним не только беду, но и вино. Хозяин заведения — Феликс Садбери — поставил на столик у входа оловянную кружку для пожертвований, и к вечеру там накопилось три шиллинга, шесть гроутов и четыре дуита — весьма неплохой улов. Садбери сегодня поил и кормил Мэтью бесплатно, что, конечно, радовало, но не слишком утешало. Состояние у последнего было подавленное.

Он чувствовал, что не имеет права унывать — ведь он потерял всего лишь временное пристанище, а Стокли потеряли дом и средства к существованию. Страшной мукой было ходить вместе с ними среди руин и слушать рыдания Пейшенс. Не уцелело ничего, кроме пары тарелок и чашек, и вся мебель Мэтью тоже была разбита. Он сумел отыскать под обломками какую-никакую одежду и даже нашел кожаный кошель со сбережениями (один фунт и три шиллинга) — все эти пожитки теперь лежали в холщовом мешке, который Пейшенс вынесла ему из дома. Драгоценные его книги, к счастью, остались целы, но за ними он решил вернуться позже. Согревало душу и клятвенное обещание Хайрама — взять все скопленные деньги и как можно скорее отстроить мастерскую заново. Мэтью не сомневался, что за дело он возьмется уже в ближайшее время.

Как же все это печально и некстати, черт возьми! Треска не лезла Мэтью в горло, и ночью ему явно потребуется что-нибудь покрепче вина, чтобы уснуть. А главный вопрос: где спать?

— Знаете, это все из-за меня.

Мэтью заглянул в лицо Берри. Она кое-как умылась в ведре с водой, и сейчас при свете лампы он увидел россыпь веснушек на загорелых щеках и переносице. Рыжие волосы горели медным огнем, одна кудрявая прядь спадала на лоб и невыщипанную бровь. Ясные выразительные глаза Берри были того же цвета морской волны, что у деда, и они даже не думали таять под взглядом Мэтью. Она больше похожа на бойкую доярку, нежели на эрудированную учительницу, решил он. Такая скорее будет кидать вилами сено или собирать в поле кукурузу, чем учить детей грамоте. Безусловно, она хороша собой — особенно для тех, кому не по вкусу изнеженные особы, — и твердо намерена идти по жизни своим путем. Есть в ней немножко авантюризма, немножко дикарства… и с лихвой безрассудства. А еще эти зубы с щербинкой, которую она не показывала с тех пор, как ее представили Мэтью, но он-то знал, что щербинка есть, и все ждал, когда же она снова явит себя миру. Чем еще Берри похожа на деда? Страшно и подумать…

— Из-за вас? — переспросил он, хлебнув вина. — Почему же?

— Я притягиваю несчастья. Разве вам дедушка не рассказывал? — Она кивнула на Мармадьюка.

— Ах, что за чушь! — воскликнул печатник. — Несчастья иногда со всеми случаются.

— Вот именно — иногда. А со мной они случаются постоянно. И с теми, кому не посчастливилось оказаться рядом. — Она взяла бокал вина и одним глотком едва его не осушила — Грейтхаус точно одобрил бы. — Взять хоть случай с проповедником на «Саре Эмбри».

— Ну, не начинай! — сказал, а точнее, взмолился Григсби. — Я уже и сам говорил, и остальные пассажиры подтвердили: то была случайность. Если кто и виноват, так это сам капитан.

— Неправда. Мыло уронила я. Если бы не это, проповедник не упал бы за борт.

— Ладно. — Мэтью был утомлен и подавлен, но ничто так не разгоняет кровь, как хороший спор. — Допустим, вас действительно преследует злой рок. Вы сеете вокруг несчастья, как волшебную пыльцу. Одного вашего присутствия оказалось достаточно, чтобы бык сошел с ума, — закроем глаза на кошек, собак и отражение, которое бык увидел в витрине. Безусловно, я не знаю подробностей остальных ваших злоключений, но, полагаю, вы склонны усматривать во всем злой рок по одной-единственной причине… — Он пожал плечами.

— Почему? — с вызовом спросила она, и Мэтью подумал, что зашел слишком далеко — на рыжий волосок дальше, чем следовало.

— Потому что совпадения и случайности, — ответил он, охотно глотая наживку, — это тоска зеленая. Порой даже обыденную жизнь взрывает хаос, какие-то непредвиденные и печальные обстоятельства, однако патетические слова о преследующем человека злом роке сразу возвышают его над толпой, перенося в мир… — Он вновь почувствовал, что ступил на зыбучие пески, под которыми намечается некая вулканическая активность, и тут же захлопнул рот.

— Давайте лучше выпьем, — предложил Григсби слегка заплетающимся языком.

— В мир чего? — последовал вопрос.

Мэтью посмотрел Берри прямо в глаза и выпалил все как на духу:

— В горний мир, где воздух разрежен и где обитают лишь те, кому для поддержания жизни необходима особая смесь жалости к себе и сверхъестественных сил — ведь и то и другое притягивает внимание окружающих, как магнит.

Берри не ответила. Неужто щеки ее зарделись — или это загар? Мэтью показалось, что в глазах цвета морской волны вспыхнул огонь — подобно тому как вспыхивали солнечные блики на шпаге Грейтхауса, когда тот пытался его уколоть. А ведь эта девица, пожалуй, получает удовольствие от такого рода перепалок…

— Спокойно, спокойно, — пробормотал Григсби в свой бокал.

— Могу вас заверить, сэр, — сказала Берри, мельком улыбнувшись и наконец продемонстрировав ту самую щербинку, — что я не склонна себя жалеть и никакими сверхъестественными способностями не обладаю. Я лишь рассказываю вам о выводах, которые сделала. Всю мою жизнь меня — и тех, кто оказывался рядом, — преследовали напасти. Сколько их было? Десять, двадцать, тридцать? Да и одной достаточно, поверьте. Пожары, аварии на дорогах, несчастные случаи, в результате которых люди ломали кости, чуть не тонули… хотя почему «чуть», проповедник вот утонул. И подобных событий в моей жизни не счесть. Сегодняшнее происшествие — не исключение, это наглядный пример действия моей «волшебной пыльцы», как вы метко выразились. И между прочим, этой волшебной пыльцы еще очень много в ваших волосах.

— Увы, сегодня у меня не было возможности помыться. Прошу прощения, если мой вид оскорбляет ваши чувства.

— Дети, — вмешался Григсби, — я, конечно, рад, что мы все так замечательно ладим, но давайте на секундочку вернемся на бренную землю! Мэтью, где ты сегодня будешь ночевать?

Хороший вопрос. Мэтью лишь пожал плечами, пытаясь скрыть свое отчаяние.

— Какой-нибудь ночлег да найду. Сниму комнату, по всей видимости. Или мистер Садбери разрешит мне провести одну ночь в подсобке…

— Близится час, когда на улицах никого не должно быть. Негоже тебе ходить по домам после восьми тридцати — если, конечно, не хочешь попасть за решетку. — Григсби допил вино и отодвинул бокал. — Слушай, Мэтью, у меня есть идея.

Послушать-то, конечно, можно, вот только идеи у тебя обычно сомнительные, подумал Мэтью. Берри, казалось, тоже направила все внимание на деда, пытавшегося сформулировать некую мысль.

— Я пригласил бы тебя в гости, но, боюсь, с Берил… то есть с Берри это не очень удобно… Зато у меня рядом с домом есть подсобка, голландский молочный погреб, помнишь?

Мэтью вспомнил кирпичный сарай, где печатник держал бумагу, краску и запасные части для печатного пресса. Раньше это помещение служило для хранения молока и прочих скоропортящихся продуктов. Что ж, приятно будет поспать в прохладе для разнообразия, но есть как минимум одна загвоздка…

— Разве там не земляной пол?

— Застелим его ковриком — и все дела, — ответил Григсби.

— Последние заказы, господа! Делайте последние заказы! — закричал мистер Садбери, звоня в колокольчик над барной стойкой. — Через десять минут закрываемся!

— Даже не знаю, — сказал Мэтью, стараясь не смотреть на Берри — хотя та не сводила с него глаз. — Там ведь ужасно мало места…

— А тебе надо много? Мы с Берри там немного приберем, расчистим местечко. У меня и койка есть. Сам же говоришь — это всего на одну ночь. Впрочем, я тебя не тороплю, живи, сколько пожелаешь.

Ага, подумал Мэтью, вот где собака зарыта! Хочешь держать меня поближе к Берри и потихоньку обрабатывать, чтобы я стал ее нянькой.

— Там и окон-то нет, — сказал он. — А я привык к виду.

— Да на что тебе смотреть в темноте? Соглашайся, Мэтью! Там сейчас склад, но место для койки непременно найдется, а то и для небольшого письменного столика, если он тебе нужен. Фонарь засветим — и выйдет уютный ночлег.

Мэтью хлебнул еще вина и задумался. Он так устал за день, что ему было совершенно все равно, где спать, — лишь бы не в грязи.

— Мышей нет? — уточнил он.

— Нет, конечно! Чисто и безопасно — не дом, а крепость! На двери замок, ключ у меня в столе.

Мэтью кивнул и покосился на Берри:

— А вы что думаете на этот счет?

— Я не против. Поступайте, как сочтете нужным. Если не боитесь моей волшебной пыльцы, конечно.

— Она у вас когда-нибудь заканчивается?

— Судя по всему, нет.

— Я не верю в злой рок.

— Простите, сэр, — сладко запричитала она, — но в удачу-то вы верите! Если кто-то рождается под счастливой звездой, то почему другому не родиться под черной тучей?

— Я думаю, черную тучу вы себе просто выдумали, — ответил Мэтью. Глаза Берри вновь предостерегающе сверкнули, однако молчать он не мог: — Впрочем, готов допустить, что вы не внимания людей ищете, а наоборот… Пытаетесь под этой тучей спрятаться.

— Спрятаться? — Берри едва заметно скривила губы. — От чего же я, по-вашему, прячусь?

— Позвольте, нам сейчас не о черных тучах надо думать! — вмешался Григсби, чему Мэтью был даже рад, так как у него пропало всякое желание продолжать словесный поединок с этой девицей. — Лучше подумай, где тебе провести черную ночь, дорогой Мэтью. Что ты там говорил?

— Ничего.

Если Берри и впрямь родилась под черной тучей, то лило из этой тучи почему-то на всех вокруг. Допивая третий бокал вина, Мэтью с тоской осознал, что в голове у него еще недостаточно пусто.

— Ладно, Берри, нам пора. Идем, внучка, — сказал Григсби. Они встали из-за стола, и Берри тотчас, не попрощавшись и даже не оглянувшись, вышла на улицу. — Ты уж не обессудь, Мэтью. Она немного не в своей тарелке. Бедняжке столько пришлось пережить на корабле — я ее не виню.

— Если относительно ее неудачливости еще могут быть какие-то сомнения, то относительно дурных манер — нет.

— По-моему, она искренне убеждена, что навлекла на корабль беду. Одним своим присутствием, судя по всему. Не переживай, очень скоро она к тебе потеплеет.

Мэтью насупился:

— А какое мне дело, потеплеет она ко мне или нет?

— Да нет, это я так… Хотел подбодрить по-дружески. Слушай, мое приглашение в силе. Может, все-таки заночуешь у нас?

— Я пока не решил, но спасибо.

— Если надумаешь, я оставлю для тебя фонарь у двери, а ключ повешу на дверную ручку. Хорошо?

Мэтью хотел пожать плечами — упрямство Берри явно было заразно, — но вместо этого вздохнул и ответил:

— Хорошо. Пожалуй, я сперва пропущу еще стаканчик.

— Не забывай про указ, возвращайся вовремя! — предостерег его Григсби и с этими словами покинул «Галоп».

Мэтью попросил у Садбери еще полбокала вина и выпил его, пока решал шахматную задачу за одним из столиков. Ровно в восемь Садбери сообщил, что трактир закрывается, и Мэтью, взяв мешок со своими пыльными пожитками, поблагодарил его за доброту и оставил ему шиллинг из своей оловянной кружки с пожертвованиями. Из трактира он вышел последним и потому услышал, как за его спиной лязгнул засов.

Вечер был теплый и приятный. Мэтью повернул направо, на Краун-стрит, а затем на углу вышел на Смит-стрит, намереваясь сделать круг и подняться по набережной к дому Григсби. Хотелось подышать воздухом и обдумать все хорошенько. От выпитого вина голова слегка шла кругом, но в целом он чувствовал себя неплохо. На улицах уже горели фонари, в небе светили звезды, а где-то далеко на востоке, над Атлантикой, бушевала гроза и мерцали молнии. Мэтью иногда попадались спешившие домой прохожие, однако сам он шел неторопливо и думал вовсе не о Бруте и рухнувшей гончарной мастерской, а о таинственной даме из сумасшедшего дома.

Пожалуй, ему действительно надо съездить Филадельфию. Но в самом деле, как ему быть, если Примм наотрез откажется предоставлять информацию о Королеве Бедлама? Останавливать прохожих на улицах и каждому описывать внешность вышеупомянутой дамы? Грейтхаус прав, это невозможно. Что же тогда делать?

А эта девица нахальная… Злой рок и черные тучи. Какой бред!

Однако вернемся к поставленной задаче. Необходимо каким-то образом установить личность пациентки. И тут, сдается, Мэтью действительно переоценил свои возможности. Вспомнились сказанные в сердцах слова Грейтхауса: «Ты же у нас главный следователь!» Интересно, что это значит? Мэтью предстоит ехать в Филадельфию одному, — стало быть, бюро поручило ему первое полноценное дело? Неплохо для начала, верно?

А девица все-таки на редкость невоспитанная. Однако в глазах ее Мэтью заметил что-то еще — помимо гнева. «Пытаетесь под этой тучей спрятаться»… Быть может, он и сам не понял, насколько был прав?

На углу Уолл-стрит Мэтью остановился взглянуть на часы. Почти четверть девятого. Время еще есть: до дома Григсби всего пару кварталов на север по набережной. Он завел часы и пошел дальше, думая то о безумной старушке, то о девице, способной кого угодно довести до безумия.

Вновь над морем полыхнула молния. Справа темнели силуэты кораблей с взмывающими высоко в небо мачтами. То по очереди, то все вместе в нос ударяли запахи смолы, дерева и речной воды. Мэтью был где-то посередине между Кинг-стрит и Уолл-стрит — обдумывал, что ему понадобится для шестидневной поездки в Филадельфию (три дня туда и три дня обратно), — когда за его спиной что-то хрустнуло.

Будто гравий под чьими-то ногами или, быть может, устричная рако…

В тот же миг, когда волосы у него на затылке встали дыбом и он почти развернулся, чья-то сильная рука стиснула ему горло, без труда оторвала его от земли и с силой припечатала к кирпичной стене ближайшей лавки. Мэтью от неожиданности выронил мешок; он не мог ни продохнуть, ни крикнуть. Руки и ноги беспомощно месили воздух, тело билось о стену, не в силах вырваться из крепкой хватки, и вдруг чей-то голос, слегка приглушенный слоем ткани, прошептал ему прямо на ухо:

— Не дергайся и не шуми. Слушай.

Мэтью был не в настроении слушать. Он пытался сделать хотя бы один вдох и позвать на помощь, но рука крепко стискивала ему глотку. В висках уже пульсировала кровь, перед глазами все поплыло.

— Вот, держи. — В правую руку Мэтью что-то вложили. Он машинально сжал пальцы, а потом разжал — и выронил предмет. — Нужная страница помечена. Заострите на ней внимание.

Мэтью почти лишился чувств. Еще чуть-чуть — и голова взорвется.

Приглушенный голос прошептал:

— Эбен Осли…

Вдруг из-за угла возник чей-то фонарь, и давление на шею Мэтью тут же ослабло. Он осел на землю — перед глазами рассыпались снопы красных искр и вертелись голубые вертушки — и услышал быстро удаляющиеся шаги. Вскоре они стихли. Сквозь туман в голове Мэтью подумал, что беглец нырнул в щель между домами дальше по улице.

Фокус Масочника, осенило его.

Видимо, при этом он издал какой-то громкий звук — хмыкнул по-звериному или со свистом втянул воздух, — потому что свет фонаря внезапно упал на него. Мэтью заморгал, как идиот, и принялся растирать руками горло.

— Ух ты, какие люди! — сказал человек с фонарем — у него был гнусный голос мелкого хулигана. — Секретаришка на дороге валяется!

Черная дубинка легла на плечо Мэтью. Говорить он еще не мог и только жадно разевал рот, пытаясь дышать.

Диппен Нэк наклонился и потянул носом воздух:

— У-у, да мы совсем пьяные! А ведь уже почти половина девятого. Какие я делаю выводы?

— Помоги, — кое-как выдавил Мэтью. Глаза у него слезились, он изо всех сил пытался встать на ноги, но те не слушались. — Помоги встать!

— Сейчас помогу. Прямо до тюрьмы доведу, ага, под белы рученьки. А я думал, ты у нас законопослушный гражданин, Корбетт. Что же скажет старик Пауэрс, когда узнает?

Дубинка постучала Мэтью по плечу, и он понял, что следующая его попытка встать на ноги просто обязана завершиться успехом. Опершись рукой о землю, он нащупал предмет, который ему всучил нападавший, — что-то прямоугольное, завернутое в коричневую бумагу и запечатанное белым сургучом. Он подставил сверток под свет фонаря и увидел чернильную подпись печатными буквами: «Корбетту».

— Ну, живо! Вставай! Мало того что напился вусмерть, так еще и указ нашего лорда-хренорда нарушаешь. — И вновь дубинка опустилась на его плечо, на сей раз уже сильнее. Боль прострелила Мэтью правую руку. — Еще пять секунд — и потащу тебя за волосы!

Мэтью поднялся. Перед глазами все бешено вертелось, но он опустил голову, продышался — и мир наконец замер. В правой руке у него был завернутый в бумагу предмет, а левой он принялся искать в карманах часы.

— Я тебя задерживаю, если ты до сих пор не понял. Пшел! — скомандовал Нэк.

Мэтью откинул крышку часов и поднял их к свету:

— Еще только двадцать минут девятого.

— Я, может, такие роскошные часы не могу себе позволить — и бог его знает, откуда они у тебя, — но учить меня уму-разуму не надо, понял? Ты пьян в дым, а до кутузки пешочком минут десять-двенадцать будет. Уж я-то знаю, что говорю!

— Я не пьян. На меня напали.

— Ишь ты! И кто ж на тебя напал? — Нэк презрительно фыркнул. — Масочник, небось?

— Может быть, и он, я не знаю.

Нэк сунул фонарь ему под нос:

— А чего ты живой до сих пор?

Ответа на этот вопрос у Мэтью не было.

— Пшел! — повторил команду Нэк и ткнул кончиком дубинки ему в шею.

Мэтью не сдвинулся с места ни на дюйм.

— В кутузку я не пойду, — сказал он. — Пойду домой, потому что указа пока не нарушил. — И пусть домом ему теперь служит молочный погреб без окон, утром Мэтью проснется свободным человеком, — он так решил.

— Задумал сопротивляться констеблю, что ли?

— Я уже рассказал, что задумал, и настоятельно рекомендую тебе вернуться к своим прямым обязанностям.

— Да ты что?

— Давай просто забудем про этот инцидент, ладно? И спасибо за помощь.

Нэк криво усмехнулся:

— Пожалуй, спесь я с тебя собью…

Он замахнулся дубинкой, и Мэтью понял, что в следующий миг ему вышибут мозги.

Впрочем, если Нэк думал, что его противник пьян и не способен защищаться, то его ждал весьма неприятный сюрприз. Мэтью перенес сверток в левую руку, а правую сжал в кулак и как следует двинул им в зубы грубияну-констеблю. Звук был такой, будто жирную треску огрели веслом. Нэк попятился, вытаращил глаза и ударил дубинкой пустой воздух в том месте, где только что был Мэтью.

Секунды три констебль пытался понять, что происходит. Затем его лицо приняло звериный оскал — как у разъяренной ондатры, пожалуй, — и он вновь замахнулся дубинкой. Мэтью крепко стоял на ногах. На первом уроке фехтования Хадсон Грейтхаус объяснил ему как нельзя доходчивей: в поединке необходимо сразу перехватить инициативу у противника. Мэтью рассудил, что это относится и к кулачным боям. Он шагнул влево, принял удар на левое предплечье, а правым кулаком ударил констебля в нос. Раздался влажный хруст. Нэк отпрянул и едва не шлепнулся на пятую точку. Он кашлянул, фыркнул — кровь брызнула из обеих его ноздрей, — а затем прикрыл рукой ушибленное рыло. Слезы застили ему глаза.

Мэтью вскинул кулак, готовый к новому удару, и показал его Нэку:

— Изволите еще, сэр?

Нэк что-то промямлил в ответ. Мэтью ждал нападения — третьего по счету за сегодня, — однако констебль опустил голову, крутанулся и стремительно пошел прочь, унося с собой фонарь. Он повернул налево по Кинг-стрит, и вокруг воцарилась полная темнота.

«Скатертью дорога!» — едва не заорал Мэтью ему в спину, однако в темноте храбрости у него поубавилось. Побежал Нэк за подмогой или нет, Мэтью не знал, да и в целом ему это было безразлично. Он подобрал с земли мешок, с опаской оглянулся — не подкрадывается ли кто сзади, чтобы вновь стиснуть железной рукой его многострадальное горло, — и торопливо зашагал в сторону дома Григсби.

Никогда в жизни Мэтью еще не радовался так свету, пусть то был всего лишь жестяной фонарь, стоявший на земле у входа в погреб. На дверной ручке, как и было обещано, висел на шнурке ключ. Мэтью открыл дверь, осветил ведущие вниз три ступеньки, спустился и обнаружил себя в каморке вдвое меньше его мансарды. Утоптанная земля на полу была цвета корицы, оштукатуренные стены — приятного глазу кремового оттенка. Григсби поставил ему койку, весьма неудобную на вид, и бросил сверху оленью шкуру. Что ж, всяко лучше, чем спать прямо на земле. Или нет?.. Мэтью с благодарностью отметил небольшой круглый столик, на котором разместились таз с водой, спички и трутница. На полу у койки стоял ночной горшок, а вокруг громоздились дощатые ящики, ведра, части печатного пресса, лопата, топор и прочие неизвестные предметы и орудия, завернутые в рогожу. Поскольку пол находился ниже уровня земли, а под потолком имелись отдушины, в погребе стояла приятная прохлада. Что ж, разок здесь переночевать вполне можно, решил Мэтью. Единственная загвоздка — изнутри нет засова, то есть запереться нельзя. Придется что-то придумать.

Тут взгляд Мэтью наконец упал на предмет, который ему столь грубо всучили на улице. Он вскрыл печать, развернул бумагу и обнаружил небольшой черный блокнот с орнаментом из золотых листьев на обложке. Сердце Мэтью взбрыкнуло так, что сам Брут позавидовал бы. Никогда прежде он не видел золотой орнамент так близко — тончайшая работа!

Пропавший блокнот Эбена Осли. Вот он, в руках Мэтью. Но кто ему его дал?

Сам Масочник?

Мэтью сел на койку, пододвинул к себе столик и поставил на него фонарь, открыв крышку, чтобы стало посветлее. «Вот, держи», — шепнул ему в темноте приглушенный голос.

Поразительно, просто невероятно, думал Мэтью. Однако это правда. Неизвестно почему, Масочник забрал блокнот у убитого Осли, а затем — тоже неизвестно зачем — отдал его Мэтью, едва при этом его не задушив. Ладно хоть не зарезал. Чем же он руководствовался?

«Нужная страница помечена. Заострите на ней свое внимание».

Мэтью увидел, что у одной страницы в последней трети блокнота загнут уголок. Он открыл нужный разворот и обратил внимание на длинное коричневое пятно на верхнем обрезе, которое, судя по всему, склеило несколько страниц, и их пришлось разделять ножом. Мэтью поднес загнутую страничку к свету и увидел какой-то непонятный список, убористо нацарапанный свинцовым карандашом.

За этой страницей шло несколько пустых. Мэтью вернулся к первой и стал просматривать свидетельства спутанного мышления Эбена Осли. Оказалось, директор приюта в самом деле испытывал к ведению записей не менее болезненную страсть, чем к азартным играм, ибо в блокнот он заносил все подряд: суммы, уплаченные за питание подопечных и полученные от всевозможных благотворителей и церквей, заметки о погоде, перечни — ну разумеется! — проигрышей и выигрышей за игорными столами, наблюдения о стиле и приемах других игроков и, да-да, что и сколько было съедено за обедом и ужином и как это отразилось на пищеварении и опорожнении кишечника. Словом, блокнот представлял собой эдакую помесь гроссбуха и личного дневника. Несколько раз Мэтью попадалось собственное имя — в заметках вроде «гаденыш Корбетт опять устроил за мной слежку, будь он неладен» или «опять этот поганец, надо что-то делать». Темные разводы на страницах могли, конечно, оказаться следами крови, но, скорее всего, были пятнами от вина, что вечерами рекою лилось в трактирах.

Мэтью вновь открыл отмеченную страничку и прочел несколько имен и чисел.

Масочник сказал, что Эбен Осли…

— Что? — тихо спросил Мэтью у пламени свечи.

И хотя ему очень хотелось прочитать блокнот от начала до конца, усталость давала о себе знать. Совершенно неясно, зачем Масочник отдал ему заметки Эбена Осли, да еще страничку пометил. И почему не перерезал ему горло? Разве Масочником движет не жажда крови?

Да, он убийца, безусловно. Однако убивает он не просто так, а преследуя определенную цель. И убивать Мэтью ему пока не с руки. Зачем-то Масочнику понадобилось, чтобы он разобрался в этих каракулях.

Господи, осенило Мэтью, Масочнику нужна моя помощь!

Но какая?!

Думать больше не получалось. Он закрыл блокнот и положил его на столик. Затем встал и поставил фонарь на первую ступеньку лестницы: если ночью дверь откроется, фонарь упадет и загремит. Ничего лучше Мэтью с ходу придумать не смог. Свечу он решил не гасить — пусть догорит сама.

Разувшись, он лег на оленью шкуру и почти сразу заснул. Однако перед тем, как окончательно забыться сном, Мэтью увидел не мрачного Масочника, не молчаливую Королеву Бедлама и не преподобного Уэйда, плачущего в ночи; он увидел лицо Берри Григсби, веснушчатое и золотистое в свете лампы, буравящий ее взор и услышал голос, вопрошающий с вызовом: «От чего же я прячусь?»

Мэтью ждало недоброе утро: продрав глаза, он несколько мгновений не мог взять в толк, приключились все вчерашние события с ним по-настоящему или то был лишь скверный сон. Вот почему, обнаружив под собой оленью шкуру, на столике блокнот Эбена Осли, в теле боль после встречи с Масочником, в голове — воспоминания о крушении гончарной мастерской, а вокруг — мглистый свет, проникающий в погреб сквозь отдушины для воздуха, — Мэтью вновь смежил веки и какое-то время лежал недвижно, набираясь сил для новой встречи с жизнью.

Ах, как болела спина! Он поднялся, недоумевая, как индейцы могут спать на таком ложе. Первым делом надо высечь огонь и засветить лампу. Свеча сгорела почти до основания, однако крошечный огарок в лампе все же был. Фитиль немного пошипел и неохотно занялся. Состояние у Мэтью было примерно такое же, как у этого фитиля. В тусклом свете он взял в руки блокнот Эбена Осли — неужели настоящий? Открыв страницу с загнутым уголком, он поднес ее к свету и еще раз изучил нацарапанные свинцовым карандашом имена и числа.

Чьи же это имена? Сирот? «Ту»[2] подле имени «Джейкоб» означало, что фамилия его неизвестна, как у Джона Файва. Числа совершенно ни о чем не говорили Мэтью. Кроме того, помимо имен и чисел рядом с именами стояли отметки — «Брак», «Капелл» — и, по всей видимости, даты. Девятое мая, двадцатое и двадцать восьмое июня. Рядом с последней записью — никаких отметок и дат. Мэтью посмотрел на слово «Брак».

Что бы это значило?

Затем его внимание привлекло слово «Капелл». В приюте действительно имелась капелла — вернее сказать, небольшая молельня с парой скамеек. Во времена Мэтью священники порой навещали приютских детей, дабы наставить их на путь истинный, а в остальные дни это была просто пустая стылая комната.

Слово почему-то встревожило Мэтью. Уж не об очередных ли «воспитательных мерах» Осли идет речь? Неужели он теперь творил свои злодеяния и в капелле?

Но тогда при чем тут «откз»? Почему эти люди получили отказ? От кого? И почему рядом с последним именем нет никаких пометок?

Мэтью рассудил, что для начала хорошо бы установить временны́е рамки — сколько уходило у Осли на то, чтобы исписать блокнот целиком? Вероятно, заканчивая один, он сразу брался за следующий. Этот блокнот может быть как пятым, так и пятнадцатым по счету… Если судить по датам на этой странице, последний томик с описанием великих подвигов Осли был начат примерно на второй неделе мая.

Фитиль опять начал плеваться. Мэтью понял, что пора возвращаться в мир — да и желудок его настоятельно требовал завтрака. Взглянув на часы, Мэтью пришел в ужас: уже почти восемь утра! Видно, вчера он утомился куда сильнее, чем думал, ведь обычно подъем у него в шесть. Он кое-как умылся холодной водой из таза — ни мыла, ни полотенца в погребе не оказалось — и решил сразу после завтрака посетить цирюльника, чтобы побриться и смыть с себя пыль дорог и прах разрушения.

Мэтью достал из мешка чистую — относительно чистую — голубую сорочку и пару свежих чулок. Запасные его бриджи оказались такими же грязными, как и те, в которых он спал, потому менять их не имело смысла. Он спрятал блокнот в мешок под бриджи, а сам мешок убрал под койку, после чего вышел на улицу. Утреннее солнце поначалу едва не ослепило его; видно, в молочном погребе было совсем темно (впрочем, неудивительно, учитывая его предназначение). Мэтью закрыл за собой дверь, запер ее на ключ и постучался в дом Мармадьюка Григсби.

Тот открыл почти сразу и пригласил его в дом. Мэтью сел за стол в кухне, а печатник отрезал ему соленого бекона и разбил два яйца в сковородку, стоявшую на небольшом огне в очаге. Крепкий черный чай быстро смахнул остатки паутины с разума и мыслей Мэтью.

Он позавтракал восхитительно вкусной яичницей, выпил кружку яблочного сидра и лишь тогда спросил:

— Как я понимаю, Берил сегодня решила поспать подольше?

— Поспать подольше, как же! Эта девица вообще не спит. Она проснулась еще затемно и сразу убежала.

— Да вы что? Куда в такую рань?

— На Куин-стрит. Хочет «поймать утренний свет», как она выразилась.

Мэтью так и замер с недожеванным куском бекона во рту:

— А зачем ей ловить свет?

— Такое у нее увлечение, — ответил Григсби, наливая себе чаю из чайника. — Я тебе не рассказывал? Что она мечтает рисовать? Вернее, уже рисует, но мечтает на этом еще и зарабатывать. — Григсби сел напротив Мэтью. — Ну, как тебе завтрак?

— Очень вкусно, спасибо. И благодарю вас за гостеприимство. — Мэтью наконец дожевал бекон. — Вы вроде говорили, что она хочет быть учителем, а не художником.

— Да, таков план. На следующей неделе она идет беседовать с директором Брауном. Но ей всегда нравилось рисовать, с самого раннего детства. Помню, однажды ее крепко выпороли за то, что она размалевала красками домашнюю собачку.

— Почему-то я не удивлен.

Григсби улыбнулся его тону, а потом нахмурился и спросил:

— Ты разве не должен быть на работе? Понимаю, день вчера был тяжелый, но судью Пауэрса стоило хотя бы предупредить…

— Я у него больше не работаю, — ответил Мэтью и тотчас об этом пожалел, потому что печатник сразу насторожился.

— Что случилось? — Он подался вперед. — Пауэрса уволили?

— Нет. Так и быть, расскажу вам по секрету: судья скоро покинет Нью-Йорк. Ему предложили работу получше, в Каролине. Будет трудиться вместе со своим братом на табачной плантации лорда Кента. — По тому, как вспыхнули глаза Григсби за стеклами очков, Мэтью понял: на свет рождается новая заметка для «Уховертки». — Послушайте, Марми, это не для печати. Я серьезно. — (Если номер «Уховертки» попал в Уэстервикский сумасшедший дом, то и в руки профессора Фелла может попасть.) — Вы должны твердо себе уяснить: эта информация строго конфиденциальна.

— Почему же? — Григсби сверлил Мэтью внимательным взглядом. При этом он потянулся к миске с нечищенными лесными орехами и взял оттуда один.

— Просто конфиденциальна — и все. Прошу вас воздержаться от публикаций на эту тему.

— Воздержаться, хм. — Григсби поморщился. — Сильное словцо — особенно для человека моей профессии, не находите? — Рука с орехом взлетела вверх, ко лбу, и тут же грянул пистолетный выстрел: скорлупа разлетелась на куски, при этом лоб Григсби совершенно не пострадал. — Войди в мое положение: Масочник притих и никого не убивает, а мне где-то нужно брать новости. — Он перестал жевать орех, громко хлебнул чаю и бросил на Мэтью многозначительный взгляд поверх чашки. — Что ты думаешь о Берри? Только честно.

— Ничего не думаю.

— Не верю. — Григсби достал из миски второй орех. — Она тебя вчера против шерсти погладила, а?

Мэтью пожал плечами.

— Да-да, и не отрицай. Она это умеет. Говорит все, что в голову взбредет. И этот вздор про злой рок… Уж не знаю, верит она в это или нет, но, сдается мне, ты прав.

Хрусть! — и орех раскололся.

— Насчет чего?

Мэтью принялся сосредоточенно доедать яйца. Господи, как Григсби это делает? И ведь ни единой отметины на лбу не остается! Череп у него не иначе как из чугуна сделан, а покрыт, видимо, дубленой кожей.

— Насчет того, что она нарочно создает у себя над головой эту черную тучу, чтобы под ней прятаться. Видишь ли, Берри весьма своевольна и ни с кем не хочет делить свою свободу. Тем более — с мужем. Она ведь собиралась замуж за того несчастного, который пошел красными пятнами. Кроме того, она боится душевных страданий. По-моему, это вполне веская причина, чтобы прятаться от мира, не находишь?

— Пожалуй, — кивнул Мэтью.

— А у тебя, — жуя орех, сказал Григсби, — есть одна пренеприятнейшая особенность. Ты делаешь вид, будто ничего вокруг себя не замечаешь, — а в действительности ничто от тебя не укроется. Знал бы ты, как это раздражает!

— Правда? Что ж, прошу прощения.

— В общем, я тоже не хочу Берри зла, — продолжал Григсби. — Ты меня понимаешь. Берри близко не кокетка, и плевать она хотела на моду, французские прически, новые танцы — словом, на все, что нынче занимает умы ее сверстниц.

— Незамужних, по крайней мере, — заметил Мэтью.

— Да, кстати, это меня тоже беспокоит. — Третий орех постигла участь предыдущих: его достали из миски, разбили об лоб и съели. — Молодым людям Нью-Йорка доверять нельзя. Что эти непотребники субботними вечерами вытворяют с девицами — волосы дыбом! У меня таких историй в изобилии…

— Полагаю, вас держит в курсе вдова Шервин?

— Да, и не она одна. Эти юноши подобны ненасытным волкам: сожрут невинную душу и не подавятся! Здесь, наверное, что-то в воде.

— Слова любящего деда. — Мэтью поднял чашку, словно бокал вина.

Григсби откинулся на спинку стула, сдвинул очки на лоб и потер переносицу.

— Ох и дела… — сказал он. — Знаешь, Мэтью, когда я смотрю на Берри… невольно возвращаюсь в прошлое. Она так напоминает мне Дебору! Рыжие волосы, свежее лицо — восхитительная юность! Поверишь ли, в молодости я был даже хорош собой и девушкам нравился. Помогало и то, что отцовская печатня процветала и мы жили в прекрасном доме. Однако я в самом деле не был таким страхолюдиной, как теперь, Мэтью. Истинно говорят, что у мужчины уши, нос и ноги растут всю жизнь. Со мной так и было. Увы и ах, остальные части тела имеют свойство уменьшаться… Да не смотри ты на меня так!

— Я и не смотрю, — буркнул Мэтью.

— В общем, дело такое. — Григсби вернул очки на место, поморгал и уставился на своего гостя. — Хочу, чтобы ты поселился у меня в подсобке и присматривал за Берри. Надо уберечь ее от греха и от юных змиев, про которых я тебе рассказал. Ты ведь знаешь этих сластолюбцев с Голден-Хилла, что всю ночь шляются по кабакам, а засыпают на подушках Полли Блоссом!

— Знаю, — кивнул Мэтью, хотя слышал про это впервые.

— Мне за ней не угнаться. Да она и не позволит мне всюду за нею ходить. Вот я и подумал, не мог бы ты познакомить ее с местной молодежью?.. Проложить ей путь, так сказать.

Мэтью не спешил с ответом, пытаясь для начала осмыслить слова «хочу, чтобы ты поселился у меня в подсобке».

— Если вы еще не заметили, — наконец произнес он, — меня едва ли можно назвать светским львом. И как-то я не слыхал, чтобы секретарям были рады в «Баловнях», «Кавалерах» и «Молодых ньюйоркцах». — Мэтью перечислил названия клубов, где весь год устраивались танцы и пирушки. — Я не большой любитель шумных компаний и так называемых «увеселительных мероприятий».

— Да, знаю. Ты надежный и добропорядочный юноша, потому я и хочу, чтобы Берри брала с тебя пример.

— То есть хотите сделать меня ее наставником.

— Хм, вам обоим есть чему поучиться друг у друга. — Григсби подвигал лохматыми бровями. — Ей стоит быть ответственнее, а тебе не помешает иногда проводить время более… весело.

— Предлагаете мне переехать в вашу подсобку?! — Мэтью решил обратиться к вопросам более прозаическим. — Это не подсобка, а темница!

— Прохладный и уютный летний дом. Смотри на это так.

— В летних домах обычно есть пол и хотя бы одно окно. А в вашем погребе даже дверь не запирается! Меня могут зарезать во сне.

— Ну, засов приладить всегда можно. — Григсби, видно, принял молчание Мэтью за согласие. — Живи у нас совершенно бесплатно и сколько пожелаешь! Столоваться тоже можешь здесь, если угодно. А за помощь с прессом я даже платить готов — по паре шиллингов номер.

— У меня уже есть работа. Надеюсь, она станет моим призванием.

Григсби весь превратился в слух.

— Помните то объявление, которое я просил вас разместить в газете? Бюро «Герральд»? Вот у них я теперь и работаю.

— Очень рад, но чем они занимаются?

Следующие несколько минут Мэтью рассказывал печатнику о Кэтрин Герральд и целях бюро.

— Она видит во мне задатки, а мне не терпится начать. Как я понял, миссис Герральд с помощником — мистером Грейтхаусом — в ближайшее время снимут помещение под контору.

— Решение проблем, говоришь? — Григсби пожал плечами. — Что ж, затея неплохая. Особенно если за вашими услугами будут обращаться городские власти. Вряд ли Байнс и Лиллехорн такому обрадуются, но чем черт не шутит. — Он метнул в сторону Мэтью подозрительный взгляд. — Ага! Ты ищешь Масочника, верно? Город уже вас нанял?

— Нет. Масочника я в самом деле ищу, но поручение дала мне миссис Деверик. Она обратилась не в бюро, а ко мне лично. На днях я написал ей письмо с рядом вопросов и в настоящий момент жду ответа. Да и в бюро без дела не сижу. — О Королеве Бедлама Мэтью вновь умолчал, равно как и о профессоре Фелле. — Словом, у меня есть будущее. — Он тут же поправился: — Работа, я хотел сказать.

— Никогда не сомневался, что у тебя есть будущее. — Григсби допил чай и продолжил: — Так или иначе, я по-прежнему надеюсь, что ты переедешь в нашу подсобку и присмотришь… вернее, составишь Берри компанию. Если нужно что-то сделать в подсобке, не стесняйся, говори: я на все готов, чтобы там стало уютнее. У меня отложено немного денег на ремонт.

— Благодарю за щедрое предложение, но я поищу другое жилье. Конечно, я по-прежнему готов помогать вам с набором, если время позволит.

— Спасибо, ты очень добр, очень добр. — Григсби опустил глаза на коричневое пятно — след от сучка — на столе. — Знаешь, Мэтью, мне будет весьма непросто воздержаться от публикации о переезде судьи Пауэрса, если… тебя не будет рядом, так сказать.

Мэтью разинул рот:

— Ушам не верю. Как вы могли опуститься до такого…

— До чего?

— Сами знаете! Марми, я не могу нянчиться с вашей внучкой! Да она и сама не обрадуется, если узнает про ваш план, — еще, пожалуй, и сковородкой вас огреет по голове за такие идеи! — Только этой голове сковородки нипочем, подумал про себя Мэтью.

— Тогда ей лучше не знать — пожалей мой бедный череп!

— Поймите, она должна сама прокладывать себе дорогу. Ей не нужна моя помощь! И мне кажется, она вполне может за себя постоять, причем без всякого злого рока.

— Вероятно, ты прав. Но я не прошу тебя с ней нянчиться и следить за каждым ее движением. Я лишь прошу немного познакомить ее с городом, с людьми. Пусть она спокойно тут освоится. Своди ее куда-нибудь поужинать разок-другой. Пожалуйста, не отказывай мне сразу, поговори сперва с ней, хорошо? Попытайтесь узнать друг друга получше. Мне так грустно, что вы разругались, не успев познакомиться… — Григсби увидел мрачное выражение лица Мэтью. — Ты мне по душе, Мэтью. Больше, чем все остальные. После внучки, конечно. Умоляю, просто поболтай с ней, хорошо? Можешь ты это сделать для старого пустоголового деда?

— Пустоголовый вы, как же, — хмыкнул Мэтью.

Сделав глубокий вдох, он решил, что вреда не будет, если он немного побеседует с непутевой девицей перед уходом. Григсби не станет печатать заметку об отъезде Пауэрса, он просто блефует. Или?.. Мэтью отодвинул стул и встал.

— Куда, говорите, она пошла? — угрюмо спросил он.

— Вверх по Куин-стрит. Ловить…

— …Утренний свет, да, помню. — Мэтью шагнул к выходу, но на пороге обернулся. — Марми, если она оттяпает мне голову, я решительно отказываюсь иметь с ней всякое дело. Хорошо?

Печатник лишь смерил его взглядом поверх очков:

— А я, стало быть, пойду закажу слесарю засов на твою дверь.

Мэтью поторопился выйти, пока не наговорил печатнику непечатных слов. На улице ему пришло в голову, что, раз уж он идет на прогулку, можно заодно снести вдове грязную одежду, поэтому он наведался в погреб — неужто каморка стала еще теснее, чем была вчера? — и достал из-под койки мешок. А вот что делать с блокнотом? Оставлять его здесь боязно — тем более если сегодня придет слесарь, — однако и таскать его с собой по городу глупо. Мэтью решил подыскать для блокнота тайник. Приподняв край одного из чехлов, он обнаружил под ним — подумать только! — изрядно продырявленную мишень для стрельбы из лука, сделанную из набитого соломой мешка. Мэтью немного увеличил одну дыру и засунул туда блокнот, а потом снова накрыл мишень чехлом. Тут он приметил в углу, рядом с лопатой и топором, еще один любопытный предмет — шпагу с рукоятью из слоновой кости, без ножен. Клинок был покрыт ржавчиной. Откуда здесь взялись мишень и шпага? Времени гадать у Мэтью не было: он подобрал с пола мешок, вышел на улицу и запер за собой дверь.

Одолев больше мили вдоль набережной, он наконец завидел впереди Берри Григсби. Та шла по Куин-стрит мимо шума и суеты верфей, пока не наткнулась на подходящий тихий пирс в тени деревьев. Река здесь текла мимо огромных валунов размером с дом, расставленных не иначе как рукою Господа. Берри сидела на пирсе футах в пятидесяти от берега, в соломенной шляпке и со стопкой бумаги для эскизов на коленях. На ней было причудливое платье, сшитое будто из дюжины маскарадных костюмов персикового, лавандового, светло-голубого и лимонно-желтого цветов. Мэтью почудилось, что он обращается не к девушке, а к корзинке с фруктами.

Он закусил губу и крикнул:

— Здравствуйте!

Берри обернулась, помахала и вернулась к своему наброску. Судя по всему, ее внимание привлекли холмистые зеленые пастбища на другом берегу, близ Брюкелена. Чайки парили над водой, следуя за белыми парусами небольшого пакетбота, уходящего на юг.

— Можно подойти? — спросил Мэтью.

— Как вам угодно, — не отрываясь от работы, отвечала девушка.

Он подумал, что дело это безнадежное, но все же вышел на пирс и тут же, не успев сделать и трех шагов, понял: Берри выбрала причал, которым пользовались, должно быть, еще первые торговцы пушниной, прибывшие в Нью-Амстердам охотиться на бобров. Носы давно канувших в забвение кораблей оставили множество вмятин на этом сооружении, щели зияли между побитыми непогодой досками… Один неверный шаг — изъеденная червями доска под ногой проломится, и Мэтью можно больше не волноваться ни о стирке, ни о ванне.

Тут он почувствовал на себе взгляд девушки и понял, что придется идти до конца. Кроме того, Берри ведь не провалилась, так? Но черт подери, почему она выбрала именно этот древний разбитый пирс, мало, что ли, на набережной других подходящих мест?

Мэтью двинулся вперед, вздрагивая от каждого треска и стона под ногами. Тут впереди показалась дыра размером с наковальню — внизу темнела вода, и от этого зрелища Мэтью едва не развернулся. Однако половина пути уже пройдена, а на конце пирса сидит, скрестив ноги по-турецки, и внимательно наблюдает за его продвижением Берри Григсби… Нет, одолеть этот пирс — дело чести. Или отваги. Мэтью кое-как обогнул пролом в настиле и несмело двинулся дальше, обдумывая каждый шаг.

Когда он наконец добрался до Берри, из его груди, по-видимому, вырвался вздох облегчения: девушка тут же бросила на него взгляд из-под полей соломенной шляпки, а на губах ее, кажется, мелькнула ехидная улыбочка.

— Прекрасное утро для прогулки, да, мистер Корбетт?

— Да уж, прогулка выдалась бодрящая.

Мэтью ощутил некоторую сырость под мышками. Берри тем временем продолжала рисовать: у нее получался весьма славный пейзаж с холмами и пастбищами. Рядом на пирсе стояла коробочка с карандашами всевозможных цветов и оттенков.

— Пока не поймала, — сказала Берри.

— Не поймали чего?

— Атмосферу этого места. Энергию.

— Энергию?

— Силы природы. Вот, смотрите, это законченная работа.

Она приподняла верхний лист. Под ним обнаружился другой пейзаж, те же самые холмистые пастбища, но в таких цветах, что у Мэтью едва кровь не пошла из глаз: изумрудно-зеленый, бледно-зеленый, ослепительно-желтый, огненные оранжевый и красный. Словом, кузнечный горн изнутри, а не пасторальная сцена. Враждебный акт против матери-природы. Мэтью еще раз взглянул на противоположный берег — убедиться, что ему не померещилось и он видит ту же самую картину, что и Берри. Судя по всему, видели они по-разному… Интересно, что сказал бы добрый, запуганный сказками о ведьмах народ Фаунт-Ройала, увидев сей пейзаж и саму художницу? К счастью, дурной вкус пока не считался признаком одержимости дьяволом — иначе Берри уже давно повесили бы на ее же синих чулках. Постеснялась бы показывать людям такую мазню, подумал Мэтью, но язык на всякий случай прикусил.

— Это просто эскиз, конечно. Я напишу пейзаж маслом, когда закончу с эскизами.

— Простите, — не удержался Мэтью, — но я не вижу на том берегу ничего красного и оранжевого. А! Вы, наверное, хотели изобразить свет восходящего солнца?

Берри уронила верхний лист, спрятав под ним первый эскиз — будто давая понять, что Мэтью не способен постичь ее художественного замысла, — и вернулась к работе.

— Я пытаюсь изобразить не то, что видно глазу, мистер Корбетт, — с некоторой прохладцей проговорила она. — Я хочу передать сущность этих мест. Разумеется, тут нет ни красного, ни оранжевого. Эти оттенки олицетворяют в моем понимании созидательный огонь земли. А вы видите лишь пастбище.

— Да. Именно это я и вижу — пастбище. Я что-то упускаю?

— Самую малость — стихию, что обретается под зелеными полями. Сердце земли, пышущее жаром жизни, похожее на… не знаю, допустим, на огонь в печке или в…

— Кузнечном горне? — предложил Мэтью.

— Да! — воскликнула с улыбкой Берри. — Вот теперь вы все поняли.

Ему подумалось, что не стоит девушке разглагольствовать прилюдно о пышущем жаром сердце Земли, если она не хочет в смоле и перьях отправиться прямиком в Бедлам. Однако приличия не позволили ему сказать такое вслух.

— Полагаю, это какие-то современные лондонские веянья? — спросил он.

— О нет! Там нынче пишут одну серую хмарь. Такое чувство, что лондонские художники омывают кисти собственными слезами. А портреты, боже мой! Почему люди хотят войти в историю эдакими тугозадыми индюками?! Дамы особенно!

Мэтью опешил от столь возмутительных слов.

— Что ж, — произнес он, с трудом приходя в себя, — быть может, потому, что они и есть тугозадые индюки?

Берри подняла голову и на сей раз подставила лицо солнцу. В ее голубых глазах, чистых, как бриллианты (и, вероятно, столь же легко рассекающих все живое на своем пути), загорелся неподдельный интерес, но она почти сразу вернулась к рисованию.

Мэтью кашлянул:

— Можно узнать, почему вы выбрали именно этот пирс? Он вот-вот развалится на части!

— В самом деле, — кивнула Берри. — И потому я решила, что в городе не найдется дураков, которым взбредет в голову подойти сюда и оторвать меня от работы.

— Виноват, простите за беспокойство. — Он отвесил легкий поклон. — Немедленно оставлю вас наедине с горном.

Мэтью уже развернулся и хотел покинуть хлипкое сооружение, когда Берри очень спокойным и непринужденным тоном произнесла:

— А я ведь знаю, о чем вас просит дедушка. Нет-нет, он не в курсе, что я в курсе, потому как недооценивает мою… скажем, интуицию. Он попросил вас за мной присматривать, верно? Не спускать с меня глаз — как бы чего не натворила?

— Он выразился несколько иначе.

— Да? И как же? — Берри отложила карандаш и сосредоточила все внимание на Мэтью.

— Он просит познакомить вас с городом, помочь вам освоиться. — Его начинала раздражать ее коварная улыбочка. — Нью-Йорк, конечно, не Лондон, однако и здесь есть свои подводные камни. Ваш дед не хочет, чтобы вы на них напоролись.

— Понятно. — Берри кивнула и склонила голову набок. Солнце вспыхнуло на ее рыжих волосах, упавших на плечо. — Знайте же, мистер Корбетт, что вам морочат голову. Перед моим отъездом из Англии отец получил письмо от дедушки: мол, не волнуйся, я найду ей мужа и все устрою наилучшим образом. В настоящий момент он всерьез рассматривает вашу кандидатуру на роль жениха.

Мэтью широко улыбнулся, настолько нелепыми показались ему последние слова. Впрочем, когда он увидел серьезное лицо Берри, улыбка его померкла.

— Это же смешно!

— Я рада, что хоть в этом мы с вами единодушны.

— Женитьба не входила в мои планы на ближайшее будущее.

— В мои тоже. Мне нужно сперва начать зарабатывать на искусстве.

Умрет в нищете и старой девой, обреченно подумал Мэтью.

— Разве вы не собираетесь стать учительницей?

— Собираюсь. Я имею к этому способности и люблю детей. Но мое истинное призвание — это искусство.

Не просто призвание, а оглушительный полуночный йодль, подумал Мэтью (стараясь, впрочем, сохранять внешнюю невозмутимость).

— Послушайте, я вас уверяю, что сегодня же открою глаза вашему деду на истинное положение вещей. Видно, неспроста он меня уговаривал поселиться в подсобке!

Берри встала. Ее глаза оказались почти на уровне глаз Мэтью.

— Не спешите, мистер Корбетт, — вкрадчивым голоском проговорила она. — Если дедушка делает ставку на вас, то он не будет знакомить меня с занудами и идиотами, которым для счастья нужно только мягкое кресло и покладистая жена. Подыграйте мне, пожалуйста! Я буду вам очень признательна.

— Неужели? А что я получу в награду? Жизнь в землянке без окон и дверей?

— Слушайте, вам не придется очень уж долго… как вы сказали?.. знакомить меня с городом. От силы месяц, а может, и меньше. Я только должна вдолбить… — Берри осеклась и выбрала более удобоваримое слово, — втолковать дедушке, как мне дорога свобода. И что я сама найду себе мужа, когда буду готова.

— Целый месяц? — Во рту у Мэтью пересохло. — Да в тюрьме и то уютней! Там хоть окна есть.

— Вы просто подумайте об этом, хорошо? Буду перед вами в неоплатном долгу!

Мэтью не хотел думать, но дело вдруг открылось ему с новой стороны: если он все же согласится пожить в подсобке и сделает вид, что исправно выполняет обязанности наставника, няньки или кем там его назначит чертов пройдоха Григсби, возможно, тот все-таки не станет печатать в «Уховертке» заметку о судье Пауэрсе. Один месяц? Что ж, это ему по силам. Наверное.

— Хорошо, я подумаю, — кивнул он.

— Спасибо. Пожалуй, на сегодня я закончила. — Берри опустилась на колени и начала собирать карандаши. — Можно мне пройтись с вами?

Видимо, она сообразила, что нью-йоркский жених на самом деле в женихи не рвется, и оттого сразу к нему потеплела.

— Я иду не к Григсби, но вы вполне можете составить мне компанию. — Он с опаской покосился на пятьдесят футов трухлявого настила, отделявших их от берега. Как бы злой рок Берри не утопил их обоих…

Они благополучно добрались до суши, хотя раз или два Мэтью посещала уверенность, что следующий шаг увлечет его в воду. Берри засмеялась, когда они ступили на твердую землю, — то, что для Мэтью явилось тяжелым испытанием, для нее было увеселительной прогулкой. Он невольно подумал, что ее беда — вовсе не злой рок, а неразумные поступки и решения. Впрочем, смех у нее небесприятный.

Когда они шли обратно по Куин-стрит, Берри спросила Мэтью, бывал ли тот в Лондоне. Он ответил, что, увы, нет, но надеется в обозримом будущем побывать. Тогда она принялась развлекать его описанием некоторых лондонских достопримечательностей и улиц, которые глаз художника запомнил во всех роскошных и удивительных подробностях. Мэтью нашел любопытным описание нескольких книжных лавок, где Берил была частым гостем, особенно одной, где подавали кофе и какао. После ее рассказа он буквально увидел льющий за окнами дождь и почуял витающие в воздухе ароматы свежей бумаги и горячего черного кофе.

Они уже подходили к дому Григсби — Берри рассказывала о своей жизни в великом городе, а Мэтью слушал и будто шагал с ней рядом по лондонским мостовым, — когда сзади раздался цокот лошадиных копыт и звон упряжи. Пронзительно заверещал колокольчик, и Мэтью с Берил отошли в сторону, пропуская коляску, запряженную парой лошадей. Коляска остановилась, и Мэтью позади кучера увидел Джоплина Полларда и миссис Деверик. Он был в бежевом сюртуке, жилете и треуголке, она — в черном траурном платье и шляпе, с белым от пудры лицом. Кожаный верх коляски был поднят и отбрасывал тень на лица пассажиров.

— А! Корбетт! — воскликнул адвокат. — Мы с миссис Деверик как раз едем к печатнику, тебя ищем.

— Да?

— Заехали к Стокли, и тот нам сказал, что после вчерашнего жуткого происшествия ты отбыл вместе с Григсби. От мастерской почти ничего не осталось! А это кто?

— Это мисс Берил… Берри Григсби. Внучка Мармадьюка. Берри, это Джоплин Поллард и… вдова Деверик.

— Очень приятно познакомиться, дорогая.

Поллард прикоснулся к закрученным полям своей треуголки, а Берри кивнула в ответ. Вдова стремительным взором окинула ее платье, а затем с прищуром уставилась на саму девушку — как будто разглядывала ящерицу.

— Позволите украсть у вас мистера Корбетта? Нам нужно переговорить. — Не дожидаясь ответа Берри, Поллард распахнул перед Мэтью дверцу коляски. — Залезай, Корбетт.

— Раз вы едете в том направлении, — сказал Мэтью, — не могли бы вы заодно подвезти мисс Григсби до дома? Это всего лишь…

— Беседа будет с глазу на глаз, — перебила его миссис Деверик, глядя прямо перед собой.

Кровь прилила к щекам Мэтью, однако, когда он обернулся к Берри, та лишь пожала плечами и показала щербинку между зубами, кротко улыбнувшись.

— Все хорошо, не переживай. Я ведь хотела пройтись пешком. Ты с нами пообедаешь?

— У меня есть несколько дел, буду попозже.

— Хорошо. Дедушка тебя ждет. Всего доброго, сэр! До свиданья, мадам, — сказала она Полларду и вдове и с этими словами зашагала прочь с саквояжем и стопкой бумаги в руках.

— Ну, живо садись! — поторопил его Поллард. — Надо кое-что обсудить.

Когда Мэтью сел напротив своих спутников, положил к ногам мешок с вещами и лошади зацокали по набережной на юг, миссис Деверик выразительно взглянула на него и спросила:

— Вы решили не утруждать себя бритьем, молодой человек?

— Прошу прощения за неподобающий вид. Планирую сегодня же наведаться к мистеру Рейно.

— Слышал, он неплохой мастер, — заметил Поллард. — Но лично я и близко не подпустил бы к себе раба, вооруженного бритвой.

— Мистер Рейно — свободный человек, — напомнил ему Мэтью. — Уже пять лет как, если не ошибаюсь.

— Что ж, значит, вы смелее меня. Я-то боюсь, как бы ему не взбрело в голову вернуться к своим дикарским замашкам в самый неподходящий момент — за бритьем моей шеи. Ладно… Мы с миссис Деверик сочувствуем вашей беде. Где вы теперь живете?

— В молочном погребе возле дома Григсби. — Краем глаза он заметил, как рука миссис Деверик в черной перчатке взлетела к губам. — Это временно. От силы на месяц.

— Молочный погреб!.. — На лице Полларда мелькнула улыбка. — Полагаю, в молоке у вас недостатка теперь нет — пей сколько влезет?

— Молоко там хранили еще голландцы, а сейчас… — Мэтью решил прекратить эти пустые церемонии и прямо спросил: — Вы хотели что-то обсудить? — Он перевел взгляд на вдову. — С глазу на глаз?

— Ах да! — Поллард достал из кармана сюртука конверт с письмом. — Миссис Деверик желает отвечать на вопросы в моем присутствии.

Мэтью не сводил глаз со вдовы:

— Мадам, неужели вам для этого необходим адвокат? Вопросы совсем не сложные.

— Я решил, что так будет лучше, — вмешался Поллард. — В конце концов, я обязуюсь защищать своих клиентов — за это мне и платят.

— Безусловно, однако в данном случае защищать ее не от кого. Не от меня же?

— Мистер Корбетт, в сложившейся ситуации мы все хотим ясности, не так ли? Я непременно присутствовал бы при подобном допросе, проводи его главный констебль Лиллехорн. И уж конечно, мое присутствие необходимо, когда такого рода вопросы задает секретарь — каким бы умным и интересным юношей ни полагала его моя клиентка. Простите, миссис Деверик, считаю своим долгом повторить, что вся эта затея кажется мне чистой воды фарсом. Что может узнать этот паренек, если даже профессионалы не в сост…

— Ваши соображения приняты к сведению, — оборвала его миссис Деверик. — А теперь заткните рот и сидите смирно. За молчание вы получите ровно столько же, сколько за трепотню. — Она взяла у Полларда конверт, а тот с тихим шипением отвернулся, дабы спрятать вспыхнувшие в карих глазах досаду и негодование. — По совету адвоката я решила не отвечать вам в письменном виде, — сказала вдова, вынимая письмо из конверта. — Особенно это касается моих мыслей о… — она на секунду умолкла, будто силясь произнести вслух следующие имена, — докторе Джулиусе Годвине и мистере Эбене Осли.

— Понимаю, — кивнул Мэтью. — Писать вы не будете.

— Я отвечу на все ваши вопросы по порядку. Сначала — про наши с мистером Девериком обсуждения деловых вопросов. Таковых не было. Как я уже говорила, о делах Пеннфорд никогда не распространялся. От меня требовалось лишь воспитывать двух сыновей и вести хозяйство, то есть соответствовать образу хорошей жены. Я тоже никогда не расспрашивала его о работе. Это не мое дело. Следующий вопрос — о недавних командировках и иных путешествиях Пеннфорда.

Мэтью слушал внимательно, однако уже начинал догадываться, что разговор этот не имеет никакого смысла. Ох, вот бы сейчас принять ванну!..

— Если под недавними путешествиями вы имели в виду поездки за последние полгода, — продолжала миссис Деверик, — то их не было. Пеннфорд не любит путешествовать ввиду проблем с пищеварением.

— Можно обойтись без подробностей, мадам, — вставил Поллард.

Она обратила на него испепеляющий взгляд:

— Вы что же, за каждое сказанное слово деньги берете?

— А может, он ездил куда-нибудь в прошлом году? — спросил Мэтью.

— Ага, список вопросов расширился, — пробурчал Поллард.

— И в прошлом году никаких поездок он не совершал, — ответила вдова. — Абсолютно.

Мэтью кивнул и потер шершавый подбородок.

Миссис Деверик тщательно разгладила письмо на коленях:

— Третий вопрос — самый возмутительный — касается недовольства, каковое я выразила при упоминании двух недостойных господ в связи с кончиной моего мужа. Говорю от чистого сердца, и Господь свидетель: Пеннфорд не имел решительно никаких сношений ни с доктором Годвином, ни с Эбеном Осли. Они оба не стоят пыли на подошвах его сапог! — Она резко обернулась к Полларду, который уже открыл рот, дабы попытаться вновь ее образумить, и ткнула пальцем ему в лицо: — Молчать!

Поллард бухнулся обратно на сиденье, точно соломенное пугало, и Мэтью продолжал:

— Как я понимаю, у мистера Годвина безупречная репутация, мадам, пусть он и врачевал барышень Полли Блоссом. Кто-то должен был этим заниматься, в конце концов!

— Да, но Джулиус Годвин получал от этого удовольствие. Последние годы он там практически жил. Пил как сапожник, чуть не сошел с ума… Дневал и ночевал в компании девиц, которых вы по глупости и доброте душевной именуете «барышнями». Никакие они не барышни, а исчадия ада в женском обличье. Надеюсь, что когда-нибудь я все же увижу, как Полли Блоссом забросят на корабль, точно груду грязных тряпок, и вышлют прочь из колоний.

— Держите эмоции при себе, — пискнул Поллард.

Вдова не обратила на него никакого внимания.

— Я не терплю слабых мужчин, сэр, — сказала она Мэтью. Лицо ее при этом едва ли не кривилось от омерзения. — А в розовый дом только слабаки и ходят. Вы желали знать, почему я презирала Джулиуса Годвина? Вы получили ответ. Сколько достойных, великосветских дам могли бы составить ему партию, но он отдавал предпочтение шлюхам! Пеннфорд говорил, что Годвин болен. Поэтому он столько пил и тратил свои… жизненные силы на этих грязных созданий.

— Болен? — Мэтью мигом выбросил из головы мысли о ванне. Его мозг лихорадочно работал — искал ответы. — Вы имеете в виду душевную болезнь?

— Я имею в виду, что он давно мог жениться, однако предпочел выбросить свою жизнь на помойку. Помню, как доктор Годвин сюда приехал. Порядочный, благообразный господин. Целомудренный, я бы сказала. Прибыл из Лондона с намерением начать здесь новую жизнь. И все было прекрасно, пока он не пал жертвой собственной душевной слабости.

— Я думал, он пал жертвой Масочника, — заметил Мэтью.

— Масочник лишь закончил дело, — последовал ответ. — Как знать, возможно, убийца пришел в негодование от того, куда Годвин сует свои грязные инструменты!

Мэтью решил не заострять на этом внимания. Пока их коляска медленно продвигалась к Большому Доку, Поллард рассеянно разглядывал корабли. Что скажет вдова, узнай она, что бордель стал ему вторым домом — так же, как некогда доктору Годвину? Если люди из высшего общества владеют деньгами, то простой народ — вдова Шервин, к примеру, — владеет информацией. Впрочем, Григсби наверняка прав, и на Голден-Хилл-стрит проживает немало клиентов Полли Блоссом.

Мэтью подался вперед:

— Вы сказали, что доктор Годвин приехал в Нью-Йорк, чтобы начать жизнь заново. Когда это было?

— Должно быть… лет пятнадцать назад, не меньше. А то и двадцать.

— А какова была его прежняя жизнь?

— Это мне неизвестно. Слова про новую жизнь принадлежат Пеннфорду. Впрочем, все знают, что жена Годвина умерла от лихорадки еще в молодости. Он сам рассказывал об этом людям. Возможно, он и пьянствовать начал именно на этой почве, но я нисколько ему не сочувствую.

Воцарилась тишина. Мэтью раздумывал над последними словами миссис Деверик.

Тут наконец вышел из транса Поллард:

— Куда вас отвезти, Корбетт?

— Эбен Осли, — вдруг обратился Мэтью вдове. — Что скажете о нем?

Миссис Деверик презрительно — и отнюдь не женственно — фыркнула:

— Мистер Поллард мне говорил, что вы сирота. Странно, право, что вы не знаете, какие о нем ходят слухи! Будто бы он… нет, такое даже сказать стыдно. Будто он позволял себе вольности в обращении с воспитанниками. Неужели вы не слышали? Пеннфорд и его презирал. Говорил даже, что, если однажды кто-нибудь из приютских осмелится рассказать, что там творилось, он лично добьется, чтобы этого жирного безбожника вздернули на площади перед ратушей.

— Неужели, — выдавил Мэтью. Мир, казалось, вдруг совершил головокружительный оборот вокруг своей оси.

— О да! Впрочем, доказать ничего не удалось. Слух этот разнесся по городу после того, как Осли крепко выпил в кабаке и поведал о своих… воспитательных методах одной потаскухе. Та шепнула другой, и пошло-поехало. Но как я уже говорила, доказать его вину не смогли. Лично у меня от этого человека мороз шел по коже. Мне он не нравился просто из принципа.

— Шлюхам верить нельзя, — пожав плечами, сказал Поллард.

— Осли ведь был вашим клиентом. Как вам удавалось представлять интересы Пеннфорда Деверика и одновременно — Эбена Осли?

— А в чем трудность? Оба клиента достались моей фирме от Чарльза Лэнда. Мое дело — финансовые и юридические вопросы, вопросы морали меня не касаются. А если вы задумали посеять смуту между мной и миссис Деверик, довожу до вашего сведения, что она прекрасно понимает — и ее покойный супруг это понимал, — что адвокат есть инструмент для строго определенных целей. Я никого не осуждаю, ибо это не мое дело.

— Однако, когда Пеннфорда не стало, я подумывала сменить адвоката, останься Осли в живых, — осадила его миссис Деверик. — И плевать, инструмент вы или нет.

— Еще один вопрос. — Мэтью не сводил глаз с Полларда. — Раз вы занимались финансовыми делами Осли, почему позволили ему спустить столько денег за игорными столами?

Красновато-бурые веки Полларда распахнулись.

— А откуда вы знаете, сколько он спустил? И спустил ли вообще?

— Я своими глазами видел, как он проигрывает.

— Да? И когда же вы это видели? Следили за ним, что ли?

— Нет, просто… видел. В трактирах.

— Могу лишь предположить, — процедил Поллард, — что у него бывали как проигрыши, так и выигрыши. Вероятно, если их посчитать, то получится или поровну, или даже небольшой прибыток останется.

— Он внушал мне отвращение. — Миссис Деверик убрала письмо обратно в конверт. — И Годвин тоже. На ваши вопросы я ответила, мистер Корбетт. — Она вернула ему конверт. — Надеюсь, от моих ответов будет хоть какая-то польза.

Это вряд ли, едва не вырвалось у Мэтью. Впрочем, позднее надо будет вспомнить все, что сообщила ему вдова, и пропустить эти сведения, точно мелкий песок, через сито своего аналитического ума. Он спрятал конверт и откинулся на спинку сиденья. Коляска, влекомая парой лошадей, мерно покачивалась из стороны в сторону.

— Если позволите высказать свое мнение… — начал было Поллард и на секунду замолчал: а ну как опять ему велят захлопнуть рот? — Я думаю, Масочник покинул город. Указ губернатора, хоть и отразился самым прискорбным образом на доходах трактирщиков, возымел желаемое действие. Сами посудите, будь я Масочник, зачем мне оставаться на месте преступления?

— Потому что ваша работа еще не закончена, например? — спросил Мэтью, пронзительно глядя на Полларда.

— Моя работа? И в чем же она состоит, сэр?

— Не знаю.

— Слышали, мадам? — с нескрываемым злорадством спросил Поллард вдову. — Ваш сыщик ни черта не знает. Корбетт, дам вам один бесплатный совет — заострите на нем внимание, пожалуйста. Возвращайтесь к своим нехитрым секретарским обязанностям и прекратите нелепые попытки строить из себя главного констебля. От вас куда больше проку…

— Минутку, — перебил его Мэтью. — Повторите, пожалуйста.

— Что повторить?

— Вы сказали: «Дам вам один бесплатный совет…» А дальше?

— Несете какую-то чушь. Что вам от меня надо?

— «Заострите на нем внимание», — вставила миссис Деверик, озадаченно глядя на Мэтью.

— Да. Не могли бы вы повторить эту фразу, мистер Поллард?

Тот широко улыбнулся, потом насупился и снова улыбнулся:

— Вам голову напекло, Корбетт?

Мэтью внимательно следил за его лицом. «Нужная страница помечена, — сказал ему минувшей ночью приглушенный голос Масочника. — Заострите на ней внимание».

— Просто скажите это вслух, хорошо?

— Я уже сказал, с какой стати я должен повторять? Потому что вы требуете?

— Не требую, а прошу.

— Господь милосердный! — нахмурила брови вдова. — Просто выполните его просьбу, Поллард, хватит упрямиться!

— Ладно, черт с вами, раз какой-то псих хочет, чтобы я талдычил одну и ту же фразу, про которую уже и думать забыл, — почему нет? Заострите внимание, заострите внимание, заострите внимание! Эти слова приводят вас в экстаз?

Мэтью попытался уловить знакомые нотки, тембр или модуляции голоса, но ничего не услышал. Впрочем, голос нападавшего звучал приглушенно, — вероятно, тот прикрыл его галстухом или иной тряпкой. По лицу Полларда было неясно, хитрит он или нет. Выводы делать рано, решил Мэтью, продолжая пристально следить за адвокатом.

— Пожалуй, мне пора, — сказал он, когда коляска выехала на Ганновер-сквер.

Лавка Михея Рейно была всего в двух кварталах отсюда — напротив синагоги на Милл-стрит. Миссис Деверик отдала приказ кучеру, и тот остановил лошадей у тротуара. Мэтью подобрал свой мешок, открыл дверцу и собрался выходить.

— Побрейтесь уже, Корбетт, — сказал на прощанье Поллард. — И помыться вам не мешает.

— Спасибо, сэр. — Мэтью замер на подножке, потом все же спустился на мостовую, но в последний миг обернулся и попытал удачу еще раз: — Миссис Деверик, может быть, вы все-таки припомните, не ездил ли куда-нибудь ваш муж, да хоть и пять лет назад?

— Разговор окончен, — последовал резкий ответ Полларда. — Мистер Деверик не совершал никаких поездок ни полгода назад, ни…

— Я лишь пытаюсь найти мотив, — не унимался Мэтью. — Какую-нибудь зацепку. Версию. Что угодно. Умоляю вас, миссис Деверик, любые сведения могут пригоди…

— Не умоляйте, мистер Корбетт. — Она сердито воззрилась на него. — Это признак слабости.

Мэтью почувствовал, как губы его вытянулись в струну. А, к черту все! Он сделал, что мог, но эта линия расследования явно зашла в тупик.

— Спасибо, что уделили мне время, мадам, — процедил он и шагнул с подножки на мостовую.

Вдова вдруг подалась в сторону и приблизила к нему напудренное лицо с тонкими изогнутыми бровями.

— Если это вам поможет, — произнесла она, — то Пеннфорд ездил в Филадельфию.

Мэтью окаменел.

— Мадам? — опять вмешался Поллард, понадеявшись, видимо, восстановить свой авторитет хотя бы теперь, когда Корбетт покинул коляску. — Вы вовсе не обязаны…

— Тихо! — осадила его миссис Деверик и, обратив взор на Мэтью, продолжала: — Он ездил туда не раз, но это было несколько лет назад. Я точно знаю, что наша фирма оказывает маклерские услуги тамошним трактирам.

— Понятно. Как же так вышло?

Поллард опять высунулся:

— Мистер Деверик купил филадельфийскую маклерскую контору в девяносто восьмом году. По коммерческим меркам — давным-давно.

— Сделку оформляли вы?

— Нет, дело было за несколько месяцев до моего приезда в Нью-Йорк. Бумажками занимался Чарльз Лэнд. Можно мы поедем?

— И, — добавила вдова, — Пеннфорд однажды побывал в Лондоне. В девяносто пятом году, если не ошибаюсь.

— В Лондоне? — Мэтью был заинтригован. — Вы его сопровождали?

— Нет.

— То есть вы не знаете, кого он навещал.

— Это была деловая поездка, вне всякого сомнения. Никакая иная причина не могла заставить Пеннфорда совершить такое путешествие. По возвращении желудок у него так разладился, что доктор Эдмондс на неделю уложил его в кровать.

— Как называлась маклерская контора в Филадельфии? — спросил Мэтью.

— Она носит имя мистера Деверика.

— Да, это я понял, но как она называлась до того, как мистер Деверик ее купил?

Поллард громко захохотал:

— Корбетт, куда вы клоните?! По-вашему, между убийством мистера Деверика и его филадельфийской конторой есть какая-то связь? Давайте еще лунных человечков обвиним!

— Я никого не обвиняю, я просто задаю вопросы. Кто владел фирмой до того, как ее приобрел мистер Деверик?

— Господи, Корбетт, вы просто заноза в заднице! Простите за грубое выражение, мадам.

— Мистер Поллард, — сказал Мэтью, мечтая стереть адвоката в порошок, — почему вы не можете просто дать ответ на мой вопрос? Он вам неизвестен?

— Конторой владел некто Айвз, он остался там управляющим. О чем вам это говорит?

— О том, что я не завидую вашему зубному лекарю, поскольку удалить ваши гнилые зубы можно только с помощью взрывчатки.

Поллард побагровел. И мысли у него, должно быть, такие же багровые, подумал Мэтью. Адвокат сел на место. На лице миссис Деверик играла коварная улыбка — ей явно понравился этот короткий обмен любезностями.

— Да вы забавник, мистер Корбетт, — произнесла она.

— Благодарю, мадам.

— У вас остались вопросы?

— Нет. Весьма признателен за ваше чистосердечие и уделенное мне время.

— Наша договоренность в силе, — сказала миссис Деверик. — Я по-прежнему готова заплатить вам десять шиллингов — хоть бы и ради того, чтобы вы нашли себе жилище попристойнее, чем молочный погреб.

— Я, безусловно, приму плату за услуги, — кивнул Мэтью, — однако жить какое-то время буду в погребе.

— Что ж, как вам будет угодно. Всего доброго. — Она сухо скомандовала кучеру: — Поехали!

Коляска тут же покатила прочь, оставив Мэтью в толчее на Ганновер-Сквер. Мысли его, однако, вновь были в Уэстервикском сумасшедшем доме, с Королевой Бедлама.

Как все-таки любопытно складывается дело, думал он. Королеву поместил в лечебницу филадельфийский адвокат. А Деверик купил в Источнике Братской Любви маклерскую контору. Мэтью, впрочем, сомневался, что торговля в городе квакеров столь уж прибыльна. Зачем же Деверик приобрел там контору? Неужто из простого стяжательства? Вспомнились слова Роберта, сказанные в покойницкой Маккаггерса: «Здесь у него конкурентов не было».

Деверик явно сумел сколотить в Нью-Йорке изрядное состояние, но почему-то не удовольствовался этим. Быть может, хотел начать заново, провернуть то же самое и в Филадельфии?

А эта поездка в Лондон… Пеннфорд не любил путешествовать, поскольку имел серьезные проблемы с пищеварением. Зачем же человек с подобным недугом отправится в многонедельное морское плаванье? Что это за дела такие, ради которых стоит жертвовать временем и здоровьем?

Любопытно.

Мэтью еще тверже уверился, что все дороги ведут к Королеве Бедлама, царственное молчание коей надежно охраняют от посягателей бесчисленные тайны. И его задача — каким-то образом эти тайны раскрыть.

Взвалив на плечо мешок, он зашагал к цирюльне Михея Рейно, мечтая об острой бритве и куске сандалового мыла.

Чернокожий вольноотпущенник Михей Рейно с широкой грудью-бочкой и волосами цвета дыма орудовал бритвой проворно и скрупулезно. Мэтью к тому же нашел его прекрасным собеседником, поскольку Рейно имел дома медный телескоп и по ночам изучал звездное небо, а также слыл видным изобретателем. В углу цирюльни стояла клетка с белкой, которая бегала в колесе, соединенном с помощью ремней и шестеренок с деревянным валом, который вращал посредством других ремней и шестеренок второй деревянный вал, закрепленный в жестяном коробе под потолком, а тот в свою очередь приводил в движение пергаментные лопасти потолочного винта. Сей винт обдувал посетителей мистера Рейно приятным ветерком, дабы те не торопили работу черного как уголь брадобрея. Белку звали Камнеломка, и она очень любила вареный арахис.

После стрижки и бритья Мэтью отправился в ванную комнату, где жена Рейно, Ларисса, набрала ему полную деревянную кадку горячей воды и оставила его отмокать и предаваться размышлениям в одиночестве. Мэтью сидел в кадке, покуда кожа его не покрылась морщинками. Заведение Рейно он покинул чистым, гладко выбритым и блестящим, как новенький дуит, однако платье его по-прежнему требовало стирки.

Визит к вдове Шервин избавил его и от этой проблемы. Когда он уже собирался уходить, прачка спросила:

— Правильно ли я понимаю, что остальные твои вещи остались под завалом и превратились в лохмотья?

— Да, мадам. Возможно, я еще сумею добыть что-то из-под обломков, но на данный момент с одеждой дела у меня обстоят туго.

Она кивнула:

— Что ж, тут я тебе помогу. Если не побрезгуешь носить вещи покойника, конечно.

— Простите?

— Джулиус Годвин был моим клиентом, — пояснила прачка. — У меня остались шесть его сорочек, четыре пары бриджей и два сюртука. Он их принес на стирку за пару дней до того, как его убили. Они уже выстираны — бери и носи. Я думала пожертвовать их сиротскому приюту, но потом и Осли помер. — Она обшарила его внимательным взглядом. — Годвин пониже тебя ростом был, зато такой же стройный. Ну, примерять будешь? Сюртуки отменного качества, ей-богу!

Вот как Мэтью очутился в подсобке прачечной и получил возможность оценить одежные вкусы убитого врача. Один сюртук был темно-синий, к нему шел такой же темно-синий жилет с серебряными пуговицами. Второй — светло-серый в тонкую черную полоску, с черным жилетом. Мэтью отметил потрепанные манжеты сорочек, что в какой-то степени подтверждало слова миссис Деверик о состоянии ума их бывшего хозяина. Сорочки и сюртуки оказались тесноваты в плечах, но лишь самую малость — носить вполне можно. Бриджи тоже сели сносно, пускай и не идеально. Мэтью счел уместным вспомнить старинную народную мудрость про рака, который на безрыбье тоже рыба, поблагодарил прачку и спросил, не подержит ли она его новый гардероб у себя до обеда.

— А чего держать, сам полежит. Авось не удерет, — ответила вдова Шервин, когда в прачечную вошел следующий клиент. — Передавай от меня привет Дюку, хорошо?

В половине первого Мэтью сидел за столиком в «Галопе», ел ячменную похлебку и запивал ее яблочным сидром. Несколько завсегдатаев выразили ему свои соболезнования по поводу обвала гончарной мастерской, однако Мэтью уже пришел в себя после случившегося и принимал их добрые слова с улыбкой. В данный момент его разум целиком и полностью занимала Королева Бедлама, и он намеревался в ближайшее время ехать в Филадельфию, дабы наведаться к Икабоду Примму и разузнать о ней побольше. Вероятно, адвокат сперва придет в ярость и пригрозит, что заберет подопечную из Уэстервикской лечебницы, но его угрозы можно не принимать всерьез. Вряд ли он найдет в стране иное заведение подобного рода с такими же гуманными порядками. Да, доля риска определенно есть — придется действовать вопреки воле врачей, — однако, если клиентам (и ему) нужны результаты, контора Примма должна стать первой остановкой на его пути.

— Мэтью?

Что он будет делать, если Примм станет все отрицать, заявит, будто слыхом не слыхивал ни о какой пациентке сумасшедшего дома? Филадельфия — большой город. Как можно в такой толпе установить личность одного-единственного человека? Ему необходимо что-то помимо словесного описания Королевы, иначе, как сказал Грейтхаус, домой он вернется древним стариком с бородой до…

— Мэтью!

Он заморгал, отвлекся от своих мыслей и поднял глаза.

— Я надеялся тебя здесь встретить, — сказал Джон Файв. — Можно сесть?

— Да-да, конечно присаживайся.

Джон сел напротив. Лицо у него было красное, на лбу еще блестели капли трудового пота.

— У меня всего несколько минут, потом обратно в кузницу побегу.

— Как дела? Хочешь чего-нибудь? — Мэтью поднял руку, чтобы подать сигнал Садбери. — Бокал вина?

— Нет, ничего. — Джон оглянулся на трактирщика и помотал головой, после чего обратил на Мэтью взгляд, который нельзя было назвать иначе как угрюмым.

— Что стряслось? — спросил Мэтью, почуяв неладное.

— Констанция. Вчера ночью она сама проследила за его преподобием.

— Проследила?.. — Мэтью боялся спросить, куда они ходили. — Рассказывай.

— Дело было около десяти вечера, когда на улицах давно никого не должно быть. Ее отец украдкой вышел из дома — Констанция случайно услыхала скрип половицы у двери и сразу все поняла. После происшедшего тогда… в церкви… она прямо сама не своя от волнения. Говорю тебе, Мэтью, она разваливается на части, как он!

— Я понимаю. Успокойся, пожалуйста. Итак, Констанция пошла за отцом, что дальше?

— Дважды его преподобию удалось избежать встречи с констеблем, а один раз она сама чуть не налетела на фонарь, но не сдалась, святая душа, пошла дальше и… Мэтью, я только хотел спросить: куда его преподобие ходил в ту ночь, когда ты за ним следил?

Мэтью неловко поерзал на стуле. Взял со стола кружку, хотел глотнуть сидра, но не глотнул.

Джон Файв наклонился к нему и прошептал:

— Констанция сказала, что ее отец ходил на Петтикот-лейн. Я ушам своим не поверил, но врать ей незачем. Преподобный встал напротив дома Полли Блоссом — зайти не зашел, слава богу, просто стоял там и ждал чего-то. А минут через пять на улицу вышел какой-то человек и заговорил с ним.

— Человек? Кто?

— Констанция не знает. Он говорил минуту-другую, тронул на прощанье плечо ее отца и вернулся в дом. Внутри горел свет. Его преподобие стоял в сторонке, где его никто не видел, но в дом заходили люди. Получается, бордель работает по ночам, несмотря на губернаторский указ.

— Говорят, от взяток констебли моментально слепнут, — заметил Мэтью. Он ничуть не сомневался, что Полли Блоссом приплачивает даже Байнсу и Лиллехорну. И поскольку Масочник перестал убивать, указ неизбежно теряет свою силу. — Так, ладно. Его преподобие еще куда-нибудь ходил?

— Нет. Констанция убедилась, что он направился в сторону дома, а сама побежала другим путем, чтобы его опередить. Говорит, едва успела войти в дом, как он уже пришел.

— И что было дальше?

— Ничего. Констанция легла в кровать. Отец приоткрыл ее дверь, а она притворилась спящей. Ясное дело, в ту ночь она уж больше не спала и, едва рассвело, прибежала ко мне в кузницу.

— С его преподобием не говорила?

— Нет. За завтраком ее подмывало все рассказать, но у него был такой подавленный и угрюмый вид… В общем, она не решилась. Я велел ей помалкивать, пока с тобой не поговорю.

Мэтью сделал наконец большой глоток сидра.

— Что это все значит, а? — умоляюще вопросил Джон. — Констанция так убивается из-за отца… а он, похоже, впутался в какое-то темное дело, но рано или поздно все выйдет на свет. И что с ним тогда будет? — Он закрыл глаза и прижал ко лбу ладонь. — Что будет с Констанцией?..

Мэтью, не глядя, принялся доедать свою ячменную похлебку. Стоило только Джону упомянуть второго человека, ему все стало ясно.

— Гляжу, ты спокойно воспринял мою историю. Но для Констанции это трагедия. И для его преподобия тоже. Во что он ввязался?

Мэтью съел еще ложку похлебки и отставил миску:

— Теперь я сам займусь этим делом.

— Займешься? И как же?

— Не важно. Возвращайся в кузницу. Когда увидишь Констанцию, скажи, чтоб пока что ничего не говорила отцу. Все понял?

— Нет.

— Слушай внимательно, — проговорил Мэтью тоном как можно более убедительным и не терпящим возражений. — Его преподобие не должен знать о том, что Констанция за ним следила. Нельзя рассказывать ему об этом, пока… — Он умолк.

— Пока что, Мэтью?

— Пока я не собрал все кусочки головоломки. Я непременно их соберу, вот увидишь. И обещай, что вы оба ни слова не скажете отцу Констанции. Это очень важно.

Джон помедлил, на его лице отразились душевные метания, однако потом он опустил глаза и обеими руками схватился за края стола, будто его шатало.

— Я тебе доверяю, — тихо молвил он. — Да, мне частенько кажется, что ты повредился умом. Но я тебе доверяю. Хорошо. Мы ничего не скажем преподобному.

— Возвращайся на работу. И вот еще что: вели Констанции сегодня вечером остаться дома, даже если его преподобие опять уйдет.

Джон Файв кивнул и встал из-за стола. По безысходной боли в глазах и сутулости широких плеч Мэтью понял, как его друг любит Констанцию Уэйд и как горит желанием ей помочь, предпринять хоть что-то, однако в данном случае его могучие кузнецкие руки бессильны.

— Спасибо, — выдавил Джон и неверной поступью вышел за улицу.

Мэтью проводил его взглядом и доел похлебку, затем попросил еще кружку сидра. В дальнем углу два завсегдатая «Галопа» играли в шахматы, и он решил немного понаблюдать за игрой и дать пару советов игрокам, если понадобится.

Пожалуй, настала пора познакомиться с таинственной Грейс Хестер, подумал он.

Когда он вернулся к Григсби с мешком одежды, доставшейся ему от покойного Годвина, Мармадьюк сказал, что засов смогут изготовить только к завтрашнему утру, и отметил, как замечательно Мэтью выглядит после бритья и стрижки. Тот принял это за приглашение зайти и побеседовать с Берил, однако делать этого не стал, а лишь сообщил старому лису, что по должном размышлении готов принять его условия.

— Прекрасно! Ах, как я рад! — завопил Григсби, улыбаясь до ушей. — Ты не пожалеешь!

— Не хотелось бы пожалеть. Как думаете, можно поставить в погреб кровать поприличнее? Небольшую, разумеется, но хоть не голые доски с оленьей шкурой. Еще мне нужно зеркало и стул. Если обычный стол разместить негде, то сгодится какой-нибудь маленький переносной. Также необходим бритвенный прибор. И нельзя ли положить на пол коврик, чтобы хоть пыль прибить?

— Все это вполне можно устроить! Получится не погреб, а дворец!

— Мне тут дали кое-какие… хм… новые вещи. Их надо где-то хранить.

— Приколотим несколько крючков. Еще пожелания будут?

— Хотелось бы убрать оттуда весь хлам, — сказал Мэтью. — Можно узнать, почему среди предметов нынешней меблировки имеется мишень для стрельбы из лука и ржавая шпага?

— Ах да. Просто удивительно, чем только люди ни расплачиваются за мои услуги! Шпага принадлежала одному служаке, который хотел напечатать для возлюбленной сборник стихов. В итоге они поженились и переехали в Хантингтон, если не ошибаюсь. Мишень, кстати, появилась совсем недавно. Ее преподнесли мне хозяева клуба лучников «Зеленые стрелы» за публикацию их объявления в первой «Уховертке». Когда та еще была «Клопом».

— Советую все же брать плату за труд деньгами, — сказал Мэтью. — В любом случае, если ведра и ящики убрать, дворец станет попросторнее.

Предоставив печатнику список этих требований, Мэтью вернулся в подсобку, зажег фонарь и вытащил из мишени для стрельбы блокнот Осли. Затем он сел на койку и в ровном желтом свете принялся внимательно изучать записи. Страницу за страницей, начиная с первой.

Очень скоро он сообразил, что данный блокнот был начат в первых числах мая — согласно заметкам о погоде и особо крупном проигрыше от пятого мая в размере двух крон и четырех шиллингов. Седьмого мая Осли, наоборот, выиграл три шиллинга, а восьмого опять проиграл одну крону. Поровну, как же! Судя по яростным каракулям и винным пятнам на первых страницах блокнота, посвященных азартным играм, над Осли постоянно висела угроза полного разорения. Где же он брал деньги, чтобы вновь и вновь садиться за игорный стол? Суммы слишком велики, из городской казны столько не украдешь…

Мэтью обратил внимание, что Осли поделил блокнот на разделы. В один раздел он заносил свои поражения за игорным столом, в другом — писал о приемах пищи, опорожнении кишечника и так далее. А затем следовал загадочный перечень имен и чисел — сразу после странички, посвященной пожертвованиям от церквей, клубов вроде «Молодых ньюйоркцев», «Баловней» и прочих благотворителей.

Быть может, эти деньги Осли как раз и прикарманивал? Выплачивал из них долги? Ибо в разделе игорных долгов значились суммы, возвращенные товарищам по столу, и те же суммы были вычтены из пожертвований. Судя по записям, Осли выплачивал долги своевременно, иначе его просто перестали бы пускать за стол.

А все-таки что это за имена и числа? Как в них разобраться?

Допустим, это имена сирот, хорошо. Что означают даты? Пометки «откз» и «Капелл»? Мэтью вновь проштудировал числа, пытаясь найти какую-нибудь закономерность или последовательность… Возможно, это шифр? Условные обозначения? Загадка. Тайна, ключ к которой хранился в голове Осли и был погребен вместе с оной головой.

Мэтью вернул блокнот в тайник, прикрыл мишень рогожей и к шести часам постучал в дом Григсби, где отужинал рисом и курятиной в компании печатника и его внучки. Потом они с Григсби играли в шашки, а Берри писала невообразимыми красками очередной пейзаж. Когда стало поздно, Мэтью попрощался с хозяевами и удалился в свое скромное обиталище.

Там он взглянул на часы и задумался, как положено одеться джентльмену, собирающемуся в бордель? Сам он никогда прежде не бывал в таких заведениях. В девять часов вечера он надел белую сорочку, темно-синий сюртук и жилет в цвет, повязал на шею галстух и положил в карман несколько шиллингов, поскольку ничего не знал о стоимости такого рода услуг. Взять с собой фонарь? Нет, пожалуй, не стоит. Решив, что едва ли он сумеет должным образом подготовиться к предстоящему визиту, он вышел из молочного погреба, запер за собой дверь и двинулся в сторону Петтикот-лейн, поглядывая по сторонам, чтобы не напороться на констебля.

Прекрасно сознавая, что нарушает указ, он крадучись шел по улицам города. Конечно, его в любой момент мог подстеречь убийца, но едва ли он причинит ему вред. Блокнот был дан Мэтью неспроста: это ключ. Масочник хотел, чтобы он увидел загадочную страницу и разобрался в именах, — стало быть, убивать его он не станет. В некотором смысле Мэтью сейчас действует по указке преступника.

Услыхав дальше на Уолл-стрит пьяное пение, он притаился у стены. Мимо, ничего не заметив, прошли трое гуляк. Впереди замаячил фонарь, и Мэтью свернул налево, на Смит-стрит, дабы избежать встречи с констеблем. Не успев отдышаться и толком прийти в себя, он вынужден был тут же прилипнуть к очередной двери: мимо, намереваясь арестовать поющее трио, быстро прошагал второй констебль, на сей раз вооруженный топориком. Мэтью двинулся дальше, повернул направо, на Принцесс-стрит, а затем пересек Бродвей. На углу Петтикот-лейн он чуть не столкнулся с каким-то человеком, стремительно следующим на север, однако сей нарушитель так быстро ушел прочь, что Мэтью и вздрогнуть-то не успел.

Еще несколько шагов — и Мэтью уже стоял напротив двухэтажного кирпичного дома с розовыми стенами. Сквозь полупрозрачные занавески проникал свет свечей, в комнатах двигались темные силуэты. Дорогу ему преградила кованая калитка, тоже выкрашенная в розовый, однако она была не заперта, любой мог толкнуть ее и войти. Мэтью тихо прикрыл за собой калитку, сделал глубокий вдох, поправил галстух и решительно устремился ко входу в дом. Подле самой двери он замешкался: следует постучать или же войти без стука? Избрав первый вариант, он стал терпеливо ждать, когда за дверью послышатся шаги и кто-нибудь ему откроет.

Дверь отворилась, изнутри пахнуло вавилонскими садами. На пороге стояла огромная чернокожая женщина в клубнично-алом платье с розовыми и фиолетовыми лентами на тесном лифе. Голову ее украшал пышный розовый парик, а левый глаз был прикрыт розовой повязкой с вышитым на ней красным сердцем, пронзенным стрелой Купидона.

Вытаращенный правый глаз негритянки осмотрел Мэтью с головы до пят, после чего трубный глас с вест-индским акцентом, похожий на громовые раскаты над Карибами, произнес:

— О, свежая кровь!

— Прошу прощения?

— Первый раз тебя вижу.

— Я у вас впервые.

— Наличные иль в долг?

Мэтью позвенел монетами в кармане.

— Тогда пожалуйте внутрь, барин, — с широченной ухмылкой сказала негритянка и отошла в сторону, пропуская Мэтью в новый мир.

Он вошел, закрыл за собой дверь и очутился в передней с лавандовыми стенами и овальным зеркалом — видимо, чтобы посетитель мог еще разок оценить свой внешний вид перед встречей с проститутками. Впереди, за широкой спиной черной великанши, виднелся проход, завешенный красной портьерой. Оттуда донесся женский смех — не сказать, чтобы очень изящный, — а затем захохотал и зафыркал мужчина. Мэтью начал сомневаться, что поступил разумно, явившись в сей приют разврата… Однако здесь хранились ответы на некоторые интересующие его вопросы, — стало быть, иначе нельзя.

Вдруг чернокожая великанша, стоявшая едва ли не вплотную к Мэтью (он даже почувствовал жар ее тела, проникавший сквозь платье), выудила откуда-то небольшой кинжал и принялась чистить им ногти. Прячет его под всеми этими рюшами и бантами, подумал Мэтью. Чтобы в нужный момент извлечь на свет божий и точным ударом в сердце моментально уладить любые разногласия.

— Всем новеньким, — изрекла она, — положено сперва разъяснить правила, понял?

— Да, — осторожно кивнул Мэтью.

— Кулаки в ход не пускать. За неуважение получишь неуважение, да сторицей. Оружие проносить нельзя. Есть чего?

Мэтью помотал головой.

— Лицо у тебя честное, — рассудила негритянка. — За первое нарушение будешь предупрежден. За второе — мигом отсюда вылетишь, притом по частям. За порядком тут слежу я. Все уяснил?

— Да, — честно ответил Мэтью.

— Хор-рошо! — Толстые, но проворные пальцы негритянки крутнули кинжал и тут же упрятали его в бездну. — За полшиллинга можно взять комнату на полчаса. Даме платишь один гроут, а потом уж идешь с ней наверх. Деньги собираю только я. Первый бокал вина за счет заведения. Ну, паруса раздул?

— Да, мадам, — ответил Мэтью, решив, что это будет самым правильным ответом.

— Ага, нашел «мадам»! Я не мадам, а Черная Бекка. — Она вновь широко улыбнулась. — Чую, мы с тобой подружимся, — заявила она и одной толстой, как столб, рукой отдернула в сторону портьеру.

Мэтью очутился в весьма богато убранной гостиной с темно-красными стенами. Всюду горели свечи, стояли диванчики, кресла и кушетки, обитые шелковистыми тканями красных, розовых и фиолетовых цветов. Хотя убранство явно было призвано соблазнять и будоражить взор, Мэтью всерьез опасался за свое зрение. В воздухе висел едкий аромат благовоний, курившихся в турецкой лампе, а на диванах и креслах сидели, праздно развалясь, двое мужчин и три женщины. Мужчины явно пришли не вместе. Они не смотрели ни друг на друга, ни на Мэтью, ибо внимание их было приковано к дамам в весьма вызывающих одеяниях: внизу — не юбки, а скорее шаровары, цветные платки или шарфы едва прикрывают грудь, на шее — шелковые ленты, а живот возмутительно гол. У одной из проституток в пупке сверкал изумруд. Никак нельзя было назвать этих женщин красавицами, но от одного вида полуобнаженного женского тела у Мэтью подогнулись колени. Он пришел к выводу, что у распутниц Полли Блоссом это своего рода рабочая форма, каковую при необходимости можно очень быстро снять и столь же быстро надеть.

Одна из дам, полнотелая великанша в белом парике, которая могла бы и Брута на скаку остановить, поднялась с дивана, сверкнула торчащими наружу зубами и, раскрывая сокрушительные объятья, двинулась навстречу Мэтью.

— Ну, входи! — воскликнула Бекка, схватила его за плечо и практически зашвырнула в комнату.

Чудовище неумолимо приближалось. Мэтью решил, что сейчас его сожрут со всеми потрохами, но тут из дверей слева выпорхнула белокурая женщина, не иначе как ангел-избавитель. Она встала между ним и проституткой.

— Господин Корбетт, не так ли? — спросила Полли Блоссом. Не успел он ответить, как она тихо, не сводя глаз с Мэтью, скомандовала своей работнице: — Сядь, Вирсавия.

Краем глаза он увидел, что громадное чудище вернулось на диван и со скорбным вздохом — не то по утраченной любви, не то по упущенному гроуту — свернулось там клубочком.

Полли приблизила лицо почти вплотную к лицу Мэтью, и ее поразительно ясные голубые глаза заполнили целый мир.

— Вы ведь у нас впервые, мы не хотим вас отпугнуть, — прошептала она ему на ухо.

Мэтью твердо помнил о цели своего визита, однако у него моментально свело живот, а на висках и под мышками выступил пот. Полли Блоссом, вне всякого сомнения, была красивой женщиной. Никакие шлюшьи парики не сравнились бы с ее густыми светлыми кудрями; на лице практически не было косметики, лишь легкий намек на голубые тени над глазами. Полные, чуть надутые губки — ох, почти у самых его губ! — едва тронуты розовой помадой. Здоровый цвет лица, пышная грудь и бедра под платьем насыщенного синего цвета, расшитого голубыми шелковыми цветами. Мэтью невольно опустил глаза и убедился: да, на ногах у нее, невзирая на роскошное одеянье и нежные духи с ароматом персика, по-прежнему грозные черные ботики со стальными мысками, созданные для раздачи пинков строптивым клиентам.

Послышались звуки лиры. Мэтью покосился в сторону и увидел, что на инструменте играет Черная Бекка: она сидела на стуле и, прикрыв единственный глаз, упоенно гладила струны. Вскоре она завела какую-то вест-индскую песню, тихую и мелодичную, причем пела то по-английски, а то на языке своего родного острова. Из-за сильнейшего акцента Мэтью ничего не понимал, однако ясно было, что сей красивый и печальный напев может быть посвящен лишь страстной любви.

Рука Полли Блоссом скользнула в ладонь Мэтью.

— Идемте со мной, — все тем же вкрадчивым голосом проговорила она. — Присядьте.

Она подвела его к дивану, и Мэтью с ужасом обнаружил себя в объятьях скандально известной содержательницы городского борделя. Она прильнула к его плечу и поднесла ему серебряную вазочку с засахаренным миндалем. Мэтью хотел взять угощение сам, но Полли со смехом сунула орех ему в рот.

— Расскажите о себе, — сказала она, кладя ладонь ему на ногу.

Дело принимало неприятный оборот. Он пришел сюда не за плотскими утехами, а за сведениями. В идеале надо встретиться с Грейс Хестер. И для разговора с ней хорошо бы сохранить трезвость рассудка — что в данных обстоятельствах более чем затруднительно. Интересно, как отнесется Полли Блоссом к известию, что ее потенциальный клиент до сих пор не уверен, девственник он или нет, ибо его воспоминания о страстной телесной близости с Рейчел Ховарт вполне могли быть вызваны диковинными зельями, коими его три года назад, после встречи с медведем Одноглазом, отпаивал лекарь-индеец? Мэтью живо представил, как мадам Блоссом уставится ему в глаза и скажет: «После сегодняшних подвигов память тебя не подведет!» Однако он пришел сюда не по зову плоти, а по важному делу. Посему надо как можно скорее все разузнать и уйти. Добраться до сути вещей. Понять… ах ты черт, как же близко сидит эта окаянная женщина!

Кто-то спускался по узкой лестнице в противоположном конце гостиной. Мэтью поднял глаза и увидел слегка ошалевшего — не то от спиртного, не то от любовных потуг — Сэмюэля Бейтера, лицо которого все еще носило следы пьяной драки, случившейся в субботу у него дома во время игры в кости. В одной руке он нес треуголку, а другой — пытался подтянуть штаны.

— Доброй ночи, мадам Блоссом, — прохрипел он, уходя.

— До свиданья, господин Бейтер!

Затем она вновь направила свое внимание на того, кому скармливала сладкий миндаль.

— О, — сказала она, — вы такой привлекательный молодой человек! Впрочем, вам об этом часто говорят девушки покраше и помоложе меня, не так ли?

Вопрос сей был заряжен намеками и скрытыми смыслами не хуже, чем прусские многоствольные пистолеты, о которых рассказывал Эштон Маккаггерс.

— Стало быть, у нью-йоркских дев нет ни вкуса, ни ума, раз они позволяют вам ходить по улицам в гордом одиночестве. Красивый, воспитанный, умный!.. Ах, как стучит сердечко! — Она прижала его руку к своей левой груди, но явно не с тем, чтобы он ощутил биение ее сердца.

Флаг Мэтью был развернут и стремительно поднимался. Если не положить конец этому безобразию сейчас же, он в любой миг может лишиться остатков профессионального самообладания.

Один из клиентов рассказывал двум дамам анекдот, и те так покатывались со смеху, будто слышали бородатую шутку про дочку фермера и торговца щетками впервые. Черная Бекка играла на лире и пела, а Полли Блоссом глядела на Мэтью как на Эроса во плоти. Он понимал, конечно же, что смотреть так на клиентов входит в число ее профессиональных умений, ибо воплощением мужской красоты он никогда себя не считал.

Мадам Блоссом на секунду прекратила млеть и уставила ястребиный взор на клиентов, которые наконец выбрали себе спутниц на ближайшие полчаса и положили по монете в белую керамическую вазу на столике рядом с Черной Беккой (та при этом даже бровью не повела). Один из господ, судя по всему, либо выжил из ума, либо имел ужасное зрение, поскольку выбрал ту самую великаншу в белом парике; впрочем, возможно, его манили пышные прелести, что буквально вываливались из шаровар и платка. Клиенты и их избранницы стали со смехом подниматься на второй этаж, в то время как отвергнутая всеми девица — тощая брюнетка с угловатыми чертами лица под толстым блином румян и белил — со скучающим видом уселась в кресло и принялась обмахиваться черным веером, будто хотела скорее прогнать запахи мужского тела и скверного дыхания.

— Мистер Корбетт, — обратилась к нему Полли, вновь улыбаясь и кокетничая, — увы, сегодня я не могу предложить вам себя, как бы мне ни хотелось: сейчас те самые дни, когда на женщине лежит проклятье Евы. Позволите ли познакомить вас с Николь? Она составит вам замечательную компанию, уверяю. Николь! Сядь ровно и покажи свои манеры, дорогая. — (Николь выпрямилась и натянула широкую улыбку.) — А еще у меня в запасе есть одна очаровательная и очень умная блондиночка, только на прошлой неделе прибыла из Лондона! Свежий сочный персик, практически девственница. Однако если вам нужна девушка с опытом — и, быть может, хочется экзотики, — готова предложить смуглую цыганочку с крепкой и тугой хваткой, как у шестнадцатилетней. Вы будете от нее в восторге, обещаю! Что скажете, сэр?

— Я… — Мэтью лишился присутствия духа, и голос его дрогнул. Кашлянув, он предпринял вторую попытку: — У меня к вам просьба. — (Мадам Блоссом по-прежнему внимательно смотрела на него, однако на дне этих ясных глаз ему на сей раз почудился твердый кремень.) — Познакомьте меня, пожалуйста, с…

— Ну и ночка, черт меня дери! — гаркнул чей-то голос. По лестнице спускалась еще одна проститутка. — У этого козлины, Бейтера, хрен такой толстый, что на троих мужиков хватило бы!

— Придержи язык, дура! — Мадам Блоссом тут же вскочила на ноги и негодующе обратилась к своей работнице: — У нас джентльмен!

Мэтью тоже встал, ибо увидел на ступенях ту самую девицу, что в «Терновом кусте» висела на шее Эндрю Кипперинга. Ее темно-каштановые, почти черные волосы были перевязаны сзади алой лентой. По обыкновению современных женщин — равно высокого и низкого происхождения, — лицо ее покрывал слой белой пудры, а тонкие брови были нарисованы. Еще в «Кусте» Мэтью рассудил, что девице около двадцати лет и с виду она вполне привлекательна: тонкие правильные черты, выраженье лица хитроватое, томно-кошачье, зовущее. На ней тоже был наряд с шароварами, однако сверху она накинула тонкий фиолетовый халатик, запахнутый на груди. Ее черные глаза скользнули по Мэтью и не признали его. Она с вызовом произнесла:

— Покорнейше прошу простить, сэр. Я лишь хотела отметить, что бывает, когда гигантскую колбасу пытаются засунуть в шелковый кошель.

— Не извиняйтесь, — ответил Мэтью Грейс Хестер, прежде чем хозяйка дома успела что-то вставить. — Как я понимаю, не все колбасы одинаковой толщины, зато у всех кошелей имеется дно. Сожалею, что вам пришлось пообщаться с джентльменом, если его можно так назвать, не умеющим соизмерять объемы.

Воцарилась тишина. Черная Бекка сфальшивила и умолкла.

Грейс Хестер нахмурилась.

— Это что еще за пустобрех? — вопросила она. — Псих, что ли?

— Молчать! — осадила ее Полли. Тотчас голос ее смягчился, хотя взор оставался не менее твердым, чем репутация. — Это господин Мэтью Корбетт, моя дорогая. Секретарь мирового судьи и небезызвестная в городе личность. Его имя не единожды упоминалось в последнем номере «Уховертки». Можно сказать, настоящая знаменитость…

Грейс зевнула и поморщилась, потирая пах.

— …Почтила нас своим визитом, — закончила Полли. — Ох уж эта молодежь! — покачав головой, обратилась она к Мэтью. — Никаких манер.

— Я на сегодня все. — Грейс двинулась вниз по лестнице, заметно прихрамывая. Она даже не пыталась строить из себя благородную леди: дурной нрав и площадная брань из нее так и лезли. — Налейте мне выпить, мать вашу!

— Сама себе наливай, паскуда! — отвечала ей хозяйка дома, отбросив приличия. Ее маска цивилизованности дала глубокую трещину. — Ты мне уже два шиллинга задолжала за спиртное. Когда будешь возвращать?

Проститутка пожала плечами и прошла мимо Мэтью и Полли к буфету, на котором стояли три открытые бутылки вина и несколько стаканов. Вдруг сверху донесся женский хохот и мужской крик. Черная Бекка вновь заиграла на лире, на сей раз мелодию без слов — затейливую и торжественную. Мэтью поразился ее музыкальному таланту. Интересно, какова история этой женщины, что ее сюда привело? Впрочем, нет времени на пустые измышления. Нужно скорее узнать историю Грейс Хестер и все усилия посвятить достижению этой цели.

— Вино только для посетителей, — сказала Полли и подлетела к своей работнице прежде, чем та успела плеснуть себе вина. — Ты вернешь мне долг, иначе болью промеж ног твои беды не ограничатся.

— Простите, — поспешил вмешаться Мэтью, пока кошки не поцапались окончательно, — пусть дама выпьет мой стакан. — Они обе развернулись и посмотрели на него как на самое презренное существо во всем белом свете. — Мне ведь полагается бесплатный стакан вина, верно? Если так, пускай он достанется этой леди.

Полли Блоссом, надо отдать ей должное, умела молниеносно переключаться между ролями надсмотрщицы в борделе и кокетливой деловой женщины. Должно быть, это и есть ее ключ к успеху, подумал Мэтью. Она робко потупила взор:

— Как вы добры, сэр. Как щедры! Премного вам благодарны.

Грейс и не думала никого благодарить. Она налила себе полный стакан и едва ли не залпом его осушила. Мэтью за это время только и успел, что достать из кармана серебряный шиллинг.

— Беру эту девушку, — сказал он, протягивая монету. — А чтобы немного облегчить неприятные ощущения, готов доплатить еще полшиллинга.

— Я же сказала, что на сегодня закончила, — отрезала Грейс, не удостоив Мэтью даже взглядом.

— Поверьте, мы легко подберем вам девушку посговорчивей, мистер Корбетт, — промурлыкала Полли, косясь на монету. — Быть может, вам придется по вкусу семнадцатилетняя красотка, только-только приехавшая из Амстердама?

— Ага, как же. Семнадцать этой безобразине было лет десять назад, — сказала Грейс и, запустив в стакан невероятно длинный язык, облизала его изнутри.

— Нет, мне нужна эта, — стоял на своем Мэтью. — Плачу шиллинг за полчаса. И два гроута за беспокойство.

Полли вдруг прищурилась, почуяв подлянку:

— Вы так щедры, сэр! Но ведь свет не сошелся клином на этой девушке. Почему вам нужна именно она?

— Просто приглянулась. — Мэтью пропустил мимо ушей презрительное фырканье проститутки. Следующие слова удивили даже его самого. — Люблю норовистых.

— О, в таких у нас нет недостатка, поверьте! — Полли подплыла к нему и тут же — не успел Мэтью отпрянуть или хотя бы прикрыться — крепко ухватила его за пах. — Размер нормальный, — сообщила она Грейс. — Шиллинг и два гроута — прекрасное завершение вечера.

— Черт меня дери! — прогремела Черная Бекка. — Да за такие деньжищи я стану норовиста, как дикая кобыла!

Мэтью подумал, что кобыла эта укатает его насмерть в первую же минуту встречи. Он по-прежнему тянул Грейс деньги, но та на них и не смотрела, а наливала себе еще вина.

И хотя в глазах Полли Блоссом пылал алчный огонь, все знали, что она искренне заботится о здоровье своих подопечных.

— Обслужи его напоследок, — велела она проститутке. — Утром выдам тебе целебной мази побольше.

Грейс допила второй стакан вина и так грохнула его об стол, что едва не разбила. Затем она уставила на Мэтью свои черные кошачьи глаза и криво усмехнулась.

— Как вам будет угодно, сэр, — пролепетала она с притворной покорностью. — Я все равно внизу ничего не чувствую, а вас и подавно не замечу.

Полли указала Мэтью на вазу для денег, и он положил туда свои монеты. Когда они с Грейс стали подниматься по лестнице, Полли гаркнула вслед работнице:

— Ты уж потрудись на славу, уважь господина Корбетта! Пускай знает, как в нашем заведении ценят клиентов!

Угрюмая шлюха ничего не ответила хозяйке. Она молча поднялась на второй этаж и пригласила Мэтью в освещенный свечами длинный коридор. Он насчитал по четыре двери в каждой стене и одну — в дальнем конце коридора. Всюду висели картины в золоченых рамах с такими непристойными сюжетами, что Мэтью невольно зарделся, глядя на них. Из очередной турецкой лампы на столике струился голубоватый дымок благовония: приторно-сладкий, пряный аромат перебивал вонь пота и нечистого тела. Грейс открыла вторую дверь справа и, ни слова не сказав клиенту, вошла внутрь. Сердце заколотилось в груди Мэтью, хотя намерения у него были самые благородные. Снизу доносилось пение Черной Бекки, дальше по коридору по-прежнему пронзительно хохотала какая-то женщина. Грейс захлопнула дверь.

Спальня оказалась самая простая, со светло-желтыми стенами и единственным окном с запахнутыми ставнями. Кровать была не убрана, ею явно изрядно попользовались этим вечером. На маленьком круглом столике стоял подсвечник на три свечи, пламя которых придавало сему неприглядному обиталищу с потрескавшейся на стенах штукатуркой незаслуженно романтическую атмосферу. Из прочих предметов мебели здесь имелся небольшой серый стул, комод с умывальным тазом и песочные часы. На стене висело маленькое квадратное зеркало, пол был чисто выметен и всюду, за исключением кровати, царил порядок. Мэтью решил не разглядывать постельное белье слишком пристально.

Грейс глядела на клиента с отсутствующим выражением лица.

Мэтью понятия не имел, что говорить.

— Как я понял, вы были очень заняты… — наконец сказал он и тут же поморщился: какая нелепость!

— Тебя звать Корбетт? — спросила она и слегка нахмурилась. — Мы знакомы?

— Возможно. Я как-то встречал вас в «Терновом кусте».

Грейс попыталась вспомнить, но тщетно. Она прошла мимо него к комоду и открыла верхний ящик. За ней тянулся тонкий аромат мяты.

Ладно хоть за зубами следит, подумал Мэтью.

— Можете называть меня Мэтью, — сказал он.

Она обернулась. В руке у нее болтался какой-то маслянистый светло-коричневый предмет около семи дюймов в длину.

— Натягивай чехол, а потом я переверну часы. Или я могу сама натянуть, но тогда часы переверну прямо сейчас. Как вам будет угодно?

Мэтью и раньше слышал о подобного рода чехлах, изготавливаемых вроде бы из бараньих кишок, но никогда их не видел. Он уставился на предмет в руках Грейс и вместо приятного волнения — надо же, попал в дом плотских утех! — испытал сосущее чувство под ложечкой.

— Мне это не понадобится.

— Не натянешь — не присунешь, и плевать я хотела, сколько ты заплатил. Еще не хватало, чтоб лекарь из меня ребенка выковыривал! — Она снова протянула ему чехол. — Натягивай, говорю. Все мужики этим пользуются.

— Надеюсь, не все — одним этим?

— Ты дурак? Их только один раз надевают, а после сразу выкидывают. — Она показала на ведро в углу. — Слава богу, мне их стирать не велено.

— Чехол не понадобится, — тихо повторил Мэтью, — потому что я хотел только поговорить.

Грейс умолкла и заморгала, будто от пощечины. В тишине слышно было лиру и пение Черной Бекки из гостиной. Наконец воздух стал понемногу возвращаться в легкие Грейс.

— Поговорить?! На кой хер тебе со мной разговаривать?

— Хочу задать вам несколько вопросов.

Она поняла, что Мэтью не шутит, и попятилась, как от бешеной собаки.

— Слушай, ты! — грозно прошипела она. — Стоит мне закричать — Бекка мигом прибежит и вырвет тебе сердце, понял?

От этого посула у Мэтью мороз пошел по коже, но ему все же удалось сохранить самообладание.

— Надеюсь, кричать вы не будете, поскольку я хотел бы покинуть сие заведение целым и невредимым.

— Ты точно псих. — Грейс почти забилась в угол. — Какой идиот будет языком трепать, когда можно трахаться?

— Я пришел к вам… кхм… не для этого. Обещаю, что пальцем вас не трону. Хорошо?

— Дурень! Ты ж заплатил, чтоб меня трогать!

— Ошибаетесь. Я заплатил за полчаса вашего времени. Хочу задать вам несколько вопросов, а потом сразу уйду. Не волнуйтесь, мадам Блоссом я скажу, что вы чудесно меня… — Мэтью попытался найти слово поприличнее, — приняли. Я вас не трону и не причиню вам боли, клянусь. Пожалуйста, верьте мне, — тихо и вкрадчиво сказал он.

Грейс горько засмеялась. Взгляд ее перестал быть отсутствующим — в нем сверкнул металл подозрения. Едва не брызжа слюной, она ответила:

— Я никому не верю!

Мэтью решил намеренно принять самое слабое, с ее точки зрения, положение и сел на кровать.

Она дернула уголком рта:

— Передумал, что ль?

— Нет. Просто хочу показать, что вы можете в любой момент покинуть комнату и я не попытаюсь вас остановить.

— Да ты и не смог бы!

— Вероятно, вы правы, — кивнул Мэтью. Наверняка у Грейс под матрасом припрятан кинжал — на случай, если Бекка не сумеет быстро подняться по лестнице. — Мне в самом деле нужно задать вам несколько вопросов. Это очень важно.

Грейс молча глядела на него, комкая чехол в ладони.

— Если вы будете предельно честны, — продолжал Мэтью, — мы закончим очень быстро. Я уйду, и вы сможете лечь в постель. Чтобы спать, конечно.

Она по-прежнему молчала, однако Мэтью видел, что кричать она больше не собирается. Ладно хоть его сердцу теперь ничто не угрожает…

Грейс робко шагнула вперед, а затем пошла мимо Мэтью, подобравшись всем телом, чтобы не задеть его колени. Она убрала чехол обратно в ящик комода и закрыла его. Правой рукой она тут же перевернула песочные часы — песок заструился вниз. А затем она достала из верхнего ящика комода какой-то предмет — он поначалу не увидел, что это, — и шагнула в дальний угол комнаты, где, по-видимому, чувствовала себя в безопасности. Наконец она обернулась, и тут Мэтью разглядел у нее в руках маленькую засаленную тряпичную куклу с вышитым красным ртом и черными пуговицами вместо глаз.

— Валяй, спрашивай, — настороженно сказала Грейс.

— Первый вопрос: какие отношения связывают вас с преподобным Уэйдом?

— С кем?

— С Уильямом Уэйдом, священником церкви Троицы.

Грейс недоуменно смотрела на него, локтем прижимая к себе куколку.

— Вы не знакомы с преподобным Уэйдом? — спросил Мэтью.

— Имя вроде на слуху. Да мало ль какие имена у меня на слуху! Откуда мне его знать? — Коварная улыбка прокралась на ее лицо. — Он тайком сюда ходит?

— Нет. — Он заметил, что Грейс немного расстроилась: занятная вышла бы история про священника, что бродит по краю геенны огненной. Мэтью тоже несколько приуныл, ибо по тону ее голоса было ясно, что она не врет. — А как насчет Эндрю Кипперинга? Полагаю, вы знако…

Проститутка уже вовсю кивала, так что вопрос можно было и не заканчивать.

— Энди — славный малый! Высокий, красивый, а уж деньги из его кошеля рекой текут. Он сюда приходит пару-тройку раз в неделю, иной раз и заночует. Старая дракониха ему скидку делает. Он адвокат, знаешь?

— Да.

— Погоди-ка… — Грейс, только-только начинавшая оттаивать, вновь насторожилась и застыла на месте. — Энди, поди, в историю вляпался? — Она шагнула к двери, и Мэтью едва не вскочил на ноги: ну все, сейчас она точно кликнет Черную Бекку… — Ты кто такой, чтобы про Энди расспрашивать, а? Я на него наговаривать не стану, ясно? И плевать мне, что он натворил.

— Разве я сказал, будто он в чем-то виноват?

— Спрашивай кого хочешь, тебе все здешние девчата одно скажут. Дамы то есть. — Грейс гордо выпятила острый подбородок и покрепче прижала к груди куколку. — Наш Энди — золотой парень! А вот ты кто такой?

— Я вовсе не желаю зла мистеру Кипперингу, — спокойно отвечал Мэтью. — Я лишь хотел уточнить, знакомы ли вы. В «Терновом кусте» вы были вместе, я видел, но мне нужно услышать это от вас.

— Да, мы знакомы. У нас все его знают, кого ни спроси. Даже дракониха порой его обслуживает, причем задарма. — Последнее слово Грейс произнесла с омерзением.

Мэтью пришел в замешательство: как строить беседу дальше? Если Грейс Хестер не знакома с преподобным Уэйдом, что же Кипперинг имел в виду тогда, на пристани? «Что вам известно о Грейс Хестер?» — спрашивал его адвокат в тени корабельных мачт. «Только никому ни слова, ясно?»…

Надо сменить курс. Песок в часах с тихим шипением пересыпался в нижнюю чашу.

— Давно вы здесь живете?

— С конца апреля вроде. А что?

— Доктора Годвина застали?

— Старого хрыча-то? Которого зарезали, да? — Как только тема ее золотого мальчика Энди была закрыта, Грейс вновь начала оттаивать. — Говорят, ему башку едва не оттяпали! — воскликнула она с нескрываемым, почти непристойным злорадством.

— Он ведь лечил здешних дам, верно? До того, как вами занялся доктор Вандерброкен?

— Ага, лечил. И пялил заодно. Хер у старого козла был будь здоров. В таком возрасте греховодничать не каждый может. Видали внизу нашу Николь, тощую такую? Годвин ей прямо спуску не давал: как увидит — сразу в койку тащит. А на день рожденья — дуралей эдакий! — преподнес ей столовые тарелки. Вот как раз в тот вечер ему глотку-то и перерезали. Николь говорит, он ее любил, верите? — Она скривила губы. — Какая может быть любовь в таком месте!

— Забавно, — кивнул Мэтью, хотя на самом деле история показалась ему очень грустной. А тарелки, вспомнил он, изготовил по заказу врача Хайрам Стокли.

— Не будь Николь такой пьянью, давно уже разбогатела бы — столько серебра ей Годвин платил. Еще она говорила, что иногда он называл ее чужим именем, когда после этого дела валялся сонный в кровати. А потом еще рыдал у ней на груди — тогда уж она его быстренько за дверь выдворяла, сколько бы он ни заплатил. У шлюхи тоже гордость есть!

— Чужим именем? — заинтересовался Мэтью. — А каким?

— Николь ведь говорила… Сьюзен, что ли? Лучше сам ее спроси. В общем, чудак был этот Годвин. Пил без просыху, и руки вечно холодные…

— Возможно, я в самом деле поговорю с Николь, — задумчиво проговорил Мэтью. — Хочу побольше узнать о докторе Годвине.

Грейс хмыкнула:

— Теперь и ты заговорил, как он!

— Как кто? — встрепенулся Мэтью.

— Да вот как Энди! Тоже вечно выспрашивал, когда приходил Годвин, сколько пробыл, когда ушел и все такое. Прямо замучил нашу Николь вопросами. Она рассказывала: мол, завалится к ней, присунет, кончит в чехол и давай ее расспрашивать про Годвина, будто только ради него и пришел.

— Неужели? — сказал Мэтью, наблюдая, как Грейс теребит свою куклу.

Видимо, эта грязная, набитая соломой тряпица приносила ей успокоение и утешение. Для нее это сувенир, привет из прошлого. Быть может, и Сьюзен была для Годвина такой реликвией из прошлого? А вот имела ли она какое-то отношение к убийству?

— Мисс Хестер, последний вопрос, — сказал Мэтью. — Эндрю Кипперинг когда-то упоминал при вас имя Уильяма…

— Обожди, — перебила его проститутка. — Как ты меня назвал?

— Мисс Хестер, — повторил Мэтью. — Вас ведь так зовут?

— Меня?

Его вдруг осенило — словно кинжалом кольнуло: нет, ее зовут не так.

— Вы не Грейс Хестер.

— Ясное дело! Меня звать Мисси Джонс, а Грейс Хестер лежит в комнате в конце коридора. Хворая она.

— Хворая?..

— Чахоткой болеет. В последнее время ей все хуже и хуже делается. Бекка говорит, скоро помрет. Почему ей досталась самая большая комната в доме — понятия не имею.

— Какой же я дурак! — Мэтью едва не охнул. Он вскочил на ноги — к чести Мисси Джонс надо сказать, что на сей раз она не попятилась. — Дурак дураком!

— Это почему?

— Не понимаю элементарных вещей! — Он пристально поглядел на нее. — Мисс Джонс, а можно мне увидеть эту Грейс Хестер?

— Дверь на замке. Грейс тоже пьянь еще та, ее хлебом не корми — дай сходить в «Терновый куст» и напиться там вусмерть. В прошлый раз, когда она отсюда выбралась, Энди пришлось тащить ее домой.

Мэтью все понял. А ведь ответ лежал на поверхности с той самой ночи, когда молодчики Эбена Осли сунули его лицом в кучу конского навоза!

— Как же мне ее повидать? Хоть одним глазком бы глянуть!

— Говорю ж, дверь заперта на ключ. — Мисси опять насторожилась. — А зачем тебе на нее смотреть? Может, ты и хворых… любишь?

— Нет-нет, никаких грязных помыслов у меня нет, клянусь!

— Не понимаю, — сказала Мисси, но потом помялась немного, погладила куклу и сказала: — Хотя… верить тебе, пожалуй, можно. Да?

— Конечно!

Она кивнула:

— Старой драконихе это не понравится, и Бекке тоже. Поэтому не мешкай. — Она прижала к себе куклу и добавила, опустив глаза: — Ключ над дверью, на косяке. Смотри не попадись — худо тебе придется. Да и мне тоже.

— Не попадусь! — заверил ее Мэтью. — А если и попадусь, обещаю, никто не причинит вреда ни вам, ни мне. Верите?

— Нет, — ответила она. Потом подумала и, нахмурившись, сказала: — А может, и верю. Не знаю.

Он шагнул к двери, и Мисси не стала ему мешать, сразу отошла в сторону.

— Спасибо, что уделили мне время, мисс Джонс. И спасибо вам за помощь.

— Ой, да пустяки! — отмахнулась она и, положив руку на засов, обронила: — Можешь звать меня Мисси, если хочешь.

— Спасибо, — повторил Мэтью и улыбнулся.

Возможно, он удостоился бы ответной улыбки, но девушка к тому времени уже отошла к умывальному тазу, собираясь смыть грим. Интересно, каково ее лицо под слоем белой пудры? И какую историю скрывает ее душа? Увы, Мэтью не мог больше терять время. Он вышел из комнаты, тихо закрыл за собой дверь и зашагал дальше по коридору.

Ключ нашелся почти сразу. Сунув его в скважину, Мэтью подумал, что одного крика Грейс Хестер будет достаточно, чтобы сюда сбежался весь дом, однако в этой шахматной партии у него слон, а у противника — лишь пешка. Снизу по-прежнему доносилось пение Черной Бекки, выбравшей на сей раз вест-индский мотивчик повеселее. Мэтью вставил ключ в замок, повернул его и открыл дверь.

Комната выглядела почти так же, как спальня Мисси, разве что была на несколько футов шире. На полу лежал бордовый ковер. Горели две свечи: одна — на прикроватном столике, другая — на комоде.

Одеяло задвигалось, и лежавшая под ним бледная девушка с большим трудом села в постели. У нее были темные, влажные от пота волосы, высокие скулы и узкий подбородок. Когда-то, вероятно, она была хороша собой, но чахотка сделала свое дело: лицо ее напоминало обломки корабля на пустынном берегу.

Толстый слой косметики скрывал признаки болезни, а крепкое спиртное придавало больной ложных сил. Именно эта девушка вывалилась в компании Эндрю Кипперинга из «Тернового куста» в ту недобрую ночь, когда Мэтью повстречался в темном переулке с мордоворотами Эбена Осли.

Грейс Хестер, приоткрыв рот, смотрела на гостя. Внизу пела и наигрывала на лире бойкую солнечную мелодию Черная Бекка.

— Отец? — проговорила девушка чуть заплетающимся языком. При этом слабый голос ее был полон… надежды.

Мэтью тихо ответил «нет» и торопливо вышел из комнаты, пока сердце его не разбилось вдребезги.

Он пришел порыбачить на свое излюбленное место — на западе города, в конце Уиндмилл-лейн, где Джон Файв и велел его искать.

Вдоль улицы тянулось кукурузное поле и стояло несколько жилых домов, столярная мастерская да новая пивоварня, которую только-только начали возводить. Было утро четверга, солнце ярко светило над рекой, и ветер шелестел в зеленых нью-джерсийских лесах на дальнем берегу. Рыбак примостился среди скопища серых валунов на берегу; от конца его ясеневой удочки к поверхности воды тянулась леска. За спиной рыбака возвышалась громадина старого купеческого судна, выброшенного на скалы штормовыми волнами. Остов его, покалеченный и разбитый, медленно уходил в землю под непрерывным воздействием времени, воды и солнца. На вершине холма, отбрасывая тень на рыбака, стояла высокая ветряная мельница, в честь которой улица и получила свое название. Верх башни был повернут навстречу ветру, и на медленно вращающихся крыльях вздувались холщовые паруса.

Хотя Мэтью ступал тихо, он знал: его присутствие уже замечено. Священник бросил на него мимолетный взгляд и тут же отвернулся, не промолвив ни слова. Этим утром преподобный Уэйд выглядел не как мудрый священник церкви Троицы, а как простой мирянин. На нем были серые бриджи с заплатами на коленях и вылинявшая коричневая рубаха с закатанными до локтей рукавами. Голову покрывала бесформенная бежевая шляпа, повидавшая немало солнечных деньков и проливных дождей. В этой одежде он привык рыбачить, догадался Мэтью. Рядом с Уэйдом лежал сачок и стояла плетеная корзина для улова.

Мэтью остановился ярдах в десяти от священника. Тот сидел совершенно неподвижно и ждал поклевки.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе, Мэтью, — последовал безучастный ответ.

Воцарилась тишина. Священник по-прежнему не удостаивал Мэтью взглядом. Поднялся ветер: по поверхности воды пошла рябь, а крылья ветряка заскрипели.

— Мне сегодня что-то не везет, — наконец молвил Уэйд. — Две мелкие рыбешки попались — на одну сковородку и то не хватит. Они так отчаянно бились на крючке, что я пожалел их брать. Вообще-то, я давно приглядел тут жирного карпа, но шельмец всякий раз от меня уходит. Ты рыбачишь?

— Давно не брал в руки удочку. — Мэтью вспомнил, как в детстве, еще до приюта, удил рыбу, чтобы как-то прокормиться.

— Но в ловле ты силен, верно?

Мэтью понял намек.

— Да, сэр.

— И очень умен. Эндрю говорит, раньше ты хотел стать адвокатом.

— Хотел. Одно время только об этом и мечтал. Но теперь меня это нисколько не занимает.

Уэйд кивнул, не сводя глаз с красного поплавка на поверхности воды.

— Он говорит, у тебя очень твердые взгляды на правосудие. Это похвально. Ты производишь впечатление человека высоких убеждений, Мэтью, и оттого мне странно, что ты задумал промышлять столь низким делом — шантажом. — Уэйд повернулся. Темные тени лежали вокруг его печальных глаз: сон явно не шел к нему этой ночью. — С тех пор как Эндрю рассказал мне о вашем разговоре, я ждал, что ты придешь. И ведь Джон тоже замешан, а он клялся в любви моей дочери! Я принял его как родного сына! По-твоему, мое сердце способно это вынести, Мэтью?

— А оно у вас есть?

Преподобный Уэйд не ответил, лишь вновь устремил взор на реку.

— Я сказал Кипперингу неправду. Джону ничего не известно о девушке. Он обратился ко мне за помощью, потому что Констанция за вас волновалась — решила, вы теряете разум. Неужели вы всерьез думали, что можете спокойно гулять по ночам и дочь никогда не захочет узнать, куда вы ходите? Я проследил за вами до дома Полли Блоссом. Моим глазам предстало скорбное зрелище, иного слова не подобрать. А ночью вторника за вами ходила и Констанция.

Лицо священника под бесформенными полями шляпы вытянулось и побледнело.

— Она узнала, где вы бываете. И слышала, как с вами разговаривал Эндрю. Нет, она не видела его лица, но я уверен, что это был именно Кипперинг. Он выступает посредником, верно?

И вновь — нет ответа.

— Да, так и есть, — продолжал Мэтью под вой ветра, взметнувшегося вокруг него. — Вы платите деньги за содержание Грейс Хестер, а Кипперинг их передает. Поскольку он состоит в добрых отношениях с мадам Блоссом, та согласилась оставить девушку умирать у себя, я прав? Полагаю, именно она первой распознала в одной из своих голубок дочь священника. Или Грейс сама все рассказала, когда поняла, что жить ей осталось недолго? — Он умолк, давая Уэйду возможность ответить, однако тот не произнес ни слова. — Вы, верно, считаете мадам Блоссом святой, ведь если бы кто-то и начал вас шантажировать, так это она. Интересно, какую награду вы ей посулили? Местечко в раю для той, что боится ада?

Уэйд едва заметно опустил голову, будто склоняясь в молитве. Затем молвил изнуренно, подавленно:

— Мадам Блоссом — коммерсантка. Эндрю помог нам оформить сделку, так что отношения нас связывают исключительно деловые. Это ей понятней, чем высокие материи.

— И конечно, ей небесполезно иметь такого союзника, как вы. На случай, если могущественные церковные чины пожелают прикрыть ее лавочку.

— Разумеется, — отвечал Уэйд, не поднимая головы. — Но у меня не было выбора, Мэтью. Путь наверх — правильный путь — был слишком опасен. Я оказался неспособен на то, что проповедовал, к чему призывал людей. Мне придется жить с этим до конца дней своих, и не думай, будто это просто.

— Однако вы останетесь священником, — сказал Мэтью. — А ваша дочь умрет, так и не получив прощения родного отца.

— Прощения? — Уэйд поглядел на него со смесью недоумения и гнева, который черной тучей пронесся по его лицу. Он отбросил удочку в сторону, встал и выпятил грудь — будто приготавливаясь дать отпор всему миру. — По-твоему, она хочет прощения? О нет, юноша! У нее нет ни стыда, ни сожалений относительно того, как она прожила свою жизнь.

— Тогда что же ей нужно, по-вашему?

Уэйд отер рукою лицо. Казалось, он вот-вот рухнет на камни и распластается на них тряпкой. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Грейс с детства была своевольна и порывиста. Все внимание — только ей. Носила банты с бубенцами, рюши, украшения — бог знает какими грехами она все это добывала. Знаешь, почему она желает умереть в публичном доме? Она сама сказала Эндрю: чтобы и при смерти слышать музыку и смех. А ведь веселье тамошних обитателей — напускное, притворное! И вот она лежит там, в постели, а я торчу на улице под ее окнами… — Уэйд покачал головой.

— И рыдаете?

— Да, рыдаю! — последовал резкий и гневный ответ. — О, видел бы ты меня, когда Эндрю впервые поведал мне о том, что узнал от мадам Блоссом! Я не рыдал, нет! Я готов был клясть Господа и отправиться за это в ад! То, чем полнился мой разум, грозило моей душе вечным огнем, но, видит Бог, я ничего не мог с этим поделать! Однако следовало что-то предпринять, и в первую очередь я думал о Констанции.

— Она не в курсе?

— Что ее старшая сестра — блудница? Конечно нет! Что я мог сказать Констанции? Что мне было делать? — Он уставил в пустоту невидящий взор. — И что мне делать теперь?

— Полагаю, скоро все разрешится само собой. Разве не так вы сказали младшей дочери?

— Доктор Вандерброкен говорит… ему ничего не остается, кроме как облегчать муки больной. Через неделю-другую она преставится, и странно, что этого не случилось до сих пор.

— Быть может, это не случилось потому, что она надеется перед смертью повидать родного отца? — предположил Мэтью.

— Я не войду в этот окаянный дом! Как можно? Священник в стенах борделя! Тогда на моей репутации в этом городе сразу можно ставить крест. — Уэйд сокрушенно опустился на валун. Минуту-другую он наблюдал за игрой ветра в кронах деревьев на холмах, а потом тихо сказал: — Я хотел войти. Хотел повидать ее. Поговорить. Объяснить… Утешить, принести какое-никакое успокоение ее душе. Она приехала в мае и, очевидно… уже была больна. Но ей удалось скрыть болезнь от мадам Блоссом и даже от доктора Годвина. Грейс с детства отличалась поразительным красноречием. Полагаю, во время осмотра она просто заговорила всем зубы. Энди считает, что физические нагрузки, которые предполагает ее… работа… окончательно ее изнурили. Она потеряла сознание, к ней вызвали доктора Годвина, и, конечно, мадам Блоссом сразу решила выдворить ее из дома. Тогда-то Грейс и призналась, кто она такая. Видимо, Эндрю решили посвятить в курс дела в силу его опыта… Опыта в юриспруденции — разумеется, не в прелюбодеянии.

Кипперинг отличился и там и там, подумал Мэтью, но вслух ничего не сказал.

— Он составил соглашение, — продолжал священник, — и постоянно держал меня в курсе дела относительно ее здоровья. Как я понимаю, несколько раз он даже вызволял ее из кабаков, когда она умудрялась вырваться на свободу. Особенно ей нравился «Терновый куст».

До Мэтью дошло: Кипперинг решил, что он видел их с Грейс вместе в «Терновом кусте», и, гусь эдакий, сумел каким-то образом установить ее личность.

— В ночь убийства мистера Деверика, — сказал Мэтью, — вас вызвал доктор Вандерброкен, поскольку Грейс стало хуже, верно? Он решил, что она может умереть?

— Верно.

Теперь ясно, почему они с врачом соврали, будто каждый шел по своему делу, подумал Мэтью. Как еще объяснить главному констеблю Лиллехорну, куда они так спешили среди ночи, да к тому же вместе?

— Одна из девушек мадам Блоссом сбегала за Вандерброкеном?

— Да. Потом они пришли за мной, она осталась ждать на углу.

Так, понятно, какую женщину видела Констанция. Но возникал еще один вопрос.

— Вы сказали, что Эндрю Кипперинг выступал посредником. Где же он был в ту ночь?

— Понятия не имею. Мне известно, что с бутылкой он дружит куда крепче, чем полагается христианину. — Уэйд снял шляпу и отер лоб тыльной стороной руки. Его темно-каштановые волосы начинали редеть на затылке и седеть на висках. — Да! — сказал он, вспомнив другие слова Мэтью, на которые ему следовало откликнуться еще раньше. — Я действительно заверил Констанцию, что скоро все разрешится. Даст Бог, так оно и будет.

Мэтью решил, что не может так просто отстать от Уэйда — да простит ему Господь сию наглость.

— Неужели вы думали об этом, когда стояли под окнами публичного дома? Зная, что дочь ваша лежит на смертном одре и в любой миг может преставиться? Я видел, как вы проливали слезы, преподобный. Знаю: вы пытались набраться храбрости и войти. Не кажется ли вам, что стоит хотя бы на час скинуть оковы приличий и не думать о том, что скажут церковные старейшины, когда до них дойдет возмутительная весть: священник до сих пор любит дочь, ставшую проституткой! — Он умолк, давая улечься словам, что жалили, подобно кинжалам. — Я полагаю, даже если Господь своей могучей дланью уничтожит вскорости сие затруднение, на руинах останется сломленный человек. Вы должны повидать дочь!

— Я буду сломлен, если повидаю ее, — последовал решительный ответ. — Войдя в эти стены, я рискую лишиться всего, чему посвятил свою жизнь. Вы не представляете, как накинутся на меня главы почтенных семейств с Голден-Хилла, когда узнают!

— Разве нельзя сделать все тайком?

— У меня уже есть одна тайна. Моя паства ничего не знает о Грейс. Ты ведь был в церкви, когда я посреди проповеди лишился дара речи? Второй тайны я не вынесу. Просто развалюсь на части. От меня не будет никакого толку.

Мэтью присел на валун рядом со священником, не желая стоять у него над душой.

— Можно узнать, почему ваша дочь избрала такой путь?

— Она с рождения была своевольна. — Уэйд посмотрел Мэтью прямо в глаза. Щеки его пылали, и Мэтью невольно подумал, не унаследовала ли Грейс это своеволие от отца. — Даже малым ребенком она никого не слушалась и получала от этого удовольствие. Бегала целыми днями с мальчишками. Что еще сказать? Я ведь совсем ее не знаю — и никогда не знал. — Он стиснул в руке шляпу и опустил глаза. На виске его вздулась и пульсировала жилка. — Грейс была нашим первенцем. На восемь лет старше Констанции. Средний ребенок, мальчик, умер в младенчестве. А Хестер — да, так звали мою супругу — умерла через несколько дней после того, как родила Констанцию. Непредвиденное осложнение, сказал доктор. Так я остался один с двумя дочками. Я прилагал все силы, чтобы дать им хорошее воспитание! Сестра моя тоже помогала, делала что могла, но после смерти Хестер… Грейс совсем отбилась от рук. В десять лет ее поймали на улице — она швыряла камни в витрины лавок. В двенадцать я застал ее на сеновале с мальчиком постарше. А ведь я мечтал продвинуться по службе и нести людям слово Божие. Планы на успех, которые строили мы с Хестер… все пошло прахом из-за Грейс. Сколько раз люди приходили ко мне жаловаться на ее выходки, сколько раз хозяева лавок приходили требовать денег за украденные ею вещи!

Уэйд умолк, погрузившись в воспоминания, и Мэтью на миг показалось, что священник превратился в восьмидесятилетнего старика.

— Когда ей исполнилось четырнадцать, — продолжил Уэйд, — мне пришлось предпринять меры. Я потерял хорошее место, когда Грейс накинулась с ножом на маленькую девочку. В более примитивные времена люди сказали бы, что она одержима дьяволом. Грейс была неуправляема, а ее дерзкие речи начинали оказывать влияние на Констанцию. Господь защитил малышку, она так и не поняла до конца всего, что тут творилось. Я оберегал ее от этого, как мог. Шестилетнего ребенка следует оберегать от зла, верно? — Уэйд взглянул на Мэтью, но тот хранил молчание. — Я… я устроил Грейс в пансион под Эксетером — самый лучший, какой только мог себе позволить. Не прошло и года, как я получил письмо от директрисы: Грейс, мол, собрала вещи и посреди ночи сбежала… по свидетельству другой ученицы, сбежала не одна, а в компании юноши с сомнительной репутацией. Несколько месяцев спустя я получил письмо от Грейс, там было всего два слова: «Я жива». Ни обратного адреса, ничего. Она не изъявила желания ни помириться, ни вернуться в пансион или домой. Два слова — и все.

Преподобный Уэйд мял в руках свой бесформенный головной убор. Мэтью пришло в голову, что тот видал лучшие времена и был, вероятно, даже благородной треуголкой, покуда из него таким вот образом не слепили рыбацкую шляпу.

— Когда я отослал Грейс, звезда моя начала восходить, — продолжал Уэйд. — Я уже почти добился того успеха, о котором мечталось нам с Хестер. И тут мне предложили место пастора в церкви Троицы — с тем расчетом, что через четыре-пять лет я вернусь пастором на освободившееся место в Англии, желательно — в Лондоне. Грейс, по-видимому, следила за моим восхождением издалека. Она вычитала в «Газетт», что меня отправили за океан, добыла нечистыми делами денег на билет, села на корабль и прибыла в Нью-Йорк. Чтобы и последние дни заниматься тем, чем она с успехом занималась почти все двадцать пять лет своей жизни, — мучить родного отца.

Священник горько улыбнулся.

— Да, я рыдал. Много раз, и много слез было пролито мною под теми окнами. Какой бы ни была Грейс, она все-таки моя дочь, и да, у меня есть обязательства перед ней — спасибо, что напомнил. Но теперь на кону стоит так много… Мы с Хестер мечтали создать образцовую церковь и содействовать исполнению замысла Божьего. Всему этому придет конец, если я осмелюсь войти в те стены. И я должен оберегать Констанцию. Ей известно лишь, что старшая сестра сбежала из пансиона и исчезла. А что скажет Джон Файв, если узнает?

Мэтью вспомнил, как его друг не хотел свидетельствовать против Эбена Осли, потому что это не понравилось бы Уэйду.

— Я думаю, Джон скажет, что любит Констанцию, несмотря ни на что, кем бы ни была ее сестра и как бы отец ее ни мучился своим неправильным решением.

— Неправильным?.. — отозвался Уэйд, не поднимая головы. — А какое же решение тут правильное?

— Хотите знать мое мнение?

— Готов его выслушать.

— Первым делом нужно все рассказать Констанции. — Преподобный Уэйд нахмурился при этих словах, однако Мэтью знал, что тот уже решился на признание: ведь дочь теперь в курсе, что он ходит к дому Полли Блоссом. — Если она расскажет Джону Файву — так тому и быть. Ваш чистосердечный рассказ, думается мне, она примет со смесью грусти и облегчения, притом облегчения будет больше. Теперь о самой Грейс: полагаю, она прибыла сюда с единственной целью — попрощаться. Или, возможно, испытать вас.

— Испытать меня? Как?

— Выяснить, осталась ли в вашей душе хоть крупица любви к нерадивой дочери. И даст ли вам сия крупица сил, чтобы войти в дом греха. Едва ли она собиралась здесь умирать, но, вероятно, морское путешествие изрядно подорвало ее силы. Что ни говори, а сила воли у нее просто колоссальная.

— Своевольная девица, я же говорил, — согласился священник.

— Еще мне думается, — продолжал Мэтью, — что вашей дочери не нужен ни священник, ни пастор, ни проповедник. Ей нужен честный отец, только и всего. — Уэйд ничего на это не ответил. — Или хотя бы внимание отца на… десять-пятнадцать минут?

— Так ты предлагаешь мне войти в публичный дом и выбросить на помойку наши с Хестер мечты, верно? Ради пятнадцатиминутной встречи с дочерью, которую я не видел одиннадцать лет?

— Позвольте подчеркнуть, сэр, что ваша супруга давно обретается в райских садах и наверняка желает только добра своему мужу и двум дочерям, оставшимся в этом отнюдь не совершенном мире. Я предлагаю вам поступить так, как вы сочтете правильным.

Уэйд молчал. Наконец он вернул измятую шляпу на голову и молвил отрешенно:

— Да, я ждал, что ты это предложишь.

Они немного посидели в тишине, ибо все было сказано. Затем Мэтью встал, а Уэйд подобрал удочку, смотал леску и стал смотреть, как река несет воды к морю.

— Карпа я когда-нибудь поймаю, вот увидишь, — наконец произнес он.

— Удачи вам, — сказал Мэтью и зашагал промеж скал туда, откуда пришел.

— Мэтью! — окликнул его преподобный Уэйд. — Спасибо за твое мнение.

— Не за что, сэр, — ответил Мэтью.

Пройдя немного по Уиндмилл-лейн, он направился на восток — туда, где его ждала тесная подсобка, понемногу становившаяся ему домом.

Из дымовой трубы над жилищем Григсби вился дымок. Мэтью вошел в погреб, намылил лицо и при свете лампы принялся бриться, так как пренебрег этим делом с утра, перед встречей с Джоном Файвом. Как же теперь поступит преподобный Уэйд? Примет ли правильное решение? И что в этой ситуации правильно? Войти в бордель ради пятиминутной встречи с умирающей дочерью, которую он может даже не узнать, или дальше содействовать, как он выразился, исполнению замысла Божьего? Да и в чем заключается Божий замысел? Кто может ответить — по эту сторону завесы? Вероятно, только человек крайне самоуверенный решится утверждать, будто ему это известно. Однако у преподобного Уэйда есть совесть и сердце: если он войдет в бордель проведать Грейс, он не сможет это скрывать, даже если никто из прихожан церкви не увидит его в стенах розового дома. Рано или поздно Уэйд либо признается церковным старейшинам, либо расскажет правду с кафедры — и какой же последует отклик? Народ выгонит шлюхиного отца из города… или восславит отеческую любовь?

Заканчивая бритье, Мэтью думал, что эта история может стать как проверкой паствы и церковных старейшин на твердость убеждений, так и испытанием на силу духа для преподобного Уэйда. Какой же поступок в данном случае правильный? Одному Богу это известно, но решать придется Уэйду.

Мэтью умылся и вытер лицо одной из сорочек, мысленно отметив про себя, что надо купить полотенце. Он решил сегодня же проведать чету Стокли и узнать, как у них дела. Больно было думать, что весь труд их жизни уничтожен, однако Хайрам — человек трудолюбивый. Если он сумеет не поддаться унынию и сразу же возьмется за дело, мастерская вскоре будет восстановлена. Остается надеяться, что на сей раз стены окажутся покрепче и будут способны выдержать нападение рассвирепевшего быка — что, по-видимому, для гончарной мастерской не прихоть хозяина, а насущная необходимость.

Мэтью начал снимать чехол с соломенной мишени, в которой был спрятан блокнот Осли, когда рука его сама собой качнулась и ухватила рукоять шпаги. Он взмахнул ею и сразу понял, что шпага имеет примерно те же размеры и вес, что и та, которую дал ему для тренировки Хадсон Грейтхаус. А ведь Мэтью хотел раздобыть оружие для самостоятельных занятий — вот, пожалуйста, оружие у него есть. Он шагнул назад и принял нужную позу, вспоминая наставления Грейтхауса. Сделай свой корпус тонким. Показывай противнику только правую сторону. Ноги слишком близко не ставь. Слегка согни их, как будто собираешься сесть. Еще. Левая рука сзади, она тебе вместо руля. Шагни вперед правой ногой, держа левую руку, корпус и меч на одной линии. А теперь выпад!

Мэтью замешкался. Кажется, что-то забыл… Ах да! Прижать большой палец!

Он сделал выпад и вернулся в первую позицию. Затем начал отрабатывать этот прием — выполнял его снова и снова, стремясь к экономности и скорости движений. Время от времени он делал выпады влево или вправо, но всегда сохранял полный контроль над телом и возвращался точно в середину. Очень скоро это стало для него упражнением на собранность ума, нежели тела. Ни на минуту не прекращая двигаться, Мэтью прокручивал в голове разговор с преподобным Уэйдом. Где же пропадал Кипперинг в ту ночь, когда Уэйд и Вандерброкен ходили к дому Блоссом? Конечно, он мог быть где угодно: у себя дома или в кабаке. Да хоть в конторе! Но Мэтью все не мог избавиться от мысли, что Кипперинг в ту ночь не сумел лично сходить за врачом и священником — то есть выполнить свои посреднические обязанности, — потому что отлучился по другому неотложному делу. В частности, этим делом могло быть убийство Пеннфорда Деверика…

Выпад влево, возврат в середину. Выпад вправо, возврат в середину. А теперь быстрее. Острие шпаги держим вверх.

«Вечно на бровях, деньги в карты спускает, а имя его еще чуть-чуть и выжгут на двери публичного дома. Не кажется ли вам, что этот человек только делает вид, что радуется жизни, а на самом деле торопится помереть?» — спросила однажды вдова Шервин.

«Ноги поставь по той же линии, что и мои. Не так широко. И не так близко! Для выпада нужна сила и хороший упор, а если ноги слишком близко, трудно держать равновесие». Выпад по центру, возврат в первую позицию. Еще раз, более плавно.

«Тоже вечно выспрашивал, когда приходил Годвин, сколько пробыл, когда ушел и все такое», — говорила Мисси Джонс.

И слова самого Кипперинга, сказанные в ту ночь, когда был убит Осли и Мэтью обнаружил кровавое пятно на двери его погреба: «Возможно, Масочник тоже азартен. Согласны?»

Выпад вправо, возврат в середину. Собери тело, не вихляйся! Выпад влево, возврат в середину. Сделай корпус тонким, лунный лучик. И не оттопыривай большой палец!

Мэтью остановился. Плечо и предплечье ныли. Как вообще можно привыкнуть к весу этого орудия? Видно, фехтовальщиком все же надо родиться, решил Мэтью. Этот дар должен быть в крови.

Он воткнул острие шпаги в землю и оперся на эфес. Несмотря на стоявшую в подсобке прохладу, на лице его выступил пот.

Эндрю Кипперинг интересовался похождениями доктора Годвина — видимо, пытался понять, по каким дням и во сколько тот посещает Николь. Для чего? Чтобы выбрать подходящее время для смертоубийства?

«Кого, по-вашему, следует искать главному констеблю?» — спрашивала Кэтрин Герральд.

И Мэтью ответил ей: «Палача из господ».

Того, кому Пеннфорд Деверик хотел пожать руку. Того, с кем он был знаком. Того, кто непременно должен был увидеть лик убийцы перед смертью.

При чем тут тогда Эбен Осли? Почему Масочник перерезал горло и исполосовал лица именно этой троице?

«Я бы на вашем месте поискал того, кто давно работает на скотобойне», — сказал Эштон Маккаггерс.

Относится ли все это к Эндрю Кипперингу? Палач из господ с опытом работы на скотобойне? Только делает вид, что радуется жизни, а на самом деле торопится помереть? Масочник?

Но с какой целью он убивает? Если это кара, то за какое преступление? Какими такими злодеяниями Годвин, Деверик и Осли заслужили смертную казнь?

Мэтью вытер платком рукоять из слоновой кости и вновь подумал, что все дороги ведут к Королеве Бедлама, томящейся под замком в самом сердце этой паутины. Маски на стенах. Венецианский пейзаж. Мебель без отметок мастера. Деверик. Роскошное убранство палаты. Таинственный клиент, прячущийся за спиной Икабода Примма. «Прибыл ли ответ короля?»

— Мэтью!

Он очнулся. Кто-то стучал в дверь.

— Да?

— Это Берри. К вам пришли.

— Одну минутку. — Мэтью вернул шпагу на место, открыл дверь и обнаружил на пороге не одну, а сразу двух прекрасных леди.

Поверх платья Берри надела фартук, а голову повязала красным шарфом, чтобы убрать с лица волосы. У нее были румяные щеки и слегка запыхавшийся вид, — вероятно, она помогала отцу на кухне. Ее скромный домашний наряд был прелестен, однако в сравнении с ним одеяние второй леди, стоявшей у нее за спиной и чуть в сторонке, являло собой образчик высокой парижской моды. Незнакомка была высока и тонка; по плечам ее рассыпались густые вьющиеся локоны, а карие глаза навевали воспоминания о кексах с горьким шоколадом в витрине кондитерской мадам Кеннедей. На ней было светло-голубое платье с белыми кружевными оборками на рукавах и пышным кружевным жабо на груди. Белокурую голову венчала небольшая изысканная шляпка в цвет платья, с загнутыми полями и украшенная белым пером. Мэтью не мог не отметить, что эта леди — примерно его возраста — ошеломляюще хороша собой: светлая кожа без единого изъяна, высокие скулы, безупречной формы розовые губки и изящный точеный носик. Светлые брови ее приподнялись, когда она заметила его оценивающий взгляд. Левая щека девушки была отмечена родинкой, а в правой руке она держала белый зонтик от солнца.

— Господин Корбетт, — мелодично произнесла она и, шагнув вперед, протянула ему тонкую кисть в белой перчатке.

— Да. — Он неловко взял ее руку и, не придумав, что с нею делать, тут же отпустил; Берри глянула на него с неодобрением и отерла пот со лба — видно, в кухне было очень жарко — замусоленным полотенцем. — Что… э-э… — Мэтью хотелось провалиться под землю. Глаза незнакомки, бесспорно, были прекрасны, но смотрели на него так пристально, что вот-вот пробуравили бы ему лоб. — Чем могу быть полезен?

— Я мисс Чарити Леклер, — сказала она таким тоном, словно ее имя должно было что-то ему говорить. — Можем побеседовать с вами наедине? Дело мое требует конфиденциальности.

Настал неловкий момент: никто не шелохнулся. Затем Берри оглушительно кашлянула и сказала:

— Мэтью, дедушка ушел за вещами для твоего дома. Он вернется к одиннадцати, к тому времени обед будет готов.

— Хорошо. Благодарю.

Берри медлила, украдкой поглядывая на Чарити Леклер из-за своего грязного полотенца.

— Наедине, если можно, — повторила юная леди. Мелодичный голос ее прозвучал на тон или два выше прежнего.

— О, простите. Разумеется. Конфиденциальность — это очень важно, — сказала Берри и собралась уходить.

— О да, — холодно процедила мисс Леклер. — И весьма полезно.

— Если вам что-то понадобится, дайте знать, — сказала Берри Мэтью. — Ну, не знаю. Вода там или еще что-нибудь.

— Пока у меня все есть, спасибо.

— Что ж, мне пора возвращаться на кухню. Я уже сказала, что обед будет в…

— …Одиннадцать, — оборвала ее мисс Леклер, натянуто улыбнувшись. — Да, мы поняли.

«Мы?» — подивился Мэтью. Это еще что за новости?

— Всего доброго, — сказала Берри, и тут Мэтью заметил в ее голубых глазах лед.

Очевидно, приглашение на обед мисс Леклер не светит. Берри развернулась и зашагала к дому. Все это время гостья не спускала с Мэтью спокойного оценивающего взора.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он и тут вспомнил о манерах: на улице становилось жарко. Увы, никакой тени — кроме своего скромного обиталища — он предложить гостье не мог. — Изволите войти?

— Нет, спасибо. — Белый зонтик с тихим щелчком раскрылся. — Я пришла к вам по рекомендации мистера Садбери из трактира, где вы часто бываете. Мне требуется ваша помощь по одному делу.

— Какому же?

— Сперва, пожалуй, следует сказать, что я побывала во владениях мистера Эштона Маккаггерса. Он говорит, что я первой обратила внимание на отсутствующий среди вещей Эбена Осли предмет.

Сердце Мэтью екнуло, однако он приложил все силы, чтобы ничем не выдать своего волнения.

— Покойный мистер Осли приходился мне родным дядей, — сказала мисс Леклер. — Я ищу блокнот, который наверняка был при нем в ночь его прискорбной кончины. Полагаю, вы могли его видеть: мистер Маккаггерс сказал, что вы тоже интересовались блокнотом. — Она умолкла и внимательно следила за его реакцией. — Не знаете, случайно, где он может быть?

Просто не верится: как сей омерзительный сгусток скверны, Эбен Осли, мог быть родственником эдакой красавицы?! Мэтью проглотил застрявший в горле ком, лихорадочно переставляя в уме фигуры этой партии. Если отдать блокнот сейчас, возможно, ему никогда не удастся разгадать смысл записей на отмеченной странице. И как же странно, что эта леди пришла к нему за блокнотом… Очень странно.

— Нет, я не знаю, — ответил Мэтью. — Ведь я сам обратил внимание Маккаггерса на то, что блокнот пропал.

— О да, разумеется. — Она улыбнулась и кивнула, пряча лицо в тень зонтика. — Но, сэр, скажите мне, пожалуйста, зачем вы его ищете?

— Могу задать тот же вопрос вам.

— Мне он нужен из коммерческих соображений.

— Не знал, что мистер Осли был коммерсантом.

— Теперь знаете.

Мэтью молчал, леди тоже. Тишина становилась гнетущей.

Затем мисс Леклер постучала пальцем по нижней губе.

— Я оставила карету неподалеку. Полагаю, моему начальнику захочется с вами побеседовать, и я наделена полномочиями пригласить вас на встречу. Путь займет несколько часов, но, думается, вы не пожалеете, что потратили это время.

— Ваш начальник? И кто же это?

— Его зовут, — ответила она, — мистер Капелл.

— Мистер Капелл, — повторил Мэтью. Во рту у него мгновенно пересохло. Интересно, лицо его тоже переменилось?

Леди пристально посмотрела ему в глаза:

— Вы слышали это имя?

— Нет, не слышал.

— Оно и понятно. Мистера Капелла нельзя назвать публичным человеком.

— Он ценит конфиденциальность, которая бывает весьма полезна, не так ли? — заметил Мэтью.

— Да. — Ее губы растянулись в едва заметной улыбке, но взгляд от этого стал как будто еще суровей. — Итак, я задала вопрос: почему вас интересует блокнот моего дяди?

— Я много раз видел, как он что-то записывает в блокноты. В трактирах, за игорным столом… Ваш дядя явно пристрастился к ведению записей.

— Пожалуй. — Взгляд мисс Леклер не дрогнул. — Простите, вы сказали «блокноты», а не «блокнот». У вас есть основания полагать, что блокнот был не единственным?

Так, она явно пытается его подловить. Загнать в угол. Вынудить признаться, что он на протяжении двух лет следил за негодяем. Так что же ей известно об этом треклятом блокноте — и обо всех остальных? Кто бы она ни была, ее навыки ведения допроса могут очень пригодиться бюро «Герральд».

— Я всего лишь рассказываю, что видел.

— Понимаю, но вопрос-то на самом деле в другом: кто видел его последним? Не вы ли?

Мэтью решил, что мисс Леклер вот-вот выведет его на чистую воду, — пора хорошенько ее взмутить.

— Вокруг тела, вероятно, собралась большая толпа. Кто-то из зевак мог взять блокнот.

— И не тронуть кошель с деньгами?

Надо же, холодный аналитический ум под стать его собственному! Вымученно улыбнувшись, Мэтью сказал:

— Возможно, убийца хотел прочесть заметки вашего дяди.

— Возможно, — кивнула она, хотя аргумент ее явно не убедил.

Мисс Леклер тоже улыбнулась и чуть сдвинула зонтик, так что солнечный луч упал на ее влажные розовые губы.

— Вам будет полезно встретиться с мистером Капеллом, Мэтью. Можно вас так называть?

— Как вам угодно.

— Приглашаю вас провести один вечер в имении мистера Капелла, отужинать с нами, а утром вас привезут обратно в город. Могу заверить, что ужины у мистера Капелла отменные. Соглашайтесь!

Мэтью помедлил. Краем глаза он уловил какое-то движение в доме Григсби — и тут же увидел, как Берри отпрянула от окна. Мисс Леклер проследила за его взглядом, однако Берри в окне уже не было.

Итак, надо решаться. Мистер Капелл наверняка сможет пролить какой-то свет на дела Эбена Осли.

— Имение, говорите?

— Да. Виноградник и маленькая, недавно отстроенная винодельня. Примерно в пятнадцати милях к северу от города, на берегу Гудзона.

— Неужели?

По спине Мэтью пробежал холодок. Стало быть, имение Капелла находится в четырех-пяти милях от фермы Ормонда, где нашли труп юноши без глаз. То есть именно там, по разумению Грейтхауса, может быть логово профессора Фелла.

Леди терпеливо ждала ответа.

— Назавтра у меня запланировано важное дело, — сказал Мэтью для подстраховки. — Мое опоздание может очень расстроить людей.

— Если вы готовы встать пораньше, то к этому времени в пятницу вы уже будете дома. Согласны?

Мэтью решил рискнуть. Впрочем, выбора у него и не было.

— Согласен, — как можно непринужденнее ответил он. — Позвольте только предупредить друзей, чтобы не ждали меня к обеду. Прошу прощения.

Он закрыл дверь и запер ее на замок, подметив, как внимательно мисс Леклер следит за ключом. Его вдруг посетило видение: ночь, луна, рука грабителя берется за дверную ручку, и в скважину проникает отмычка… Кто бы ни был этот мистер Капелл, он явно прислал за Мэтью мастера своего дела. Возможно, она никакая не племянница Осли: бумаги о родстве, которые она показала судебному медику, легко можно подделать. У судьи Пауэрса недавно было как раз такое дело…

Подходя к дому Григсби — мисс Леклер держалась чуть поодаль, — Мэтью решил, что сегодня ночью ему вполне может нанести визит другой мастер своего дела. Если он обыщет его жилище и выпотрошит мишень для стрельбы…

Мэтью постучал в дверь. К тому времени, когда Берри соизволила открыть, мисс Леклер тоже подошла и остановилась в нескольких шагах от него.

— К обеду меня не ждите. Я уеду с мисс Леклер и останусь ночевать в гостях.

— О… — Берри заморгала, переводя взгляд с него на леди и обратно. — Хорошо. Я предупрежу дедушку.

— Предупредите, пожалуйста, — сказал он и добавил с ноткой раздражения в голосе: — И будьте так добры, напомните ему, чтобы убрал хлам из моего дома, особенно эту драную мишень для стрельбы. Хорошо?

— Напомню.

— Благодарю.

Мэтью пожалел, что не может предостеречь ее: если ночью они услышат какой-то шум в молочном погребе, пусть сидят тихо и не высовываются. Впрочем, есть надежда, что если Капелл действительно пришлет грабителя, тот будет действовать бесшумно. Мэтью пожелал Берри хорошего дня и пошел вслед за мисс Леклер по улице — к элегантной коричневой карете с бежевыми дверцами, запряженной четверкой одинаковых серых лошадей. В Нью-Йорке такого роскошного транспорта не встретить было даже на Голден-Хилле, и вокруг, конечно, уже толклись зеваки. Должно быть, карету изготовил какой-нибудь английский искусник, а затем ее переправили сюда морем, рассудил Мэтью. Подобная затея, конечно, стоила хозяину экипажа целое состояние. Сидевший на козлах рослый юноша в голубом сюртуке и треуголке держал в руках вожжи, а погоняла спрыгнул со своего сиденья и распахнул перед мисс Леклер и ее гостем дверцу закрытого салона.

Через минуту они уже повернули на Кинг-стрит и со звоном и грохотом проехали мимо приюта. Мэтью, сидевший напротив мисс Леклер, обратил внимание, что та даже не взглянула на место, где перед смертью трудился в поте лица ее так называемый дядя. Карета свернула на Бродвей, а затем на окраине города выехала на почтовый тракт. Когда лошади, набрав скорость, едва не полетели над дорогой, Мэтью откинулся на черную кожаную спинку сиденья. Экипаж был так ладно сделан и хорошо уравновешен, что почти не вздрагивал на многочисленных колдобинах и ухабах Бостонского почтового тракта.

Под бойким кнутом лошадки бежали быстро. Мэтью дождался, покуда они отъедут от Нью-Йорка хотя бы мили на две, а затем обратился к дремавшей леди:

— Эбен Осли действительно приходился вам дядей?

Та не удостоила его ответом и даже глаза не открыла.

— Зачем вам понадобился его блокнот?

Снова нет ответа.

Он предпринял третью попытку:

— Какие услуги ваш дядя оказывал мистеру Капеллу?

— Прошу, — ничуть не сонным голосом ответила наконец мисс Леклер, — не нужно расспросов, вы напрасно тратите силы и время, сэр.

Мэтью и сам это понимал. За полукруглым окошком пролетали леса и поля, а его ни на секунду не отпускало чувство, будто за ним следят, хотя глаза леди были закрыты. Город оставался все дальше, а Мэтью все сильнее сожалел о принятом решении. Вероятно, он по собственной воле направился прямиком в логово опасного врага. Следует соблюдать осторожность, а то как бы чудовище, притаившееся в логове, не сожрало его живьем…

В общей сложности Мэтью удалось поспать не больше часа — всякий раз он отключался на пять-десять минут. Однажды он открыл глаза и обнаружил на себе пристальный, тоже несколько плотоядный взгляд Чарити Леклер, от которого у него мороз прошел по коже. Она сразу закрыла глаза и сделала вид, что крепко заснула, хотя тряску кареты по ухабам никак нельзя было назвать убаюкивающей, а шея Мэтью под воротничком в очередной раз покрылась холодным потом.

Карета, взметая клубы пыли, промчалась мимо поворота к владениям миссис Герральд. Через некоторое время — в такой же спешке — они миновали и поворот на ферму Ормонда. Затем потянулись леса, перемежаемые изредка фермерскими полями, и вскоре лошади подъехали к развилке. Дорога раздваивалась, огибая небольшое темное болото. Мэтью и без карты понял, что река уже близко.

Примерно час спустя он почувствовал, что лошади замедлили бег. Тут же проснулась и мисс Леклер (если она вообще спала). Мэтью выглянул из окна и увидел стену из неотесанного камня высотой футов восемь, заросшую плющом и лианами, над которой нависали ветви деревьев. Дорога шла почти вплотную к этой стене. Наконец кучер закричал: «Тпр-ру! Тпр-ру!» — и натянул вожжи. Карета сильно сбавила скорость и теперь еле ползла. Мэтью увидел массивные ворота из цельных бревен и невольно подумал, что попал не в имение, а в крепость. Кучер окончательно остановил лошадей, а погоняла зазвонил в закрепленный под козлами колокол. Через несколько секунд ворота начали открываться внутрь, и карета вновь тронулась с места.

Мэтью заметил, как из небольшой каменной сторожки с белеными стенами и окнами в свинцовом переплете вышел молодой привратник. Он махнул проезжавшим мимо кучеру и погоняле, после чего карета покатила дальше по подъездной дорожке, уходившей направо. По обеим сторонам ее рос густой лес. Мэтью прикинул, что они проехали еще ярдов сто, прежде чем лошади опять замедлили бег. Впереди раскинулось зеленое поле, на котором паслось стадо овец и резвились ягнята. Затем возник двухэтажный крапчатый особняк из красного и серого кирпича; красивый фасад украшали многочисленные окна, а медную крышу венчал серый купол. В небо поднималось несколько дымовых труб. Подъездная дорожка огибала пруд с лилиями, что заканчивался в нескольких ярдах от крыльца, и именно у этого крыльца наконец остановилась карета.

Тут же кто-то открыл дверцу со стороны мисс Леклер, и молодой человек — быть может, на несколько лет старше Мэтью — предложил леди свою руку.

— Добрый день, мисс, — поздоровался он с ней, а затем кивнул Мэтью. — Добрый день, сэр. Надеюсь, поездка была приятной?

— О да, Лоуренс, весьма приятной. Доехали очень быстро, — ответила мисс Леклер и позволила молодому человеку помочь ей выйти из кареты.

Мэтью тоже спустился. Как только он ступил на землю, молодой человек захлопнул за ним дверцу и подал сигнал кучеру. Тот щелкнул вожжами, и карета, обогнув пруд, скрылась среди деревьев слева.

— Меня зовут Лоуренс Эванс, господин Корбетт. Я помощник мистера Капелла.

Молодой человек — высокий, подтянутый, в элегантном светло-сером сюртуке с блестящими серебряными пуговицами — твердо пожал Мэтью руку. Темно-каштановые волосы Лоуренса, убранные в косичку, были перевязаны черной лентой, а на носу сидели очки, отчего весь облик его внушал не больше опасений, чем вид прилежного судебного писаря. Карие глаза смотрели дружелюбно, разумно, а манеры были выше всяких похвал.

Пропуская Мэтью и мисс Леклер в переднюю, Лоуренс объявил:

— Добро пожаловать в дом мистера Капелла!

Передняя была обшита темным полированным деревом. Арка справа вела в просторную гостиную, слева находилась комната поменьше. Под высоким потолком висела кованая люстра на восемь свечей, а впереди Мэтью увидел широкую лестницу с красной ковровой дорожкой, уводящую в покои наверху. За лестницей начинался коридор, украшенный пасторальными гобеленами. Все кругом было начищено до блеска и мягко сияло в золотистых лучах солнца, льющихся в окна.

— Мистер Капелл просил передать, что сейчас занят и, увы, сможет составить вам компанию только за ужином, — обратился Лоуренс к Мэтью. — Мне велено препроводить вас в спальню. Вы наверняка устали с дороги и хотели бы вздремнуть, но прежде можете перекусить. С кухни уже принесли бекон, галеты и джем, также могу предложить вам бокал вина, если пожелаете.

— Да, спасибо большое, — поблагодарил его Мэтью, стараясь, впрочем, не терять бдительности.

Мисс Леклер тем временем стягивала перчатки.

— Хочу принять прохладную ванну. Распорядитесь?

— Конечно, мисс. А вы идите за мной, сэр.

Мэтью стал подниматься за Эвансом по лестнице, а мисс Леклер скрылась в коридоре.

Его привели в роскошные покои, никогда, пожалуй, не знавшие столь бедных гостей. Стены были отделаны золотистыми сосновыми панелями, а на полу лежал персидский ковер, красный с золотом. В комнате также имелcя светлый письменный стол с искусной резьбой, комод, умывальник, два кресла с красной обивкой и кровать под балдахином. За тяжелыми золотыми портьерами пряталась высокая, со стеклянными вставками дверь, выходившая на террасу. Подле одного из кресел разместился небольшой круглый столик с серебряными приборами и угощением, о котором говорил Эванс.

— Располагайтесь, пожалуйста, и чувствуйте себя как дома, — сказал Эванс. — Я принесу вам вина и кувшин воды. У нас здесь замечательный колодец с чистой водой, не то что городская серная отрава. Быть может, вам хотелось бы чего-то еще?

Мэтью подошел к умывальнику и увидел рядом с тазом чистое белое полотенце, кусок мыла, опасную бритву, гребень и щетку для волос, а также блюдце с содой для чистки зубов. Рядом на стене висело овальное зеркало. Что бы там ни задумал мистер Капелл, ему явно хотелось, чтобы гости выглядели презентабельно.

— По-моему, здесь все есть, спасибо, — сказал Мэтью.

— Вот и славно.

Когда Эванс двинулся к двери, Мэтью вспомнил, что хотел спросить:

— Фамилия хозяина мне известна, не подскажете ли имя?

— Саймон.

Мэтью кивнул. Когда Эванс покинул комнату, он прислушался — не щелкнет ли ключ в замке с обратной стороны, — однако ничего не услышал. Что ж, по крайней мере, он здесь не пленник. Дверь на террасу тоже оказалась не заперта. Мэтью вышел на улицу и взглянул на раскинувшийся внизу сад с цветущими деревьями, зелеными изгородями и искусно выстриженными кустарниками (миссис Деверик позеленела бы от зависти, если бы это увидела!). Сад пересекали посыпанные белым гравием дорожки, а дальше начиналась роща, однако за верхушками деревьев блестели на солнце синие воды Гудзона. Одинокая плоскодонка с поднятыми парусами медленно двигалась на юг мимо лесистых холмов. Переместив взор на северо-восток, Мэтью вновь увидел лес, а сразу за ним, примерно в четверти мили от дома, — аккуратные ровные ряды виноградника. В том же направлении из зелени поднимались крыши разных придомовых построек — конюшни, каретного двора и, судя по всему, винодельни.

Саймон Капелл. Имя, разумеется, ничего не значило для Мэтью, однако оно упоминалось в блокноте Осли. И уж конечно Чарити Леклер — не племянница покойного, бумаги были подделаны с целью получить доступ к телу. Причем подделаны мастерски, раз Эштон Маккаггерс не усомнился в их подлинности. Ради чего же эти люди пошли на подобные ухищрения?

Мэтью вернулся в спальню и с удовольствием принялся за бекон, галеты и яблочный джем: без должного подкрепления ум, как известно, ленится, а в ближайшее время голова его должна работать как часы.

Вошел Эванс с серебряным подносом, на котором стоял кувшин с водой и бокал очень темного вина.

— Чего-нибудь еще?

— Нет, спасибо. — Мэтью пригубил вино. Оно было превосходное, хоть и тяжеловато для дневных возлияний. — Его изготавливают на здешней винодельне?

— Увы, нет. Именно эта бутылка была куплена в Нью-Йорке. Наши лозы еще не дают винограда, который был бы достоин одобрения мистера Капелла.

— Вот как! — Мэтью как раз хотел об этом спросить. — А давно ли разбиты виноградники?

— Да, им много лет. Мистер Капелл приобрел имение у голландца, который сколотил состояние на внешней торговле и позволил сыну выращивать виноград. Они даже делали вино, однако оно не удовлетворяет нашим высоким стандартам. Здесь, видите ли, неподходящая почва. Однако мистер Капелл не теряет надежды ее улучшить.

— Должно быть, он любит сложные задачки.

— Вы совершенно правы.

Мэтью не собирался отпускать Эванса просто так, не совершив последней попытки.

— Значит, винодельня — основное занятие мистера Капелла? — спросил он, серебряным ножом намазывая джем на галету.

— О нет, сэр. Лишь одно из многих. А теперь прошу прощения, я должен вернуться к своим обязанностям. — Эванс добродушно улыбнулся. — Если будет желание, можете спуститься в библиотеку внизу — первая дверь справа по коридору.

— Я в самом деле люблю читать. И гулять. Нельзя ли пройтись по саду?

— Да-да, можно, конечно. Выйти в сад удобнее всего через столовую в задней части дома. Ужин подадут в семь часов вечера, об этом возвестит звон колокольчика. Хорошего вам дня, сэр. — С этими словами помощник мистера Капелла вышел за дверь, пока ему не задали очередной вопрос.

Мэтью не торопясь закончил перекус и долго смаковал вино. Запив его стаканом воды, он наконец встал из-за стола и взглянул на свои серебряные часы — в одном кармане у него лежал ключ от молочного погреба, а в другом они — и увидел, что уже почти четыре часа дня. Капелл, безусловно, очень гостеприимен, но пора выйти на разведку и осмотреть как следует эту золотую клеть.

Вернув часы в карман, Мэтью вышел в коридор и по персидской ковровой дорожке вернулся на лестницу. В доме стояла полная тишина; если здесь и были другие слуги, вели они себя тихо как мышки. Он спустился по лестнице, даже не пытаясь ступать тихо — в конце концов, его сюда пригласили, — и, пройдя по украшенному гобеленами коридору мимо других комнат и альковов, очутился в столовой, о которой говорил Эванс. У входа он остановился и окинул взглядом помещение.

Назвать эти чертоги столовой было все равно что окрестить ратушу залом для совещаний. Посреди комнаты стоял длинный стол на дюжину персон с массивными деревянными ногами в виде рыб. Под потолком на равном расстоянии друг от друга висело шесть огромных, больше человеческого роста, медных люстр тонкой работы — по десять свечей каждая. Дощатый пол медового цвета указывал на приличный возраст дома (впрочем, все следы от обуви были рачительно счищены песком и скребками). В большом камине, сложенном, как и стены, из красных и серых кирпичей, лежали за медным экраном поленья. Прямо над столом висела еще одна овальная люстра на восемь свечей. Должно быть, когда в этой столовой зажигают весь свет, подумал Мэтью, глаза приходится прикрывать очками с закопченными стеклами.

Больше всего его заинтересовала — и не на шутку встревожила — имевшаяся в комнате коллекция оружия. Над камином и по обе стороны от него сверкали на стене шпаги и мечи, расположенные в виде веера остриями вверх под небольшими остроконечными щитами. В каждой группе было по шесть орудий, общим числом восемнадцать. Некоторые клинки потемнели от времени и, вероятно, крови.

Мэтью решил, что задерживаться в этой комнате не стоит. Впереди, в дальнем конце столовой, он увидел одну простую закрытую дверь и двойную стеклянную, занавешенную бордовыми портьерами. Он прошагал мимо камина и коллекции оружия — мечи и шпаги, казалось, так и шипели со стен, — открыл двойные двери и вышел на залитую солнцем кирпичную террасу с кованой оградой и лестницей в сад.

Прямо под террасой был небольшой прудик с плавающими среди водорослей золотыми рыбками. В мутную воду сползла с камня черепаха. Мэтью двинулся по дорожке вглубь сада, дивясь разнообразию цветов и кустарников, а затем вновь вышел из прохладной сени деревьев на солнце. Со всех сторон чирикали и пели птицы. Тут и там стояли скамейки, зовущие путника присесть, однако после долгой тряской дороги сидеть ничуть не хотелось.

Вскоре, пройдя по одной дорожке, пересекавшейся с другой, Мэтью очутился перед высокой зеленой изгородью. Он прошагал немного вдоль нее и увидел кованые ворота высотой около шести футов с острыми пиками наверху. За воротами дорожка почти сразу скрывалась в дикой роще. Замок на цепи недвусмысленно указывал, что Мэтью туда путь заказан. Пройдя еще немного вдоль изгороди, он нашел вторые ворота, тоже запертые. Хмм… Судя по всему, хозяин решил ограничить изыскания своего гостя — осознание это было внезапным, как удар перчаткой по лицу. Что ж, не один мистер Капелл любит сложные задачки.

Мэтью зашагал дальше, отдавая себе отчет, что теперь ищет путь наружу. Вскоре он заметил красный промельк в ветвях ближайшего дерева: с ветки вспорхнул кардинал. Видимо, птицу напугало появление чужака, и она взмыла в небо навстречу солнечным лучам. Мэтью невольно восхитился ее грацией и ярким оперением.

Вдруг что-то пронеслось по воздуху. Раздался хлопок — словно кулак с размаху врезался в тело. На землю, кружась, полетели красные перья.

Кардинал исчез.

Крупная буро-белая птица уносилась прочь, сжимая в когтях алый комок. Резко взяв вправо, она скрылась за высокими деревьями.

Охотничья птица, сообразил Мэтью. Вероятно, какой-нибудь любимец средневековых монархов — сокол или ястреб.

Скорость полета и стремительность расправы поражали воображение. Явление смерти — пусть погиб не человек, а птица, средь бела дня, в залитом солнцем благоустроенном саду за высокими изгородями и железными воротами, — вселило Мэтью странную, глубинную тревогу. Оставалось лишь надеяться, что это не дурное предвестие, не намек судьбы на то, чем закончится грядущий ужин с Саймоном Капеллом. Вероятно, разумнее всего будет вернуться в дом, громада которого возвышается за его спиной, но разве миссис Герральд не велела ему двигаться только вперед? Ладно, пора выбираться из этого сада — и плевать на цепи с замками.

Подойдя к третьим по счету запертым воротам, Мэтью решил через них перелезть. Под деревом неподалеку стояла скамейка. Подтащив ее поближе, он собрался перемахнуть на другую сторону и обнаружил, что пики по верхнему краю ворот пугающе острые. «Осторожно, осторожно! — подумал Мэтью, когда одна пика зацепила его бриджи в области паха. — Одно неосмотрительное движение — и быть мне отныне Маттиной». Наконец удалось подтянуться, перекинуть одну ногу, другую и не без доли изящества спрыгнуть вниз. В густую рощу уходила тропинка. Он поспешил по ней, не осмелившись оглянуться на дом: еще не хватало увидеть, как с балкона за ним наблюдает Эванс или кто-нибудь другой.

Смотреть было особо не на что: по обеим сторонам уходящей вправо тропинки рос лес. Мэтью не знал, что впереди, но явно направлялся туда, где Капелл его не ждал. Минуты через две-три он услышал далеко справа отчетливый мушкетный выстрел и невольно замер на месте, даже дыхание затаил. Когда ему наконец удалось сделать вдох, он зашагал дальше, но теперь с опаской озирался по сторонам: не покажется ли из зарослей двуногий хищник?

Тропинка вынырнула из рощи и превратилась в грунтовую дорогу, за которой опять-таки рос лес. Мэтью отметил на дороге кучки свежего конского навоза, еще дымящегося на солнце. Здесь только что проехала коляска, запряженная лошадьми, — направлялась она, вероятно, к конюшне. Значит, если пойти по дороге налево, можно попасть к винодельне и прилегающим к ней строениям. Мэтью присел на корточки, гадая, стоит ли дальше пытать удачу. В конце концов, что он здесь ищет?

Ответы, подумал он и поднялся на ноги.

Не успел Мэтью выйти на дорогу, как грубый голос скомандовал:

— Стоять!

Он замер. Через дорогу и чуть левее стоял в тени деревьев человек в темно-коричневых бриджах и сапогах, серой рубахе и коричневом кожаном жилете. На голове у него была коричневая шляпа с широкими полями, а на плече лежал мушкет. В левой руке он держал палку, на которой болталось четыре зайца.

— Далеко забрались, а? — сказал незнакомец и добавил с усмешкой: — Сэр.

— Я просто гуляю.

Лицо охотника пряталось в тени широкополой шляпы, однако Мэтью почудилось в нем что-то знакомое. Эти глубоко посаженные глаза… И голос знакомый… Странно.

— Гулять тут небезопасно — можно и пулю схлопотать.

Мэтью сделал шаг навстречу незнакомцу — тот не двинулся с места, зато спустил мушкет с плеча. И хотя направлять дуло на гостя он не стал, этого хватило, чтобы Мэтью замер как вкопанный.

— Мы знакомы?

Конечно знакомы. Где-то точно встречались, но вот где?..

— Возвращайтесь-ка в дом. Вам туда. — Охотник дернул подбородком, показывая Мэтью направо.

Спорить с вооруженным человеком было неразумно.

— Хорошо, ухожу. — Мэтью ощутил зарождающийся внутри гнев и не смог сдержаться, съязвил: — Спасибо за гостеприимство.

Он развернулся и как можно быстрее зашагал прочь от заряженного мушкета.

— К вашим услугам, — с тем же презрением в голосе ответил охотник.

И тут Мэтью все вспомнил.

Эти самые слова прозвучали перед тем, как его сунули лицом в кучу навоза на Слоут-лейн.

Мэтью обернулся и холодно осведомился:

— А вы который будете? Бромфилд или Карвер?

— Не понял, сэр?

— Как вас зовут? Хочу выразить мистеру Капеллу восхищение: он превосходно подбирает слуг.

— Пострел меня зовут. Хочешь узнать почему?

На сей раз дуло мушкета легло на колено охотника, а затем слегка приподнялось.

Бромфилд или Карвер, точно. Один из молодчиков Осли. Видно, Саймон Капелл одолжил ему своих ребят для грязной работы. Охотник и Мэтью с вызовом смотрели друг другу в глаза. Наконец последний решил, что спорить с мушкетом неразумно — если, конечно, не хочешь стать чьей-то случайной добычей. Он отвесил галантный поклон, вновь развернулся и пошел прочь. Мышцы спины были напряжены до предела, словно готовились к удару.

— Корбетт! — крикнул охотник ему вслед. — Передавай и мое восхищение мистеру Капеллу: он превосходно подбирает гостей! И не забудь умыться перед ужином!

Мэтью не остановился. Что ж, его подозрения подтвердились, уже хорошо. Перед поворотом к дому он обернулся: грубияна нигде не было, но он наверняка поблизости. Наблюдает. И возможно, он не один.

Мэтью с нетерпением ждал ужина. Фехтовать вполне можно и без шпаги, и этим вечером ему предстоит занятный поединок — такой, что Хадсону Грейтхаусу, пожалуй, и не снился.

Когда позвонили в колокольчик, Мэтью как раз заканчивал бриться перед овальным зеркалом на стене. Он сполоснул бритву в тазу, влажным полотенцем вытер с лица остатки пены и причесался. Взглянув на свое отражение, он невольно подумал, какой большой путь проделал с тех пор, как покинул приютские стены. Из зеркала на него смотрел джентльмен, во взгляде которого сверкало не только любопытство, но и железное упорство. Он определенно стал другим человеком и пусть шпагу пока не освоил, работать пером ему уже вряд ли когда-нибудь доведется.

А теперь пора в столовую — знакомиться с человеком из блокнота Осли.

Мэтью сделал несколько глубоких вдохов, чтобы прочистить голову, и шагнул из комнаты в коридор.

Лоуренс Эванс пришел в ужас, когда час назад открыл парадную дверь и обнаружил за ней Мэтью. Ее заперли не просто так: гость явно не должен был покидать пределы дома и сада. Ах, сэр, как же вы там оказались? Вам не следовало там бродить, у нас ведь водятся дикие кабаны!

— Действительно, — ответил Мэтью. — Мне даже повстречалась одна свинья.

Умоляю вас об этом не распространяться, сэр! Мистер Капелл будет крайне недоволен, если узнает, что вам разрешили свободно гулять по владениям.

— Я никому не расскажу, обещаю, — заверил его Мэтью, а сам подумал, что хряк с большой дороги вполне может донести хозяину имения о встрече в лесу.

Спустившись по лестнице и повернув в коридор, Мэтью услыхал в гостиной голоса — едва различимые, как шепот на ветру. Он собрался с мыслями и духом, насколько мог, расправил плечи и решительно вошел в ярко освещенный зал восемнадцати клинков.

— А, вот и наш юный господин! — воскликнул сидевший во главе стола джентльмен, отодвигая стул и вставая, чтобы поприветствовать гостя. Оглушительно стуча каблуками сапог по дощатому полу, он подошел к Мэтью и добродушно протянул ему большую руку. — Саймон Капелл, сэр! Очень рад знакомству!

Мэтью ответил на рукопожатие. В результате его собственная кисть превратилась в безжизненную каракатицу, так сильно ее стиснули. При внушительном росте около шести футов трех дюймов Капелл был могуч и крепок, как скала, а во рту его сверкали крупные заостренные зубы, которым, казалось, ничего не стоило перекусить пополам бульдога. Большие глаза цвета топазов ярко блестели за стеклами квадратных очков. При таких выдающихся размерах очень странно выглядел его нос — классический английский, чуть вздернутый, словно бы оскорбленный запашком подгнивших фиалок. Над этим носом помещалась мраморная с голубыми прожилками глыба лба; редкие серебристые волосы едва прикрывали его заостренный череп, формой напоминающий стенобитный таран. Губы мистера Капелла подергивались и извивались, будто без конца формулировали искрометные мысли, но не успевали облечь их в слова. На нем был темно-синий сюртук с кремовым жилетом, белая сорочка и синий галстух с узором из красных и кремовых квадратов.

Словом, зрелище было поистине удивительное, но Мэтью пока не понимал, что представляет из себя этот человек.

— Садитесь! — воскликнул Капелл. — Вот сюда! — Правой рукой он хлопнул Мэтью по плечу, а левой указал на стул рядом с тем местом, которое он столь энергично освободил.

За длинным столом, заставленным серебряными подносами, чашами, приборами, тарелками и чашками, под ослепительным оранжевым светом люстр сидели еще трое. Справа от Мэтью — мисс Чарити Леклер. Напротив нее уже вставал, чтобы поздороваться, Лоуренс Эванс, чье присутствие за хозяйским столом означало, что он отнюдь не простой слуга.

Однако внимание Мэтью приковал третий человек, который предпочел не вставать: подтянутый лощеный денди лет тридцати со светлыми, почти белыми волосами, убранными в косичку и перевязанными бежевой лентой. Он ел ломтики яблока с крошечного серебряного подноса размером с ладонь. Пронзительно-зеленые глаза его скользнули по Мэтью безжизненно и равнодушно. Лицо имело красивые и благородные черты, однако было начисто лишено какого-либо выражения. На денди был бежевый камзол и сюртук, из ворота и рукавов которого вырывались пышные белые волны европейского кружева.

Мэтью уже встречал этого человека в городе — именно он швырял гнилые яблоки в лицо Эбенезеру Грудеру, прикованному к позорному столбу перед ратушей.

Безжалостный гренадер, подумал Мэтью и кивнул ему, однако ответным кивком удостоен не был.

— Позвольте представить вам графа Антона Маннергейма Дальгрена, — сказал Капелл, подводя Мэтью к столу.

Тут блондин все же соизволил кивнуть, но всем своим видом и расслабленной, полусонной позой дал понять, что новый знакомый ему ничуть не интересен. Он продолжал манерно, по-птичьи клевать ломтики яблока с подноса и равнодушно оглядывал Мэтью, пока тот садился за стол.

Капелл тоже сел, при этом натянутая широкая улыбка не сходила с его лица.

— Увы, граф Дальгрен почти не говорит по-английски. Он из Пруссии, настоящий… пруссак, если вы понимаете, о чем я. Верно? — Последнее слово было адресовано Дальгрену.

— Дас, — отвечал граф с густым, как Черный лес, акцентом, — наштоясчий пруссак. — Он даже чуть улыбнулся, показав на мгновение серые зубы.

Капелл взял со стола серебряный колокольчик и позвонил в него.

— Что ж, приступим к трапезе! Мэтью, надеюсь, вы проголодались?

— Да, сэр, — вымолвил Мэтью, а сам подумал, что хорошо бы теперь удалось поместить что-то в желудок, который словно сдавило железными обручами от волнения.

В следующий миг из двери справа потянулась процессия слуг — трое мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати в белых сорочках и черных бриджах, две пожилые женщины в фартуках — и хлынула первая волна яств: ломтики дыни, пареные яблоки, клубника в меду, зеленый салат и прочие соблазнительные закуски. Разлили белое и красное вино, после чего Капелл поднял бокал и предложил тост:

— За новых друзей и новые успехи!

Все выпили. Слуга — поджарый юноша с напомаженными каштановыми волосами до плеч — тут же наполнил бокалы вновь. Его задачей, по всей видимости, было стоять подле тележки с бутылками и следить, чтобы бокалы гостей не пустовали.

Ужин продолжался; столовое серебро ослепительно сверкало, отбрасывая на стены хвостатые кометы бликов. Мэтью, беседовавший о погоде с мисс Леклер, спиной чувствовал висевшие на стене мечи. Капелл поделился некоторыми наблюдениями о размере и форме облаков, а Эванс пересказал его слова на иной лад и выдал эти замечания за свои собственные. Граф Дальгрен потягивал белое вино и наблюдал за Мэтью поверх бокала. Затем все обсудили красоту столового серебра мистера Капелла. Прихлебывая вино, тот поделился с гостями великой мудростью, внушенной ему родным отцом: истинному джентльмену полагается есть только с хорошего серебра, иначе он не джентльмен. Мисс Леклер ответила на это бурными аплодисментами, словно услышала о создании лекарства от водянки, не иначе.

Затем последовала вторая волна угощений. В столовую вплыла флотилия супниц и кастрюлек с похлебками: грибы и бекон, устрицы и кукуруза, краб, крабовая икра и сливки. Капелл горстями черпал перец из серебряной мисочки и щедро посыпал им всю еду, так что на сидевшую рядом леди в результате напал чих, который было не сдержать никакой салфеткой. Эванс все досаливал, а Дальгрен взял тарелку в руки и, не прибегая к помощи ложки, стал пить суп прямо из нее. Мэтью решил, что так принято в Пруссии.

Он все ждал шелеста вынимаемой из ножен шпаги. Двадцать минут спустя из груди Капелла донесся перечный рокот, и он громко откашлялся.

Эванс и мисс Леклер, беседовавшие о пользе устриц для здоровья, мгновенно умолкли.

Капелл сунул руку в карман сюртука, извлек оттуда некий предмет и положил его на стол перед Мэтью, после чего вернулся к своей перечнице.

То был блокнот Эбена Осли. Сердце Мэтью ушло в пятки. Неужели эти мерзавцы выкрали блокнот сразу после его отбытия сюда?!. Нет, не может быть… Он мысленно велел себе сосредоточиться. На обложке нет кровавых пятен. Значит, это один из предыдущих блокнотов — ведь они все были одинаковые.

— Вы, полагаю, видите этот предмет не впервые? — спросил Капелл. Что-то тихо дзинькнуло — Дальгрен щелкнул ногтем по краю бокала.

Мэтью понял, что наелся, и отодвинул тарелку грибного супа с беконом.

— В самом деле, — ответил он, а про себя подумал: «Берегись!» — Я видел, как Осли что-то записывает в этот блокнот.

— Возможно, не в этот, а в точно такой же. У него под кроватью был целый ящик таких блокнотов. Странный тип, верно? Записывал все, что только есть на белом свете. В Лондоне я знал одного сумасшедшего, который скатывал шарики из пыли и хранил их у себя на чердаке. Про него еще писали в «Газетт», помнишь, Лоуренс?

— Да, сэр.

Капелл удовлетворенно кивнул своей конической головой: память его не подвела.

— Думаю, Осли был в одном шаге — или в одном блокноте — от пыльных шариков. Это ж надо — все свои выигрыши, долги, приемы пищи и туалетные привычки запечатлевать на бумаге… Бред! Конечно, вы уже догадались, что дражайшая Чарити никакого отношения к Осли не имеет. Если не считать проявлением безумия бешенство матки. — Он продемонстрировал свои острые зубы прекрасной леди, которая продолжала невозмутимо смотреть перед собой, потягивая белое вино, — лишь сверкнул едва заметно металл в ее карих глазах. — Ящик мы нашли в ходе обыска, — продолжал Капелл, — но ведь Осли всегда держал один блокнот при себе. Среди личных вещей убитого блокнота не оказалось. Возможно, вам известно, где он?

— Нет, сэр, — последовал твердый ответ.

— Весьма прискорбно. Он изрядно облегчил бы нам задачу. Почему же убийца взял блокнот, а кошель оставил, а?

Мэтью знал, что Капелл ждет ответа, и предоставил его:

— Подозреваю, убийца Осли хотел прочесть записи.

— Вот именно! — Капелл воздел толстый перст. Он широко улыбался, словно все происходящее ужасно его веселило, однако взгляд его топазов был тверд, как кремень. — Стало быть, убийца преследовал некую цель. И Осли, и доктора Годвина, и мистера Деверика зарезали не просто так. Их тоже не обокрали, верно? Лоуренс, газету, пожалуйста. — Он протянул руку.

Эванс с лихорадочной поспешностью залез в карман и извлек оттуда сложенный во много раз газетный лист, в котором Мэтью сразу признал последний номер «Уховертки». Разложив и разгладив его на столе, Эванс протянул лист улыбчивому хозяину дома.

— М-да, до «Газетт» нам еще далеко, — сказал Капелл, просматривая статью об убийстве Деверика. — Однако начинание похвальное. Видимо, в ближайшее время должны напечатать статью об Осли? Или эта новость уже устарела?

— Уверен, что свежий выпуск появится со дня на день. Мистеру Григсби нужно было сперва подкопить новостей.

— Конечно-конечно. Во всем следует соблюдать экономию, да и вряд ли Осли достоин целого номера, верно? Знаете, Мэтью, ваше имя не раз упоминается в этих блокнотах. Он испытывал к вам любопытную смесь чувств: уважение к интеллекту и презрение к высоким идеалам. Думаю, на самом деле он вас боялся. Когда вас забрал судья Вудворд, Осли был несказанно рад.

Мэтью опешил:

— Неужели он так давно начал вести записи?

— Да. Только раньше он не заносил в эти книжицы все подряд и не исписывал их так быстро — покуда не погряз в распутстве и азарте. Но как я уже сказал, он вас боялся. — Капелл вернулся к своему супу и белой салфеткой стер с подбородка крабовую икринку. — Он знал, что вы можете найти свидетеля его злодеяний и прийти с ним к судье Пауэрсу. Потом в дело вмешалась бы церковь — и пиши пропало. Да и еженощная слежка, которую вы за ним устроили, действовала ему на нервы. Он сумел убедить меня, что нуждается в помощи, поэтому я предоставил ему своих охотников — Карвера и Бромфилда. Вы сегодня уже виделись с Бромфилдом, верно?

Мэтью покосился на Эванса, но ничего не сказал.

— О, Лоуренса можете не слушать. Это все пустяки. Поверьте, я был бы даже расстроен, если б вы не выбрались на разведку. Однако вы в самом деле рисковали жизнью. У Бромфилда прескверный характер. Мы уже готовы ко второму, друзья? Тогда пусть подают! — Он позвонил в серебряный колокольчик, а граф Дальгрен показал виночерпию пустой бокал.

На стол вновь поставили множество подносов и блюд. На сей раз угощения были сытные: жаренный на вертеле барашек с маринованными огурчиками, ягнячьи «молоки» с горчичным соусом, большой кусок красного мяса, в котором Мэтью признал телячий язык, и толстые ломти ветчины в карамельной глазури. К этим плотным мясным кушаньям подали дикий рис, кукурузу со сливками и целую груду галет.

Мэтью напрасно искал на столе зайцев. Кому же Бромфилд их нес? Да что гадать…

Впрочем, надо было чем-то занять рассудок, чтобы вовсе его не лишиться: этот пир горой вкупе со столь странной беседой больше напоминал сон, чем реальность. Еда уже не лезла Мэтью в горло, а слуги все подкладывали новые кушанья. Вдруг один из них просыпал ложку дикого риса ему на брюки и закричал: «Ох, простите, сэр! Простите!» Мэтью встал из-за стола, и руки с салфеткой замелькали туда-сюда, смахивая крошки с его одежды. Наконец Мэтью сказал: «Довольно, довольно, все хорошо», убрал остатки риса сам и вернулся за стол. Мальчик — мелкорослый жилистый паренек с копной темных кудрей, юркий, точно куница, — скомкал салфетку и зашагал к двери, ведущей, предположительно, в кухню.

— Сайлас, Сайлас, Сайлас!.. — с разочарованием и укоризной проговорил Капелл. — Остановись, пожалуйста!

Мальчик замер и повернулся к хозяину с кривой усмешкой на краснощеком лице.

— Немедленно все верни, — распорядился Капелл.

— Выкладывай, Сайлас! Кому говорят! — поддразнил товарища юный виночерпий.

— Живо. — Капелл больше не улыбался.

Исчезла усмешка и с лица мальчика.

— Я ж просто руку набивал, — сказал он. — Потом все верну, ей-богу!

— Верни сейчас же, иначе у тебя будут неприятности.

— Ну-у во-от, — протянул Сайлас, как сорванец, которого поймали на шалости.

Он подошел, развернул скомканную салфетку и выложил на стол рядом с тарелкой Мэтью серебряные часы и ключ от молочного погреба. Мэтью машинально похлопал себя по карманам и ахнул, так молниеносно их обчистили. И ведь он совершенно ничего не почувствовал!

— Займись делом, Сайлас, — приказал Капелл, нарезая телячий язык. — Больше никаких фокусов, ясно?

— Никаких фокусов! — подхватил виночерпий.

Сайлас погрозил ему кулаком и даже замахнулся, но потом передумал и вышел за дверь.

— У Сайласа есть дурная привычка. — Капелл пододвинул блюдо с языком к Мэтью. — Мы иногда ему потакаем, ведь вреда от этого никому нет. А он проворный малый, да? — Взор Капелла остановился на часах. — Откуда у вас такой дорогой хронометр?

— Это подарок, — ответил Мэтью, понимая, что вновь ступает на зыбкую почву. — От… — Ох, ну и дурак!

— Это ведь не мистера Деверика часы, мм? — Капелл притворно, почти комично вытаращил глаза, изображая ужас. — Вы, случайно, не Масочник?

— Нет. — Шестеренки в голове Мэтью вновь закрутились — точно механизмы, соединенные с колесом Камнеломки в цирюльне Михея Рейно. — Мне подарил их основатель города Фаунт-Ройал из колонии Каролина. В благодарность за помощь в одном непростом деле.

— Это про ведовство? Да, Осли мне рассказывал. Вынужден вас расстроить: мои источники из Каролины доложили, что минувшим летом Фаунт-Ройал сильно пострадал от засухи и исчез с лица земли. Но жизнь продолжается, и время идет. А это что? — Капелл, не переставая жевать, взял в руки ключ.

Докторские бриджи вот-вот лопнули бы на животе у Мэтью, поэтому он передал блюдо с языком дальше — мисс Леклер, — и та наколола на вилку один кусочек. Эванс взял небольшой ломтик ветчины, а граф Дальгрен принялся за жареного барашка. Методично жуя, он наблюдал, как хозяин дома вертит в руках ключ.

— Старинная вещица! — заметил Капелл, проглотив еду. — Чарити говорит, что вы живете чуть ли не в хлеву.

— В молочном погребе, — уточнил Мэтью.

Капелл пожал могучими плечами:

— Хлев, молочный погреб…

— …Притон, — хихикнула леди, бросив на Мэтью слегка остекленевший взгляд.

Одна белокурая прядь выбилась из прически и свисала на шоколадный глаз. Бокал ее был пуст. Виночерпий поспешил его наполнить.

— Эй, даме больше не наливай! — велел Капелл мальчику. — Не то она нас всех тут живьем сожрет, как пирожки! — Он вновь направил свое внимание на Мэтью. — Почему молодой человек с такими задатками живет в погребе?

— С какими задатками, сэр?

— Вы умны. Находчивы. И трудолюбивы, о да. Мне также известно, что вы любопытны и не боитесь действовать в одиночку. Почему же вы поселились в погребе? Неужто совсем лишены честолюбия?

— Не лишен. Но в данный момент я нахожусь там, где нахожусь.

— В данный момент вы находитесь здесь, — сказал Капелл, возвращая ключ на стол. — И мне очень грустно сознавать, куда вы уезжаете завтра утром.

— И куда же?

— Обратно в этот гнусный городишко, полный кретинов и невеж. Свиньи на улицах, конский навоз… впрочем, кому я рассказываю? Вы можете далеко пойти, Мэтью! Такой ум пропадает…

— Пропадает, сэр?

— Вам же платят сущие гроши, — сказал Капелл. — Верно, Лоуренс?

— Да, сэр, — слегка заплетающимся языком ответил Эванс.

— Он знает, что говорит, потому что и сам когда-то был простым секретарем. Тонул в чернилах да бумажки перекладывал. А теперь взгляните на него, Мэтью: одет по последней моде, да и работа у него по способностям. Лоуренса ждет великое будущее!

Мэтью наблюдал за Дальгреном, а тот наблюдал за Мэтью.

— Граф тоже работает на вас?

— В каком-то смысле — да. Он у меня гостит и заодно обучает меня фехтованию. Боюсь, я поздновато взялся за освоение этого мастерства, но попыток пока не бросаю. После вчерашней тренировки еле встал…

— Встал? — оживилась мисс Леклер и, слегка ерзая на месте, стала переводить взгляд с одного мужчины на другого. Язык у нее еле ворочался. — У кого встал?

— Тихо! — шикнул на нее Капелл. — Я имел в виду, что дело это трудное, Мэтью. С мисс Леклер надо держать ухо востро, не забывать о ее недуге, а то она нас всех ухайдакает…

Мэтью допил свой бокал и прикрыл его пальцем, когда мальчик кинулся ему наливать. Хватит предаваться чревоугодию, пора за дело, решил он. В данном случае есть лишь один способ добыть ответы — лобовая атака.

— Мистер Капелл, — сказал он и увидел, что хозяин дома наконец-то внимательно его слушает. — Можно узнать, почему вас так интересуют блокноты Осли?

— Разумеется. Там можно найти — помимо бреда и наблюдений касательно работы его пищеварительного тракта — имена мальчиков, которых он мне продал.

— Продал?

— Хм, правильнее сказать — сдал внаем. Мне всегда нужны работники — в саду, дома, на винодельне. А хорошего работника найти непросто. Разумеется, сперва мы приводим их в порядок, обучаем и берем на испытательный срок. Если человек нам подходит — он остается. Если нет — возвращается в приют. — Капелл ни на минуту не переставал есть. — Весьма простое и эффективное решение. Я мог бы покупать рабов, но не хочу, чтобы мой виноград трогали черные руки.

— Лучше б мой виноград пощупали… — протянула мисс Леклер, глаза которой теперь полностью скрывались за завесой кудрей, — черные руки. — Тут она фыркнула так, что из обеих ноздрей брызнула прозрачная слизь.

— Господи помилуй! Лоуренс, сделайте с ней что-нибудь, хорошо? И берегите причинное место, хватка у нее поистине железная. Так о чем я говорил? А, сироты! Так вот, договоренность между мной и Осли существовала с тех пор, как я… то есть Лоуренс от моего имени, конечно… обратился к нему с такой просьбой. А было это году в тысяча шестьсот девяносто шестом, кажется. Когда вы покинули приют? В девяносто четвертом, не так ли?

— Так.

Мэтью силился не смотреть, как Эванс вытирает леди нос и пытается ее утихомирить: она лихорадочно ерзала туда-сюда на стуле. Вот уж в самом деле — бешенство матки.

— Ага, мы с вами разминулись. Словом, нас вполне устраивало такое положение вещей. И Осли тоже, пока его не убили. Мы сумели найти все блокноты, кроме последнего, а он нам очень нужен.

— Зачем? — повторил вопрос Мэтью. — Зачем вам эти имена?

— Честно говоря, меня волнует только одно имя. Мое собственное. — Капелл виновато улыбнулся и склонил свой таран. — Видите ли, Осли не вычеркивал из списков имена подопечных, которых отправлял в мое имение. Это позволяло ему получать от церквей и благотворителей те же деньги, ведь количество детей в приюте оставалось прежним. Полагаю, играл он на мои деньги — да еще частично крал из пожертвований. Теперь этот несчастный мерзавец помер, и кто-то сверху непременно захочет проверить его гроссбухи и журналы. Блокноты, как вы понимаете, официальными бумагами не считаются.

Капелл подался к Мэтью, словно задумал сообщить ему по секрету некую тайну:

— Я велел ему — через Лоуренса — нигде не упоминать мое имя. Я бумажных следов предпочитаю не оставлять. Ну, и что же мы увидели, обнаружив под кроватью эти самые блокноты? Да-да! Мое имя во всей красе! Я заподозрил неладное после рассказа Бромфилда и Карвера: в тот вечер, когда Осли их нанял, они заметили, как он все строчит что-то у себя в блокноте, и разглядели там мою фамилию. Вы скажете — подумаешь, одна фамилия! Этого недостаточно, чтобы приплести человека к делу. Но… береженого бог бережет, как говорил мой батюшка. Уж поверьте, я бы не достиг своего нынешнего положения без тщательного планирования.

Мэтью кивнул. Хорошо, тут-то все понятно, однако что означают числа в блокноте Осли? Какой-то шифр? Спросить, конечно, нельзя, а очень хочется… Мэтью прикусил язык.

— Я не чудовище, — продолжал Капелл, щедро намазывая галету маслом из серебряной масленки. — Мальчики живут и работают здесь по своей воле, никого здесь силком не держат. Сколько у нас ребят, Лоуренс?

— Девятнадцать, сэр. — Эванс тщетно отбивался от рук, которые вовсю пытались расстегнуть пуговицы на его ширинке.

— Всех возрастов, от двенадцати и выше, — добавил Капелл. — Живут они в очень удобном помещении на винодельне. Когда им исполняется восемнадцать, они вольны вернуться в город и выбрать занятие себе по душе. Иными словами, у меня был надежный источник рабочих рук, у Осли были деньги, и все складывалось наилучшим образом в славном мирке Саймона Капелла. — Он помрачнел. — Пока не объявился этот Масочник. Кто он такой, черт подери? Чем ему не угодила эта троица? У кого-нибудь есть соображения? — Его брови взлетели вверх. — У вас, например?

Что-то здесь не так, подумал Мэтью, отодвигая тарелку и кладя руки на стол. Что-то… неправильно. С чего бы Масочнику интересоваться делами Осли и Капелла? Он припомнил, что начал говорить Масочник перед тем, как его спугнул Диппен Нэк: «Эбен Осли…»

Что же он пытался сообщить?

Что Эбен Осли приторговывал мальчиками — посылал их работать на винодельню и по хозяйству?

Да какое Масочнику до этого дело? Какая ему разница, что Осли делает с сиротами?

Тут что-то не так, подумал Мэтью. Определенно.

— Тогда расскажите мне вот об этом. — Капелл пододвинул к нему номер «Уховертки» и ткнул в какую-то небольшую заметку.

Мэтью проследил за его пальцем и увидел строки: «Бюро „Герральд“. Решение проблем. По всем вопросам обращаться в гостиницу „Док-хаус“».

— Печатник — ваш друг, верно? — Капелл взглянул на свой палец, заметил на нем пятнышко типографской краски и вытер его салфеткой. — Знаете, кто попросил его разместить объявление?

Мэтью вздрогнул: граф Дальгрен внезапно встал из-за стола с полупустым бокалом белого вина в левой руке, прошагал через комнату и резким движением правой руки вытащил из держателей одну из шпаг. Она вышла с громким визгом.

— Отвечайте, — сказал Капелл, буравя Мэтью пронзительными глазами-топазами. В стеклах его очков отражалось пламя свечей, отчего складывалось впечатление, будто его глаза горят огнем.

За спиною Мэтью Дальгрен принялся делать выпады и отражать удары воображаемого противника. Мэтью не осмеливался обернуться, но слышал свист клинка, рассекающего воздух налево и направо.

— Знаете ли вы, что это за бюро, Мэтью? Вы знакомы с этими людьми?

— Я… — О, какая яма разверзлась перед ним! Не стала бы она могилой, куда его бросят на съедение тараканам… Мэтью проглотил ком в горле; Дальгрен взмахнул шпагой, отсек верхушку свечи, и та, со свистом пролетев над головой Мэтью, упала в блюдо с диким рисом. — Э-э…

Он не знал, что собирается сказать, но не успел и рта раскрыть, как ему на колени с размаху бухнулась пьяная женщина, вышибив ему весь воздух из легких и едва не выдавив только что съеденный ужин: дыню, пареные яблоки, салат, грибной суп с беконом и все прочие яства, с трудом уместившиеся в его желудке. Вслед за шальным прыжком последовало молниеносное проникновение женского языка, похожего на речного угря, ему в рот. Мэтью попытался скинуть с себя мисс Леклер, однако та крепко обвила руками его шею, а мясистый красный язык засунула ему чуть ли не в глотку. Он уже решил, что сейчас поперхнется этим языком; граф Дальгрен тем временем, словно злодей из какого-то бредового кошмара, вызванного отравлением плохой треской, скакал по столовой и крошил свечи. Эванс ухватил раззадоренную леди за плечи и дал Мэтью глотнуть воздуха. Капелл сокрушенно молвил: «Черт ее дери…» — и подозвал виночерпия, чтобы тот наполнил его бокал.

Когда Эвансу наконец удалось отлепить мисс Леклер от гостя и та переключила внимание на него, Капелл обратился к краснолицему юному господину с такими словами:

— Послушайте, Мэтью, это очень важно. У меня к вам большая просьба. Можете оказать мне услугу, когда вернетесь в город?

— Что… — Он нырнул в сторону: между ним и Капеллом пролетел дымящийся обрубок свечи. — Какую услугу?

— Не обращайте внимания на графа Дальгрена. — Капелл снисходительно махнул рукой в сторону фехтовальщика. — Видимо, в Пруссии принято так развлекаться после ужина. Насчет услуги: не могли бы вы сходить в «Док-хаус» и узнать, остановился ли там кто-нибудь по фамилии Герральд?

— Герральд?.. — переспросил Мэтью.

Дальгрен что-то забормотал себе под нос — дробно, отрывисто, ритмично, — продолжая молниеносными движениями рубить воздух. Клинка было практически не видно. Мэтью наблюдал, как он переложил шпагу из одной руки в другую, развернулся на месте, почти припал к земле, вновь едва заметно перекинул оружие в другую руку и сделал резкий выпад, пронзая воображаемому противнику сердце.

— Агентство «Герральд». Объявление в газете. Проснитесь, Мэтью! Или вы пьяны? Я хочу выяснить, живет ли там миссис Кэтрин Герральд — или, быть может, она останавливалась там ранее. Также мне надо знать, с кем она встречается и есть ли у нее спутник. — Капелл вцепился ему в плечо могучей хваткой, напомнившей Мэтью объятья Одноглаза. — И хорошенько расспроси печатника. Если добудешь нужные сведения в течение трех-четырех дней — щедро вознагражу тебя за старания.

— Вознаградите, сэр?

— Да. Начнем, пожалуй, с фунта стерлингов. — Капелл подождал, пока Мэтью прочувствует всю немыслимость предлагаемой суммы. — Пора вытаскивать тебя из погреба. По моему разумению, это неплохое начало.

— Хорошо, — сказал Мэтью, поскольку желал вернуться в Нью-Йорк целым и невредимым. — Я постараюсь вам помочь.

— Молодец, так держать! И насчет блокнота тоже поразведай, если удастся, ладно? Ушки на макушке!

— Ладно.

— Пожалуйста, никому не слова. Ты ведь не хочешь увидеть старика Саймона у позорного столба?

— Нет.

— Вот и славно! Давай за это выпьем. Джереми, открывай новую бутылку!

Мальчик у тележки откупорил очередной винтаж, разлил густой красный напиток по двум чистым бокалам и подал их Мэтью и Капеллу.

— За победу! — произнес тост Капелл.

Мэтью не знал, какая битва им предстоит, но на всякий случай тоже поднял бокал, пригубил вино и поставил бокал обратно на стол.

— Но-но! — возмутился Капелл. — Пей до дна, юный Корбетт, до дна!

Мэтью решил, что выбора у него нет, и допил вино. Слава богу, ужин близился к концу — скоро можно будет подняться к себе и лечь спать. Но тут в столовую вновь вошли слуги с огромным тортом в белой глазури, каким-то фруктовым пирогом и блюдом обсыпанного сахаром печенья. Завидев сладкое, мисс Леклер ненадолго оторвалась от своего дела — сдирания штанов с бедного Эванса — и, испустив восторженный вопль, пьяно шатаясь и смахивая с лица выбившиеся пряди, поспешила к торту. Пока она ела его пальцами, не потрудившись даже отрезать себе кусочек, Эванс подтягивал штаны, граф Дальгрен бормотал и махал шпагой, а Капелл, в очках которого полыхало пламя, следил за происходящим с едва заметной улыбкой на тонких губах. Вот где истинный Бедлам, невольно подумал Мэтью.

Перед ним поставили огромный ломоть торта размером с кирпич, хотя в желудке у него не нашлось бы места и для самого мелкого камешка, а рядом уложили кусок пирога, сочившийся вишневым сиропом. Мэтью заметил, что в столовой изрядно потемнело: Дальгрен порубил уже немало свечей. В воздухе стоял невыносимо едкий запах свечного сала и дыма, а в горле, после того как улеглась винная терпкость, появился странный сернистый привкус. Судя по всему, винтаж, которым его напоили, оставлял желать много лучшего.

Мэтью услышал, как мисс Леклер засмеялась с набитым ртом, а Эванс пробубнил что-то нечленораздельное. Щурясь сквозь витающий в воздухе дым, он наблюдал за механическими движениями Дальгрена, похожего на заводной автомат. Что ни говори, а граф превосходно владеет шпагой… Пруссак скользил по комнате, а шпага в его руках, подобная ослепительному солнечному блику, вертелась и разила воздух. Дальгрен явно умеет правильно ее держать и уж большой палец точно не оттопыривает, подумалось Мэтью.

Чудовищно огромная тень графа на стене в точности повторяла движения хозяина. Мэтью неожиданно сообразил, что наблюдает за поединком Дальгрена с собственной тенью. Она не повторяла движения графа, а двигалась сама и ловко парировала удары. Вот это уже интересно, мысленно порадовался Мэтью, заметив какую-то диковинную красную дымку на краю поля зрения.

Минутку, услышал он собственный голос — или то была лишь мысль? Прозвучала она как эхо со дна колодца. Тогда он повторил сказанное, получилось «Мину-у-утк-к-ууу». Поморгав осоловевшими веками и взглянув на Саймона Капелла сквозь подступающую красную мглу, он увидел, что из ворота его сорочки лезет вторая голова, похожая на огромную бородавку, и на этой новой голове открывается единственное око с красным зрачком, похожим на горящий фитиль свечи. Полыхающий зрак уставился на Мэтью, и вдруг под ним растянулся в широкой улыбке алый рот с сотней тонких, как иголки, зубов.

Сердце Мэтью тяжело забилось и затрепыхалось в груди. На лбу выступил холодный пот. Он хотел заглянуть в истинное лицо Капелла, ибо остатками разума понимал, что это лишь наважденье, никакой головы нет, однако отвернуться было решительно, абсолютно невозможно. Чья-то рука о семи пальцах потянулась к нему, и голос, горячим воском ожегший уши, проговорил: «Не противься, Мэтью, не упрямься».

Ему не хотелось поддаваться наважденью, но ничего другого не оставалось, ибо в следующую минуту, или секунду, или иной промежуток времени он почувствовал, что падает в пропасть, только внизу не голубая река, а белая глазурь торта. Тело его сползло со стула, он услышал злобное хихиканье и свист клинка в воздухе, а потом все исчезло. Он остался один в темноте.

В этом маленьком царстве тьмы ему пришло в голову, что на Капелла зелье не подействовало. Как же такое может быть, если они оба пили из одной непочатой бутылки? Любопытно, подумал он, а его тело начало уплощаться и растягиваться, превращаясь в своего рода воздушный змей.

Мэтью заходил на посадку. Что-то стремительно приближалось к нему снизу, но он не знал, что именно. Потом он ударился о какую-то мягкую поверхность, и чей-то мужской голос вдалеке произнес: «Он весь твой, милая, только не убей его», а потом на него накинулся дикий зверь: горячее дыхание ударило в шею, острые когти вонзились в плечи.

Кажется, с него стягивали брюки… А может, сдирали кожу? Мэтью открыл рот, думая закричать, но чей-то пылающий рот схватил его крик и разодрал на куски скрежещущими зубами. Затем рот принялся яростно сосать его губы, словно задумал их оторвать, а потом вместе с когтями двинулся куда-то вниз. Достигнув места назначения, рот начал сосать так сильно, что ягодицы Мэтью поднялись в воздух и там зависли.

Сквозь едва приоткрытые веки он видел мерцание свечей и свирепую тень с растрепанными волосами, усевшуюся на него верхом. Поясница хрустнула, зубы щелкнули, мозг задребезжал в черепе. Потом его схватили, резкая боль пронзила чресла… Мэтью боялся, что пульсирующее влажное чрево завяжет его член в узел, такой могучей хваткой вцепилось оно в его естество. Тень долбила и долбила его, не зная ни усталости, ни пощады.

Несмотря на наркотическое забытье, лихорадку отвердевшей плоти и ступор разума, Мэтью прекрасно понимал, что с ним делают. Его бросили на растерзание Чарити Леклер, дабы на время утишить бешеное чрево, и теперь ему оставалось лишь стиснуть зубы и терпеть. Его швыряли, молотили, топтали, возбуждали и долбили — вновь и вновь, без передышки. Пол стал потолком, а потолок — полом; в какой-то миг кровать треснула, и весь колыхающийся мир пополз куда-то в сторону. Губы сосали его губы, одна рука дергала волосы, другая мяла мошонку, и горячие бедра, едва не ломая кости, остервенело ерзали по его чреслам.

Мэтью наполовину сполз с кровати, но какой именно половиной?.. Светлые кудри болтались у него перед глазами, влажные перси прижимались к груди. Кошачий язык то и дело лизал губы. Удары женского лобка о чресла выколачивали из Мэтью ритмичные утробные звуки, прерывавшиеся лишь изредка, — в эти мгновения уши его пронзал сладострастный вопль бесноватой леди. Затем, после короткой передышки, длившейся не более восьми секунд, Мэтью схватили за лодыжки и стащили вместе с простынями на пол, где мисс Леклер продолжила демонстрировать искусство разврата. Мэтью готов был поклясться, что чувствует, как его душа рвется вон из тела. После множества извержений жизненной энергии — вероятно, тому поспособствовало коварное зелье — он начал стрелять одним лишь воздухом.

Леди все кричала и кричала. Дабы сдержать очередной крик, она принялась жевать его правое ухо, словно кукурузный кекс. Мэтью превратился в облачко пара, в привидение; наблюдая сквозь полусомкнутые веки за этой вакханалией в оранжевых тонах, он думал, что мисс Леклер есть чему поучить Полли Блоссом: такие штучки та видела, пожалуй, лишь в опиумных снах.

Наконец — ох, неужели! — долбежка начала ослабевать. Тело на груди Мэтью отяжелело, казалось, от него поднимались клубы пара, как от раскаленной крыши после дождя. Шею его свело судорогой, поясницу ломило. Глаза, точно пушечные ядра, катились по опустошенному полю брани. Он погрузился в забытье.

А потом резким рывком был возвращен в мир живых. Мэтью мотало из стороны в сторону, и он сперва решил, что ненасытная нимфа вновь принялась за работу, но, разлепив опухшие веки, увидел вокруг себя салон кареты. Было раннее утро; на востоке только-только показалось красное солнце. Он сообразил, что на него кое-как натянули прежнее платье и теперь везут обратно в Нью-Йорк.

Сиденье напротив пустовало. Он услышал треск кнута и ощутил вибрацию кареты, влекомой на юг четверкой лошадей. Тут заднее колесо попало в особо глубокую яму: пятая точка Мэтью оторвалась от сиденья и резко опустилась обратно. При этом часть веса пришлась на больное яичко, отчего Мэтью едва не произнес имя Господа всуе. Надо каким-то образом зафиксировать себя на сиденьях, подумал он, не то его побитая мошонка не переживет поездки. Лошади резво скакали вперед, и карета трещала, стонала и хрипела на ухабах. Чувство было до боли знакомое.

Тьма вновь поднялась и поглотила Мэтью. Очнувшись — опять-таки с ломотой и немилосердной болью во всех частях тела, — он заморгал от яркого света. Видимо, прошло часа два. В голове по-прежнему стоял туман, глаза слипались. А винтаж-то оказался забористый, подумал Мэтью. Но нет, нет… мозг отказывался работать как следует. Мэтью поднял руки и потер виски, пытаясь разогнать ленивую кровь.

Дело не в вине, дошло до Мэтью, иначе на Капелла тоже подействовали бы его чары. Видимо, отравой смазали стенки бокала. Да. Отрава была в бокале — с тем расчетом, чтобы вино из непочатой бутылки налили обоим, но жертвой стал лишь один.

Непонятно только, зачем это было сделано. Разве что остальные присутствующие отдали Мэтью на милость Чарити Леклер, дабы поберечь собственную шкурку. Если эта ненасытная бабища ведет себя так каждый вечер, она, должно быть, уже почти свела их всех в могилу. Что ж, зато теперь сомнений нет: он точно не девственник, пускай произошедшее этой ночью скорее напоминало разбойное нападение, нежели плотские утехи. А больше всего Мэтью боялся, что через несколько дней (или иной промежуток времени, который понадобится его телу и уму для восстановления сил) он начнет предаваться фантазиям о том, каково это — вновь повстречать мисс Леклер в спальне, только на сей раз трезвым, а не под действием парализующего зелья.

Возможно, у хозяина имелась и другая причина, рассуждал Мэтью, подскакивая вместе с каретой на каждом ухабе. Его опоили затем, чтобы не шастал ночью по владениям, пока хозяин спит. Чарити Леклер была лишь глазурью на торте.

Ерунда какая-то. Эта история про сирот, работающих по хозяйству и на винодельне… Разумеется, на вчерашнем пиру их тоже обслуживали сироты. Но какое до этого дело Масочнику?

Мэтью вспомнил, как его обокрали, и машинально схватился за карманы: часы и ключ были на месте. У Сайласа есть дурная привычка, говорил Капелл. Привычка, ну-ну.

Он усилием воли вытряхнул из головы мысли и попытался уснуть, ибо изможденное тело его требовало отдыха. Вскоре колеса кареты покатили по знакомой грязи: наконец-то Нью-Йорк! Серебряные часы показывали тринадцать минут одиннадцатого. Пятничным утром улицы города, как всегда, полнились спешащими по делам телегами, экипажами и пешеходами (Мэтью поймал себя на том, что мысленно называет эту толчею «нью-йоркской»). Лошади теперь шли шагом, но упорно двигались к месту назначения. Когда карета повернула на набережную, Мэтью ощутил явственный запах дыма. Собственно, в самом запахе не было ничего удивительного — на многих здешних предприятиях что-то жгли, — однако по мере приближения к дому Григсби воздух помутнел и пожелтел. Значит, в самом деле пожар. Мэтью высунулся из полукруглого окна кареты и с ужасом увидел, что пламя полыхает возле дома печатника и оттуда же валят клубы дыма.

Горит молочный погреб!

Мэтью заорал кучеру: «Я выйду здесь!» — распахнул дверцу и выскочил наружу. Колени тотчас подогнулись, пах пронзила острая режущая боль, и он едва не рухнул наземь, но его влекло вперед вопреки силе земного притяжения. Да, сомнений быть не могло: горел молочный погреб, а с ним — и нехитрые его пожитки.

Впрочем, Мэтью еще с улицы увидел, что пламенем объято вовсе не его миниатюрное имение; огонь и дым валили из колодца за погребом. С колотящимся сердцем Мэтью подошел, вернее, приковылял поближе и увидел, что костер жгут печатник с внучкой. В руках оба держали грабли, которыми прибивали спрыгивающие на траву языки пламени.

— Что такое?! — спросил Мэтью.

Берри, обернувшись, взглянула сперва на его землистое лицо, а затем опустила глаза на пах, как будто поняла, где он провел ночь.

— Мэтью, ты вернулся! — заулыбался румяный от жара Григсби. В cедом хохолке его застряли хлопья пепла, а нос был перепачкан сажей. — Где ты был?

— В отъезде, — ответил он.

Берри отвернулась и прихлопнула поползшую по траве когтистую лапу огня. Пепел взмывал над костром и витал в воздухе серым снегом.

— Что вы жжете?

— Хлам, — ответил Григсби и многозначительно подергал бровями. — По вашему приказу, сэр.

— По моему приказу?

— О да, сэр. Надеялись угодить хозяину дома.

— Хозяину до…

Мэтью умолк, ибо заглянул в костер и увидел в красном пекле сплавленную мешанину очертаний, в которой угадывались контуры бывших ведер, инструментов, ящиков и неизвестных предметов, завернутых в пылающую рогожу. Тут взгляд его упал на дырявую мишень для стрельбы из лука — за секунду до того, как соломенное ее нутро вспыхнуло синим пламенем.

Первым желанием было вырвать из рук Григсби грабли и кинуться на огонь; вторым — схватить ведро воды, стоявшее неподалеку, и попытаться спасти то, что еще осталось от мишени. Однако мешковина уже полыхала вовсю и было поздно, слишком поздно.

— Что вы натворили?! — услышал Мэтью собственный крик, полный такого неизбывного страдания, что Григсби с внучкой в страхе обернулись: уж не сам ли он загорелся?

Очки печатника сползли на кончик потного носа. Он пальцем задвинул их обратно, чтобы получше разглядеть искаженное ужасом лицо Мэтью.

— Ты же сам меня попросил! — недоуменно воскликнул Григсби. — Я убрал из погреба весь хлам.

— И весь этот хлам сожгли?! — Последнее слово он едва не прокричал. — Вы спятили?

— А как еще я должен был поступить с мусором? Запчасти для пресса и краску я, естественно, оставил, а все остальное сжег. Господи, Мэтью, ты, случаем, не болен? Выглядишь прескверно.

Мэтью отшатнулся от костра и едва не хлопнулся на пятую точку. Ох, только не это! Если он снова отдавит себе мошонку, придется усадить его в тачку и покатить в городскую больницу на Кинг-стрит.

— Мэтью! — подлетела Берри. Рыжие кудри ее растрепались, на подбородке и лбу чернели пятна сажи. Глубокие голубые глаза, казалось, видели его насквозь. — Что такое?

— Пропал, — обреченно выдавил он.

— Пропал? Кто пропал?

— Он был там, в мишени для стрельбы. Я его туда спрятал. — Мэтью понимал, что несет околесицу, но собраться с мыслями не мог. — Я спрятал его внутри!

— Похоже, он пьян! — объявил Григсби, прибивая к земле клочок вылетевшей из костра рогожи.

— Очень важная была вещь, — продолжал бормотать Мэтью. Ему казалось, что его вновь опоили зельем Капелла: картинка перед глазами то расплывалась, то опять прояснялась. — Я ее берег. А теперь она сгорела.

— Да что ты берег? — спросил Григсби. — Не пойму — ты не рад, что я освободил твое жилище?

Берри отложила в сторону грабли и взяла Мэтью за руку.

— Успокойся, — сказала она голосом решительным и отрезвляющим, как пощечина.

Мэтью заморгал и уставился на Берри с разинутым ртом. В горле стоял привкус пепла.

— Идем со мной, — велела она и потянула его за собой в сторону дома.

— Я все вычистил! — крикнул Грисби ему вслед. — Купил коврик и новый письменный стол! Ах да, сегодня приходил слесарь, старый замок вскрыли!

В кухне Берри усадила Мэтью на стул и налила ему воды. Он непонимающе смотрел перед собой, пока Берри не сунула чашку ему в руки.

— Пей, — сказала она.

Мэтью безропотно, точно оглушенный, выпил.

— Ну, что стряслось? — спросила Берри, когда он опустил кружку.

Ответить он не мог. Важнейшая деталь головоломки обратилась в прах и дым. Теперь он никогда не раскроет тайну, на которую ему указывал Масочник… Это выше его сил.

Тут до Мэтью дошло, что комната опустела. Он невидящим взором уставился на чашку с водой. Из коридора донеслись шаги.

Сзади подошла Берри. На стол с резким шлепком лег предмет, не иначе как чудом возрожденный из пепла.

— Вчера я помогала дедушке освобождать погреб, — сказала она. — Решила взять немного соломы для матраса, зачерпнула пару горстей из мишени — и вот что там обнаружила.

Мэтью прикоснулся к черному блокноту с золотым орнаментом — уж не сон ли? Все еще не в силах собраться с мыслями, он сказал первое, что пришло на ум:

— Повезло мне!

— Да, — тихо согласилась Берри. — Повезло. — И добавила: — Я его пролистала, но дедушке не показывала. Там есть твое имя.

Мэтью кивнул.

— Ты устроил в мишени тайник?

Опять кивок.

— Можешь рассказать зачем?

Нервы Мэтью по-прежнему были оголены до предела. Он взял в руки блокнот и открыл его на загадочной странице. Бросил один взгляд на список имен и тут же увидел: «Сайлас Окли 7 8 8 5 Капелл 20/6».

Уж не тот ли это Сайлас, у которого есть вредная привычка — и редкий дар — обчищать людям карманы? Дата — положим, день заключения сделки, но что означают оставшиеся четыре цифры?

— Расскажешь? — не унималась Берри.

— История слишком запутанная. — Мэтью закрыл блокнот, однако из рук его не выпустил. В памяти всплыли слова Григсби, которые он, казалось, слышал во сне: «Старый замок вскрыли!» Видимо, кто-то приходил ночью обыскивать его конуру… — Говоришь, вы вынесли вещи еще вчера?

— Да, через несколько часов после твоего отъезда.

— И ты сразу нашла блокнот?

— Да. Вещи мы просто свалили за домом: дедушка не стал их жечь, хотел сперва получить официальное разрешение.

— Понятно.

— А мне ничего не понятно! — Берри обошла стол и села лицом к нему. Взгляд у нее был решительный и безжалостный. — Что это за история с блокнотом и почему ты его прячешь? — Тут на лице ее забрезжило понимание. — Это как-то связано с твоей вчерашней гостьей, верно?

Помешкав, Мэтью ответил:

— Верно. — Что ж, раз начал, придется договаривать. Если уж Берри уцепилась за какую-то тему, пощады не жди. — Мармадьюк рассказывал тебе про Масочника?

— Рассказывал. Да и «Уховертку» я читала. — Ее усыпанные веснушками щеки вдруг вспыхнули, и она с восторгом подалась вперед. — Так это еще и с убийствами связано?!

— Да. — Он нахмурился. — Послушай. Это очень серьезно. Ни слова деду, ты меня поняла?

— Поняла. А при чем тут вчерашняя дамочка? И куда ты с ней ездил?

— Ответ на первый вопрос — понятия не имею. А на второй тебе лучше не знать ответа.

— Ну а блокнот? Что за каракули про азартные игры, еду и все… прочее? — Берри скривила лицо. — Почему эти записи так важны?

— Опять же — не имею ни малейшего понятия. — Вопреки здравому смыслу Мэтью решил все же предоставить ей толику информации. В конце концов, именно она вытащила этот каштан из огня. — Могу сказать, что блокнот нужен не только мне, но и другим людям. И они ни в коем случае не должны его заполучить. — Он в изнеможении провел рукой по волосам: силы почти его покинули. — Думаю, ночью кто-то проник в погреб и пытался найти эту книжицу. Слава богам и звездам, что вы с дедом опередили вора! А теперь к главному. Окажи мне, пожалуйста, услугу: подержи ее у себя, но так, чтобы Марми случайно ее не нашел, хорошо?

— Подержать у себя?!

— Да. Скоро мне нужно будет съездить в Филадельфию. Хочу, чтобы блокнот меня дождался.

— В Филадельфию? Зачем?

— Это не важно, — отмахнулся от вопросов Мэтью. — Ты согласна припрятать блокнот или нет?

Долго думать Берри не стала. Взбудораженная и довольная собой, она сказала:

— Я его спрячу в нижний ящик комода, под коробку с карандашами. В моей комнате ведь искать не станут, верно?

— Не могу сказать. Думаю, они только подозревают, что блокнот у меня, но наверняка не знают.

Берри несколько секунд внимательно смотрела на него, а потом ее взгляд упал на ворот его сорочки.

— У тебя трех пуговиц нет.

Мэтью так обессилел, что не смог даже сформулировать достойный ответ, только пожал плечами и криво усмехнулся.

— Ладно, пойду помогать дедушке, но сперва спрячу твою книжицу. — Берри взяла у него блокнот и встала. — Ах да… тебе тут письмо принесли. Лежит на столике в передней.

— Спасибо.

Мэтью подождал, пока она уйдет: боялся, что застонет от боли, когда начнет подниматься на ноги. Тогда Берри поймет, что он пострадал, станет расспрашивать… А ей лучше ничего не знать.

Когда Берри вышла на улицу, Мэтью кое-как встал и поплелся в переднюю, где на маленьком круглом столике у входа обнаружил белый конверт. После беглого осмотра он увидел красную сургучную печать с оттиснутой на ней буквой «Г».

Он вскрыл конверт и прочел: «Дорогой Мэтью! Если это возможно, приходи, пожалуйста, сегодня до трех часов дня по адресу: Стоун-стрит, дом 7. С уважением, Кэтрин Герральд».

Мэтью сложил письмо и вернул его в конверт. Интересно, Хадсон Грейтхаус тоже в городе? Надо поскорей сходить туда и узнать, в чем дело, а потом уж как следует выспаться. И кстати, заодно можно рассказать миссис Герральд о том, что приключилось с ним минувшей ночью.

Тут его внимание привлек предмет, которого он прежде не замечал — стоявший у восточного окна мольберт, освещенный желтыми осколками света. Рядом помещался развернутый боком стул. На мольберте Мэтью увидел незаконченную работу Берри и подошел на нее взглянуть.

То был карандашный набросок — портрет Мармадьюка Григсби в профиль. Узнаваемый седой вихор на лысой черепушке, округлое лицо с большим вытаращенным глазом за стеклом очков, кустистая бровь, готовая в любой момент задергаться или взлететь на лоб, массивный, испещренный кровеносными сосудами нос, длинный, рассеченный посередине подбородок, складки и морщины, придававшие характерное выражение и жизнь нарисованному лицу — все было на месте. Портрет получился замечательный, ничуть не льстивый и честный, ибо Берри удалось передать диковинную конструкцию дедушкиного лица без ненужных преувеличений или, наоборот, преуменьшений. Интересно, какие она потом выберет цвета?.. Ярко-красный — пылкое любопытство, темно-фиолетовый… Мэтью еще какое-то время разглядывал портрет. Все-таки нужен большой талант, чтобы быть такой честной. У Берри получилась не мрачная карикатура, не тугозадый индюк, как она сама однажды выразилась, а достоверное изображение живого человека со всеми его недостатками.

Да, подлинный талант, подумал Мэтью.

Семя новой идеи уже пускало корни в его разуме.

Он рассеянно опустил руку — хотел застегнуть пуговицы, которых не было, — поспешно вышел из дома и зашагал по направлению к Стоун-стрит.

По адресу: Стоун-стрит, семь, Мэтью ждала коричневая дверь, за которой обнаружилась узкая крутая лестница, втиснутая между конторой торговца пушниной Мозеса Леверича слева и лавкой капитана Сайруса Донегана, изготавливавшего квадранты, астролябии и прочие навигационные приспособления, — справа.

Мэтью поднялся по лестнице и оказался в мансарде, которая давно нуждалась в скребке и швабре. Он понятия не имел, что за контора здесь обреталась ранее — еще во времена Петера Стёйвесанта, должно быть, — однако тут и там, точно хлопья золота в грязной луже, поблескивали следы былого величия. В отделанной дубовыми панелями передней стояли секретарская конторка со множеством ящичков и стул с поломанной спинкой. В нише за столом помещался сундук для свитков, карт, документов и прочего. На полу, прямо под ногами Мэтью, темнело пугающе большое пятно — уж не от древней ли лужи крови?

В следующую комнату вела закрытая дверь. Яркий солнечный свет лился в распахнутые оконные ставни. Сами окна, закопченные и грязные, тоже были распахнуты настежь, чтобы внутрь свободно проходил воздух, и за ними открывался прелюбопытный вид на просторы Большого Дока и суда, дожидающиеся грузов и пассажиров. Вся бойкая жизнь гавани была как на ладони: туда-сюда по булыжникам мостовой громыхали подводы, люди спешили по своим делам, а сзади громоздились дома, трубы, изрыгающие дым, мачты и свернутые паруса; на синей воде играло ослепительными бликами солнце.

— Здравствуйте! — сказал Мэтью. — Есть тут кто-нибудь?

В соседней комнате загромыхали по полу сапоги, а в следующий миг, яростно скрипя петлями, открылась дверь.

В проеме высился Хадсон Грейтхаус в темно-синем сюртуке с иголочки и камзоле с серебряными пуговицами.

— Корбетт! — воскликнул он не без радушной улыбки на лице (которая, впрочем, быстро растаяла). — Заходи, заходи!

Мэтью вошел во вторую комнату, вдвое больше передней. Рядом стояли два больших письменных стола, а позади них, у стены, — три деревянных картотечных шкафа. Уюта обстановке добавлял небольшой камин слева, сложенный из серых и бежевых камней. Под потолком висела черная кованая люстра с восемью свечными огарками. Распахнутые окна выходили на северо-западную часть Нью-Йорка: широкую реку, коричневые утесы и изумрудные холмы джерсийского побережья.

— Что скажете?

Мэтью повернулся направо. Там стояла миссис Герральд в элегантном сером платье с белыми кружевными оборками на воротничке и в серой шляпке-амазонке, заломленной под несколько лихим углом, но без перьев и прочих украшений на тулье. Миссис Герральд не сводила с Мэтью голубых глаз, затем вопросительно приподняла брови:

— Ну?..

— Вид из окон хороший, — сказал Мэтью.

— И цена нас устроила. Очевидно, помещение много лет пустовало. — Она смахнула висевшую над головой паутину. — Но нам с Хадсоном кажется, что оно вполне годится для конторы. А вы как думаете?

— Пыль бы убрать. Что тут раньше было?

— Во времена голландцев — контора фирмы, импортирующей кофе. Она прогорела в тысяча шестьсот пятьдесят девятом году, и с тех пор комнаты сдавались в аренду всего пару раз. Согласна, уборка не помешает, но работать здесь вполне можно, не так ли?

Мэтью еще раз оглядел помещение, избегая пристального взора Грейтхауса.

— Да, — заключил он. — Здесь вполне просторно.

Эх, жаль, что он не поселился в этих комнатах первым! Впрочем, арендная плата — пускай и не слишком высокая — все равно оказалась бы ему не по карману.

— Да, есть место для роста, — решительно кивнула миссис Герральд. Она прошла мимо Мэтью и встала прямо под люстрой (он только сейчас заметил, как криво та висит). — Я считаю, эти комнаты прекрасно подходят для наших задач. Насколько я поняла, возражений нет? — (Оба джентльмена помотали головами.) — В таком случае я сегодня же подпишу бумаги. И не волнуйтесь, Мэтью, я не поручу вам с Хадсоном мыть полы и таскать мебель. Найму для этого рабочих.

Эта весть его весьма порадовала. В паху начинало болезненно пульсировать при одной мысли о том, чтобы мести эти грязные полы и оттирать сажу с окон в эдаком состоянии.

— Ну и видок у тебя, — без обиняков сказал Грейтхаус. — Ты чем занимался, а?

— Хадсон! — укорила его миссис Герральд.

— Все хорошо, — заверил ее Мэтью. — Я был в отъезде: меня пригласили погостить в имение в пятнадцати милях вверх по реке.

— Неужели? — озадачился Грейтхаус. — И по какому поводу?

— Я сам толком не знаю и потому объяснить не могу. Скажите лучше, известно ли вам имя Саймона Капелла?

Миссис Герральд помотала головой, а Грейтхаус ответил:

— Первый раз слышу.

— А женщину по имени Чарити Леклер вы, случайно, не знаете? А графа Дальгрена?

— Нет, этих тоже не знаю, — сказал Грейтхаус.

Миссис Герральд подошла к Мэтью:

— Скажите, пожалуйста, в чем дело?

Мэтью испытующе поглядел на Грейтхауса.

— Вы ничего ей не рассказали? Про ферму Ормонда?

— Нет, не рассказал. — Он помрачнел.

— А может, стоило? У меня есть подозрения касательно Саймона Капелла. Я пока не знаю, что он затевает, но труп могло принести от него.

— Труп? — повторила миссис Герральд и тоже обратила испытующий взор на своего помощника. — Какой еще труп?

Грейтхаус мрачно покосился на Мэтью, словно бы говоря: «Ну спасибо, болван! Не мог найти другое время?!» — затем сунул руку за пазуху и протянул ему сложенный вчетверо листок бумаги.

— Хотел обсудить это позднее, — буркнул он, — но, раз уж ты решил поднять тему именно сейчас, расскажу, что мне удалось выяснить в земельной конторе. — Он развернул бумагу: то был написанный от руки список имен. — К северу от Ормонда, как он и говорил, находятся фермы Густенкирка и ван Хюллига. Дальше тянутся леса, записанные за англичанином по имени Айзек Адамс. Живет он в Лондоне. Выше по реке имение и винодельня…

— Саймона Капелла, — перебил его Мэтью. — Там-то я и побывал вчера вечером.

— А вот и нет. — Грейтхаус не сводил глаз со списка. — Согласно официальным записям, имение принадлежит англичанину Гарретту Стиллуотеру. Он купил его у голландца в девяносто шестом году. В трех милях к северу от виноградников находится ферма Уильяма Вейла, а дальше — яблоневый сад и сидродельня некоего Зофера Роджерса. А там уж все, паромная переправа и конец острова. — Он поднял глаза. — Все эти имена ни о чем мне говорят, их нет в списке известных нам подельников… — Он притих, но ясно было, что миссис Герральд так просто не отступится.

— Договаривайте, — распорядилась она, хотя, судя по ее тону, уже знала ответ. — Чьих подельников?

Грейтхаус неторопливо сложил листок и спрятал его обратно в карман.

— Он здесь, — догадалась миссис Герральд. — Вы ведь это хотели сказать? — Не дожидаясь ответа, она негодующе вздернула подбородок и продолжала: — Вы заподозрили, что он здесь, но ничего мне не сказали?! Потому что не знали наверняка и хотели сперва во всем убедиться? Или потому что не желали меня пугать? А?

Грейтхаус молча подумал, затем ответил:

— Да. И то и другое. Вы правы.

— Стало быть, вы нашли труп? Он был в том же состоянии?

— Да.

— Хадсон. — Миссис Герральд покачала головой. В глазах ее читалось негодование и одновременно печаль. — Что же ты сразу не рассказал? Я не нежный цветочек, — тебе это прекрасно известно. Да я и сама знала, что это произойдет, просто… не так скоро. Почему ты мне не рассказал?! — Голос ее едва заметно дрогнул.

— Если я объясню свою скрытность желанием защитить тебя, это…

— Защитить меня нельзя, — оборвала его миссис Герральд. И хотя говорила она тихо, от ее тона у Мэтью мороз пробежал по коже. — Можно лишь предвидеть развитие событий и готовиться к ним.

— Да, безусловно. — Грейтхаус счел благоразумным опустить глаза в пол. — Прошу прощения.

Миссис Герральд приблизилась к окну и посмотрела на север, словно пытаясь на темном горизонте разглядеть своего заклятого врага. Прошло секунд пятнадцать, не меньше, прежде чем она заговорила вновь:

— Полагаю, уверенности у тебя нет?

— Нет, но на теле есть характерные следы. Я рассказал Мэтью вашу теорию.

— О том, что жертв прогоняют через строй? — Она покосилась на Мэтью, затем снова стала смотреть в окно. — Я не одна так считаю, между прочим. Сколько ножевых ранений было на трупе?

— Восемь. Парню связали руки за спиной. Три недели назад его прибило к берегу на ферме Джона Ормонда. Это тот, у кого я закупаю овощи, помнишь? Тело было уже похоронено, и нам с Мэтью пришлось… кхм… поработать лопатой.

— Какая прелесть.

— Казнь осуществили так же, как и в предыдущих случаях, за одним любопытным исключением, — продолжал Грейтхаус. — Черепа остальных жертв были проломлены сзади, — вероятно, удар наносили по затылку, когда истекающая кровью жертва падала на колени. В данном же случае череп проломлен спереди.

— Твои мысли по этому поводу? — осведомилась леди в сером.

— Не знаю, может, это и ерунда. А может, один из учеников профессора решил внести свою лепту в то, как следует проводить казни. Или же в этот раз все происходило под открытым небом, и парень, убегая от клинков, спрыгнул или упал с обрыва. — Грейтхаус потряс листком. — Я раздобыл этот список, чтобы выяснить, откуда могло принести тело. Повторюсь, имена мне совершенно не знакомы.

— Новый мир, — промолвила миссис Герральд и прикрыла глаза. — Новые имена.

— Кстати, об именах, — вставил Мэтью. — Капеллу ваше имя хорошо известно. Он показал номер «Уховертки» с вашим объявлением и попросил разузнать о вас в «Док-хаусе» все, что можно, а затем в течение нескольких дней перед ним отчитаться.

Миссис Герральд поджала губы и едва слышно фыркнула:

— Не нравится мне все это! Зачем вы вообще поехали к этому… Капеллу?

— Из-за Масочника. Вернее — из-за пропавшего блокнота Эбена Осли.

— Загадки мне будете загадывать? — Миссис Герральд нахмурилась. — Что еще за блокнот?

— Корбетту неймется поймать Масочника, чтоб его! — вмешался Грейтхаус. — Он сказал вдове Пеннфорда Деверика, что найдет гада, а та посулила ему за это десять шиллингов.

— Ясно. — Миссис Герральд бросила на Мэтью понимающий взгляд. — Работаете на стороне?

— Вдова хочет, чтобы Указ о чистых улицах отменили: из-за раннего закрытия трактиров она теряет деньги. Но лорд Корнбери не отменит указ, пока Масочник разгуливает на свободе. В общем, соображения тут сугубо экономические. — Мэтью покосился на Грейтхауса, затем вновь перевел внимание на миссис Герральд. — Но нет, я бы не сказал, что эта работа на стороне.

— Почему же?

— А потому, — спокойным и твердым голосом ответил Мэтью, — что недавние события, на мой взгляд, связаны друг с другом. Как именно — пока не могу сказать. Масочник, три убийства, блокнот, Капелл… Даже пациентка Уэстервикской лечебницы для душевнобольных. Все это связано.

— Ну даешь! — Грейтхаус хотел усмехнуться, но миссис Герральд вскинула руку и осадила его.

— Вы уже второй раз упомянули блокнот, — заметила она. — Что за блокнот и какова его роль в этой истории?

Мэтью перевел дух. Что ж, пора все рассказать, момент настал.

— Блокнот этот Масочник украл у Эбена Осли, а потом отдал мне. Предупреждая ваши вопросы: нет, я не видел его лица. Капелл любой ценой хочет найти этот блокнот и даже минувшей ночью подослал в мой дом вора. По всей видимости, Осли продавал своих воспитанников Капеллу с неким тайным умыслом… и Масочник хочет, чтобы я выяснил с каким.

Если Мэтью надеялся получить незамедлительный отклик, его ждало разочарование. Миссис Герральд молчала, склонив голову набок и сцепив руки перед собой. Хадсон Грейтхаус тоже лишился дара речи: он разинул рот и так таращил глаза, что они вот-вот готовы были выскочить у него из орбит.

Все оторопело молчали, пока миссис Герральд не догадалась занять себя перебиранием кружевных оборок на груди.

Наконец Грейтхаус вновь обрел голос — хотя звучал тот несколько сипло:

— Повторю вопрос: чем ты занимался?

— Тем, чем следовало заниматься нам обоим. Искал отгадки.

— Как бы тебе кишки не выпустили за такие поиски. — Грейтхаус повернулся к миссис Герральд. — Если Капелл, кем бы он ни был, связан с профессором Феллом, то Корбетту это дело не по зубам. Ты же знаешь, как они коварны. Капелл может знать, что вы с Корбеттом уже встречались в «Док-хаусе», и просто закидывает удочку. Если наш паренек вернется в осиное гнездо, живым он оттуда не выйдет — это как пить дать.

— Если бы он хотел меня убить, то сделал бы это еще вчера, — сказал Мэтью, а про себя подумал, что все-таки побывал на пороге смерти.

— Согласна, — кивнула миссис Герральд, сохраняя достойное восхищения присутствие духа. — Если он действительно сообщник профессора Фелла, зачем он отпустил вас домой, зная, что вы работаете в бюро? — Она на мгновение умолкла, а затем продолжала: — Потому что у вас, как он думает, есть нужный ему предмет. Пресловутый блокнот, полагаю. Не стану спрашивать, куда вы его спрятали, поскольку не хочу этого знать. Если бы вор его нашел, вас уже убили бы. Пока же за вами установили слежку.

— Хм. — Об этом Мэтью подумать не удосужился, а между тем мысль была чертовски разумна.

— Обычно так мычат те, кто забыл утром причесать мозги, — заметила миссис Герральд. — Так что же вчера случилось? Вы сам не свой.

Мэтью пожал плечами:

— Просто устал. — Преуменьшение века, пожалуй. Впрочем, век только начался…

— В общем, имейте в виду, что за вами, скорее всего, следят. Они надеются, что рано или поздно вы извлечете блокнот из тайника. Будьте предельно осторожны, Мэтью. Эти люди — профессионалы. Они ждут малейшего вашего просчета, и даже малейший просчет может стоить вам жизни. Насколько я поняла, в блокноте нет прямых указаний на какие-либо преступления, иначе вы уже отнесли бы его главному констеблю, так?

— Совершенно верно.

— И вы не хотите сдавать блокнот властям, покуда не найдете доказательств?

— Лиллехорн просто не поймет, что ему с ним делать.

— А что намерены делать вы?

— Пока — просто припрятать блокнот понадежнее, — ответил Мэтью.

— Что ж, поступайте, как считаете нужным, — сказала миссис Герральд, одобрительно кивнув, а затем подошла к нему вплотную и заглянула ему в лицо. Глаза ее были холодны. — Но послушайте меня, Мэтью. Мне кажется, вы не вполне понимаете, на что способны профессор Фелл и его шайка. Вы рассказали ему все без утайки, Хадсон?

— Нет, — последовал глухой ответ.

— В таком случае это сделаю я. Мой муж Ричард, основатель этого бюро… Есть ли у вас хотя бы отдаленное представление о том, что с ним случилось, когда он бросил вызов профессору Феллу?

Мэтью мотнул головой.

— Ричарду удалось посадить в тюрьму одного из самых известных приспешников Фелла — за поджог и вымогательство. Не успел приспешник пробыть в Ньюгейте и трех часов, как его заколол неизвестный убийца. А несколько дней спустя Ричард получил кровавую карту — небольшую пустую визитку с кровавым отпечатком пальца. Догадаетесь, что это значит?

— Угроза расправы? — предположил Мэтью.

— Не просто угроза, а зарок. Если вы получили такую карточку — можете заранее устраивать себе похороны. Натаниелу Пауэрсу отлично это известно. Ему пришлось бросить успешную адвокатскую практику в Лондоне, взять в охапку семью и спешно отплыть в Нью-Йорк. Но в глубине души он сознает, что профессор Фелл обид не забывает. Сколько бы времени это ни заняло — неделю, месяц, год или десять лет, — зарок будет исполнен. Так случилось и с моим Ричардом. — Она поморгала и посмотрела в окно — яркие лучи солнца выбелили ее лицо. — Шли месяцы. Мы оба знали, что означает кровавая карта. И соблюдали осторожность. Мы знали, что смерть может подстерегать и в толпе, и на пустынной улице. Однако нам оставалось только ждать, а мне — лишь молиться, что Ричард сумеет заранее разглядеть кинжал или удавку в руке незнакомца. Представляете, какое это бремя, Мэтью? Каково жить с этим страхом — день за днем, пять лет подряд? Можете хотя бы попытаться представить?

— Нет, — мрачно сказал Мэтью. — Не могу.

— И не дай бог, чтобы пришлось. Такой страх лишает человека достоинства. Высасывает из души всю радость, тушит весь свет. И никто тебе не поможет, Мэтью. Ни одна живая душа. — Она вновь обратила на него взор, и Мэтью показалось, что от одного лишь воспоминания о тех пяти годах она состарилась на десяток лет, и глаза ее смотрят теперь словно из глубоких темных ям. — Мы вложили все силы в наше дело. В наше призвание, как говорил Ричард. Сложных дел становилось все больше, число клиентов росло… Но каждую минуту каждого дня… каждую секунду… нас преследовала тень профессора Фелла. На шестой год мои нервы окончательно сдали. Мне кажется, я до сих пор не пришла в себя. Но Ричард был неумолим. Он наотрез отказался покидать город. Он не хотел жить в бегах, прятаться — по утрам, видите ли, мужчина должен иметь возможность побриться перед зеркалом. Конечно, я взяла себя в руки и делала все, что нужно. А как иначе? — Миссис Герральд натянула жуткую улыбку и бросила на Хадсона стеклянный взгляд. — Ну вот, я заболталась. Все-таки годы берут свое…

— Можете больше ничего не рассказывать, — сказал ей Грейтхаус, но она только отмахнулась.

Секунду-другую она молча глядела в пол. За окном с криком пролетела чайка, где-то надсадно лаял пес.

— Десятого ноября, на седьмой год, — наконец промолвила она робким, полным страдания голосом, — в четыре часа дня… Помню, погода стояла дождливая, промозглая. Ричард ушел из конторы, чтобы встретиться со своим единокровным братом в трактире «Скрещенные ключи» — в двух кварталах от нас. Помню, я сказала ему, что скоро к ним присоединюсь — вот только закончу писать отчет. Это было дело… о пропавшем кольце с изумрудом. Выяснилось, что украла его горничная по имени Софи. Очень хорошо это помню, как будто все было вчера. Я сказала Ричарду, чтобы надел шарф и непременно выпил горячего чаю, у него тогда горло болело. Ох уж эта лондонская сырость… Итак, я сказала ему, что скоро приду… и он ушел в «Скрещенные ключи». Но до трактира он так и не добрался, нет. Больше его никто не видел. — Миссис Герральд подняла глаза и вновь стала смотреть в окно. Мэтью гадал, что она там видит. Через минуту она попыталась заговорить, но не смогла найти слов. Затем предприняла еще одну попытку: — Утром… тринадцатого ноября… я нашла под дверью сверток. Очень маленький.

— Кэтрин! — Грейтхаус подскочил к ней и взял ее под локоть. — Не надо.

— Это урок истории, — ответила она безжизненным голосом. — Поучительная сказка, предостережение для тех, у кого один выбор — идти вперед. Итак… я нашла маленький сверток. Мэтью, известно ли вам, что у нашего бюро прежде был девиз? Мы поместили его на вывеску у входа и печатали на визитках: «Руки и глаза закона».

Ах да, кажется, Эштон Маккаггерс что-то про это рассказывал.

— Напрасно я открыла сверток. Ох как напрасно. — Тут голос ее сорвался, и по лицу словно прошла рябь. — Они оставили на пальце обручальное кольцо. Очень любезный — и поистине изуверский — жест. Хотели, чтобы я непременно узнала… то, что осталось. — Миссис Герральд прикрыла глаза. — То, что осталось, — повторила она почти шепотом.

За окном пролетела белая, как морская пена, чайка, а на улице начал громко зазывать покупателей торговец ведрами.

Миссис Герральд закончила свой рассказ. Она стояла ровно на границе света и тени, склонив голову. Увлажнились ее глаза или нет, Мэтью не видел, однако рассудил, что эта женщина — самый настоящий солдат, а солдаты никогда не плачут при людях.

— Брат, с которым в тот день встречался Ричард, был я, — сказал Грейтхаус, отпуская локоть миссис Герральд. — Нас разделяло восемь лет. И бездна разногласий. Его все во мне злило: что я пью, с какими женщинами путаюсь, чем зарабатываю на хлеб. Ричард считал, что мои устрашающие дарования следует использовать для служения закону. Устрашающие дарования… Ну и ересь, а?

— Ересь или нет, — резко осадила его миссис Герральд, словно очнувшись от транса мучительных воспоминаний, — ты здесь, не так ли?

— Так, — ответил ей Грейтхаус. — Я здесь.

— Что ж… полагаю, ты собирался рассказать мне все это до утра понедельника?

— Я бы нашел время, да.

— Утро понедельника? — не понял Мэтью. — А что должно произойти в понедельник?

Лицо миссис Герральд обрело прежнюю невозмутимость, голос окреп.

— Я сяду на корабль и, даст бог, через десять недель сойду на берег Англии. При условии, что погода и ветер будут нам благоприятствовать.

— Вы возвращаетесь в Англию?!

— Да, я же сказала. У бюро есть и другие отделения, а у меня — деловые обязательства перед другими клиентами. Контору оставляю на вас с Хадсоном, уверена, вы справитесь.

— Мы с Хадсоном? Вдвоем?

— Мэтью, да вы в самом деле не выспались! — Она нахмурила лоб. — Да, вам это вполне по силам, не сомневаюсь. Позже можете нанять еще одного-двух сотрудников, на усмотрение Хадсона, но пока, полагаю, все в порядке. Не считая этого жуткого бардака, разумеется. Наведем здесь чистоту, поставим мебель, повесим вывеску — и можно открываться. Ах да! — Она взглянула на Хадсона. — Дай ему денег.

С нескрываемым неудовольствием Хадсон извлек из кармана сюртука небольшую кожаную мошну и протянул ее Мэтью.

— Ну, берите, — сказала миссис Герральд. — Эта сумма должна покрыть ваши расходы на поездку.

Мэтью замешкался. Миссис Герральд тяжко вздохнула и спросила:

— Вы ведь поедете в Филадельфию, верно? Или придумали иной способ добыть сведения об этой… как бишь ее?

— Королеве, — с ухмылкой ответил Грейтхаус. — Королеве Дурдома.

— Ее называют Королевой Бедлама, — уточнил Мэтью, принимая кошель, — но это не насмешка, а весьма уважительное обращение. Мне кажется, я знаю, как установить ее личность. Но сперва мне нужно вновь посетить лечебницу.

— Как вам будет угодно. Хадсон считает, что это напрасная трата денег, и я с ним обычно согласна, но… Порой коню нужно давать волю, верно, Хадсон?

— Ага, а ослу порой надо давать пинка…

— Не ссорьтесь, мальчики, — укорила их миссис Герральд. — Мэтью, этих денег хватит на пакетбот до Филадельфии и обратно. Так на дорогу уйдет всего один день вместо трех и более, если добираться сушей. Поступайте, как считаете нужным, но не транжирьте деньги на всякие глупости, ясно?

— Да, мадам. Предельно ясно.

— И Хадсон, в свете новых сведений, которые сообщил нам Мэтью, я хочу, чтобы ты немедленно начал собирать досье на Саймона Капелла. Возможно, это имя знают в трактирах, порасспрашивай народ — но опять-таки будь осторожен. Хорошо?

— Я всегда осторожен, — заверил он миссис Герральд.

— Может, самого профессора Фелла здесь и нет, — продолжала та, — но если он в самом деле положил глаз на Нью-Йорк, это неспроста. Даже подумать страшно! Берегите себя и соблюдайте предельную осторожность, оба. Даст бог, в мае я сюда вернусь. Вопросы будут? — Она приподняла брови и поглядела на них обоих.

— Пожалуй… у меня есть один, — сказал Мэтью. — Насчет конторы.

— Что именно вас беспокоит? Помимо того, что сейчас это настоящий паучий рай?

— Эмм… я просто гадаю… где тут подвох?

— Подвох? Что вы имеете в виду?

— Сами посудите… просторные комнаты с хорошим видом, в центре города… Почему они так долго пустовали?

— Ах вот вы о чем! — Миссис Герральд натянуто улыбнулась. — Подвоха никакого нет, если не считать привидений.

— Привидений?.. — услышал Мэтью собственный ошалелый голос.

— Но это все сказочки, разумеется. Полагаю, вы уже видели кровавые пятна на полу? Импортеры кофе, которым принадлежала контора, повздорили и убили друг друга. Один заколол другого ножом, а тот, падая, столкнул партнера с лестницы и сломал ему шею. Оба соседа снизу — мистер Леверич и капитан Донеган — утверждают, что по временам сверху доносится топот сапог и ругань. Якобы призраки вздорят. Это, очевидно, и отпугивает большую часть желающих. Ах да, Хадсон, я вспомнила: надо сделать перила.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Грейтхаус. — А то еще поспорим с Корбеттом, у кого бубенцы больше, он меня с лестницы и столкнет!

— Думаю, вы прекрасно поладите. Но самое главное… я жду от вас обоих профессионального отношения к делу и блестящих результатов. Всегда идите вперед, даже если не уверены, куда ведет дорога. Я жду, что вы… — миссис Герральд помедлила, и на лице ее заиграла легкая улыбка, прогнавшая остатки печали из глаз, — вложите в дело всю душу.

Заняться в конторе было больше нечем — пока здесь не поработают хорошенько метлой и тряпкой, а мебель не превратит пустые комнаты в рабочие кабинеты, — и Мэтью обратился мыслями к Уэстервику и Филадельфии, а в частности — к адвокату по имени Икабод Примм.

Он чувствовал, что все разгадки где-то рядом. Стоит лишь немного копнуть — и тайна личности Королевы Бедлама будет раскрыта, с Масочника можно будет сорвать маску, а Саймона Капелла вывести на чистую воду; но без помощи талисмана по имени Берри Григсби ему, пожалуй, не обойтись.

Вслед за Хадсоном Грейтхаусом и Кэтрин Герральд Мэтью спустился по лестнице. Поскольку последним за дверь выходил он, именно он и услышал… нет, не крики повздоривших привидений, а тихий вздох неприкаянной души, что внимательно следила за происходящим и тоже с нетерпением ждала развязки.

Берри подалась вперед, лицо ее сияло в утреннем солнце, лившемся в окно. Она была целиком сосредоточена на работе: между бровями пролегла единственная морщинка, глаза сперва внимательно осматривали модель, затем опускались на стопку бумаги, лежавшую у нее на коленях. Угольный карандаш уже был готов к работе, но рука — еще нет.

Мэтью смотрел, как солнце играет на ее густых медных волосах, и поймал себя на том, что любуется этими рассыпавшимися по плечам локонами. Они лежали так естественно, безыскусно. Лишь гребешок слоновой кости не давал строптивым прядям сваливаться на лоб и глаза. Мэтью глядел на профиль Берри и дивился, как же этот волевой подбородок и тонкий, чуть вздернутый носик могли произойти от нелепой плоти Мармадьюка Григсби. Смотреть на Берри было очень приятно. В голубых глазах ее — внимательных и приметливых — поблескивала сталь. Сегодня на Берри было то же платье, что и вчера, песочного цвета, с белым кружевом вдоль рукавов и на манжетах. Не самый удобный наряд для многочасовой поездки, но опыт верховой езды у Берри явно имелся (полученный, вероятно, на конных прогулках с юным удальцом, что грянулся с лошади и сломал себе копчик): за всю дорогу она ни разу не пожаловалась на усталость. Ее круглая соломенная шляпка была заломлена чуть ли не на затылок; лошадка под наездницей бежала резво, нисколько не отставая от Данте, и Мэтью думалось, что Берри легко может сойти за разбойницу. Он был рад, что она согласилась поехать. Не каждая на ее месте отважилась бы на такой шаг, ибо путь от Нью-Йорка до Уэстервика увеселительной прогулкой все-таки не назовешь.

Взглянув еще раз на модель и на чистый лист, Берри наконец опустила кончик карандаша на бумагу и вывела одну-единственную волнистую линию. Она рисовала портрет Королевы Бедлама. Мэтью посмотрел на врачей, наблюдавших за процессом из угла комнаты: Хальцен курил глиняную трубку (клубы дыма тотчас уходили в окно), а Рамсенделл сложил руки на груди и одной рукой подпирал бородатый подбородок.

Часы Мэтью показывали четыре минуты девятого. Они с Берри прибыли в Уэстервик вчера вечером, когда уже стемнело, и рисовать портрет Королевы при свечах она не захотела. Мэтью объяснил докторам, что намерен взять с собой изображение пациентки в Филадельфию, дабы показывать его опрашиваемым горожанам. Доктора согласились, и тогда он спросил Берри, можно ли будет выполнить портрет при утреннем свете. Та ответила, что это наилучший свет для рисования портретов, ибо он подчеркивает и проявляет все мельчайшие особенности облика. Затем они с Берри сняли две комнаты в «Добром друге», поужинали у миссис Деполь и легли спать с одинаковой ломотой в теле после долгой поездки верхом и в одинаковом предвкушении нового дня и новых задач. Впрочем, Мэтью потребовалось выпить полбутылки портвейна, дабы успокоить ум и заснуть.

Утренний свет прекрасно освещал лицо леди, сидевшей недвижно и безмолвно в темно-фиолетовом кресле с высокой спинкой. Как и прежде, она безучастно смотрела в сад, будто все присутствующие в комнате — равно как и все обретающиеся в мире — люди были лишь фантазмом, не стоившим ее внимания. Как и прежде, облачко ее белых волос было аккуратно причесано, а руки без колец и браслетов крепко стискивали подлокотники. На ногах — те же розовые домашние туфли с бантиками. С прошлого визита Мэтью и Хадсона облик ее почти не изменился, если не считать шелкового халата, который был теперь не бледно-розовый, а цвета желтых бабочек, что перелетали в саду с цветка на цветок. Впрочем, нет, она сидела не совсем уж недвижно: губы ее то и дело подергивались, словно задавая вопросы, на которые не могло быть ответов.

Берри решила запечатлеть Королеву в профиль — именно так она изобразила своего деда.

— Что мне нужно будет рисовать? — спросила Берри пятничным вечером, сидя с дедушкой и Мэтью за кухонным столом.

— Портрет пациентки одного дома призрения… лечебницы для душевнобольных, — ответил ей Мэтью. — Лечебница находится в Уэстервике, Нью-Джерси, это примерно в тридцати милях отсюда.

— Лечебница для душевнобольных? — оживился Григсби, почуяв историю даже сквозь аромат куриных потрохов на тарелке. — А что за женщина? Мэтью, ты от меня что-то скрываешь?

— Ничего не скрываю. Я ведь говорил, что работаю теперь в бюро «Герральд», которое занимается решением проблем. Данная проблема состоит в том, что врачи лечебницы не могут установить личность пациентки и просят нас о помощи. А как можно установить личность без описания примет и внешности человека? Портрет, безусловно, лучше любого словесного описания. — Мэтью повернулся к девушке. — Если ты сможешь это сделать, я тебе заплачу.

— Конечно смогу, — ответила Берри. — В Лондоне я каждые выходные ходила в парк и рисовала людей. Порой даже удавалось продать портрет-другой. А ты думал, я одни пейзажики рисую?

— Даже не знаю, — насупился Григсби. — Уж очень опасно. Визит в сумасшедший дом! Да еще целый день ехать через лес! Нет, я решительно против.

Дедушкин запрет сработал лучше всяких уговоров — с тем же успехом он мог подбросить пороху в огонь. И вот субботним утром на рассвете Берри и Мэтью уже стояли у переправы на Уихокен, дожидаясь парома; тут-то она и задала вопрос, которого он давно ждал:

— Раз уж я согласилась ехать с тобой к черту на кулички и рисовать портрет сумасшедшей старухи, не кажется ли тебе, что я должна знать историю целиком? Не отдельные кусочки, которые ты скармливаешь дедушке, а все — от начала до конца.

Долго раздумывать Мэтью не пришлось. Он осознал, что ему позарез нужна поддержка этой девицы. Больше, чем кого бы то ни было.

— Да, — кивнул он, — тебе лучше все знать.

Остаток пути он посвящал ее в курс дела — начав с того, как был одержим идеей привлечь Эбена Осли к ответственности. Он поведал, как его подстерегли на Слоут-лейн, как убили Пеннфорда Деверика, а потом и Осли и как он бегал за Масочником по городу. Дальше Мэтью рассказал о своем устройстве на работу в бюро «Герральд» и договоренности с вдовой Деверик, поручившей ему найти убийцу мужа. Затем был описан визит во владения Эштона Маккаггерса — тогда-то Мэтью и заметил пропажу блокнота — и встреча с Масочником в темном переулке, когда убийца схватил его за горло и всучил ему вышеупомянутый блокнот с именами сирот и загадочными числами на отмеченной странице. Наконец Мэтью поведал о своем первом знакомстве с Королевой Бедлама и о ее удивительной реакции на фамилию Деверика. Могут ли итальянские маски на стенах палаты указывать на связь между неведомым прошлым Королевы и нынешними деяниями Масочника? Мэтью решил поискать ответ в Филадельфии, но для успеха этого предприятия ему необходим портрет.

Наконец он закончил рассказ, умолчав лишь о том, что Берри знать было необязательно: о ночных похождениях преподобного Уэйда и о насилии, свершенном над Мэтью взбесившейся Чарити Леклер. Первое надлежало хранить в тайне, а второе… второе просто не делало ему чести, черт побери.

— Ого! — воскликнула Берри, когда Мэтью умолк, и по ее тону совершенно нельзя было понять, потрясена она или напугана. — Смотрю, ты времени даром не терял. Вот это да!

Он лишь кивнул, окончательно решив оставить историю о бешеной бабе при себе.

Пока Берри рисовала Королеву в профиль, доктору Хальцену пришлось отлучиться к другим пациентам, а доктор Рамсенделл подошел поближе и стал наблюдать за работой. У Берри получался великолепный портрет: Королева буквально оживала на бумаге. Внезапно модель вздрогнула, повернула голову и посмотрела прямо на Берри. Та охнула от неожиданности и замерла, отняв карандаш от бумаги. Несколько секунд прошло в полной тишине: леди пристально глядела на Берри, будто вопрошая, что та делает в ее покоях. Рамсенделл молча приподнял руку, давая девушке понять, чтобы она не двигалась и ничего не говорила. В следующий миг глаза Королевы потухли, и она вновь обратила бесстрастный взор на залитый солнцем сад. Берри покосилась на Мэтью, получила ободряющий кивок и вернулась к работе.

Он стал тихо ходить по комнате, изучая маски и венецианский пейзаж на стенах. В богато убранной палате стояла тишина, которую нарушало лишь птичье пение за окном и методичный скрип карандаша по бумаге. Поэтому все испуганно вздрогнули, когда леди вновь обратила внимание на художницу и царственным голосом вопросила:

— Юная леди! Прибыл ли ответ короля?

Берри смешалась и вопросительно взглянула на врача: тот помотал головой.

— Нет, мадам, — осторожно ответила она.

Королева еще какое-то время смотрела на Берри, но Мэтью видел, что глаза ее вновь остекленели и обратились к таинственному внутреннему миру, где она проводила все дни напролет.

— Когда прибудет — сразу же мне доложите, — сказала она и добавила изможденным шепотом: — Он обещал, и он всегда исполняет обещания.

Рамсенделл и Мэтью переглянулись. Берри вернулась к работе. Королева удостоила их кратким визитом и тотчас удалилась в иные миры.

Когда Берри закончила портрет, Мэтью подошел к леди и опустился перед ней на колени. Рамсенделл внимательно наблюдал, но не вмешивался.

— Мадам, — обратился Мэтью к Королеве. Та не ответила и даже бровью не повела. Он повторил громче: — Мадам! — По-прежнему нет ответа; Мэтью наклонился поближе. — Пеннфорд Деверик, — произнес он.

На сей раз Королева Бедлама моргнула. Как будто ее хлестнули плеткой. Однако лицо сохраняло прежнее безучастно выражение.

— Откуда вы знаете Пеннфорда Деверика? — спросил Мэтью.

На сей раз — никакой реакции. Ни малейшего движения век.

Мэтью хотел надавить сильнее, но сперва взглянул на Рамсенделла, приподняв брови и как бы испрашивая у того позволения. Врач кивнул и тихо сказал:

— Давайте.

— Пеннфорд Деверик. Откуда вам известно это имя, мадам?

Мэтью почудилось или ее руки стиснули подлокотники чуть крепче? Подбородок чуть поднялся, а губы дрогнули, не издав ни звука?

Он терпеливо ждал. Если Королева и возвращалась на миг в этот мир, теперь она вновь его покинула.

— Я хочу вам помочь, мадам, — произнес Мэтью. — Мы все хотим. Прошу, выслушайте меня, если можете. Пеннфорд Деверик. Вам известно это имя. Вы знаете, кто он. Торговый маклер. Пожалуйста, попробуйте ответить… какое отношение Деверик имеет к Филадельфии?

Слово всплыло на поверхность, точно призрак дома номер семь по Стоун-стрит:

— Филадельфия…

— Да, мадам! — Мэтью увидел, как Рамсенделл подошел к креслу Королевы с другой стороны. — Если точнее — пожалуйста, выслушайте внимательно! — какое отношение Деверик имеет к вам?

Ответа не было, но Мэтью увидел, как лицо Королевы подернулось неким чувством, словно пробившимся из темницы отчаяния, в которой была заточена ее душа и ключ от которой был утерян. Чувство это исказило ее черты лишь на долю секунды, однако причинило несчастной столь чудовищную боль — губы Королевы скривились, глаза потрясенно вспыхнули, — что Мэтью испугался, не причинил ли ей больше вреда, чем пользы. Рамсенделл тоже это увидел и сразу вмешался:

— Мистер Корбетт? Лучше не стоит…

— Пеннфорд Деверик умер, — с трудом выдохнула Королева Бедлама. — Теперь ничего не докажешь. Никогда.

Мэтью не мог сейчас отступиться. Сердце его бешено колотилось в груди.

— Не докажешь чего, мадам?

— Ответ короля. — Ее глаза влажно заблестели. — Он обещал, обещал! — Единственная слеза медленно скатилась по щеке.

— Мистер Корбетт, — строго проговорил доктор Рамсенделл. — Встреча окончена.

— Прошу вас, доктор, последний вопрос! Умоляю! Последний вопрос — и мы сразу уйдем. Хорошо?

— Я несу ответственность за пациентов, сэр. — Рамсенделл заглянул в лицо Королевы — совершенно пустое, если не считать влажного следа на щеке. — Кроме того, она нас покинула.

— Могу я произнести последнее имя? Только имя. Ее отклик может стать важной подсказкой. — Он увидел, что Рамсенделл колеблется. — Одно имя, я даже повторять его не стану!

Врач замер. Потер рукой подбородок, а затем кивнул.

Мэтью придвинулся к Королеве так близко, что ощутил сиреневый аромат ее мыла.

Отчетливо и громко он произнес:

— Эндрю Кипперинг.

Мэтью и сам не знал, какого отклика ждал. Грома с небес? Потока ясного сознания, которое вдруг хлынет в выжженную пустыню ее разума? Стона, крика и внезапного возвращения в реальный мир, пусть и сулящий ей одни страдания и пытки?

Ничего этого, конечно, не произошло.

Старуха смотрела перед собой. Губы ее не двинулись, веки не дрогнули, пальцы не стиснули подлокотники. Как метко выразился Рамсенделл, Королева их покинула.

Судя по ее полному безразличию, имя Кипперинга ничего для нее не значило. Ничего.

Мэтью встал. Берри тоже вскочила и скрутила свою работу в трубочку. Эх! А ведь он был так уверен, что ответ рядом. Он вот-вот его увидит, но пока еще слеп. «Ответ короля. Он обещал, обещал!»

И эти таинственные, удивительные слова: «Теперь ничего не докажешь. Никогда».

— Я вас провожу, — сказал Рамсенделл. — Удачи вам в Филадельфии.

— Спасибо, — ответил Мэтью, не в силах прийти в себя. Как же близок ответ, как близок! — Удача мне понадобится. — И он с таким трудом выдавил из себя улыбку, что едва ею не поперхнулся.

Под свинцовым небом Мэтью стоял на палубе пакетбота «Меркурий» и смотрел, как из серой дымки выплывают очертания города, построенного на мечтах о братской любви.

Было утро вторника, почти семь часов. Вчера вечером Мэтью разделил плотный ужин с семью другими пассажирами и капитаном пакетбота, после чего крепко проспал всю ночь в гамаке, приятно покачивающемся вместе с судном. Утром он надел свой самый приличный костюм: темно-синий сюртук и жилет с серебряными пуговицами, а также новую темно-синюю треуголку, купленную только вчера утром, за час до отплытия «Меркурия». На плече висел коричневый парусиновый саквояж с кожаным ремнем, любезно предоставленный Мармадьюком Григсби. Заправленный в ворот белоснежной сорочки галстух в сине-белую полоску придавал его облику профессиональный флер. Иными словами, Мэтью теперь походил не на простого секретаря, а скорее на молодого адвоката, которому сегодня предстоит нанести немало деловых визитов. В частности, он должен был каким-то образом попасть на прием к Икабоду Примму, ведь заранее о встрече он не договаривался.

«Меркурий» медленно, но верно продвигался вдоль зеленых берегов реки Делавэр. Через некоторое время леса и поля на берегу сменились сперва россыпью деревянных построек, а затем и солидными кирпичными домами. Наконец показались верфи и пирсы, по которым сновали туда-сюда люди, грузившие и разгружавшие корабли. Толстые барабаны тросов, ящики, мешки и бочки всех размеров громоздились на пирсах в ожидании погрузки. Река сильно пахла болотом, однако именно она, очевидно, давала Филадельфии жизнь и приносила прибыль. В доках Мэтью видел большие корабли, которые вытащили на мель для ремонта, очистки от моллюсков и прочих подобных процедур. Работники с киянками и другими инструментами ползали вдоль по сооруженным лесам, точно муравьи, — каждый был сосредоточен на своем крошечном фрагменте общей большой картины.

Особое внимание Мэтью привлекла одна работа, производимая над старыми судами: с них скалывали названия. Те, кого кормило море, обязаны были почитать королеву Анну, а для записи нарушителей в порту всегда имелся чиновник с блокнотом и карандашом наготове. Потому все корабли со словом «король» в названии надлежало переименовать в «королев». Суда сидели килями в грязи в ожидании зубила и нового — более политически угодного — прозвания.

Мэтью внимательно наблюдал за этой работой с палубы «Меркурия», после чего вернулся мыслями к удивительной новости, которую обрушил на них с порога Мармадьюк Григсби воскресным вечером, когда усталые путники возвратились из Уэстервика.

— Потрясающая история! — воскликнул печатник. — Утром в церкви преподобный Уэйд поднялся на кафедру и объявил, что душа его давно не знает покоя и разрывается между долгом перед паствой и долгом перед семьей, каковую он создал вместе с покойной супругой. Посему он принял непростое решение — тут он надолго замолчал, словно до сих пор еще его обдумывал, — до последнего хранить верность жене и поступить так, как хотела бы она, даже памятуя о последствиях. Собравшись с духом, его преподобие сообщил, что его старшая дочь, Грейс, сейчас при смерти. И можешь представить, где она лежит, Мэтью?

— Не томите, — ответил Мэтью, кладя в чашку с горячим чаем ложку сахару.

— В доме Полли Блоссом! Немыслимо! — Белые брови его пустились в пляс. — Пастор во всеуслышанье объявил, что Грейс… как бишь он выразился?.. была дочерью улиц, однако сумела найти путь домой. Глядя в глаза всем собравшимся, он сообщил, что уже нанес ей визит в том самом доме и будет посещать ее до тех пор, покуда она не преставится. Мало того, он намерен отпевать ее и похоронить на кладбище, на участке по своему выбору. Ты, конечно, представляешь, как взбесились старейшины! Едва бунт не учинили!

— Представляю, — сказал Мэтью.

— Констанция при этом присутствовала, она сидела в первом ряду со своим женихом. Ну, ты его знаешь, одноухий здоровяк.

— Знаю.

— Судя по всему, их предупредили заранее, иначе они не стали бы молчать, но остальной народ в церкви как с цепи сорвался! Одни старейшины кричали про богохульство, другие — просто развернулись и вышли, и видел бы ты, как задрали носы жители Голден-Хилла! Ох, это было бы даже смешно… — тут Григсби помрачнел, — когда бы не было так печально. Боюсь, Уильяма Уэйда мы больше не увидим.

— Как знать, — возразил Мэтью, — характер у него все-таки очень сильный, и он многое сделал для церкви Троицы. Если прихожане встанут на его защиту — а они должны встать, и я буду в их числе, — вполне может быть, что он выстоит в этой буре.

Григсби обратил на него озадаченный взгляд:

— Почему меня не покидает чувство, что тебя это не удивляет?

— А что должно было меня удивить? Что наш пастор — в первую очередь человек? И что любой человек, достойнейший и недостойный, может стать жертвой обстоятельств? Или я должен подивиться, что тот, кто учит людей прощению и любви, оказался способен прощать и любить? Скажи мне, Марми, чему тут удивляться?

Печатник пожал непропорциональными плечами и удалился к себе — впрочем, не без ворчанья и пары причудливых гримас, сопровождаемых едва слышным раскатом китайского гонга.

Глядя на возникающий впереди город, Мэтью думал, что мог бы быть добрее к Григсби, однако его до сих пор трясло при мысли о каверзном плане печатника выдать за него внучку (и внучку, кстати, трясло не меньше). Нельзя просто посадить двух людей рядом и ждать, что они переплетутся корнями, точно растения. Нет, это должен быть долгий процесс, полный волнующих открытий. А дальше… дальше пусть все случится само собой. Однако Григсби заслуживал доброго отношения уже хотя бы потому, что вложил столько усилий в облагораживание молочного погреба. Купил хороший письменный стол, приличную кровать, повесил книжные полки — которым, Мэтью надеялся, недолго придется пустовать, — даже застелил земляной пол ковром! А еще установил надежный замок на дверь. Жаль, конечно, нет окна… Но теперь, в общем и целом, это действительно его собственное маленькое имение, и ни одно съемное жилье не обошлось бы ему дешевле.

— Мистер Корбетт?

Мэтью обернулся и увидел упитанного белобородого мистера Хаверстро, а рядом — его столь же упитанную и, к счастью, безбородую жену по имени Джанин. Минувшим вечером выяснилось, что супруги Хаверстро — уроженцы Нью-Джерси и владельцы мельницы неподалеку от Стони-Пойнта — намереваются погостить несколько дней у своего старшего сына, который вместе с семьей живет в Филадельфии. Поскольку мистер Хаверстро частенько там бывал, он подсказал Мэтью, где лучше всего переночевать.

— Очень приятно было познакомиться, — сказал Хаверстро, на прощанье протягивая ему мозолистую руку. — Надеюсь, ваша поездка сложится наилучшим образом. Говорите, вы здесь по какому-то правовому вопросу?

— Да, сэр.

— Что ж, желаем удачи. Не забудьте заглянуть в «Приют сквайра» на Честнат-стрит, там отменная говядина! Неплохо кормят и в «Синем якоре», если вы любите рыбу. А постоялый двор миссис Фонтейн ничем не хуже хваленого «Маркет-стрит-лодж», зато не в пример дешевле.

— Спасибо, сэр!

Миссис Хаверстро украдкой пихнула мужа в живот (Мэтью сделал вид, что ничего не заметил).

— Ах да! — воскликнул мельник, краснея. — Я все хотел спросить. Вы женаты?

— Нет, сэр.

— Ага, ясно. Ну а… девушка на примете у вас есть?

Мэтью понял, куда клонит мистер Хаверстро. Сейчас он скажет, что у друга его друга есть шестнадцатилетняя красавица-дочка, которая мечтает выйти замуж и нарожать детей. Мэтью улыбнулся и сказал:

— В настоящее время я наслаждаюсь свободой и не намерен с нею расставаться.

Взгляд мельничихи сразу потух. Хаверстро кивнул:

— Будете рядом — заглядывайте в гости!

Когда его жена отвернулась, он незаметно показал Мэтью оттопыренный вверх большой палец.

«Меркурий» ошвартовался, и Мэтью вместе с остальными пассажирами спустился по сходням на дощатый причальный настил. Неподалеку играл скрипач — под ногами у него стояла чашка для подаяний, — чуть дальше плясали две маленькие девочки, а родители подыгрывали им на барабанах. Что в Нью-Йорке, что в Филадельфии — одна картина.

Мэтью направился к перекрестку Уолнат-стрит и Четвертой, где, по словам Хаверстро, располагался дом миссис Фонтейн. Речной туман по-прежнему застилал все вокруг, но Мэтью увидел, что город весьма похож на Нью-Йорк: дома из красного кирпича и серого камня, церкви с деревянными колокольнями, пешеходы, спешащие по своим делам, и множество повозок и карет на дорогах. Заметил Мэтью и приятную отличительную особенность — рассаженные вдоль тротуаров деревья. Вскоре ему стало ясно, что и сами улицы здесь расположены иначе: план города представляет собой сеть длинных прямых улиц, протянувшихся с севера на юг и с запада на восток, в то время как Нью-Йорк местами застраивался беспорядочно и хаотично.

Пройдя еще один квартал, Мэтью понял, что у такой городской планировки, в остальном весьма удачной, есть один существенный недостаток. Из тумана вынырнула запряженная двумя лошадьми и груженная сеном телега. Она неслась с такой скоростью, что Мэтью запросто мог угодить под копыта, если бы вовремя не отскочил на тротуар, благодаря Бога за целые кости. По длинным прямым улицам велик был соблазн пустить лошадей во весь опор, что многие кучера и делали, — и горе зазевавшимся пешеходам!

Сняв комнату у миссис Фонтейн, побрившись и съев легкий завтрак, Мэтью взял саквояж и отправился на Маркет-стрит — искать контору Икабода Примма. Солнце начинало пробиваться сквозь серую мглу. Благодаря указаниям одного портного на углу Маркет-стрит и Четвертой найти нужное здание не составило Мэтью никакого труда: оно находилось в квартале от ателье на восток, рядом с красивейшей церковью Иисуса Христа, утопающей в тени зеленых вязов.

«Икабод Примм, юрист», — гласила медная табличка на калитке. Мэтью поднялся по шести ступеням крыльца к массивной деревянной двери, открыл ее и увидел за письменным столом в передней молодого секретаря. Атмосфера была тихая и мрачная, как в склепе, стены — цвета черного чая. Секретарь молча ждал, пока Мэтью закроет за собой дверь и подойдет к столу.

— Чем могу помочь, сэр?

— Я хочу встретиться с мистером Приммом, если это возможно.

Глаза молодого человека за стеклами очков казались холодными угольками, и наряд Мэтью явно не произвел на него ни малейшего впечатления.

— Простите, вы насчет?..

— Мне просто нужно с ним побеседовать, отниму у него буквально пару минут.

— Хм. — Секретарь скрестил на груди тонкие руки. Мэтью сразу признал в нем маленького человека, внезапно почуявшего власть. — Мистер Примм — человек занятой, сэр. Сейчас он с клиентом и вряд ли освободится в течение часа. Сейчас посмотрю… — Он открыл толстый журнал и сделал вид, что водит пальцем по списку запланированных встреч. — Нет, прошу прощения, но нет. Сегодня у мистера Примма нет свободного времени, и нового клиента он принять не сможет. — Секретарь поднял голову и безрадостно улыбнулся. — Быть может, вы придете завтра?

— Завтра утром я сажусь на пакетбот до Нью-Йорка.

— О, Нью-Йорк, говорите? Я сразу заметил, что вы не местный…

— Вполне допускаю, — учтиво произнес Мэтью. — Однако я все же надеюсь, что мистер Примм уделит мне пять минут. Сегодня. Неужели это невозможно?

— Увы, сэр, невозможно. — Секретарь взял в руки перо и с деловитым видом занялся тем, чем якобы занимался до прихода посетителя.

Мэтью надеялся, что до этого не дойдет. Но вот дошло. И как-то слишком быстро. Он открыл саквояж, достал оттуда свиток с портретом и положил его на стол перед секретарем.

— Если вы дорожите своим местом, — спокойно сказал он, — вы передадите это мистеру Примму. Я подожду.

Молодой человек развернул свиток и озадаченно взглянул на портрет — он явно видел изображенную на нем женщину впервые.

— Насколько я понимаю, в этом есть какой-то тайный смысл?

— Понимайте, как вам угодно, — ответил Мэтью уже с холодком в голосе. Он решил обойтись с этим досадным препятствием на дороге так, как обошелся бы Хадсон Грейтхаус. — Только будьте любезны, прямо сейчас оторвите свою понималку от стула и ступайте покажите портрет мистеру Примму. Плевать я хотел, с кем он сейчас, и через две минуты ему тоже будет плевать, уж поверьте. — Для пущей убедительности он выудил из кармана серебряные часы и открыл крышку.

Что-то все-таки проняло секретаря — то ли тон, то ли часы, — ибо он схватил со стола рисунок Берри и зайцем взлетел по лестнице, у подножия которой помещался письменный стол.

В ожидании его возвращения Мэтью завел часы. Минуту спустя раздался звук открывшейся двери и топот сапог по лестнице. Мужской бас прогремел:

— Не мог же я просто сидеть сиднем и терпеть побои! Средь бела дня, в моем любимом трактире! Надо вызвать старого хрыча на дуэль, вот что, и к чертям ваши суды!

— Думаю, это не самый разумный выход из ситуации, адмирал, — донесся голос секретаря, уже скорее раздосадованный, нежели властный.

Секретарь шел по пятам за человеком лет семидесяти в мундире с медалями на груди и в огромной двууголке с кокардой. Под глазом у адмирала красовался синяк.

— Мистер Примм обещал мне час! То ли я совсем выжил из ума, то ли час теперь длится десять минут! — возмущался адмирал, которого настойчиво вели к выходу.

— Да, сэр. Уверен, мистер Примм все устроит наилучшим образом. К тому же мистер Примм считает, что ваши время и деньги можно потратить на куда более полезные дела; незачем вам торчать у него в кабинете и часами обсуждать какую-то мелкую потасовку.

— Мелкую потасовку?! Этот старый морской чертяка едва глаз мне не выбил, и вы называете это «мелкой потасовкой»? А о моей репутации вы подумали?!

— Разумеется, сэр, ваша репутация для мистера Примма превыше всего. — Секретарь открыл дверь, выпроводил за нее морского волка и ядовито прошипел Мэтью: — Поднимайтесь!

Мэтью взял саквояж, поднялся по лестнице и очутился перед очередной дверью. Хотел постучать в нее, но потом передумал — напрасная трата времени. Его ведь ждут, в конце концов. Он сделал глубокий вдох, набрался храбрости и повернул дверную ручку.

Человек, сидевший за главным письменным столом у широкого окна, даже не поднял головы и вообще не подал виду, что заметил посетителя. На темно-зеленом бюваре перед ним лежал развернутый портрет Королевы Бедлама. Кабинет юриста являл собой образец опрятности и порядка (или, как сказала бы Берри, памятник тугозадости). На стене даже висело два портрета серолицых, явно склонных к запорам аристократов, а книжные полки были заставлены толстыми фолиантами в блестящих, будто недавно натертых воском кожаных переплетах. Вдоль правой стены на пьедесталах стояли три гранитных бюста неизвестных, но, очевидно, почитаемых господ, причем лица всех троих были повернуты ко входу — они словно оценивали каждого, кто осмеливался пересечь сей августейший порог. На полу лежал мышиного цвета ковер, а в серебристых лучах солнца не смела порхать ни одна пылинка. Напротив письменного стола помещался свободный стул, на вид не слишком удобный. В углу, за спиной мистера Примма, возвышалась, отбрасывая тень на его стол, гранитная статуя Фемиды с завязанными глазами, с мечом в одной руке и весами в другой. Мэтью подумал, что в этом мавзолее она смотрится весьма органично, ибо и человека за столом легко можно было принять за статую.

На Примме был черный сюртук в тонкую серую полоску и белая, застегнутая под горло сорочка. Черный галстух был завязан на шее безобразным узлом — мечта душегуба. На голове у Примма сидел высокий белый парик с тугими буклями, обрамлявшими вытянутое лицо под слоем белой пудры. Мэтью решил, что в жизни не видел такого длинного носа и такого маленького рта; то был даже не нос, а бульвар и не рот, а какая-то безделушка.

Потому Мэтью совсем не удивился, когда услышал высокий и одновременно тихий голосок Примма, — вероятно, такому и вовсе не требовался рот; туго поджатые губы почти не шевелились.

— Даю вам пять минут.

— Спасибо. Сожалею, что прервал вашу беседу с адмиралом.

— Это почетное звание. Мы тешим его честолюбие.

— А-а, — протянул Мэтью и подождал — не предложат ли ему сесть? Разумеется, предложения он не дождался.

Примм по-прежнему не отрывал взгляда от портрета. Тонкие длинные пальцы его скользили по бумаге, повторяя изгибы угольных линий.

— Я хочу знать, кто эта женщина, — сказал Мэтью.

— А вы сами кто будете?

— Меня зовут Мэтью Корбетт. Я приехал из Нью-Йорка.

— В каком качестве?

— Я — сотрудник бюро «Герральд».

Пальцы Примма застыли на месте.

— Их ближайшая контора — в Лондоне.

— Нет, сэр, это не так. Мы только что открылись по адресу: Стоун-стрит, дом семь, Нью-Йорк.

— Визитная карточка есть?

Внутри у Мэтью что-то екнуло. Карточка! Почему миссис Герральд не обеспечила его карточками перед отъездом? Быть может, она поручила Грейтхаусу их напечатать…

— Карточки пока не готовы, — ответил он.

Тут Примм наконец оторвался от портрета и поднял взгляд на Мэтью. Бледное лицо с маленькими, глубоко засевшими где-то внутри черными глазками уставилось на него как на мерзейшего портового таракана.

— Нет карточки? Стало быть, вам нечем подтвердить свою личность? — Последние слова он произнес так, словно в этот момент пытался разгрызть кость.

«Ага, хочет выбить меня из колеи, — подумал Мэтью. — Нападает, вместо того чтобы защищаться».

— Мою личность подтвердят доктора Рамсенделл и Хальцен.

— Однако их здесь нет.

— Есть или нет, именно они обратились в бюро — и ко мне — с просьбой установить личность пациентки. Они считают, что смогут ей помочь, если…

— Как вы смели сюда заявиться! — оборвал его Примм, и, хотя в голосе его явственно слышался скрученный в тугую пружину гнев, лицо не выражало совершенно никаких чувств. — Наверное, вы просто сбежали из дурдома! Или, быть может, докторишек давно пора засадить в их же Бедлам? Мои рекомендации были исчерпывающи и понятны даже ребенку!

— Я же вам говорю, врачи хотят помочь этой леди и…

— Убирайтесь вон! — прошипел Примм. — Катитесь отсюда и знайте, что врачами им больше не быть, пациентку я заберу у них в течение недели, а вы, никчемный молокосос без имени и без карточки, очень скоро останетесь и без карьеры, которая разобьется вдребезги о скалы контрактного права!

Мэтью опешил. К лицу уже начал приливать жар, но тут до него дошло, что Примм хочет вывести его из равновесия. Точнее, он на это рассчитывает. Мэтью проглотил ярость, выждал несколько секунд и сказал:

— Вы перегибаете палку, сэр. Пациентку вы не заберете, потому что ни одно из существующих заведений подобного рода не может обеспечить ей таких условий. Да и ваш клиент не одобрит перевода, верно?

Примм не ответил. Он вновь обратился в недвижную статую, подобную богине Фемиде.

— Если у меня есть еще три минуты, — продолжал Мэтью, — позвольте потратить их с пользой. Пожалуйста, взгляните вот на это. — Он открыл саквояж, достал оттуда последний номер «Уховертки» со статьей об убийстве Пеннфорда Деверика и положил его на стол перед Приммом:

— Ваш клиент, хоть и очень добр по отношению к вышеупомянутой особе, может быть причастен к убийству.

— Масочник? — Губы Примма скривились так, что их стало почти не видно за носом. — Что за бред?

— Это не бред, сэр. Ваш клиент вполне может быть этим самым Масочником. Который, между прочим, совершил уже три убийства. Вашего клиента зовут Эндрю Кипперинг?

— Простите?

— Да, этот приемчик мне тоже известен. Потянуть время и подумать. Если мистер Кипперинг — ваш клиент, сэр, он мог убить троих человек. Я хочу выяснить почему и смею полагать, что установление личности таинственной пациентки Уэстервикской лечебницы поможет мне найти мотив. Вы так не думаете?

— Я думаю, — ответил адвокат, — что по вам Уэстервик плачет.

— Вы только что узнали, что ваш клиент может быть убийцей. Неужели это не имеет для вас никакого значения?

— Единственное, что имеет для меня значение, сэр, — это доказательства. — Примм выпятил подбородок. — Известно ли вам, что это такое? Не домыслы, не фантазии, а доказательства? Много лет я служу закону и воплощению справедливости, что стоит за моей спиной, и считаю, что доказательства суть альфа и омега моей профессии. А у вас доказательств нет, сэр. Поэтому я настоятельно рекомендую вам вернуться в Нью-Йорк и забыть об упомянутой пациентке, а я тем временем разберусь с врачами — пусть и действующими из лучших побуждений, но совершенно безграмотными в юридических вопросах.

Убедившись, что Примм закончил тираду, Мэтью тихо произнес:

— Ей ведь можно помочь. Сейчас она полностью закрылась в себе и сидит целыми днями в полном одиночестве. Вряд ли ей это на пользу.

— Ах, так вы теперь еще и доктор?

— Я лишь хочу знать ее имя и историю.

— С тем же успехом можете попросить луну спуститься с небес и сыграть вам на скрипке.

— Я искренне надеялся на ваше содействие, — сказал Мэтью. — Но раз вы отказываетесь, мне придется обойти с этим портретом все трактиры, постоялые дворы и церкви Филадельфии — хоть кто-то да должен ее знать. Я узнаю ее имя и историю, даже если для этого мне придется всю ночь ходить по улицам города.

— Ах так. Что ж, полагаю, мне действительно лучше вам помочь — раз вы так страстно этого желаете. — Примм улыбнулся, будто его полоснули бритвой по лицу, взял в руки портрет и порвал его сначала пополам, а затем в клочки. Мэтью бросился было спасать то, что осталось, но не успел. Обрывки портрета посыпались из рук Примма. — Вот и славно! Теперь сможете лечь спать пораньше.

Мэтью стоял на улице, возле конторы Примма, и гадал, куда податься дальше. Повезло еще, думал он, что самодовольный секретарь не выпроводил его за дверь пинками…

Интересная штука: когда он потянулся к столу за номером «Уховертки», Примм первым схватил газету. Его змеиные глаза-бусинки посмотрели на Мэтью с вызовом: мол, попробуй отбери. Стало быть, он не хочет, чтобы газету кому-то показывали. Это о чем-то говорит.

Но вопрос остается: куда теперь?

Солнце уже пекло вовсю, туман бесследно исчез. Мимо, строя Мэтью глазки, проплыли две юные леди с зонтиками, но ему было не до флирта. Легкий ветерок шелестел в кронах деревьев на Маркет-стрит. Мэтью остановился и посмотрел по сторонам. На другой стороне Третьей улицы и примерно в половине квартала к северу он приметил вывеску харчевни «Пирожок» с изображением пирога и кружки эля и решил оттуда и начать — хотя бы глотнуть эля для успокоения нервов. Пока Мэтью пропускал мчавшуюся по дороге карету, у дверей юридической конторы мелькнуло что-то белое.

Икабод Примм вышел на улицу и стремительным утиным шагом направился на юг по Третьей улице. Провожая взглядом щуплого адвоката, Мэтью заметил, что в правой руке тот мертвой хваткой сжимает номер «Уховертки».

«Ага, — подумал Мэтью, — все-таки я выкурил напудренную гадюку из гнезда!»

Он дал Примму сделать еще несколько шагов и, держась на безопасном расстоянии, пошел следом.

Через минуту адвокат повернул на Честнат-стрит и двинулся в противоположную от реки сторону. Мэтью постоял на углу, глядя, как белый парик мелькает в толпе прохожих на тротуаре, после чего возобновил преследование, решив, что Примм слишком увлечен своими мыслями и оглядываться не будет. Пройдя еще квартал, тот резко свернул в трактир под названием «Фонарщик».

Трактир показался Мэтью самым обыкновенным: несколько коновязей у тротуара, окно из круглых донышек стеклянных бутылок, прозрачных и зеленых. Без лишней спешки Мэтью открыл дверь и вошел, щурясь от темноты после яркого солнца. Внутри стоял зеленоватый полумрак; на крюках под потолочными балками висели лампы.

В самом деле ничем не примечательный трактир. Длинная барная стойка, за которой сидели с кружками эля несколько хорошо одетых джентльменов, а рядом восемь столиков, на каждом — по свечному огарку. Заняты были только три из них, поскольку обед еще не начался. Найти среди посетителей Икабода Примма не составило труда: он сидел в самом дальнем углу и, щурясь, пытался читать при свечах «Уховертку».

Мэтью стал потихоньку приближаться. Примм заметил его только в тот миг, когда он подошел вплотную. В черных глазках адвоката вспыхнул огонь, его игрушечные губы пожевали воздух и выплюнули:

— Опять вы!

— Виноват.

— Еще бы! Устроили за мной слежку!

— Нам просто было по дороге, мы шли в одну сторону.

— Вот и топайте себе дальше — до самого Нью-Йорка.

За спиной Мэтью возник чернобородый здоровяк с гривой иссиня-черных волос. Он поставил на стол небольшую стопку и наполнил ее до краев напитком из коричневой бутылки. В нос Мэтью ударил щекочущий аромат крепкого яблочного бренди.

— Оставь бутылку, Самсон, — сказал Примм, и здоровяк вернулся за стойку.

Мэтью подумалось, что если Примм выпьет целую бутыль этой весьма горючей смеси, у него не только лампа на столе загорится, но вспыхнет синим пламенем и парик.

— Решили заправиться? — съязвил Мэтью. — Понимаю. Неприятно бывает узнать, что твой клиент — убийца.

Примм сделал долгожданный, очень большой глоток. Глаза его тут же увлажнились и заблестели.

— Думаю, она его мать, — продолжал Мэтью. Версия, впрочем, была так себе: неужели мать никак не откликнулась бы на имя сына? — Он упрятал ее в Уэстервик, а сам тем временем подготовил и осуществил убийство трех человек. Но вопрос-то в другом: кто в таком случае отец?

— Самсон! — рявкнул Примм, опалив горло очередным глотком огненного зелья. — Этот молодой человек меня донимает. Если он произнесет хоть слово, пни его как следует под нью-йоркский зад и вышвырни на улицу.

— Хорошо, мистер Примм, — библейским басом прогремел Самсон, уставившись в лицо Мэтью с расстояния примерно в четыре дюйма, и для пущей убедительности щелкнул костяшками огромной, точно стена иерихонская, руки.

Мэтью решил, что глупо лишаться здоровых зубов ради одного-единственного слова. Он коротко улыбнулся Примму, отвесил поклон и спешно покинул трактир, покуда ему самому лампу не затушили. Дальше по улице обнаружилось еще одно заведение под названием «Арфа и шляпа». Он приблизился к двери и, прежде чем войти, извлек из саквояжа свиток — второй портрет Королевы Бедлама, который Берри по просьбе Мэтью нарисовала на тот случай, если пальцам Примма придется не по вкусу первый.

Мэтью вошел в трактир с портретом в руке и надеждой, что кто-нибудь узнает изображенную на нем леди, в сердце.

Очень скоро его надежды потерпели крах: никто из посетителей и сотрудников трактира женщину не узнал. На другой стороне Честнат-стрит находился «Приют сквайра», упомянутый Хаверстро. Мэтью вошел туда с портретом наготове, и тут же к нему пристал какой-то пьяница, заявивший, что эта леди — его мать, которую он не видал с тех пор, как под стол пешком ходил. Пьянице было за шестьдесят, и Мэтью решил, что это невозможно. Хозяин трактира, оказавшийся весьма доброжелательным молодым джентльменом двадцати с небольшим лет, сказал, что лицо у леди знакомое, но имени ему не вспомнить. Мэтью поблагодарил всех за участие и отправился дальше.

До третьего трактира — «Старого ведра» на Уолнат-стрит — он добрался аккурат к обеду, по каковому случаю там собралось больше дюжины человек. Молодой человек в красно-коричневом сюртуке, с русыми усами и бородкой, взял в руки рисунок и стал вдумчиво его разглядывать, одновременно поедая жареную картошку с сосисками и запивая их портвейном. Затем он подозвал к себе приятеля несколько более неотесанного вида и показал тому рисунок. Остальным посетителям тоже стало любопытно, и они собрались толпой вокруг стойки.

— Кажется, нынче утром я видел эту леди на Фронт-стрит, — наконец сказал молодой человек. — Ее дочка играла на тамбурине, а она монеты собирала.

— Ну нет! — фыркнул его приятель и так резво рванул на себя лист, что Мэтью испугался, как бы второй портрет не постигла та же участь, что и первый. — Ты разве не понял, кто это? Вдова Блейк, ясное дело! Она сегодня как раз у окна сидела, когда я мимо проходил.

— Никакая это не вдова Блейк! — заявил коренастый трактирщик, ставя пустой кувшин под кран винной бочки. — У вдовы Блейк лицо толстое, а у этой — худое.

— Говорю тебе, это она! Глаза разуй! — Тут грубиян-деревенщина бросил на Мэтью подозрительный взгляд. — Ну-ка, ну-ка! А чего это ты всюду носишь портрет вдовы Блейк? Тебе какое до нее дело?

— Не она это, — вставил трактирщик.

— У нее неприятности, что ли? — последовал вопрос от молодого человека с бородой. — В долги влезла?

— А я говорю, не вдова Блейк это! Дай гляну. — Трактирщик толстой лапищей рванул портрет на себя и едва не оторвал уголок. — Не, эта слишком тощая. Кому-нибудь еще кажется, что это вдова Блейк? — Он поднял портрет, демонстрируя его собравшимся. — Кому кажется, тем больше не наливаю!

Мэтью почел за удачу, что сумел выбраться оттуда с целым рисунком и никто не огрел его дубиной, предназначенной для выколачивания долгов. Он сказал собравшимся, что ищет пропавшего без вести человека, — деревенщина на это ухмыльнулся и заявил, что вдова Блейк никуда не пропадала и все знают, где она живет.

Мэтью показал портрет нескольким прохожим на улице, но леди никто не узнал. Дальше по Уолнат-стрит, сразу за телегами, с которых фермеры торговали фруктами и овощами, он обнаружил еще два трактира друг против друга. Тот, что справа, назывался «Кривая подкова», а на левой стороне улицы расположилась харчевня «Семь звезд». Усомнившись, что кривая подкова принесет ему удачу, Мэтью решил довериться звездам.

И вновь обедающие — около дюжины господ в деловом платье и несколько хорошо одетых женщин, пришедших угоститься напитками и нехитрыми блюдами из меню (запеченная курятина, какой-то пирог и овощи, явно свежие, с тех самых телег). В харчевне царили чистота и порядок, сквозь большие окна струился яркий свет, а люди за столиками оживленно беседовали. На стене за стойкой были нарисованы семь белых звезд. Точно такая приятная атмосфера стояла в «Рыси да галопе» — Мэтью сразу почувствовал себя как дома. Он приблизился к стойке, пропустив вперед служанку с подносом тарелок, и к нему почти сразу вышел высокий седовласый человек, до этого наливавший вино другому посетителю:

— Чем могу помочь, сэр?

— Здравствуйте. Понимаю, что вы очень заняты, и заранее приношу извинения за беспокойство, но не могли бы вы взглянуть? — Мэтью положил перед ним развернутый портрет Королевы.

— А можно сперва узнать, с какой целью вы мне это показываете?

— Я представляю нью-йоркскую юридическую контору. — Ложь во спасение? Вполне может быть, ведь это лишь вопрос трактовки. — Один наш клиент хочет установить личность этой женщины. Мы думаем, что у нее могли остаться близкие в Филадельфии. Знакомо ли вам ее лицо?

Трактирщик взял в руки портрет.

— Минутку, — сказал он, выудив из кармана очки. Затем повернул портрет к солнечному свету, отражавшемуся от полированной стойки… и тут же нахмурил седые брови. — Так вы из Нью-Йорка, говорите?

— Да. Прибыл сегодня утром.

— Вы адвокат?

— Нет, строго говоря, не адвокат.

— И кто же вы — строго говоря?

— Я…

Кем же назваться? — стал гадать Мэтью. Разоблачителем? Нет, не годится. Дедуктором? Что за нелепое слово! Он решает проблемы, так кто же он? Решатель? Нет. С тем же успехом можно назвать себя просеивателем улик. Взвешивателем доказательств. Детектором правды и лжи.

А вот это уже ближе.

— Я детектор, — сказал Мэтью.

Трактирщик нахмурился еще сильнее:

— Кто-кто?

Нет, тоже не годится. Если хочешь, чтобы тебя принимали за профессионала, умей и изъясняться как профессионал.

В голову тут же пришло новое слово, и Мэтью произнес его со всей убедительностью, на какую только был способен:

— Я хотел сказать, сэр, что я — детектив.

— Повторюсь: кто-кто?

Тут внимание трактирщика, к счастью, привлекла красивая женщина с седыми волосами, вышедшая к ним из кухни.

— Лизбет! — сказал он. — Подойди-ка и скажи мне, кого ты видишь.

Она отставила в сторонку кувшин, который пришла наполнить вином, и внимательно рассмотрела портрет. Мэтью увидел, как она нахмурилась, и сердце замерло у него в груди: похоже, им что-то известно! Женщина обратила вопросительный взгляд карих глаз сперва на Мэтью, затем на трактирщика и сказала:

— Это Эмили Суонскотт.

— Вот и я так подумал. Молодой человек говорит, что приехал аж из Нью-Йорка. Он… ну, в общем, из юридической конторы. Его клиент хочет установить личность этой женщины.

— Эмили Суонскотт, — повторила Лизбет, обращаясь к Мэтью. — Можно спросить, кто ваш клиент и откуда у вас этот рисунок?

— Боюсь, это конфиденциальные сведения, — ответил ей Мэтью, стараясь говорить как можно непринужденнее. — Ну, вы понимаете. Закон обязывает.

— Допустим, понимаю, но где сейчас миссис Суонскотт?

— Одну минутку. Вы совершенно уверены, что это она?

— Абсолютно. Иначе и быть не может. Миссис Суонскотт нечасто выбиралась из дома, но однажды я повстречал ее на погосте при церкви Христа. Я на могилу сестры пришел, а миссис Суонскотт как раз клала цветы на могилы своих сыновей.

— Цветы? — Вообще-то, Мэтью хотел сказать «могилы», но слово застряло у него в горле.

— Да. Добрая была женщина. Рассказала мне, какие цветы особенно привлекают бабочек. Вроде как ее старшему сыну, тому, что утонул, нравилось их ловить.

— О… — ошалело произнес Мэтью. — Старшему, говорите.

— Ужасное несчастье, — кивнул трактирщик. — Ему было всего одиннадцать, если не ошибаюсь.

— А сколько сыновей у нее было?

— Только двое, — ответила Лизбет. — Младший умер от лихорадки, когда ему…

— И шести не было мальчишке, — подсказал трактирщик.

Мэтью решил, что он ее муж и «Семь звезд» принадлежит им обоим.

— Мы с Томом слышали, что миссис Суонскотт больна. — И вновь карие глаза искательно посмотрели на Мэтью. — Она совсем перестала выходить из дома. А потом взяла и исчезла. Вы знаете, где она?

— Знаю, — ответил Мэтью с облегчением, но не теряя бдительности.

— Тогда зачем показываете всем ее портрет? — спросил Том. — Раз вы знаете, где она.

— Вина, пожалуйста! — сказал подошедший к стойке посетитель, чему Мэтью даже обрадовался: трактирщик отвлекся и, стало быть, от ответа можно увильнуть.

Или нет.

— Так где сейчас миссис Суонскотт? — спросила Лизбет.

— Она действительно больна, — ответил Мэтью. — Увы, сейчас она не способна даже говорить.

— Конечно. Такое пережила…

— Вы про смерть ее сыновей?

— Ах нет. — Женщина поджала губы. — То есть это, конечно, ужасное горе. Но я говорю о той трагедии…

— Какой именно? — уточнил Мэтью.

Тут к ним вернулся Том:

— Несчастный случай или преступная халатность — называйте, как нравится. Доказать ничего не удалось, но мистера Суонскотта пытались привлечь к ответственности, и на суды ушло все состояние семьи. Предприятие было застраховано, однако репутацию страховкой не вернешь. Печальная история. Люди они были добрые и порядочные, мистер Суонскотт всегда такой вежливый… Жену его, правда, я не знал. Но когда пять человек погибли, а остальные едва не умерли, кого-то надо было призвать к ответу.

— Погибли пять человек? Как?

— Отравились вином, — сказал Том. — Никто не знает, что это была за отрава и как она попала в вино. Это случилось в «Белом олене» на Арк-стрит, сразу за Четвертой улицей. Конечно, трактира там больше нет. Никто не посмел бы арендовать помещение после такой истории. Когда было дело?.. — спросил он у Лизбет.

— В девяносто седьмом, — ответила та. — В самый разгар лета.

Ага. Знакомая дата. Мэтью вспомнил: Джоплин Поллард говорил, что Деверик купил маклерскую контору здесь, в Филадельфии, в 1698 году, правда, у человека по фамилии Айвз, который и остался управляющим. По коммерческим меркам — давным-давно.

Мэтью не мог не спросить, хотя ответ был ему уже известен:

— А что вас связывало с мистером Суонскоттом?

— Он был торговый маклер, — последовал ожидаемый ответ, от которого Мэтью все равно внутренне содрогнулся: так темен и глубок был открывшийся за ним омут. — Поставлял здешним трактирам и харчевням вино, мясо, эль… да все.

Вдруг в памяти Мэтью всплыли слова Роберта Деверика, произнесенные в покойницкой Маккаггерса: «У моего отца было своего рода кредо. Он говорил, что удел любого предпринимателя — война. И свято в это верил».

И другие слова касательно кредо, сказанные Робертом уже дома: «Коммерсант — воин. И если кто-то осмелится бросить тебе вызов…»

— Его надлежит сокрушить, — произнес Мэтью, думая вслух.

— Прошу прощения?

— Ничего. Извините. — Он поморгал и вернулся к текущей беседе. — Понимаю, вы сейчас очень заняты. Можно мне прийти попозже и задать вам еще несколько вопросов? О Суонскоттах и той трагедии?

— Мне не слишком-то много о ней известно. — Том подставил кувшин под кран одной из винных бочек за стойкой. — Но что знаю — расскажу. А вот кто был в курсе всех подробностей, так это Гордон Шалтон — у него своя ферма к северу от города.

— Да, точно, — добавила Лизбет. — Мы у него на прошлой неделе закупали фасоль и кукурузу.

— В двух милях на север по дороге, — сказал Том, ставя полный кувшин на стойку. — Гордон вам расскажет, он много лет работал у Суонскоттов кучером и конюхом. Приехал с ними из Лондона.

Лизбет взяла в руки портрет и снова его рассмотрела:

— Шалтон очень обрадуется, что она жива. Он так горевал, когда умер мистер Суонскотт…

— А как это случилось?

— Никто точно не знает. Несчастный случай или… — Лизбет умолкла.

— Или самоубийство, — закончил за нее Том. — Это случилось вечером. Мистер Суонскотт шел по делам и явно был озабочен случившимся: все деньги уходили на суды и адвокатов, его обвиняли в преступной халатности и хотели посадить в тюрьму… То ли он случайно шагнул под карету, то ли нарочно. Говорили, что он застраховал жизнь в лондонской конторе. Миссис Суонскотт уже хворала, когда он погиб. Она и раньше редко выходила из дома, а уж потом… словом, больше ее никто не видел.

— Трагедия, — покачала головой Лизбет. — Очень мне жаль этих людей. — Она вернула портрет Мэтью.

— Спасибо вам большое, — сказал он, — за уделенное время и за ответы. — Это ведь успех, не так ли? Надо радоваться! Он узнал имя, которое давно искал! Почему же на душе теперь так муторно? — Две мили к северу от города, говорите?

— Да. — Том заметил душевную боль в глазах Мэтью. — Что с вами?

— Должен признаться, мне страшно ехать к мистеру Шалтону. Вы не поймете… Но вероятно, после его рассказа я окончательно перестану видеть разницу между убийцей и палачом. — Мэтью убрал портрет обратно в саквояж и улыбнулся озадаченным супругам. — Всего вам доброго.

— Мэтью! — окликнул его Джон Файв, улыбаясь широко и свободно, как никогда. — Доброе утро! Ты сегодня прямо как павлин разоделся! — Тут улыбка Джона слегка померкла: он приметил серый цвет лица и глубокие темные круги, залегшие под глазами Мэтью после беспокойной ночи на борту пакетбота.

— Доброе!

Мэтью только что сошел с пакетбота на берег и по-прежнему был в темно-синем сюртуке с жилетом и в треуголке, а на плече нес саквояж. Из гавани он направился прямиком в кузницу мастера Росса. В раскаленном жерле горна светились ярко-оранжевым угли и вспыхивали искры. Джон работал на наковальне и с помощью молота гнул железные пруты, превращая их в крюки для котелков, а в противоположном конце задымленной кузницы второй подмастерье и мастер Росс беседовали с клиентом.

— Пара минут найдется? — спросил Мэтью.

— Мастер Росс? — кликнул Джон хозяина.

Тот увидел Мэтью и хрипло проворчал:

— Вы когда-нибудь работаете вообще?

— Да, сэр, и много.

— Очень сомневаюсь, сэр. Ладно, идите, оба! Три минуты, Джон!

Трех минут может и не хватить, подумал Мэтью, однако все лучше, чем ничего.

Стояло солнечное утро четверга. На улице Джон прищурился от яркого света и крепко хлопнул Мэтью по плечу:

— Слушай, спасибо. Не знаю, что ты сделал, но без тебя тут явно не обошлось. Преподобный Уэйд в воскресенье такую речь произнес! А ты где был?

— Работал, — ответил Мэтью.

— В воскресенье? Только пастору этого не говори, пожалуйста. В общем, он нам все рассказал, еще в пятницу вечером. Мы с Констанцией, конечно, малость ошалели, но и очень обрадовались. Все-таки умирающая дочь с таким прошлым — это, может, и не очень хорошо, зато мы теперь знаем, что преподобный не сходит с ума. Больше не сходит, во всяком случае.

— Рад слышать.

— От него потребовалось большое мужество, чтобы выйти к прихожанам и выложить все как на духу. Да и до сих пор требуется, он ведь продолжает ее навещать. А вчера вот и Констанцию с собой взял. Она хотела повидать сестру и отказа не приняла.

— Надеюсь, все прошло хорошо?

— Да. Наверное. Она не стала об этом говорить. — Джон потер шею, разминая затекшие от работы мышцы. — Понятное дело, никто не рад, что Грейс живет в публичном доме, но она хочет остаться там. Отказывается переезжать. Ну, думаю, со временем все разрешится, как говорил преподобный. Ему бы сейчас со старейшинами разобраться, они ведь на него ополчились.

— Но не все же? — спросил Мэтью.

— Не все, ты прав. — Джон склонил голову набок. — Хотел спросить про Грейс, что ты про нее узнал, как и когда? Да только ты не скажешь… верно?

— Не скажу.

— Так и думал. Пожалуй, это и не столь важно…

— Да. Я пришел поговорить о важном, — сказал Мэтью, и от его серьезного тона Джон Файв сразу нахмурился. — А именно о сиротском приюте.

— О приюте? Да брось, Мэтью! Осли умер! Может, хватит уже?

— Я не про то. Если помнишь, я покинул приют в девяносто четвертом году, когда мне было пятнадцать. Тебя в девятилетнем возрасте привел туда священник, а в семнадцать мастер Росс забрал тебя в подмастерья, так?

— Так. И что?

— Вспомни, пожалуйста, с девяносто шестого и до твоего отбытия в приюте происходило что-нибудь необычное?

— Необычное, — хмуро повторил Джон, а потом с жаром воскликнул: — Слушай, Мэтью, хорош уже! Забудь ты про этот чертов приют! Не на пользу тебе…

— Любые необычные события, Джон, — перебил Мэтью. Взгляд его горел решимостью и даже одержимостью. — Я сейчас не про привычки Осли говорю. Быть может, некоторых воспитанников куда-то увозили, прежде чем отдать в семью или на работу. Может, кто-то возвращался или… — Он увидел, что Джон даже не пытается вспомнить: воспоминания о той поре его жизни и издевательствах Осли были так ужасны, что он не хотел к ним возвращаться. — Прошу тебя, Джон. Подумай. Мальчиков куда-нибудь увозили? Может, и ты ездил?

— А, вон ты про что! — воскликнул Джон и с облегчением выдохнул. — Ерунда какая. Ну да, я тоже хотел поехать, но меня не взяли. Навыков у меня не было.

— Навыков? Это каких?

Джон пожал могучими плечами:

— Ну, им нужны были такие дети, которые читать умели. И писать. И считать. Картинки срисовывать. Помнишь Сета Барнуэлла? Он туда съездил и вернулся. Говорит, слишком много от него хотели. Муштра, будто в армии. Сет и нескольких дней там не пробыл. Хотел научиться ключи изготавливать, но они зачем-то набрали парней, которые любили драться и хулиганить. Сету пару раз нос расквасили, он и вернулся.

— А что это было за место?

— Ремесленная школа.

Ремесленная школа, мрачно подумал Мэтью. Ну-ну.

— Она, случайно, не в пятнадцати милях вверх по реке находилась?

— Вроде бы да. Но говорю же, я туда не поехал. А один мой хороший друг там остался. Помнишь Билли Ходжеса? Такой высокий, тощий, как жердь? Года на два-три младше тебя.

— Да, помню его.

Ходжес был умный парень и все строил хитрые планы, как сбежать из приюта. Мечтал стать великим мореплавателем и уплыть в Вест-Индию.

— В общем, он к ним подался, его и взяли. Знаешь за что? За прекрасный почерк! Ну дела! Они из него хотели писаря сделать, чтобы записи вел и все такое. Парень без большого пальца, подумать только!

У Мэтью по спине медленно пополз холодок, а лицо, верно, из серого моментально превратилось в белое.

— Без большого пальца? — услышал он собственный голос.

— Ну да. Через год после того, как тебя забрали, Билли обувался, и его цапнул за левую руку паук, он у него в башмаке сидел. Это на моих глазах произошло, паук был не больно-то и большой, но чернющий — жуть. А потом палец стал распухать и синеть, рука болела страх как. Несколько дней Билли мучился, плакал даже — хотя, если помнишь, он был крепкий орешек. Когда Осли наконец позвал врача, палец у Билли стал такой же чернющий, как тот паук. Ну, пришлось его отрезать, а то без руки остался бы парень. Он не слишком-то и расстроился, наоборот, ходил потом и всем показывал свой обрубок, хвастался.

— Хорошо, что рабочая рука не пострадала, — сказал Мэтью.

Джон ухмыльнулся:

— В том-то и дело! Левая рука у него была рабочая, пришлось переучиваться писать правой. Может, оттого ему и легче было почерк копировать.

— Копировать почерк? Чей?

— А, да к нам иногда приходили люди и давали всякие задания. Ну, цифры складывать, копировать слова, загадки разгадывать. Они еще с нами беседы вели, расспрашивали про жизнь и все такое. Чего мы хотим добиться, что нас тревожит или пугает, таим ли мы зло на кого-нибудь и часто ли деремся. Один раз приезжал человек и смотрел, как старшие мальчики управляются со шпагой и кинжалом. Пруссак по-английски ни бельмеса не знал. Зато шпагой орудовал и левой, и правой рукой одинаково ловко.

Загадочный граф Дальгрен, подумал Мэтью. Вовсе не Капелл его ученик, а те, кто моложе и податливей.

— Зачем ученикам ремесленной школы владеть шпагой и кинжалом?

— Ну, там еще учили затачивать ножи и шпаги. Наверное, им нужны были ребята, интересующиеся холодным оружием.

Тут из двери кузницы высунулся мастер Росс — вид у него был не слишком довольный.

— Мистер Файв, вы сегодня работать собираетесь?

— Ой, да, сэр. Простите! Уже иду. — Когда кузнец скрылся за дверью, Джон сказал Мэтью: — Ладно, мне пора. А чего ты так заинтересовался этой школой? Я уже и думать про нее забыл.

— Мне кажется, это не просто ремесленная школа.

— Да? А что тогда?

— Мистер Файв!!! — донесся из кузницы грозный рык.

Джон поморщился:

— Ух! Ладно, он только лает, вообще-то, не кусается. Обычно. Давай поужинаем как-нибудь с тобой все вместе, с Констанцией, тогда и поговорим, хорошо?

Не успел Мэтью ответить, как Джон уже вернулся в кузницу. Он стоял один в ослепительно-белом солнечном свете, точно камень посреди сплошного людского потока, и думал о Билли Ходжесе, лежавшем теперь в могиле на ферме Ормонда. В последний путь его понесло не море, как мечталось, а река.

Мэтью гадал, не пытался ли Ходжес, изобретатель смелых планов побега, сбежать из ремесленной школы, чем и заслужил прогон сквозь строй.

Впрочем, нет времени предаваться пустым размышлениям, пора за работу. Он направился прямиком к дому Григсби, выбрав самый короткий путь — вдоль набережной, — и обнаружил печатника за набором свежего номера «Уховертки». Берри с ним не было. Григсби сказал, что с первыми лучами солнца та ушла работать над пейзажем, а затем принялся расспрашивать Мэтью о его поездке в Филадельфию.

— Не сейчас, Марми. Как думаете, Берри не очень рассердится, если я пороюсь в ее белье?

Григсби вытаращил глаза:

— Не понял?!

— Ой, я про комод, конечно же! — Мэтью залился краской. — Она припрятала для меня одну вещь.

— Меня можешь не спрашивать, я всего лишь хозяин дома. У вас с Берри явно от меня какие-то секреты, поэтому не стесняйся, пожалуйста… — Остальное никто не услышал, поскольку Мэтью уже ушел в комнату Берри и открыл нижний ящик ее комода, дабы извлечь оттуда блокнот.

Он спрятал его во внутренний карман сюртука. Идти было недалеко, а оттуда до ратуши и кабинета Лиллехорна — рукой подать. Да, пускай приспешники Капелла за ним следят, но отныне закон тоже начнет следить за Капеллом.

— Вернусь позже, — бросил Мэтью печатнику и вышел за дверь.

— Правильно, не надо мне ничего рассказывать! — крикнул ему вслед Григсби, уже перепачкавший себе лоб типографской краской. — Я всего лишь издатель жалкой газетенки!

Мэтью хотел было заглянуть на Стоун-стрит, семь, — взять с собой Хадсона Грейтхауса для… как бы лучше выразиться?.. подмоги? Однако, дойдя до Бродвея и повернув на юг, передумал. Нет, здесь дело тонкое. Сейчас не махать саблями надо, а вдумчиво двигать шахматные фигуры.

Он свернул налево, на Уолл-стрит, прошел мимо ратуши и вышел на Брод-стрит. Между Баррек- и Бивер-стрит он поднялся по трем ступенькам под вывеской «Поллард, Фицджеральд и Кипперинг, адвокаты» и настойчиво, как сделал бы это представитель правосудия, постучал в дверь медным молоточком.

Через несколько секунд дверь отворилась, и оттуда выглянул человек с бледным лицом и редеющими русыми волосами. Глазам его за толстыми стеклами очков как будто был неприятен дневной свет. Мэтью всегда казалось, что Брайан Фицджеральд похож на моль.

— Доброе утро, — сказал адвокат, прижимавший к груди толстую стопку бумаг, которую он, очевидно, только что достал из шкафа. Рубашка его была в чернильных пятнах, а ногти обгрызены под корень.

Мэтью вспомнил слова вдовы Шервин про то, что в конторе на нем почти вся работа, но и платят ему очень хорошо. Стало быть, он скорее мул, чем моль.

Фицджеральд поправил очки на переносице:

— Вы мистер Корбетт, не так ли?

— Да, сэр. Можно войти?

— Конечно. — Адвокат отошел в сторонку, пропуская Мэтью внутрь, а затем закрыл дверь с таким видом, словно считал свежий воздух и солнце злейшими врагами старой доброй пуританской продуктивности. — Чем могу вам помочь?

— Вообще-то, я надеялся поговорить с мистером Кипперингом. Он уже на месте?

— Да… полагаю… — Фицджеральд бросил взгляд на узкую лестницу и добавил шепотом: — Он вчера вечером никуда и не уходил.

— Неужели?

— Ну да. Боюсь… кхм, весьма сомневаюсь, что он сегодня сможет принять клиента. Зато мистер Поллард вернется с минуты на минуту. Подождете его?

— Я ненадолго. — Мэтью извлек из кармана блокнот Осли. — Только отдам ему вот эту вещь, можно?

Фицджеральд протянул руку к блокноту:

— Я с удовольствием передам…

— Нет, спасибо, — твердо ответил Мэтью и покрепче схватил блокнот. — Я должен сделать это…

— Самолично, — закончил за него человек, вышедший из кабинета на втором этаже.

— Да, сэр, — ответил Мэтью, уверенно и бесстрашно глядя ему в глаза. — Очень надеюсь, что это возможно.

Кипперинг не пошевелился. Одной рукой он прижался к стене за своей спиной, а второй — вцепился в декоративный ананас, венчавший лестничные перила. Лицо его скрывалось в тени. На нем были черные, лоснящиеся на коленях бриджи, а чулки и сорочка из белых превратились в желтые. Рукава он закатал до локтя, но не для того, рассудил Мэтью, чтобы с новыми силами встретить новый день, а чтобы манжеты не впитывали разлитое по столу спиртное. Пожалуй, если заглянуть к нему в кабинет, там найдется пара початых бутылок и изрядное количество пустых. Минувшей ночью Кипперинг явно прикончил их немало: по лестнице он шел медленным и неверным шагом, цепляясь за перила как за единственное спасение.

— Брайан, — сиплым безжизненным голосом произнес он, — можешь оказать мне услугу?

— Да, Эндрю.

— Я сегодня еще не завтракал. Будь так добр, сбегай к Салли Алмонд и принеси мне оттуда что-нибудь.

Тут ему на лицо упал свет из маленького дверного окошка, и Мэтью невольно охнул, как от удара под дых. Молодой человек, который торопился помереть, уже был одной ногой в могиле. Последний раз Мэтью видел его около недели назад: разве может живое существо так состариться и ослабеть за столь недолгое время? Плечи его ссутулились, сальные черные волосы торчали в разные стороны, а голубые глаза, напоминавшие когда-то прозрачный лед, превратились в лужи холодной мутной воды. Лицо Кипперинга, прежде по-волчьи красивое, теперь казалось изможденным: морщины превратились в глубокие темные впадины, а подбородок зарос щетиной, об которую недолго было и бритву сломать. Казалось, ему не двадцать восемь лет, а сто двадцать восемь. Мэтью с ужасом заметил, что голова Кипперинга трясется, точно у старика-паралитика.

— Какой сегодня день? — Кипперинг нахмурился, пытаясь найти ответ в заплесневелом мозгу. — Четверг? Ага! — Он выдавил чудовищную улыбку. — Значит, с утра Салли напекла кексов с изюмом. Принесешь мне парочку, Брайан?

— Я собираю документы по делу капитана Топпинга, — попытался возразить Фицджеральд. — Джоплин вот-вот вернется, и к его приходу у меня все должно быть го…

— Ш-ш-ш-ш-ш, — прошипел Кипперинг. — Все хорошо, Брайан, не переживай так. Сбегай к Салли Алмонд, пока я разговариваю с мистером Корбеттом, ладно? Ах да, вот. — Он сунул руку в карман, выгреб оттуда горсть монет и ссыпал их в ладонь Фицджеральда. — Купи себе кекс, и Джоплину один прихвати. А потом окажи мне, пожалуйста, еще одну услугу.

— Еще одну?

— Да, прошу тебя, загляни в лавку мистера Гэрроу на Дюк-стрит. Знаешь его?

— Да. Торговец рогами.

— Точно! Скажи ему, будь добр, что я до сих пор жду бумаги, которые он должен был прислать мне еще в понедельник. Сделаешь? Это очень важно!

— Я и сам занят, — ответил Фицджеральд несмело и избегая смотреть Кипперингу в глаза (уже по одному этому Мэтью понял, что он выполнит просьбу). — Эх, ладно. Раз уж это так важно.

Он удалился в свой кабинет — тесный чулан, опрятный, как петля палача, — и свалил все бумаги на побитый жизнью столик, сбежавший, судя по виду, из молочного погреба Григсби. Не сказав больше ни слова и лишь испустив вздох, в котором слышалась вся боль и долготерпение заезженных мулов, Фицджеральд подошел к двери, открыл ее и замер на пороге, щурясь на утренний свет.

— Тебе два кекса, говоришь?

— Да, Брайан. Два.

Он закрыл дверь, и Мэтью остался наедине с ходячим трупом.

Оба молчали. Наконец Кипперинг произнес:

— Если хотите, оставим дверь открытой, Мэтью.

— Нет, сэр, не вижу необходимости.

— Что ж, мое дело предложить.

— Мне бы хотелось взглянуть еще разок на ваш подвал, сэр, — сказал Мэтью, сознавая, что ему трудно смотреть в осунувшееся лицо адвоката.

— Хорошо. Мне идти первым или вы пойдете?

— Идите вы, пожалуйста.

— Конечно, конечно.

Одарив Мэтью очередной мертвецкой улыбкой, Кипперинг прошел мимо него к столику, взял оловянный подсвечник и трутницу слоновой кости, зажег фитиль, открыл дверь в подвал и по хлипким ступеням спустился во тьму.

— Поздравляю, — сказал адвокат, когда Мэтью последовал за ним в подвал. Кипперинг стоял в круге тусклого света, глаза его скрывала тень. — Как я понял, вы побеседовали с преподобным Уэйдом. Он не рассказал мне, о чем был разговор, но вы явно сумели на него повлиять.

— Всегда рад помочь.

— Не жалеете, что закрыли?

Перед тем как спуститься по ступеням вслед за Кипперингом, Мэтью закрыл за собой дверь, ведущую в подвал, — чтобы им не помешал вернувшийся Поллард или Фицджеральд, которого в последний момент отослали по «срочному» поручению.

— В прошлый раз, помнится, — с натянутой улыбкой заметил Кипперинг, — вы просили все двери оставить открытыми. Я даже подумал, что вы меня боитесь. Добавим немного света?

— Всегда за, — ответил Мэтью, сняв треуголку и положив ее на какие-то ящики.

Кипперинг отошел на несколько шагов, наклонился и порылся в древнем конторском шкафу. Оттуда он извлек жестяной фонарь на две свечи и зажег их от той, что была у него в руках. Затем потянулся наверх и подвесил фонарь на крюк между ним и Мэтью.

— Вот, пожалуйста, — сказал Кипперинг, когда свет озарил подвал. — Итак, на что вы хотели взглянуть?

— Ах да. Вообще-то — на сами ступени, — ответил Мэтью.

— Неужели? Вы заметили в них что-то необычное?

— Они шаткие и прогнившие, верно? Помню, в прошлый раз вы меня предостерегали и говорили, что они старше вашей бабушки. Мистер Кипперинг, а как звали вашу бабушку?

— Мою… бабушку?..

— Да. Меня интересует имя, — решительно произнес Мэтью.

Кипперинг хотел ответить, но они с Мэтью оба понимали, что любое названное имя будет ложью. Вероятно, будь Кипперинг сейчас потрезвее да покрепче духом и здоровьем, он сумел бы соврать и глазом не моргнул. Однако в своем нынешнем состоянии он не видел в этом смысла. Его полуоткрытый рот закрылся.

— Вы не помните бабушку, верно? Как не помню и я. У сирот это обычное дело.

Кипперинг молча смотрел на пламя свечи.

— Можно рассказать вам одну историю? — спросил Мэтью. — Весьма трагичную, если честно. Однако в ней есть проблеск надежды, вы сами в этом убедитесь.

— Хорошо, — хрипло ответил Кипперинг, не сводя завороженного взгляда с пламени. — Рассказывайте.

— Жили-были муж и жена, которые души друг в друге не чаяли. Его звали Николас, а ее звали — и зовут до сих пор — Эмили. Чета Суонскотт из Лондона. Когда они только поженились, никто из них не грезил деньгами. Он любил музыку и мечтал дирижировать оркестром, а она лишь хотела быть хорошей женой и матерью. Однако время шло, планы менялись. Николаса Суонскотта уговорили выкупить долю его отца в небольшой маклерской конторе, обслуживавшей несколько трактиров, и мечты юности остались в прошлом. Зато у семьи появились деньги. Поскольку мистер Суонскотт в силу характера не мечтал о наживе, своим клиентам он предлагал условия куда более заманчивые, чем остальные маклеры, — опять-таки не из коварства, просто так уж он вел дела, — и вскоре Суонскотты разбогатели. Это не ушло от внимания конкурентов, разумеется, но что они могли поделать?

— В самом деле — что? — согласился Кипперинг. — Вы это прямо на ходу выдумываете?

— Нет, сэр. Я побеседовал с кучером и конюхом семьи Суонскотт по имени Гордон Шалтон, который живет в двух милях к северу от Филадельфии. — Мэтью приподнял брови. — Позволите продолжать?

— Пожалуйста. — Голос Кипперинга дрожал.

— Мистер Суонскотт добился огромного успеха и демонстрировал чудеса планирования и управления. Сами посудите: человеку, способному обратить хаос скрипок, валторн и литавр в симфонию, ничего не стоит организовать поставки копченой колбасы, солонины, вина и эля в трактиры всего Лондона. У хорошего торгового маклера, как вы знаете, есть склад, где вся продукция хранится до тех пор, пока не понадобится трактирам.

— Спасибо за урок трактирной экономики, — сказал Кипперинг, мельком глянув на Мэтью.

— Увы, — продолжал тот, — если мистеру Суонскотту успех достался играючи, жена его столкнулась с рядом трудностей, мягко говоря. По словам Горди — так он просил его называть, — Эмили Суонскотт была тихой скромной женщиной, которая предпочла бы проводить время в саду с бабочками, нежели посещать званые ужины и приемы. Видимо, свалившиеся им на голову деньги оказались для нее непосильным бременем. В глубине души, возможно, она считала, что не заслуживает богатства.

Кипперинг поставил подсвечник на древний письменный стол.

— Болезнь многих представителей высшего света. Сочувствую ей.

— Она в самом деле заслуживает искреннего сочувствия. Видите ли, больше всего на свете она хотела детей. Первый ребенок Суонскоттов, мальчик, умер сразу после рождения. Второй сын утонул в реке, когда ему было одиннадцать. А третий скончался от лихорадки в возрасте пяти лет. Неудивительно, что она подумала — если верить Горди, — будто все ее дети обречены на преждевременную смерть. Под гнетом этих событий миссис Суонскотт уже тогда начала понемногу сдавать.

Мэтью поднял палец:

— Но! Однажды ее муж вернулся домой и с восторгом сообщил об удивительной находке. По работе ему пришлось посетить скотобойню, где он обычно закупал говядину. И кто же занимался там убоем скота? Обаятельнейший мальчик! Тихо и прилежно исполнял он свою работу, несмотря на кровь и вонь кругом. Ему там явно не место, сказал мистер Суонскотт, однако ж он не жалуется на свою тяжелую участь. Здоровый парень, сильный духом и сообразительный. Да к тому же с добрым сердцем: малый придумал собственную систему убоя — сперва ударить животное молотом по голове и оглушить, а уж потом зарезать. Не согласится ли Эмили познакомиться с этим мальчиком, ведь его бедные родители умерли от той же хвори, что погубила юного Майкла? Не навестить ли им мальчика в воскресенье, когда его хорошенько отмоют и приоденут? Пусть Эмили хоть разок на него взглянет — и он непременно покорит ее сердце, ведь в душе он совсем не злоблив. Отнюдь. Просто бедняга вынужден сам зарабатывать себе на хлеб, чтобы выживать в этом жестоком и беспощадном мире. Всего один визит, а дальше будь что будет!

Кипперинг отвернулся, пряча лицо от света.

Мэтью показалось, что наверху единожды скрипнула половица. Он прислушался, но больше шагов не было. Возможно, и здесь водились привидения — как в новой конторе бюро «Герральд», подумалось ему. Одноногий призрак. Впрочем, за призраками далеко ходить не надо — один сейчас стоял прямо перед ним.

Мэтью заговорил тише:

— У этого мальчика-сироты было имя. Тревор Кирби. Спустя некоторое время и множество визитов Суонскотты полюбили его всей душой. Да и разве можно было его не полюбить? Слышали бы вы, как отзывается о нем Горди! Умный, смышленый, с добрым сердцем и благородными помыслами! Когда сотрешь с него кровь, конечно. Суонскотты его отмыли, забрали со скотобойни, пристроили в хорошую школу. Тут уж он показал себя во всей красе. Настоящий самородок! Учился он лучше всех, стремительно наверстывая упущенное и превращаясь в истинного джентльмена. Поверьте, он был очень благодарен приемным родителям. По воскресеньям читал вслух своей… нет, не матушке, миссис Суонскотт не разрешала так себя называть, ибо ей не удалось изгнать из сердца страх, что всех ее детей ждет неминуемая и внезапная гибель. Поэтому Суонскотты так и не усыновили его официально — боялись присвоить ему свою фамилию. Но он стал лучиком надежды для бедной женщины и практически вернул ее с того света. А они стали ему родителями, полюбили его как родного сына. Представьте себе, мистер Суонскотт даже воспользовался связями и помог ему поступить на юридический!

Мэтью хмыкнул: мол, везет же некоторым!

— А в довершение всего, когда Тревор с отличием окончил университет, Суонскотты повезли его в Италию. Вот так путешествие! Море радости и приятных впечатлений! После этого мистер Суонскотт подарил юноше крупную сумму денег, на которые тот открыл собственную юридическую контору в городе Сент-Эндрю-он-зе-Хилл — родном городке мистера Суонскотта на севере Англии, где молодой Николас, должно быть, валялся на травке под ясным небом и мечтал сочинять симфонии. И знаете что, Эндрю? Горди мне рассказал, что юноша со временем вернул приемному отцу все до последнего цента. Видите ли, Тревор тоже добился большого успеха на своем поприще. Конечно, до столичного адвоката ему было далеко, но, может, оно и к лучшему. Сдается мне, адвокаты из больших городов порой забывают, что такое правосудие. Верно, Эндрю? Они озлобляются и начинают думать, что вся система правосудия глубоко порочна. Это может не лучшим образом повлиять на разум человека, согласны?

Адвокат поднес руку к лицу, но не издал ни звука.

— Простите, сэр. — В горле Мэтью застрял ком. — Я должен закончить начатое. Это у меня в крови.

— Да, — послышался едва узнаваемый голос. — Понимаю.

— Увы, — хрипло произнес Мэтью, — когда Тревор зажил своей жизнью, миссис Суонскотт вновь начала терять связь с этим миром. О, разумеется, сын ее навещал, но… вы знаете, как оно бывает. Дел невпроворот. По словам Горди, она иногда не спала целыми сутками, ее посещали видения о смерти и неотвратимых катастрофах. Мистер Суонскотт заботился о жене, как мог, но душа ее не знала покоя. А потом настал день, когда он предложил ей уехать из Англии — начать все заново в какой-нибудь колонии. Непростая задача? Безусловно. Связанная со множеством трудностей? Разумеется! Но контора мистера Суонскотта процветала, росла и отнимала у него все силы. Он решил доверить дела одному управляющему, который тогда проходил у него обучение. Но где в колониях он сможет применить свои маклерские таланты и при этом не погрязнуть в делах с головой? Бостон? Нет, у пуритан трактиры не в чести. Нью-Йорк? Хорошо бы, но, говорят, там обосновался его давний соперник Пеннфорд Деверик, а он конкурентов не любит. О, Филадельфия! Город квакеров! Город братской любви и согласия! Трактиров там поменьше, чем в Нью-Йорке, но оно даже к лучшему, верно?

— К лучшему, да, — вырвалось у Кипперинга, прятавшего лицо в тени.

— Вот именно, — кивнул внимательно наблюдавший за ним Мэтью. — Однако, несмотря на все волнения и переживания, связанные с переездом в новую страну и началом новой жизни, миссис Суонскотт по-прежнему чувствовала пустоту внутри. А знаете, что она сделала, Эндрю? Умершего младенца она похоронила у себя за домом, в саду с бабочками, а останки двоих сыновей взяла с собой, чтобы похоронить на погосте церкви Христа. Все, с кем я беседовал в Филадельфии, ничего не знали о третьем сыне. Они думали, что миссис Суонскотт носит в душе бремя двух смертей, а не трех.

— Представляю, — невнятно пробормотал адвокат.

— Если честно, мне и представлять не хочется. Ужасное горе. — Мэтью умолк, раздумывая, как подойти к следующей теме. Хотя что тут раздумывать — надо говорить как есть. — До лета девяносто седьмого все шло хорошо. В том году в филадельфийском трактире «Белый олень» умерло пять человек, и множество посетителей получили тяжелое отравление. Известна ли вам процедура закупки вина и доставки его клиентам, сэр? Горди мне рассказал. Насколько я понял, вино доставлялось из Англии в пятидесятичетырехгаллоновых бочках. Здесь их разгружали и отвозили на хранение в портовый склад мистера Суонскотта, а уже оттуда отправляли по трактирам. По запросу трактирщиков вино переливали в бочки поменьше. При розливе обязательно присутствовал инспектор, услуги которого оплачивал мистер Суонскотт: он проверял, не испорчен ли продукт, а также осматривал бочки на предмет плесени и других изъянов. На каждую бочку инспектор ставил свою печать и подписывал мелом название трактира, для которого она предназначалась. Прошедшие проверку бочки могли простоять на складе еще несколько дней, не дольше. Но в тот день что-то пошло не так…

Адвокат вскинул голову и стал внимательно слушать.

— В тот день — летом тысяча шестьсот девяносто седьмого года — в трактире «Белый олень» погибло пять человек, пивших вино из бочки, которую привезли со склада мистера Суонскотта. И еще множество людей — около двух десятков, как я понял, — оказались на пороге смерти. Некоторые из них по сей день прикованы к постели. В октябре девяносто седьмого состоялось судебное слушание: мистер Суонскотт и инспектор в один голос твердили, что с вином все было хорошо и ни о какой халатности со стороны проверяющего речи быть не может. Суонскотта защищал в суде адвокат по имени Икабод Примм. Родственники погибших остались непреклонны и считали, что вино испортилось на летней жаре или же бочка была заражена паразитами и не очищена должным образом. До той тяжбы мистер Суонскотт имел безукоризненную репутацию, но отравления в «Белом олене» безнадежно ее испортили… Ходили слухи, будто он подкупил инспектора и тот поставил печать без снятия пробы. Доказать свою невиновность мистер Суонскотт не мог. Масла в огонь подлило исчезновение вышеупомянутого инспектора прямо в ходе процесса…

— Да, — кивнул Кипперинг. — Надо найти инспектора.

— Разумеется, миссис Суонскотт безумно волновалась за своего мужа, глядя, как его рвут на куски в суде. Сразу после несчастья в «Белом олене» она написала Тревору письмо: рассказала, что произошло, и попросила помочь Примму защитить честь приемного отца. Могу себе представить, какой ужас охватил Тревора, когда он получил письмо!

Адвокат не ответил, но Мэтью видел, что об этом ужасе он знает не понаслышке.

— Конечно, он ей ответил. Пообещал приехать в ближайшее время и доказать невиновность мистера Суонскотта. Увы, не успел Тревор до них добраться, как мистер Суонскотт — случайно или по чьему-то злому умыслу — попал под карету, мчавшуюся по одной из длинных прямых улиц Филадельфии. Тревор задержался, так как… — Эти подробности Мэтью решил опустить. — После смерти мужа Эмили Суонскотт окончательно замкнулась в себе. Теперь она целыми днями сидит у окна и смотрит в сад. Впрочем, вы прекрасно знаете, где она, не так ли? Ведь это вы поместили ее в лечебницу.

Кипперинг склонился над столом и вцепился в него так, словно не мог устоять на ногах.

— Миссис Суонскотт не говорит, лишь изредка задает один вопрос, который для окружающих не имеет никакого смысла: «Прибыл ли ответ короля?» По дороге в Филадельфию я заметил несколько кораблей, которых переименовывали в честь королевы. До меня дошло, что «Ответ короля» — это название судна! Теперь-то оно, конечно, называется «Ответ королевы». Когда Горди, добрейший человек, привез меня обратно в Филадельфию, я зашел в транспортную контору и узнал, не приходило ли в Филадельфию в первой половине тысяча шестьсот девяносто восьмого года судно под названием «Ответ короля». Оказалось, приходило — в начале марта. Секретарь даже нашел для меня список пассажиров.

Кипперинг весь сжался, словно приготавливаясь к удару плетью.

— В списке значится ваше имя, Тревор. В письме вы сообщили приемной матери название корабля, на котором прибудете в Филадельфию. Через месяц после вашего приезда миссис Суонскотт стала пациенткой Уэстервикской лечебницы для душевнобольных. Полагаю, вы и обратились к Икабоду Примму, чтобы он все устроил: договорился с врачами, забрал у нее все личные вещи и удалил отметки мастеров с мебели. Вы хотели ее спрятать, верно? Чтобы никто не знал, где она. Только вот я не могу понять зачем. Ради чего вы пошли на такие хлопоты?

Тревор Кирби помотал головой — не отрицая сказанное, а в тщетной попытке отогнать ос, жалящих его разум.

— Быть может, вы решили, что правовая система подвела мистера Суонскотта? — спросил Мэтью. — И решили вершить правосудие самостоятельно? Восстановить справедливость? Раз невиновность нельзя доказать в суде, значит следует убить всех, кто был в ответе за трагедию? — Он шагнул к Кипперингу. — Я побывал в кабинете Примма. Глядя на статую Фемиды в углу, я сообразил, что порезы вокруг глаз убитых — это не маска, Тревор, а повязка. Вы пытались донести до людей, что Фемида в данном случае была слепа, как никогда, ведь этой троице удалось избежать правосудия.

— Эта троица, — последовал сдавленный ответ, — уничтожила моих единственных родителей. Других у меня не было. — Адвокат наконец посмотрел на Мэтью. Свет упал на разгневанное лицо Кипперинга, и, увидев его, Мэтью решил ничего больше не говорить и на всякий случай не двигаться.

Кирби весь взмок. Лицо его блестело от пота, в вытаращенных глазах горело не то страдание, не то ярость. А скорее — и то и другое.

— Да, я опоздал. Войдя в дом, я увидел, что она сидит у окна, уронив голову. Слуги предупредили меня, что она очень плоха, но к такому зрелищу я оказался не готов. Разве можно к такому подготовиться? Я стоял на пороге и слышал, как она кричит — зовет отца, Тоби, Майкла, но никого из них уже не было в живых. Потом она начала молиться, бормотать что-то бессвязное и плакать… Я не смог, не нашел в себе сил подойти к ней. — Он заморгал, разинув рот, — пытался найти слова. — Я боялся, что если она на меня посмотрит, то в ее глазах я не увижу ничего, кроме безумия. Вот что терзает меня каждый день и каждую ночь. Вот почему я не могу оставаться наедине с собой, слышать собственные мысли. Потому что меня не было рядом… — Он слегка пошатнулся и начал заново: — Меня не оказалось рядом, когда я был ей нужен. Когда я был нужен им обоим. Я пообещал себе, что приеду и помогу мистеру Примму доказать невиновность отца, но не смог. Хуже того. — Его лицо, некогда столь красивое, превратилось в смятую маску. — Мне было неловко заговорить с ней. Она совершенно спятила, и это было так… омерзительно.

Он с надеждой поглядел на Мэтью, словно рассчитывая на его понимание.

— Видели бы вы ее в Италии! Мы все были счастливы. Если б вы видели тогда… какой она была… вы бы поняли, почему я не смог к ней подойти. Да, я эгоист. — Он яростно закивал. — Распоследний эгоист! Я стоял и смотрел на нее… и вдруг она застонала. Громко, страшно… а потом разом умолкла. Слезы и бормотание прекратились. Как будто… как будто душа ее покинула. Передо мной была пустая оболочка. Господи!.. — На щеках Кирби заблестели слезы. — Ох, господи Исусе, я просто отвернулся и ушел… Направился оттуда прямиком к мистеру Примму. И велел ему… позаботиться о ней. Найти место, где она будет… ну, как дома. Если это вообще возможно. Не какую-нибудь страшную грязную лечебницу, не жуткий бедлам, а приличное место. Деньги не имеют значения, сказал я. Найдите такое место, где ее можно будет окружить красивыми вещами и никто их не украдет. Безопасное место.

— Но почему безопасность была превыше всего? Почему вы даже не сообщили врачам ее имя и уничтожили все намеки на ее личность?

— Из-за той самой троицы, — ответил Кирби. — Я знал, что они сделали, и понимал, кто дергает марионеток за ниточки.

— Кто?

— Один человек. Вернее — тень человека. Некий профессор Фелл.

Мэтью помолчал. Затем выдавил:

— Договаривайте.

Кирби достал из кармана белый носовой платок и начал отирать им выступившие на лбу капли пота.

— Мамино письмо я получил только в ноябре, поскольку уезжал в Шотландию работать над одним делом. Были у меня и другие обязательства… В частности, следующим летом я хотел жениться. На чудесной девушке, Маргарет. Как раз собирался писать об этом отцу и матери — и тут пришло письмо. Разумеется, я все бросил, закрыл контору и сказал Маргарет, что уезжаю по срочному семейному делу. На несколько месяцев, не больше. Вернусь — и продолжим приготовления к свадьбе, пообещал я ей. — Он принялся складывать платок в тугой квадрат. — Когда пришло мамино письмо… я сразу понял, что должно быть какое-то объяснение. Отец не мог допустить такую оплошность. Он был профессионал, очень дотошный и порядочный человек. А раз это не его ошибка, значит дело нечисто. Как могло такое произойти, кто это сделал и зачем? — Кирби умолк и явно вертел в уме какую-то мысль, рассматривая ее со всех сторон, точно головоломку. — Я вспомнил… однажды я навещал их в Филадельфии — дело было спустя несколько лет после их переезда, — так вот, отец тогда спросил моего мнения, стоит ли открывать дело в Нью-Йорке. У «Белого оленя» было два хозяина, два брата. Один из них хотел переехать в Нью-Йорк и открыть там второй трактир с таким же названием. Они изучили рынок и выяснили, что расценки Пеннфорда Деверика на товары значительно выше наших — значит отцу можно без труда выйти на нью-йоркский рынок, предложить тамошним трактирам более выгодные условия и при этом все равно получать неплохую прибыль. Братья готовы были поддержать деньгами это предприятие. Вот отец и спросил моего совета.

Кирби медлил, и Мэтью задал ему вопрос:

— Так что вы посоветовали?

— Не лезть в Нью-Йорк. Работы у отца станет еще больше, и оно того не стоит, рассудил я. У них прекрасная жизнь, зачем нарушать то, что уже есть? Стяжательство отцу было чуждо, наоборот… Ему просто нравилось развивать свое дело. Когда я уезжал, он еще раздумывал, но мне почему-то казалось, что он не настроен расширяться. Да и мама наверняка была против.

Мэтью кивнул:

— И что вы подумали, когда прочли письмо матери о трагедии в «Белом олене»?

— Что все это очень подозрительно. Почему именно этот трактир? Ведь трактиров в Филадельфии множество! Я бы сказал, что конкуренты хотели одним выстрелом убить двух зайцев.

Мэтью подумал, что жажду разрушения в Деверике действительно могла пробудить весть о том, что давний конкурент пытается проникнуть на его территорию, — даже если это был просто слух, дошедший до нью-йоркских трактиров.

— В Портсмут я приехал зимой, в самый сезон бурь, — продолжал Кирби, моргая от света фонаря, висевшего на потолочной балке. — Отправление моего корабля задерживалось в лучшем случае на три недели. Думаю, тогда… тогда-то и случился мой первый срыв. Невыносимо было сидеть сложа руки. Я поехал в Лондон, и поехал с мыслями о мести, как вы понимаете, ведь Лондон — центр мира, и преступного мира тоже. У Деверика определенно был мотив, но без советов и помощи профессионалов он обойтись не мог. Наверняка был подписан контракт. Я решил поспрашивать знакомых, друзей-адвокатов — узнать имена людей, с которыми общался Деверик. Это ничего мне не дало. И тогда… тогда я с головой ушел в расследование. Второй срыв не заставил себя ждать. — Глаза Кирби блестели, но смотрели отрешенно. — Я шатался по всем кабакам и притонам без разбора. Играл, сорил деньгами, пил с негодяями, путался со шлюхами… В каком только дерьме не копался! Ни одной помойки не пропустил. Так прошло две недели, я оброс, завшивел и покрылся слоем грязи. — Он горько усмехнулся. — Знаете, кто тогда появился на свет? Эндрю Кипперинг собственной персоной! Эндрю — в честь родного города отца, а Кипперингом звали портного в конце моей улицы. Однажды я смотрел в закопченные окна дешевого борделя и — вот те раз! — увидел в отражении его, Эндрю. Он стоял там и ухмылялся. Рвался в бой! Скорей, скорей якшаться с ворами и головорезами, сулить им деньги за нужные сведения. Причем большие деньги… Однажды у трактира «Черный хвост» мне едва не проломили голову. Меня подстерегла шайка воров. Они забили бы меня до смерти, не окажись у меня при себе ножа. Вдруг я все вспомнил. Как разить быстро и наверняка. Даже запах крови почуял! Одному я исполосовал лицо, второго пырнул под ребра. Бандиты дали деру, а на следующую ночь меня нашел Слепой Мальчик.

— Слепой Мальчик?

— Лет тринадцать или четырнадцать ему было. Тощий, как жердь, но одет с иголочки. Темные очки. Прекрасная речь. С тростью. Действительно он был слепец или нет — я не знаю. Но лицо у него было в жутких шрамах. Шлюха по прозвищу Нежная Джуди подвела его к моему столику и сказала, что он может мне многое рассказать — за деньги, ясное дело. Повторять он не будет, и вопросов ему задавать нельзя. А потом мне ни в коем случае нельзя его искать, иначе поплачусь жизнью. Звучало это весьма убедительно, я поверил.

— Немудрено, — кивнул Мэтью.

— Половину суммы я заплатил вперед. Тогда он спросил, что меня интересует. Я задумался: о чем же лучше спросить? С такими людьми важно формулировать вопросы правильно. Я сказал: «Хочу узнать об одном контракте, имеющем отношение к Николасу Суонскотту. Как и кем он был заключен?» Слепой мальчик ответил, что ничего об этом не знает, но наведет справки.

— И он их навел?

— Две ночи спустя я возвращался домой за полночь, пьяный вдребезги. Вдруг сзади подошел какой-то человек. Не верзила, но крепкий и ловкий. Не успел я обернуться, как он схватил меня за локоть и сказал мне прямо в ухо: «Иди за мной. Только тихо». Я решил, что сейчас меня будут убивать, однако идти нам было недалеко. Пару улиц, несколько переулков. Меня затолкали в тесную каморку с желтыми обоями на стенах, где на троне из тряпок восседал Слепой Мальчик. Он подозвал меня к себе и сказал: «Слушай внимательно. Никаких вопросов. После этой встречи — ты меня не знаешь, я тебя не знаю, ясно? Не вздумай про меня расспрашивать, иначе умрешь. Все понял?» Я ответил, что понял. Он тут же начал говорить: «Суонскотта заказал некто по фамилии Деверик. Он для этого приезжал сюда из Нью-Йорка — искал тех, кто может решить его проблему. А проблема была такая: как уничтожить одновременно человека и его дело, не оставив следов?» Решено было использовать яд. Отраву приготовил нью-йоркский врач по фамилии не то Гудвин, не то Годвин, он не запомнил. Этот врач в свое время напортачил в Лондоне, что-то там было про проститутку и мертвого младенца, неудачный аборт. Слепому Мальчику удалось разузнать только имя — Сьюзен. Местных умельцев предоставил некто по фамилии Осли. Двух караульщиков, художника и амбала.

— Прошу прощения? — не понял Мэтью.

Кирби перевел:

— Двух сторожей, поддельщика и силача.

— А, ну да, — понимающе кивнул Мэтью, сделав вид, что воровские словечки ему знакомы. — Продолжайте.

— Пока караульщики смотрели, не идет ли констебль, остальные отперли дверь ключом, который им дал свой человек на складе, выбрали бочку, откупорили ее и налили туда яд. Потом киянкой забили пробку обратно. Художник прямо на месте подделал печать о проверке — тот же человек со склада подсказал им, что сургуч должен быть красного цвета. Затем бочку вернули на место, умельцы вышли, заперли дверь — и все, в считаные минуты дело сделано.

— Неужели им было все равно, сколько человек погибнет?

Кирби не удостоил его ответом.

— Слепой Мальчик сказал, что в контракте была одна недоработка, которую их доктор — адвокат то есть — предложил исправить. Насчет жены Суонскотта по имени Эмили.

Мэтью молча ждал продолжения.

— Адвокат рассчитывал, что мистеру Суонскотту дадут большой срок и он, скорее всего, умрет в тюрьме. Но если его жена решит в знак любви и верности заняться делом мужа, с ней должен произойти несчастный случай. Раз уж главное условие «контракта» — уничтожение дела, то его необходимо уничтожить раз и навсегда. Без вариантов.

— Цивилизованный подход. — Мэтью начал понимать, почему Кирби захотел спрятать мать от всего мира.

— У этих людей свой кодекс. — Несколько секунд Кирби пристально смотрел на Мэтью, а потом продолжил: — Слепой Мальчик сказал, что знать меня не знает — ему известно лишь имя Эндрю Кипперинг, и что я крупная рыба, которую занесло в болото. «Хочу дать вам один совет, сэр. Возвращайтесь-ка вы домой. Контракт подписал сам профессор, и мне не нравится, что вы наводите о нем справки. А теперь платите вторую половину, и вас проводят до двери».

— Контракт подписал профессор? — нахмурился Мэтью. — Почему?

— Я понятия не имел, о чем он говорит. Позже спросил про это Нежную Джуди, и она мне рассказала все, что знала, — сущие крохи. Тень тут, тень там. Черная карета, рассекающая туман. Сплетни, молва и одни сплошные небылицы. Имя профессора Фелла никому не известно. Как он выглядит, сколько ему лет, — тоже. Я знаю лишь, что он приложил руку к смерти моего отца. Больше всего на свете я боялся, что если мама поправится… если вновь станет собой… кто-нибудь уговорит ее нанять управляющих и вновь открыть контору под именем нашей семьи. Поэтому я сделал все, что мог, чтобы ее не нашли и чтобы никто в больнице не пытался установить ее личность. Надеялся отвести от нее ненужное внимание. — Кирби опустил глаза в пол, и Мэтью понял, что он борется со стыдом, отравляющим его душу. — Я не хочу, чтобы она поправилась, — тихо произнес он, — чтобы вышла из своего забытья. По пробуждении ее ждут лишь страдания.

— Не в последнюю очередь из-за того, что ее сын убил троих людей во имя справедливости. Позвольте спросить: вы сообщили мистеру Примму о своих открытиях?

— Нет. Ну… то есть да, я упоминал имя Пеннфорда Деверика. Говорил, что он был одним из злейших соперников отца в Лондоне и они не раз вздорили на людях. Я обратил его внимание на то, что теперь Деверик заправляет трактирами Нью-Йорка в какой-то сотне миль отсюда и трагедия, уничтожившая дело моего отца, кажется мне очень подозрительной. Примм не стал делать поспешных выводов — да и с чего бы? Никаких доказательств у меня не было.

Мэтью вспомнил слова Примма: «Я считаю, что доказательства суть альфа и омега моей профессии». С этим не поспоришь. И Поллард говорил…

— Так вы порекомендовали Примму продать контору отца?

— Да, и как можно скорее. Вырученные деньги пошли бы на лечение и содержание моей матери. Да и покупатель уже был. Я подписал все бумаги прямо перед отъездом из Филадельфии.

— Как звали покупателя?

— Калли Айвз. Один из двух управляющих конторы. Он много лет проработал у отца, поэтому я был рад продать ему контору, пускай даже за бесценок.

— Айвз, — повторил Мэтью.

Он вспомнил рассказ Полларда о том, как Деверик в 1698 году купил маклерскую контору. На вопрос о прежнем владельце фирмы адвокат ответил, что это был человек по фамилии Айвз, который так и остался там управляющим. О чем это говорит?

— Возможно, вам будет интересно узнать, что тот самый бесценок, за который вы продали контору Айвзу, был получен из кармана Деверика. Не удивлюсь, если «своим человеком на складе» был именно Айвз.

Губы Кирби медленно расплылись в жуткой улыбке. Они все растягивались и растягивались — Мэтью подумал, что сейчас тот заорет от боли. Но Кирби лишь тихо промолвил:

— Победитель получает все, не так ли? Видите, какой я теперь стойкий? Или… лучше сказать… покладистый?

— Скорее, одержимый.

Уж кто бы говорил, мрачно подумал Мэтью. Он-то прекрасно знал, что такое одержимость: каких-то две недели назад он сам едва не спятил от мысли, что Эбену Осли удалось избежать правосудия. Нет, сейчас нельзя об этом думать.

— Полагаю, распробовав образ жизни, который вел Эндрю Кипперинг, вы не сумели вновь стать Тревором Кирби. И поэтому решили обосноваться здесь — поближе к будущим жертвам, верно? Как вы это провернули? Съездили в Лондон и сделали себе лип… кхм, поддельные документы, выставляющие вас рыбешкой помельче?

— Именно, — последовал ответ. — Я приехал сюда с одной целью — убить эту троицу и каждому перед смертью прошептать на ухо имя отца. Мне очень повезло попасть в контору Полларда, пускай работаю и зарабатываю я здесь куда меньше, чем привык. Полларду нужен был наглый пес, быть может, слегка туповатый. Я это сразу понял. Он искал собутыльника, партнера скорее для походов по кабакам и показухи, нежели для работы. Вот я и сочинил для него историю о своих прошлых грехах, которая, как мне казалось, его заинтригует. Видите ли, Джоплину нужен помощник, но за главного должен быть он. И как же мне повезло! Стать адвокатом Деверика и Осли, подумать только! Я без труда узнал, чем они занимаются, куда и когда ходят.

— Так вы и к Полли Блоссом наведывались для этого? Чтобы узнать от проституток, куда и когда ходит доктор Годвин?

— Да. А потом я стал ждать подходящего момента.

— Вы убили Деверика той же ночью, когда Грейс Хестер стало плохо. Полагаю, поскольку вы были посредником, за вами послали проститутку, но она не нашла вас ни в одном из кабаков — ведь в эти минуты вы избавлялись от своих черных одежд. Ей пришлось самой идти за доктором Вандерброкеном, верно? Она сходила за ним, а потом осталась на улице ждать, когда доктор позовет преподобного Уэйда?

Кирби пожал плечами:

— Между прочим, вы тоже внесли свою лепту в убийство Деверика и Осли.

— Я? Каким же образом?

Адвокат не то хмыкнул, не то хохотнул:

— Известно как! Встали перед лордом Корнбери и предложили нанимать побольше констеблей, да еще и обучать их. Я испугался, что он так и сделает, и поспешил привести свой план в исполнение.

У Мэтью едва не вырвалось: «Рад был помочь».

— Хотите увидеть Масочника? — спросил Кирби.

— Простите, сэр?..

— Масочника, — повторил Кирби и тут же скрылся в темном углу.

Мэтью нервно оглянулся: далеко ли лестница? Затем услышал, как в углу, среди разбитой мебели, что-то двигают и оттаскивают в сторону. Лязгнул по стене металл — Мэтью невольно вздрогнул. Загремели кирпичи. Спустя несколько секунд к ногам Мэтью шлепнулся пыльный коричневый мешок.

— Он там, — раздался голос Кирби из темноты, а потом и сам Кирби вышел на свет.

Мэтью осторожно наклонился и заглянул в мешок. Внутри лежала черная одежда: один (или два?) плаща, куртка с капюшоном. Шерстяная шапка. Пара черных перчаток. Нет, две пары. В нос ударил тяжелый запах запекшейся крови. Некий небольшой предмет привлек внимание Мэтью. Он взял в руки оплетенную проволокой рукоять и невольно подивился тяжести сего орудия. Рабочий конец представлял собой кусок черной кожи, в который как будто зашили свинцовый кулак. Видно, палач решил применить для убийства людей ту же систему, какая в юности помогала ему забивать скот: удар в висок и ножом по горлу.

Тут он в ужасе увидел на земляном полу рядом с собой сапоги Кирби. Он поднял глаза: адвокат держал в руке грозного вида кинжал с загнутым лезвием.

Мэтью хватило мужества не закричать, хотя сердце его ушло в пятки. Он тут же вскочил на ноги, ожидая удара и лихорадочно соображая, куда бы отпрыгнуть.

Кирби перехватил кинжал и протянул его Мэтью — черной кожаной рукоятью вперед:

— Осторожно, не порежьтесь. Очень острый.

Мэтью не захотел к нему даже прикасаться, и тогда Кирби бросил его в мешок к остальным вещам. Тут Мэтью разглядел у него в руках медные щипцы для камина.

— А! — Кирби поднял их к свету, демонстрируя сточенные концы. — Ими я вытаскиваю первый кирпич, загоняя концы в трещины. Достанешь один, другой, потом еще несколько — и получается прекрасный тайник. Я ведь не мог вернуться домой в окровавленной одежде, верно? Мэри Беловэр так пристально за мной следила. Я нашел два плаща и две пары перчаток на дне того старинного сундука. Они оказались мне почти по размеру. Дубинку я купил у одного матроса, а нож — у торгаша из Нью-Джерси. Знаете, вы ведь почти поймали меня той ночью. Если бы вы не бросились в погоню, а я не пытался бы любой ценой сберечь блокнот, я не оставил бы кровавого пятна на двери погреба.

Мэтью поднял блокнот:

— Расскажите про это.

— Нет, лучше вы мне расскажите.

Вдруг наверху открылась входная дверь. Оба умолкли. Дверь хлопнула, и кто-то стал подниматься по лестнице. Затем голос окликнул:

— Эндрю! Эндрю, ты здесь?

— Это Джоплин, — тихо пояснил Кирби.

Поллард спустился обратно, открылась и хлопнула входная дверь.

— Бедняга. Уж очень не уверен в себе. Ему бы собутыльника, — сказал адвокат. — Знаете, единственный, кто тут работает, — это Брайан. Мы оба сваливаем на него всю бумажную работу. Джоплин говорит, что Брайан начинает впадать в уныние, когда не загружен по уши. Итак, блокнот. Вы нашли помеченную страницу?

— Да. И кстати, могли бы быть и поласковей со мной той ночью.

— Не обижайтесь, тут ничего личного. Вообще-то, я хотел оставить конверт под дверью Григсби, но увидел вас под фонарем на Уолл-стрит и понял, что должен действовать быстро. На той страничке указаны имена сирот, я прав?

— Думаю, да.

— А что за цифры рядом с ними? Есть мысли?

— Какой-то шифр?

— Конечно шифр, дурень! Но что он означает? — В мертвых глазах вспыхнула злость. Пускай нынешний Кирби был лишь тенью прежнего, он все равно наводил ужас. — Думайте, черт подери! Я пытался, но потерпел неудачу. Если кто и сможет в этом разобраться, так это вы!

Мэтью раскрыл блокнот на нужной странице и поднес его к свету. Еще раз внимательно изучил цифры.

— На вас была вся надежда, Мэтью, — сказал адвокат. — Я видел, как Осли то и дело что-то записывает в блокнот, и решил, что там могут быть подсказки. Да, мне известно, какие роли в этом деле сыграли Годвин, Деверик и Осли, но кто их объединил? Кто поставил пьесу? Профессор Фелл? Или его приспешник? Не Осли точно, ему не хватило бы ума. Но человек этот должен быть здесь, по эту сторону океана. Называйте его директором, если хотите.

— Директором, — повторил Мэтью, и тут у него в голове что-то щелкнуло.

— Той ночью я пытался сказать вам, что Эбен Осли продает сирот преступникам. Не всех, конечно, только самых даровитых. С особыми талантами, которые нужны директору. Например, умение подделывать документы и подписи. Взгляните, вот здесь написано «Капелл». Возможно, это фамилия?

— Да, — ответил Мэтью, не переставая лихорадочно соображать. Директор. Ремесленная школа. — Это фамилия. — («К нам иногда приходили люди и давали всякие задания. Ну, цифры складывать, копировать слова, загадки разгадывать», — говорил Джон Файв.) — Саймон Капелл. — («Расспрашивали нас про жизнь и все такое».) — Мне кажется… это… — («Чего мы хотим добиться».)

— Что? — Кирби подался ближе.

«Один раз приезжал человек и смотрел, как старшие мальчики управляются со шпагой и кинжалом».

— Сдается мне… — произнес Мэтью и тут же поправился: — Точнее, я совершенно уверен, что это оценки. Эбен Осли ставил некоторым мальчикам оценки. Возможно… за особые таланты или за самые приземленные вещи: насколько хорошо они понимают приказы и могут их исполнять. У многих сирот было страшное детство, как у Джона Файва. Быть может, их оценивали за жестокость или умение драться, за склонность к преступной жизни. Либо воспитанников отбраковывал Осли еще на начальном этапе — обратите внимание на слово «брак», — либо впоследствии это делал сам Капелл.

Мэтью вспомнил про Сайласа. Проворного Сайласа с легкой рукой. Сайласа Окли, которого с самыми высокими оценками передали директору ремесленной школы Саймону Капеллу двенадцатого июня сего года — меньше месяца назад.

«Я ж просто руку набивал», — оправдывался Сайлас за ужином.

Набивал руку для чего? Уж явно не для того, чтобы обчищать людям карманы, — такие мелкие преступления ниже профессора Фелла. Нет, здесь явно велась подготовка к воплощению некоего монументального, грандиозного преступного замысла. Быть может, они задумали украсть ключ от сундука с важными дипломатическими бумагами, решающими судьбы королей и целых стран? Готовили похищение деловых писем, государственных печатей или надушенных любовных посланий, обнародование которых может в одночасье привести к скандалам, казням, крушению империй… если, конечно, не выплатить преступникам требуемую сумму денег?

Контракт подписал сам профессор, сказал Слепой Мальчик Тревору Кирби.

Потому что профессору интересно было посмотреть на сироток в действии.

Новый мир — новые имена, говорила Кэтрин Герральд.

И не только имена, сообразил Мэтью.

Новая кровь.

Кирби молча ждал. Мэтью закрыл блокнот и сурово произнес:

— Профессор Фелл финансирует школу для малолетних преступников. Она находится на берегу Гудзона в пятнадцати милях к северу от города. За главного там некто Саймон Капелл, однако вряд ли он и есть профессор. Утверждать не берусь. А где лучше всего искать будущих «учеников» такой школы, как не в сиротском приюте, среди детей, уже столкнувшихся с невзгодами и жестокостью? Это своего рода неограненные алмазы, верно?

Кирби кивнул. На него тоже понемногу снисходил свет озарения, хотя впереди его ждал лишь тюремный мрак.

Мэтью встал во весь рост и расправил плечи. На всякий случай еще раз прикинул расстояние до лестницы.

— Я несу блокнот в ратушу, — сказал он твердым голосом, в котором, по счастью, не слышалось ни намека на страх. — Вручу его Лиллехорну и все ему расскажу. — Мэтью замолк и подождал, пока его слова опустятся на дно воспаленного сознания Кирби; тот стоял совершенно неподвижно, лишь слегка подрагивали губы. — Пойдемте, пожалуйста, со мной.

Где-то паром пересекал реку под ясным голубым небом. Где-то пели в джерсийских лесах птицы. Где-то играли в бирюльки невинные и счастливые дети.

А в зловещем сумраке подвала адвокатской конторы на Брод-стрит мучительно улыбался Масочник.

— Вы ведь понимаете, Мэтью, что пойти я не могу.

— Вы должны! Какой толк от блокнота без ваших показаний?

Кирби уставился в пол:

— Вот вы сказали… что в этой истории есть проблеск надежды. Можно узнать какой?

— Надежда заключается в том, что, если вы сегодня же во всем признаетесь — пойдете со мной прямо сейчас, — я обещаю вам, что привлеку влиятельных людей к этому делу и перед заключением в тюрьму вам разрешат повидать мать.

— О, вы привлечете влиятельных людей?..

— Даю слово.

— Что ж, мне сразу стало намного легче. — Кирби натянуто улыбнулся.

— А как, по-вашему, должна была закончиться эта история, Тревор? Вы думали, я установлю личность «директора» и позволю вам убить и его тоже, пока до него не добралось правосудие? — Мэтью нахмурился. — Если так, тогда вы точно сумасшедший. Может, заодно и сироток убьем, которые приняли участие в деле? А как насчет Айвза? Не жаждете ли и ему горло перерезать? — Он осекся — запавшие глаза Кирби смотрели предостерегающе и зло, — но потом продолжил: — Если вы сейчас побреетесь и взглянете на себя в зеркало, вы увидите, какое действие оказывает на человека убийство. В душе вы не убийца, нет! И даже Эндрю Кипперинг, при всех его многочисленных пороках, не убийца. Пора доверить это дело закону, Тревор. Пусть они закончат начатое вами.

— Ага, теперь вы станете рассказывать мне о могуществе закона! О величии и справедливости судов! О том, что Фемида, эта незрячая шлюха, всегда торжествует!

— Нет, не стану, — спокойно ответил Мэтью. — Вы адвокат и прекрасно знаете, что это неправда. Даже самый справедливый суд может допустить ошибку и вынести неверный приговор. Такова жизнь. Я лишь пытаюсь донести, что ваши показания помогут привлечь к ответственности куда больше негодяев, чем кинжал. Вы не можете убить всех и каждого. И в глубине души, я верю, не хотите. Зато ваша история позволит бросить их за решетку. История должна увидеть свет, Тревор. Нельзя недооценивать силу истины.

— Истины? У меня нет доказательств!

— Начать можно с этого. — Мэтью показал блокнот.

Кирби слегка покачнулся, тяжело заморгал от света, затем уставился в пустоту:

— Я… должен подумать. — Он потрогал лоб. — Я устал. Так устал…

— Знаю, — ответил Мэтью и произвел завершающий пушечный выстрел: — Ваша мать спит с открытыми глазами. Мне кажется, ей снится, что «Ответ короля» наконец прибыл и вы входите в дом. Вот чего она ждет, Тревор. Она ждет сына, который разбудит ее и вернет к жизни. Если вы прямо сейчас пойдете со мной к Лиллехорну, вы получите такую возможность.

По лицу Кирби пробежала дрожь, а в следующий миг к горлу подступили слезы. Мэтью казалось, на его глазах лютый ураган рвет в клочья прибрежный дом: так быстро лицо Кирби исказила гримаса боли, а из груди вырвался сдавленный стон. Ни одна живая душа не должна издавать таких звуков, подумал Мэтью, — крик про́клятой души, изгнанной из рая. Когда по щекам Кирби покатились слезы, а лицо поистине превратилось в маску — на сей раз выражающую страдание, какого не заслуживал ни один человек на свете, — ноги его подогнулись, и он рухнул на землю. Там, среди коробок и бумаг, составляющих «адвокатскую подноготную», он, точно умирающий зверь, забился всем телом о твердые кирпичи.

Мэтью пришлось взять себя в руки, чтобы не разрыдаться вместе с ним. Кирби пожертвовал всем: карьерой, невестой, жизнью. Он сражался, дабы покарать виновных в страшном преступлении, и потерял душу в этом безнадежном бою. Ибо Мэтью теперь был убежден, что месть в конечном итоге снедает все души без разбору, невинные и порочные, и каждую обращает в хладный пепел.

Однако кое-что еще не подлежало сомнению: Тревор Кирби — хороший сын.

— Что ж, я ухожу, — услышал Мэтью собственный голос, и рыдания адвоката притихли. — Вы пойдете со мной, когда сможете?

Ответа не было. Кирби жался к стене, пряча лицо.

— Прошу, пойдемте, — добавил Мэтью, — ради нас обоих.

Он нащупал свою треуголку, надел ее, покрепче прижал к себе блокнот и начал подниматься по лестнице. Чуть вздрогнул — Кирби сзади зашевелился, но нападать не стал, — а затем вышел за дверь и на улицу, на яркое солнце, под которым ходили паромы, пели птицы и резвились дети.

Мэтью зашагал на север по Брод-стрит в направлении Сити-Холла — не быстро, но и не слишком медленно, давая шанс сбившемуся с пути человеку принять окончательное решение. Воздух солоно пах морем, а временами, когда мимо проходили джентльмены с трубками, в нос ударял табачный дым. Мэтью сосредоточенно смотрел на возвышавшуюся впереди ратушу и думал, что скажет Гарднеру Лиллехорну. Как все объяснить, если Кирби так и не отважится прийти? Как не прослыть блаженным? Констебль Лиллехорн, позвольте рассказать вам об одном коварном замысле по превращению детей-сирот в профессиональных бандитов…

Тяжелая рука опустилась на правое плечо Мэтью, прервав его размышления. Он испуганно повернул голову и увидел лисье лицо Бромфилда с запавшими глазами — головорез был в той же кожаной шляпе с широкими полями и в том же деревенском наряде, что и в прошлый раз, когда они повстречались в имении Капелла.

— Ой, смотрите-ка! — Вторая рука выхватила у Мэтью блокнот. — Свезло так свезло!

Бромфилд обнял Мэтью за шею, точно хотел по-дружески шепнуть ему на ухо какую-то тайну, а потом тут же запихнул его под тень ближайшего козырька.

— Тише, тише, — сказал второй, тот, что отобрал блокнот. — Доброжелательно и мягко, пожалуйста. Мистер Корбетт?

Мэтью ошарашенно заморгал, глядя в улыбающееся лицо Джоплина Полларда.

Юный адвокат наклонился ближе; на устах его по-прежнему играла улыбка, а вот в больших карих глазах горело отнюдь не добродушие, а бритвенно-острые проблески жестокости.

— Я вас попрошу не создавать лишнего шума, хорошо? Неприятности нам не нужны. Показывайте, мистер Бромфилд.

Охотник поднял свободную руку, и Мэтью с ужасом увидел в ней до боли знакомую соломенную шляпку. Бромфилд не удержался, стащил с Мэтью треуголку, а вместо нее нахлобучил ему на голову шляпку Берри.

— Вашу прекрасную подругу уже взяли. — Поллард по-прежнему упирался ладонью ему в грудь. — Она отвесила мистеру Карверу такого пинка, что даже у меня зубы лязгнули. Поэтому не удивляйтесь, если увидите на ее лице пару синяков. А вот жизнь ее целиком зависит от того, что вы скажете и сделаете — или, скорее, не скажете и не сделаете — в ближайшие пару минут.

— Как… что… — бессвязно забормотал Мэтью, однако в действительности он все понял — словно в лицо плеснули ледяной водой.

Чарльз Лэнд, адвокат, чью контору выкупил Поллард, якобы унаследовал крупную сумму денег и вернулся в Англию, где стал видным покровителем искусств и политическим деятелем. Таким образом профессор Фелл освобождал себе территории под новые предприятия.

«Поллард у них самый честолюбивый», — говорила вдова Шервин.

— Ты! — с омерзением выплюнул Мэтью. — Ты тут всем заправляешь, верно?!

— Всем? Ну, это ты загнул. Нет, не всем. Я лишь смотрю, чтобы люди делали то, за что им платят, и чтобы все проходило без сучка без задоринки. Это моя работа. — Он ухмыльнулся, показав зубы. — Выравнивать дороги и следить, чтобы они сходились. Спасибо за блокнот, мистер Корбетт. Право, я не ожидал заполучить его уже сегодня.

— Можно расквасить ему нос, сэр? — с надеждой спросил Бромфилд.

— Ну что ты. Нет. Соблюдай приличия, мы же на людях. Мистер Корбетт, вы пойдете с нами. Не вздумайте привлекать внимание или сопротивляться. Если вы не прибудете в имение мистера Капелла по истечении разумного количества часов, прекрасная мисс Григсби погибнет ужасной смертью, каковую я не хочу даже описывать, дабы не расстаться со своим завтраком. Итак, предлагаю вам строго следовать моим указаниям: идите смирно, не поднимая головы, и ни с кем не заговаривайте, даже если кто-то к вам обратится. Готовы? Ну, вперед.

Разумеется, его ничуть не интересовало, готов Мэтью или нет. Шляпа Берри почти закрывала ему лицо, и в таком виде его повели по улице. Свернув налево, на Баррек-стрит, они прошли мимо того места, где был найден труп Осли.

— Мы вас сегодня все утро ищем, — произнес Поллард, решительно шагая вперед. — А потом я случайно встретил на улице Брайана, и он мне сказал, что вы заходили к Эндрю. Быть может, вы не против рассказать, по какому поводу?

Мэтью был против и потому промолчал.

— Что ж, так и быть, — сказал адвокат, не дождавшись ответа. — Сам потом побеседую с Эндрю и все у него выясню. Вы знаете, в последнее время он внушает мне какую-то тревогу. Вы ничего странного не заметили? Что скажете?

— Скажу, чтобы ты засунул голову себе в… — Сие галантное, но неблагоразумное высказывание было тут же пресечено двумя грубыми тычками, пересчитавшими ему ребра даже сквозь сюртук, жилет и мокрую от пота рубашку.

— Полегче, мистер Бромфилд. В этом пока нет нужды. Ага, вот мы и на месте.

Впереди, на углу Баррек-стрит и Бродвея, стояла карета, запряженная четверкой лошадей. Ничуть не похожая на ту, в которой они с мисс Чарити Леклер добирались до имения, — пыльная безобразина, побитая жизнью и дорогами, очень похожая на те сухопутные колымаги, что колесят между Нью-Йорком и Бостоном, и потому совершенно незаметная в потоке грузовых подвод, фургонов, фермерских телег и тележек уличных торговцев.

На козлах сидели кучер и погоняла, оба мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати.

— Залезай, — скомандовал Поллард, подталкивая Мэтью в спину.

Бромфилд закинул треуголку в окно салона и открыл дверцу. Перед тем как сесть в карету, Мэтью покосился в сторону и заметил на тротуаре своего друга и партнера по шахматам Ефрема Аулза. Ефрем шел, опустив голову, отрешенно глядя себе под ноги сквозь толстые стекла очков. Мэтью думал было закричать, но мысль эта умерла столь же быстро, как родилась: эти люди не только прихватят с собой Ефрема, но и Берри могут погубить. Его приятель прошагал мимо — совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки.

А в следующий миг Мэтью ощутил у поясницы кулак Бромфилда и позволил затолкать себя в карету. Внутри уже сидел жилистый длинноволосый паренек — тот, что разливал вино на пиру у Капелла. Капелл вроде называл его Джереми. Волосы у него были напомажены; как только дверь затворилась, он выхватил из кармана нож и вместо приветствия показал Мэтью блестящий клинок.

Мэтью сел напротив. Бромфилд устроился рядом и задернул занавеску из рогожи на противоположном окне.

Поллард засунул руку в окно и передал Бромфилду блокнот — тот сразу спрятал его в карман кожаного жилета.

— Вот умница, — сказал Поллард Мэтью. — Грубая сила нам не пригодится, верно? Мистер Капелл просто хочет с вами побеседовать.

— Побеседовать? То есть убить меня, верно?

— Успокойтесь, мистер Корбетт, мы талантами не разбрасываемся, а лишь направляем их на путь истинный. У одного нашего благодетеля есть чудесная деревушка в Уэльсе, где людям открывают подлинный смысл жизни. Однако у меня остался к вам один вопрос: как вы заполучили блокнот?

Мэтью пришлось соображать очень быстро.

— Маккаггерс ошибся, блокнот никуда не пропадал. Его раб, Зед, просто переложил часть личных вещей Осли в другой ящик. Позднее я снова пришел к Маккаггерсу, и мы их отыскали.

— Неужели?

— Ну да.

— Хм. — Пытливым, как никогда, взглядом Поллард обшарил лицо Мэтью, но не нашел, к чему придраться. — Надо переговорить об этом с мистером Маккаггерсом. Вы меня беспокоите, Корбетт, и мистера Капелла тоже. Пора уже что-то с этим делать.

— Девушка не имеет к этому никакого отношения.

— К чему именно, сэр? — Поллард натянуто улыбнулся. — Ах, вы про козни и интриги, которые вы замышляете с мистером Грейтхаусом, не так ли? О да, мы все знаем про вашу поездку на ферму и выкапывание трупа. Мистер Ормонд с удовольствием побеседовал с молодым помощником судебного медика, приехавшим уточнить некоторые моменты.

— Понятия не имею, о чем…

— Ох, избавьте меня! Старый, добрый, глупый Брайан играет с нашей прачкой в одну игру: он ей секрет — и она ему секрет. Пожалуй, это его единственный порок — что сказать, несчастный человек! Так вот, во вторник Брайан рассказал мне любопытную историю. Прачка слыхала, что на самом деле в городе произошло не три убийства, а четыре! Мол, на ферме милях в десяти от города на берег реки вынесло труп неизвестного молодого человека, весь изрезанный ножом. Таинственный информант прачки видел труп собственными глазами, представляете? Что ж, мистер Ормонд вчера пообщался с помощником судебного медика и предоставил нам имена двух господ, приехавших выкапывать останки убитого юноши. Ими оказались Хадсон Грейтхаус и — ну надо же! — его коллега мистер Корбетт! Забавно, не так ли?

«Животик надорвешь», — подумал Мэтью.

— Будьте спокойны, с мистером Грейтхаусом мы разберемся в свое время. Сначала с вами. Прощайте, сэр. — Поллард отошел от кареты и закрыл дверцу. — Поезжай! — крикнул он кучеру, когда Бромфилд решительным рывком задергивал вторую занавеску.

Щелкнул кнут, и карета тронулась с места. В желтом ее салоне Мэтью тут же вновь покрылся по́том. Колымага катила на север по Бродвею, а за окнами буднично шумел город. Мэтью не сводил глаз с ножа в руке Джереми. Выглядел клинок весьма грозно.

Надо срочно придумать, как отсюда выбраться. Увы, выхода нет. Мэтью поднял руку, чтобы стянуть с себя шляпку Берри, и в ту же секунду острый нож, точно змея, метнулся к его горлу, а железная лапища Бромфилда схватила его за плечо. Наконец головорезы сообразили, что хочет сделать Мэтью, и позволили ему снять убор. Он положил шляпку на колени и подумал, что, будь он героем вроде Хадсона Грейтхауса, он бы дождался особо глубокой ямы или высокого ухаба на дороге, швырнул бы шляпку в глаза мальчишки, выхватил у него нож и тут же вогнал бы клинок в грудь Бромфилду. Вот только благодаря кожаному жилету и блокноту в кармане у последнего такое предприятие может закончиться самым скверным образом. Мэтью решил, что Хадсон Грейтхаус на свете только один, а в этой карете героям не место.

Свернув на почтовый тракт и оставив город позади, лошади поскакали резвее. Кнут хлестал направо и налево, лошади мчали во весь опор.

«Чудесная деревушка в Уэльсе», — сказал Поллард. Вот где мы с Берри встретим старость, подумал Мэтью. Если доживем.

Мы?.. А ведь он прежде ни о ком так не думал — после истории с Рейчел Ховарт в Фаунт-Ройале. Он считал, что любил ее, но на самом деле ему просто хотелось почувствовать себя рыцарем. Вряд ли он способен понять, что такое любовь. Влечение — да, необходимость теплых близких отношений с другим человеком — да… Любовь? Нет. Пока он слишком занят, чтобы даже помыслить об этом.

Впрочем, теперь ему предстоит долгий период — в лучшем случае — вынужденного отдыха. Мэтью вдруг пожалел, что так серьезно относится к жизни, ему не помешало бы проводить время… как там говорил Мармадьюк?.. более весело. Поменьше шахмат и побольше танцев. И побольше приятных встреч с хорошенькими девушками, их в Нью-Йорке немало. Поразительно, как приставленный к горлу нож способен направить мысли человека к таким вещам, которые еще неделю назад казались сущими глупостями, а теперь — безвозвратно упущенными возможностями.

Нет, подожди, твердо осадил себя Мэтью. Просто подожди. Ты все еще жив, и Берри жива. Будем надеяться. Да, возможно, скоро — слишком скоро — придет время слез и печали. Но пока оно не пришло. Надо сохранять спокойствие, трезвость ума и при первой возможности быть готовым к быстрым действиям.

Карета угодила в яму глубиной с его уныние и подпрыгнула. Подходящий момент для швыряния шляпы в лицо Джереми был упущен. В этой карете героев нет. Но разве не нужно быть героем, чтобы хранить самообладание, когда душа вопит и рвется из тела?

Что будешь делать, лучик ты мой лунный?

Паренек опустил нож на сиденье. Убаюканный качанием кареты, Бромфилд чуть закатил голову назад и прикрыл веки.

— Слушай, — обратился Мэтью к Джереми. Бромфилд тут же распахнул глаза и сел прямо как штык.

Парень молча уставился на Мэтью.

— Тебе сколько лет?

Джереми покосился на Бромфилда — тот пожал плечами.

— Ну, пятнадцать.

— Вот и я ушел из приюта в пятнадцать. Я ведь тоже из приютских.

— Правда?

— У тебя какая специальность?

— Чего-чего?

— Ну, какой у тебя талант? Почему тебя забрали из приюта в школу Капелла?

— Да то не школа, а… — Джереми нахмурился, подбирая нужное слово. Соображал он явно не слишком быстро. — Университет!

— Чую, ты далеко пойдешь, когда его окончишь. Так какой у тебя талант?

Паренек взял в руки нож и прямо-таки с любовью взглянул на клинок.

— Да вот эту штуку бросать умею, — не без гордости сказал он. — Промеж лопаток попадаю с двадцати шагов! В детстве я так индейского парнишку убил, который у моего папаши кур таскал. Сперва нож ему в спину воткнул, а потом глотку его красную перерезал и скальп снял!

— Похвально. А сколько тебе было лет, когда это случилось?

— Одиннадцать вроде. Потом индейцы пришли и отца утащили, дом подожгли, а меня к дереву привязали. Вот так я и сделался сиротой.

Мэтью кивнул. Стало быть, перед ним будущий убийца, способный разить издалека, из укрытия. А ведь и у Осли был талант — находить такие дарования, видеть их в самом зародыше. Можно назвать это семенем зла, которое бывает или врожденным, или появляется в человеке после определенных страшных событий. Капелл же взращивает это семя, превращая сырье в ценный ресурс.

— А что предоставляет Капелл в награду за твою верность этому… университету?

— Еду вкусную, — ответил мальчик. — Крышу да койку. Все меня боятся. И поблудить есть с кем.

Ага, подумал Мэтью, стало быть, Чарити Леклер — тоже ценный ресурс.

— Ну все, хорош, — проворчал Бромфилд. — Заткни пасть и больше не открывай.

Голос его был достаточно строг, чтобы Мэтью расхотелось вести беседы — лучше зубы поберечь. Он устроился поудобней и стал наблюдать, как Джереми любуется своим ножом; то был символ его могущества в мире, который ребят вроде него смалывал в порошок тяжеленными сапогами.

Наконец — вернее, слишком уж скоро — Мэтью почувствовал, как лошади замедлили бег. Погоняла позвонил в колокольчик, и через некоторое время ворота отворились. Затем карета покатилась вперед, снова набрала скорость, а через сто ярдов раздался крик кучера: «Тпр-ру! Тпр-ру!»

Карета со скрипом встала, отворилась дверца, и Мэтью увидел в пятне яркого солнечного света Лоуренса Эванса — опрятного, лощеного и одетого с иголочки. Разумеется, он был не один: вокруг толпилось множество юных ребят от двенадцати до восемнадцати и несколько парней постарше, общим числом девятнадцать (если верить Эвансу), однако Мэтью показалось, что их тут целая армия — хватило бы дать отпор английскому войску.

Первым из кареты вышел Бромфилд, следом — Джереми с ножом. Мальчики тотчас принялись улюлюкать, вопить и хихикать, пока Эванс не отчеканил:

— Хватит. Даже врагу следует демонстрировать уважение. Расступись!

Щелкнул кнут, и карета покатила в сторону виноградника, а Мэтью повели в дом. Вскоре он обратил внимание, что «студенты» университета одеты примерно одинаково: белые рубашки, черные или коричневые бриджи, кремовые чулки. На груди у них были бумажные значки, разукрашенные цветными карандашами в красный и синий цвет, различных форм: треугольник, квадрат, круг. У юношей постарше значки представляли собой синий квадрат, в который были вписаны красный треугольник и синий круг. Медали, что ли? Способ различать студентов разных «курсов», как в настоящем университете, — первого, второго и так далее? Мэтью вошел, дверь за ним тут же захлопнулась, и какой-то мальчишка прокричал: «Ну, сейчас тебе зададут!»

Что зададут — страшно было даже подумать.

Бромфилд схватил Мэтью за загривок и весьма грубо повел мимо лестницы по украшенному гобеленами коридору. В огромной столовой с веерами шпаг на стенах только что состоялся обеденный пир: тарелки с горами куриных костей стояли среди серебряных подносов, мисок с солью, перцем и прочими принадлежностями, каковые, по мнению Капелла, должны присутствовать на столе любого уважающего себя джентльмена. Мэтью не без удовлетворения подумал, что своим прибытием он оторвал Капелла от трапезы.

Дверь слева отворилась: за нею начиналась уходящая наверх винтовая лестница. Сквозь высокое узкое окно сочился свет.

— Наверх, пожалуйста, — сказал Эванс, первым начиная подъем.

Мэтью так пихнули в спину, что он едва не расквасил нос об первую же ступень.

Лестница привела их в кабинет с круглыми окнами в сад, похожими на корабельные амбразуры, обставленный мебелью из темного дуба и черной кожи, — самый обычный кабинет зажиточного человека: широкий письменный стол, стулья, шкаф для документов и книжные шкафы, заставленные таким количеством томов в кожаных переплетах, что при иных обстоятельствах Мэтью захотелось бы в них порыться.

Однако сейчас взор его притягивали люди, присутствующие в кабинете: Саймон Капелл, сидевший за столом в косом луче света — здоровенный, широкоплечий, с головой-тараном, — и Берри Григсби в платье персикового цвета с желтыми кружевными оборками. Она сидела на стуле чуть в стороне, руки ее были связаны за спиной белым шнуром, и тем же белым шнуром она была привязана за талию к спинке стула. Спутанные волосы торчали во все стороны, глаза испуганно таращились по сторонам, а на левой скуле красовался ярко-синий кровоподтек.

— Здравствуйте, Мэтью, — сказал Капелл. Он сидел, упершись локтями в темно-зеленый бювар и сцепив ладони перед собой. В стеклах очков плясал солнечный свет. — Вставать не буду, уж не взыщите.

Мэтти не нашелся, что ответить. Во рту у него пересохло. Прямо за спиной Берри стояла Чарити Леклер, столь же прелестная и обольстительная на вид, сколь безобразная и порочная душой. В кресле на противоположном конце комнаты развалился граф Дальгрен в бежевом сюртуке, похожий на ящерицу, вылезшую погреться на солнышке.

— Мэтью, — хрипло выдавила Берри.

Разбитая нижняя губа ее начинала опухать, на шее синели следы крепких пальцев, которыми Карвер, должно быть, задушил ее крик. Глаза молили о помощи: это какое-то чудовищное недоразумение, читалось в них, но теперь все будет хорошо, ведь ты, не иначе как благородный сэр Ланселот, явился меня спасти.

Молодой рыцарь приметил одну весьма пугающую деталь: полы под стулом Берри были застелены парусиной. Чтобы защитить дорогой ковер кирпичного цвета… от чего? Опять-таки — страшно даже подумать.

— У него с собой было вот что, сэр, — сказал Бромфилд, вытаскивая из жилета блокнот и кладя его на бювар.

Капелл в ту же секунду схватил его и открыл на помеченной Масочником странице.

— Ага! Вот и славно. — Губы Капелла растянулись в улыбке, точно лицо вспороли ножом. — Последний блокнот! Теперь можно успокоиться, не так ли. — Последние слова прозвучали скорее как утверждение, нежели как вопрос.

Мэтью вдруг заметил, что в комнате есть еще один человек. Справа — в черной тени, липнущей к книжным шкафам, точно паутина, — сидел мальчик неопределенного возраста. Щуплый, бледный и до странности хрупкий, с шелковистыми волосами цвета пыли. На нем была та же форма, что на остальных «учениках», на груди — круглый значок. Правую бровь рассекал длинный тонкий шрам, уходящий под волосы, а правый глаз был холодного молочного-белого цвета.

— Свяжите его, — сказал Капелл, увлеченно листая блокнот.

Бромфилд обошел Мэтью со спины и локтем зажал ему горло, а Лоуренс Эванс продемонстрировал подозрительные для бывшего секретаря навыки обращения с веревкой. Руки Мэтью заломили назад и так крепко связали шнуром, что он едва не намочил штаны от боли. Затем его усадили на стул, услужливо подсунутый ему прямо под ягодицы.

Капелл достал из серебряной табакерки понюшку табака, втянул по щепотке каждой ноздрей, шмыг-шмыг — и готово, причем все это было проделано самым изящным образом, как подобает истинному джентльмену. Белым платком он стряхнул крошки с сюртука, который и так был цвета темного табака.

— Я желаю знать, — сказал он, складывая платок и убирая его в карман, — откуда у вас этот блокнот. Будьте любезны, расскажите.

Мэтью попытался увлажнить слюной пересохший колодец горла и прохрипел:

— Охотно. Все очень просто: помощник судебного медика перепутал ящики. Я потом вернулся туда и…

— Но с какой стати медик вам его отдал? — В глазах-топазах загорелся едва заметный огонек.

Осторожнее, подумал Мэтью.

— Он мне доверяет. Я сказал ему, что знаком с мисс Леклер и передам ей блокнот. Разумеется, я хотел привезти его сюда. — Мэтью воспользовался воцарившейся на мгновение тишиной и добавил: — То же самое я сказал мистеру Полларду. Он намерен поговорить с мистером Маккаггерсом.

— Ему все известно, — заметил Бромфилд, и Мэтью безумно захотелось отвесить ему пинка.

— Это ежу понятно! — рявкнул Капелл. — Может, не все, но многое. Ладно, Мэтью, давайте-ка на минутку забудем про блокнот. Хочу поговорить с вами о Масочнике. Вы же знаете, кто это?

— Нет.

— Вы уверены?

— Ну… да, уверен, — ответил Мэтью, проклиная себя за заминку.

— Я почему спрашиваю: Масочник убил трех людей, имеющих непосредственное отношение к одному нашему прожекту. Вы ведь знаете, о каком прожекте я говорю?

— Нет, сэр, не знаю, — сказал Мэтью и тут же добавил: — Можете мне не рассказывать!

— Сэр? — осмелился вмешаться в разговор Джереми, метатель ножей. — По дороге сюда он меня расспрашивал про таланты. Да еще назвал наш университет школой, сука!

— Прикуси язык, мальчик. За брань здесь штрафуют. — Капелл вновь обратил долгий испепеляющий взгляд на потное лицо Мэтью. — Кто загнул уголок этой страницы? — Мэтью разом оглох и лишился дара речи. — Страница с именами сирот. Кто ее пометил? Тоже мистер Маккаггерс, а?

— Наверное, сэр. А может, я и сам загнул ненароком, не пом…

— Хватит врать, — очень тихо осадил его Капелл. Поразительно, как даже от такого тихого голоса мороз может пробрать до самых костей. — Вы явно знаете, кто такой Масочник. Я думаю, он убивает именно тех, кто участвовал в воплощении одного из наших замыслов. Он придумал некий грандиозный план мести и, стало быть, имеет отношение к Суонскоттам.

— К кому, сэр? — выдавил Мэтью, хотя его душили сзади.

— Мистер Бромфилд, если он опять заговорит без спросу, проучите его как следует. Только ковер берегите, пожалуйста. Он совсем новый, не хочу перепачкать его кровью.

— Да, сэр.

— Итак, — продолжал Капелл, — я убежден, что Масочник имеет отношение к семье Суонскотт. Это очевидно. Далее. Поскольку вы теперь — помощник мистера Хадсона Грейтхауса и работаете в бюро этой прославленной бабы, Масочник, прочитав объявление в газете, неизвестно по какой причине и при каких загадочных обстоятельствах обратился именно к вам. Стало быть, это ваш знакомый, которому все известно о вашей нынешней работе. Он презентовал вам блокнот, снятый с трупа этого болвана, Эбена Осли, дабы вы помогли ему решить проблему — выяснили, кто стоит за филадельфийской трагедией… какого бишь года?

— Тысяча шестьсот девяносто седьмого, сэр.

— Да, точно. Он хочет уничтожить организатора преступления. То есть если вы до сих пор не поняли — вашего покорного слугу. Я, признаться, не очень люблю жить в страхе за собственную шкуру, пускай здесь мне ничто не угрожает: посмей Масочник перебраться через этот забор, его ждет моментальная смерть. Итак… мне хотелось бы знать имя этого паскудника, дабы притащить его сюда и вышибить ему мозги. Вы сейчас же назовете мне его имя, сэр. Даю вам одну минуту. Мистер Рипли?

Из тени, точно змея, выполз тот самый мальчик. Сию секунду Чарити Леклер схватила Берри за волосы и запрокинула ей голову. Лоуренс Эванс — мастер на все руки — шагнул вперед и закрепил какое-то металлическое устройство на ее правом глазу, которое не позволяло ей закрыть веки, как бы она ни билась и ни кричала. Вдобавок элегантная леди засунула в рот Берри грязную кожаную перчатку.

Рипли выудил из кармана длинную и ужасно острую голубую вязальную спицу.

Мальчик скользил по воздуху, точно ангел смерти. В движениях его чувствовалась зловещая грация, казалось, от него исходит неземное голубоватое сияние — или то был свет, отраженный от голубой спицы?

Он уверенно продвигался вперед — без спешки, но и не теряя времени. Берри попыталась его пнуть, но он аккуратно и непринужденно увернулся от пинка. Казалось, это тень плывет по комнате, при этом от него исходила явственная угроза. Когда Берри задумала опрокинуть стул, прекрасная леди за ее спиной просто ухватилась покрепче за рыжие локоны.

Рипли приблизился к жертве и без промедления поднес спицу к раскрытому глазу Берри.

— Я все скажу! — воскликнул Мэтью.

— Погодите, мистер Рипли, — скомандовал Капелл; мальчик тотчас повиновался, поведя здоровым глазом — черным и блестящим, как стеклянный шарик, — в сторону хозяина. — Ждите и будьте начеку. — Капелл встал, бросил Дальгрену: — Подъем! — и, когда гренадер неспешно повиновался, подтащил свой стул к Мэтью. — Девицу не отпускать, держать как есть, — приказал он Чарити Леклер и Эвансу, а сам уселся вплотную к Мэтью, так что их колени почти соприкасались, и в упор уставился на него: видны были даже кожные поры, сочащиеся салом, и пахло курятиной. — Итак, — солнечно улыбнулся Капелл. — Вы собирались назвать мне имя.

— Можно глоток воды? Горло пере…

— В следующий раз я его не остановлю, Мэтью. Подумаешь, девица без глаза останется, кому какое дело? Имя.

— Ладно. — Мэтью облизнулся. Капля пота сбежала по его носу и, дрожа, повисла на кончике. Нелегко было говорить, слушая, как Берри мычит от боли, пытаясь выдавить крик сквозь перчатку. — Сперва позвольте рассказать, кто он такой. — Капелл тут же повернулся к Рипли и уже хотел отдать юному истязателю приказ о продолжении пыток. — Сэр! Умоляю! Вы должны знать, что Масочник — сын Суонскоттов!

Капелл замер. Его испещренный синими венами лоб нахмурился.

— Что-то припоминаю… — Он постучал себя пальцем по лбу, словно пытаясь растормошить память. — У Суонскоттов было двое сыновей, которые, согласно нашим источникам, погибли еще в детстве.

— О, двое сыновей — Тоби и Майкл — действительно погибли, но этого мальчика они нашли на скотобойне и взяли в семью, воспитали как родного — даже образование ему дали. Словом, он им был как родной.

— Неужели? — Капелл в упор, практически нос к носу, приблизился к Мэтью и буравил его испытующим взглядом.

— Да, сэр. Он заработал немало денег, целое состояние, а потом скрыл свою истинную личность и начал вести совсем другой образ жизни. Как бишь он себя называл… крупной рыбой, которую занесло в болото.

Капелл почесал подбородок:

— Дальше.

— Он начал наводить справки в Лондоне. Платил людям за нужные сведения. В общем, ему все известно. Про отравленное вино и остальное.

— Вот как?

— Да, сэр. Он действительно дал мне этот блокнот и отметил нужную страницу — хотел, чтобы я разобрался, что означают оценки напротив имен… то есть цифры.

— Впечатляет. — Капелл выдавил улыбку. — Это действительно оценки. По крайней мере, с весьма ограниченной точки зрения Осли. При помощи оценок он набивал ребятам цену. Я позже оценивал их по-своему.

— Масочник действительно хотел, чтобы я вывел его на вас. Я просил его сдаться закону, рассказать свою историю.

— И он сдался? — Капелл правильно истолковал выражение лица Мэтью. — Разумеется, нет. Он через такое прошел — не удивлюсь, если он уже спятил! С какой стати ему сдаваться? И кому вы успели рассказать эту историю? Хадсону Грейтхаусу и миссис Герральд, полагаю?

— Нет. Это мое собственное расследование.

— Но вы с Грейтхаусом выкопали труп Билли Ходжеса, так ведь? Зачем?

— Про него мне рассказал Маккаггерс. Главный констебль Лиллехорн не хотел предавать огласке эту историю. Я подумал… что она может иметь прямое отношение к Масочнику.

— Скорее, косвенное, — заметил Капелл. — Бедный Билли. Он отлично подделывал почерки и печати, но оказался слаб духом и умом. Между прочим, именно он изобразил инспекторскую печать на складе Суонскотта. Удивительное дело: из левшей обычно получаются весьма искусные поддельщики. И он был просто мастер своего дела, этот Билли. Поработал с нами и в Бостоне — так, по мелочи, сделки, завещания… Несколько лет обучал у нас молодежь, а потом, увы, вздумал сбежать. Эх, Билли…

— Я предпочел бы не знать, что вы с ним сделали, сэр.

— О, понимаю! И нисколько на вас не сержусь! — Капелл хлопнул Мэтью по левому колену. — Да и с чего бы, вы ведь просто хотели сделать себе имя, я прав? Выслужиться перед начальством бюро «Герральд». Но скажите мне вот что… как это вы решились помогать убийце?

— Наверное… — Мэтью с трудом проглотил слюну. — Наверное, работа есть работа.

— Вот это правильный настрой! — Капелл хлопнул в ладоши, окинул взглядом всех присутствующих, включая напрасно рвущуюся из пут Берри, и просиял. — Какие дела творятся, а, друзья?! Подлинная борьба противоречий, столкновенье ангельского и демонического! Этот юноша хочет добиться успеха в жизни и вступает в сговор с убийцей! Нет, вы подумайте, а?!

— Какая ирония, — проговорил Лоуренс Эванс без тени иронии в голосе.

Капелл вновь обратил взор на Мэтью. И больше не улыбался. В стеклах его очков Мэтью видел собственное перепуганное до смерти лицо.

— Имя.

— Его зовут… — Мэтью помедлил, сердце бешено стучало в груди. Никто не придет на выручку, никто не спасет их с Берри… Придется выкручиваться и искать выход самому.

— Мистер Рипли ждет, — прошептал Капелл.

Мэтью собрался с духом и произнес:

— Его зовут Диппен Нэк. Он констебль.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Капелл взглянул на Эванса:

— Диппен Нэк? Что это за имя такое? Вы его знаете?

— Нет, сэр.

— Бромфилд?

— Нет, сэр, — ответил охотник.

Капелл вновь направил внимание на своего пленника и начал теребить серебряные пуговицы на его жилете.

— Мистер Эванс, принесите-ка сюда переписную книгу и посмотрите, значится ли там Диппен Нэк. Красивые пуговицы, кстати говоря.

Эванс снял устройство с глаза Берри, который, должно быть, совершенно пересох. Она часто заморгала, словно пытаясь вернуть его на место без помощи пальцев. Эванс подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда тонкую книжицу в коричневой кожаной обложке. Мэтью сразу ее узнал — то была копия переписной книги Нью-Йорка за прошлый год (перепись проводили по приказу покойного мэра Худа). По бокам Мэтью заструился пот. Не дай бог у Нэка жена и полный дом детишек, или он живет с престарелой матерью…

— Диппен Нэк — это, должно быть, прозвище, — выдавил он, пытаясь немного сбавить накал, — настоящего имени я не знаю.

Палец Эванса бегал по странице.

— Ага, вот он, сэр. Диппен Нэк. Живет на улице Нассау. — Он поднес книгу Капеллу и показал тому имя и адрес.

— Прекрасно. Что ж, такой человек существует, уже хорошо. Жены и детей нет. Скажи-ка мне, Лоуренс, помнишь ли ты имена сыновей Суонскоттов? Их действительно звали Тоби и Майкл?

— Кажется, так, но позвольте мне заглянуть в бумаги, — это наверняка записано.

— Давай загляни.

Эванс подошел к картотечному шкафу и начал рыться в бумагах.

Мэтью ерзал на стуле — насколько это вообще было возможно. Берри издала какой-то сдавленный звук — нечто среднее между криком боли и ругательством. Мисс Леклер все еще держала ее за волосы железной хваткой.

— Прошу вас, сэр, — обратился Мэтью к Капеллу, — нельзя ли ее отпустить?

— Нет, — последовал ответ, — но, полагаю, хватку можно ослабить. Чарити? Одной руки достаточно.

— Нашел, сэр! — объявил Эванс и склонился над ящиком, что-то читая. — Да, их звали именно так. Но погодите! — Он замолчал. — А вот это уже интересно, — сказал он таким тоном, что Мэтью вновь захлестнула волна ужаса. — Похоже, у Суонскоттов был…

Так, похоже, это шанс! Только бы не прибили за то, что заговорил без спросу.

— …Третий сын, да, я знаю. Младенец, который умер сразу после рождения.

Эванс молчал, все еще читая.

— Ну? — спросил его Капелл.

— Он прав, сэр. Здесь приписка. Согласно записям из лондонской клиники, у них действительно был сын, умерший вскоре после рождения. — Эванс поднял желтый свиток. — Желаете взглянуть?

— Нет. — Капелл заулыбался. — Диппен Нэк, значит? Мэтью мог узнать о третьем сыне только от члена семьи. То есть от четвертого сына! Приемного, конечно же. Логично? Масочник — это констебль! Ну разумеется! Может сколько угодно разгуливать по ночам, выслеживать жертв, а потом… — Он чиркнул пальцем по горлу.

С лестницы донеслись шаги — или, скорее, шаги и стук, будто поднимался кто-то с деревянной ногой. Мэтью покосился на дверь и увидел, как в кабинет входит охромевший Карвер — второй охотник и по совместительству головорез Капелла, — крепко сбитый, с тяжелым взглядом и светлыми волосами цвета пшеницы.

— Мистер Капелл! — сказал он. — Прошу прощения, но парни хотят знать, будет ли сегодня игра.

— Разумеется, будет. — Капелл встал. — Передайте им и велите Эдгару и Гастингсу, чтобы все подготовили. Так… минутку. Вы с мистером Бромфилдом берите лошадей и езжайте в город. Посетите тамошнюю конюшню и возьмите третью лошадь, после чего отправляйтесь по адресу… — он заглянул в переписную книгу, — Нассау-стрит, тридцать девять. Дождитесь темноты, если понадобится, и привезите сюда Диппена Нэка. Будьте осторожны, так как он может быть не в своем уме и очень опасен, но ни в коем случае — слышите? — не наносите ему тяжелых увечий, после каковых любые другие увечья будут излишни и бесполезны. Все ясно? — Он посмотрел на Эванса. — Кто сегодня на воротах?

— Енох Спэк, сэр.

— По дороге в город скажите мистеру Спэку, чтобы запер ворота на все замки и присоединялся к игре. Ну, езжайте!

Когда охотники вышли — один еле ковылял из-за травмы ноги, — Капелл жестом отдал приказ Джереми, и тот разрезал путы на талии Берри. Мисс Леклер отпустила ее рыжие кудри, и Мэтью заметил меж ее пальцев несколько выдранных прядей.

— Подъем, оба. — Капелл развел руки в стороны и подкрепил свой приказ жестом. — Кляп можно вынуть.

Берри повернулась к элегантной стерве, чтобы та вынула перчатку, и Мэтью первым, еще до мисс Леклер, разглядел вспыхнувший в глазах Берри огонь, подобный свету маяка на скалистом берегу, говорящему: берегитесь, здесь погибло немало кораблей.

Мисс Леклер успела вытащить перчатку лишь наполовину. Берри резко отклонилась назад и протаранила лбом изящный носик мисс Леклер. Раздался хруст, который Мэтью сравнил бы с треском дыни, упавшей на мостовую с сотого этажа (если бы такие высокие строения вообще существовали), и тотчас — когда Капелл лишь потянулся к Берри, а юный истязатель мистер Рипли исторгнул если не крик, то встревоженный хрип — взор мисс Леклер затуманился, обращаясь внутрь, в царство долгого забытья и мучительного пробужденья. Ее переносица стала плоской, точно ее раздавили сковородой, голова с хрустом ударилась об стенку, а светлые пряди взлетели в воздух, точно сотни извивающихся белых змей на голове Горгоны. Она сползла на пол и уронила голову на грудь. Из ноздрей на кружевные оборки платья хлынула кровь, а на подергивающемся лице начал разливаться огромный кровоподтек, стремительный и черный, как чума.

Берри выплюнула перчатку. Та легла прямо на голову поверженной мисс Леклер, словно диковинная шляпка, изготовленная по новой парижской моде.

Мэтью подумалось, что Мармадьюк Григсби — не единственный член семьи, умеющий колоть орехи железным лбом.

Капелл рывком развернул Берри к себе, однако предусмотрительно выставил вперед руку — на случай, если та захочет удвоить счет. Щеки его покрылись было багровыми пятнами гнева, но благодаря его умению обуздывать собственные чувства и изрядной доле фатализма пятна эти моментально исчезли. Капелл даже сумел выдавить настороженно-одобрительную улыбочку.

— Ну и удар! — сказал он, глядя на свою поверженную подельницу.

— Сволочи! — прошипела Берри всем присутствующим в комнате. — Вы что творите?!

— А вот выражаться не надо, — предостерег ее Капелл. — Не то мы быстренько найдем еще одну перчатку. — Он по-прежнему держал руку перед собой, оберегая череп от сокрушительного удара.

Мэтью не понравились эти разговоры об «игре»: от них колени подгибались и мочевой пузырь пульсировал даже сильнее, чем от тугих пут на отнявшихся руках.

— Нас сошлют в чудесную деревушку в Уэльсе, — сказал он куда жизнерадостнее, чем хотелось. — Верно, мистер Капелл? В деревню, которую держит профессор Фелл?

Лицо Капелла мгновенно побелело и превратилось в восковую маску.

— Подержи-ка эту бестию, Лоуренс.

Когда Эванс осторожно занял его место, Капелл позволил себе еще понюшку нюхательного табака, а затем молвил:

— Мистер Поллард, при всем его умении поддерживать порядок в наших делах, оказался непростительно болтлив. Дела нашего покровителя вас не касаются, сэр. Только от меня зависит, быть вам частью нашей системы или не быть. То есть не быть вовсе, — добавил он для пущей ясности. — Разумеется, мне по душе первый вариант. — Вдали зазвонил колокол. Под неумолчный звон Капелл взглянул на Мэтью, и глаза его за стеклами очков как будто смягчились… подернулись серой дымкой сожаления. — У вас все есть, Мэтью, — ум, полезные навыки, сила. Со временем вы могли бы сослужить прекрасную службу нашему покровителю. Но увы — и профессор со мной согласился бы — все слишком запущенно.

Капелл покачал головой. Непростое решение было принято.

— Вот если бы вы позволили нам отнять у нее глаз, прежде чем сдать Нэка… — вздохнул он.

Мэтью ошалело и настороженно молчал, а Капелл тем временем вернулся за письменный стол и положил блокнот обратно в ящик. Колокол все звонил. Веселый похоронный звон, подумал Мэтью. Берри с надеждой глядела на него, но ему нечем было ее обнадежить.

— Пусть спит, — осадил Капелл Джереми, когда юноша хотел позаботиться о той, с кем всегда можно было «поблудить». — Ей-богу, нам всем необходим отдых. Спускайся первым, Джереми. Только не лезь в кровищу, а то ковер перепачкаешь! Ладно, идем. Вы следующий, мистер Рипли. — (Мэтью заметил, что даже Капелл сторонится змееныша.) — После вас, мисс, — сказал он Берри. Та начала было упираться, но Лоуренс схватил ее за шкирку и погнал вперед. — Дальше пойдут мистер Корбетт и граф Дальгрен.

В столовой все стали ждать, когда спустится Капелл, — тот вошел, весело насвистывая. В маленьком мире Саймона Капелла все было прекрасно. Мэтью пронаблюдал, как он закрывает за собой дверь кабинета ключом, извлеченным из кармана сюртука, а затем возвращает ключ на место. Видимо, на скорое пробуждение мисс Леклер никто не надеялся.

Мэтью покосился на Берри. Та поймала его взгляд и вопросительно уставилась в ответ: что нам теперь делать?!

Он не знал. А то, что знал, рассказывать не собирался. Путы на их запястьях были гораздо легче и при этом гораздо прочнее обыкновенной хозяйственной веревки — именно такие были найдены на запястьях Билли Ходжеса.

— Ну, идемте! — просиял Капелл. С улицы по-прежнему доносился колокольный звон.

— Сэр, — вставил Мэтью, прежде чем граф Дальгрен успел пихнуть его в спину, — не кажется ли вам, что нужно немного подождать? Сперва убедитесь, что я сказал вам правду насчет Диппена Нэка.

— А зачем? — Лунный лик Капелла оказался прямо перед лицом Мэтью. — Ты, что ли, наврал? — Пока Мэтью соображал, как лучше ответить на этот вопрос — острый, как вязальная спица, — Капелл расхохотался, хлопнул своего пленника по плечу и чертовски добродушно прогремел: — Ты слишком честен — вот в чем твоя главная беда. Ну, идем, идем.

То был долгий путь к скверному концу под бойкий поминальный перезвон колоколов.

Мэтью и Берри плечом к плечу шли по дороге к винограднику. Впереди, оживленно беседуя с Эвансом, шагал Капелл, а по сторонам и сзади грозным треугольником двигались Джереми, Рипли и граф Дальгрен. Их сопровождали мальчишки — они улюлюкали и злорадно хохотали, отпихивали друг друга, чтобы взглянуть поближе на Берри, дергали Мэтью за сюртук и Берри за подол платья, а потом уносились прочь от шутливых выпадов Джереми и вялых угроз графа, приправленных прусской бранью. Никто не донимал Рипли, и Рипли, в свою очередь, ни на кого не обращал внимания; он надел очки с темными стеклами, чтобы спрятать глаза от солнца, и медленно, но неумолимо двигался вперед.

— Что они с нами сделают?

Берри придвинулась поближе к Мэтью и поморщилась, когда желтоволосый подросток лет четырнадцати подбежал и дернул ее за платье. Она хотела прикрикнуть на хулигана, как на его предшественников, но прежде ее окрики вызывали лишь взрывы хохота, — стало быть, нечего и силы тратить.

Мэтью хотел ответить: «Не знаю», однако подходящее время для этой лжи было давно упущено. И черт подери, он ведь действительно слишком честен.

— Убьют нас.

Берри замерла на месте и разинула рот. Ее голубые глаза едва не прожгли ему голову, но тут граф Дальгрен так пихнул ее в бок, что она с размаху влетела в Мэтью. О, как заголосили и забились в истерике мальчишки! Один — темноволосый чертенок лет двенадцати — на глазах у всех принялся потирать у себя в паху и одновременно отплясывать джигу, выбивая клубы пыли.

— Убьют? — выдохнула Берри, когда к ней вернулся дар речи. — Убьют?! Во что ты меня втравил?!

— Я думал, ты любишь приключения, — ответил Мэтью.

— Только такие, из которых можно выйти живой! — Губы ее оказались так близко к его уху, что Мэтью невольно отпрянул: чего доброго, откусит! Рыжие волосы были всклокочены и покрыты белой пылью. Берри в отчаянии озиралась по сторонам, но видела лишь густой лес, насмешливые лица и пляшущие силуэты. — А если бежать?

— Они мигом нас поймают.

— Но не убьют, нет! Не верю! — Губы ее кривились, в глазах стояли слезы. — Просто припугнут хорошенько — и все, да ведь?

— Не знаю. По-моему, я уже напуган донельзя.

— Сделай же что-нибудь! — прошипела Берри, опять прямо ему в ухо.

Мэтью только хмыкнул. Что будешь делать, лунный мой лучик?

Можно, например, заплакать. Залиться слезами и показать этим людям, что есть подлинная смелость. Пусть увидят, что бывает, когда лунные лучики-шахматисты строят из себя… как бишь он окрестил себя в Филадельфии?.. детективов, точно! Ха-ха, вот умора! «Пережить бы для начала свое первое расследование», — мрачно подумал Мэтью и еще раз дернул путы, как делал по меньшей мере полдюжины раз. Нет, эти веревки можно будет снять, только если руки исхудают.

— Кто-нибудь за нами придет? — с надеждой спросила Берри. Голос ее дрогнул, но она тут же расправила плечи. — Ну, отвечай! Кто-нибудь обязательно придет, да?

— Никто не придет. Да и ворота заперты.

Мэтью осекся: не слишком ли это жестоко? Он хотел ее обнять, но быстро вспомнил про путы. Видно, мозг уже залила кровь неизбежного — и очень скорого — конца. Что ж, это даже хорошо: быть может, сердце лопнет само собой, и он умрет, избежав дальнейших мучений.

Зато дальнейших унижений не избежать, осознал Мэтью, наступив в кучу лошадиного навоза, оставленного, по всей видимости, теми самыми лошадьми, что везли его сюда. Крики и гогот не заставили себя ждать, и кто-то громко обозвал Мэтью «говномесом». Интересно, от унижения умирают? Увы, нет.

— Мистер! — заорала Берри, пытаясь перекричать похоронный звон и всеобщее веселье. — Мистер Капелл!

Капелл прервал беседу с Эвансом и сбавил шаг:

— Да, мисс?

— Мы никому ничего не скажем! — воскликнула она.

— Верно, не скажете.

— Я клянусь, мы будем молчать как рыбы! Правда, Мэтью?

— О да, непременно, — кивнул Капелл.

Берри вдруг осела на землю. Капелл тут же подозвал подмогу, и целый рой мальчишек кинулся исполнять его приказ. Мэтью подумал, что с Берри сейчас сорвут платье: ее грудь и все интимные места ощупали и намяли десятки рук. Она поднялась на ноги — с красным лицом, опухшими глазами, отбиваясь изо всех сил, и тогда к ней подошел граф Дальгрен. Он схватил ее за волосы, встряхнул как следует и заорал:

— Пшла, пшла!

И тут же занес кулак, готовясь предупредить сокрушительный удар головой.

Мэтью увидел, как взгляд Берри потух, а лицо осунулось. Мучительная, невыносимая боль пронзила его сердце, когда она сделала неверный шаг вперед и маленькая процессия двинулась дальше.

— Расклеилась девица, — заметил Капелл.

— Ее не каждый день убивают, — ответил Мэтью куда более твердым голосом, чем можно вообразить в подобных обстоятельствах — если такие обстоятельства вообще можно вообразить.

— Вы, главное, далеко не убегайте, — доверительно, чуть ли не по-дружески посоветовал Капелл. — Пусть парни разомнутся хорошенько, а потом сразу лягте и замрите. Все пройдет быстро, обещаю.

— Я не понял: вы хотите меня убить или удалить мне зуб?

Капелл тихо засмеялся. Колокол умолк, и от воцарившейся тишины живот у Мэтью забурлил, точно бочка со свежевыловленной рыбой.

— Мы хотим от вас избавиться, — ответил Капелл. — Как избавляются от ресурсов, которыми уже попользовались. Ведь люди, в сущности, и есть ресурс, предмет потребления, если зреть в корень. Согласны?

— Допустим, я соглашусь — тогда вы нас пощадите?

Опять тихий смех.

— Так вот зачем все это? — (Впереди, в конце дороги, замаячили виноградник и несколько построек из белого как мел камня. Одна из них была невысокой колокольней.) — Вы производите трудовые ресурсы для профессора Фелла?

— Да, и для любого, кто готов платить. Бросьте, Мэтью! Вы ведь и сами понимаете, насколько это важно для… как бы лучше выразиться…

— Для преступного мира? — предложил Мэтью.

— Для любого союза — пополнять свою численность. Все мы — не что иное, как ресурс. Таланты определяют нашу ценность и пригодность для того или иного дела. Возьмем, к примеру, Билли Ходжеса. Как я уже сказал, он был отличным работником и даже обучал ребят искусству подделывания документов и печатей. Видите вон то здание слева, рядом с колокольней? Там у нас проходят занятия. Билли там обучал желающих своему ремеслу. Кто-то из них перебрался в другие колонии и ждет нашего сигнала, кого-то отправили работать в Англию. И так со всеми нашими учениками: одни изучают мастерство самозащиты, другие — финансы, третьи — технику управления людьми, искусство общения и убеждения… и так далее и тому подобное, вплоть до таких узких дисциплин, как убийство, поджог, шантаж, воровство, вымогательство, шулерство, фальшивомонетничество и…

— Отравление? — перебил его Мэтью. — Как смешивать зелья, способные разом отравить пятерых посетителей филадельфийского трактира?

— О, эти пятеро были лишь случайными жертвами, в контракте они не упоминались. Кто-то ведь должен был отравиться тем вином, не так ли? Иначе мы не смогли бы уничтожить Суонскотта и его дело.

— Прелестно.

— Увы, без этого никак. Разве вы не понимаете, что мы просто коммерсанты? Ну же, Мэтью! У нашего дела очень большое будущее. Оно процветает в Англии и Европе уже десятки лет. А теперь, когда по другую сторону океана открылся целый новый мир с такими перспективами, было бы глупо с нашей стороны не попытаться попасть в эту дверь, согласны? — Он вздохнул, сообразив, что не производит нужного впечатления. — Что касается отравлений, возможно, вам будет интересно узнать, что из всех жертв Диппена Нэка один лишь Деверик знал, за что ему перерезали горло. — Капелл умолк и покосился на Мэтью: неужели и это не распалило его интерес? Убедившись, что интереса у пленника не прибавилось, он все равно продолжал: — Осли лишь поставлял нам ресурсы, не зная, для чего именно они нужны. А доктор Годвин… еще в Лондоне, после смерти жены, он спутался с молодой проституткой. Звали ее, как нам удалось выяснить, Сьюзен. Он в ней души не чаял, только что на руках не носил, а она им крутила как хотела. Говорят, выставила его натуральным дураком. Я так понимаю, он на все был готов ради нее — сие заблуждение принято называть любовью. Лично я сразу бы ее выпотрошил да выбросил в окошко, но Годвин, видать, считал себя человеком благородных устремлений и надеялся однажды снять любимую с горячих членов других клиентов и подарить ей истинное женское счастье. И вот в один прекрасный день она залетела… а он взялся делать ей аборт. В итоге убил и саму Сьюзен, и маленького ублюдка в ее чреве. Непреднамеренно, разумеется. Но его ведь всегда тянуло к ночным бабочкам. Такой вот грустный эпизод из образцовой — во всем остальном — жизни. Подобные эпизоды — наш хлеб. Они значительно упрощают нам дело. Когда мы обратились к доброму доктору с просьбой изготовить небольшую порцию яда — из белладонны, купленной в аптеке на Смит-стрит, между прочим, — он поначалу заартачился. Ну, мы и припомнили ему эту историю со Сьюзен и абортом. Можем ли мы что-то доказать? Свидетели найдутся, не сомневайтесь, надо лишь чиркнуть кое-куда пару писем, ответили мы. — Капелл подмигнул. — На нас работают дамы с весьма богатым воображением и огромным опытом. Впрочем, Годвин оказался слабаком. Мучимый совестью и оттого покладистый, он сразу же согласился изготовить отраву. Пойди он жаловаться главному констеблю, мы сами его порешили бы. Нашли бы другого фармацевта, ведь незаменимых людей нет. Это лишь ресурс. Понимаете теперь?

— Трагедия… — произнес Мэтью.

— Нет, всего лишь работа. Такая же работа, как и все остальные, вот только… — Капелл умолк, призадумавшись. — Она сделала меня, бедного и амбициозного сына лудильщика, очень состоятельным человеком.

Мальчишки вдруг рванули вперед и в следующий миг скрылись за колокольней. Мэтью счел это дурным знаком.

— О, вы не представляете, какие из приютов выходят прилежные ученики! — со злорадным восторгом произнес Капелл. — Так, теперь слушайте и делайте, что я вам говорю. Пробегитесь немножко, чтобы их распалить, а потом сразу валитесь на землю. Девчушке то же самое передайте, если она вообще способна что-то понимать. Бежать вам все равно недалеко.

— А потом вы что с нами сделаете? Бросите трупы в реку?

— Нет, конечно. Билли сиганул вон с того утеса. — Капелл показал в сторону Гудзона. — Мы не успели его остановить. Может, он и сам не видел, куда бежал: к тому моменту он наполовину ослеп. Так-то мы его в лесу закопали бы, где хороним все свои ошибки и неудачи. Увы, их бывает немало, поскольку у нас очень высокие требования к выпускникам — как и в любом уважающем себя университете. Из всех кандидатов, предлагаемых нам Осли за год, испытания проходят около шести. Какая досада, что Осли убит! Придется теперь искать ему замену и заодно направить туда человека, который возглавит приют для девочек. Словом, на ближайшие месяцы работы нам хватит.

Разум Мэтью зацепился за одну фразу Капелла.

— Билли наполовину ослеп? Как так вышло?

— А, ну так глаза ему птички разодрали.

— Птички?

— Ага. Ястребы мои.

Тут они повернули за угол и увидели, что все мальчишки столпились у большого крытого вольера для птиц. На руках у троих старших ребят в толстых кожаных перчатках с крагами сидели крупные буро-белые птицы в клобучках.

Берри охнула, как будто получила удар под дых. Колени ее подогнулись, но граф продолжал любезно, с садистским наслаждением подталкивать ее в спину.

— Вы негодяй! — процедил Мэтью, так сильно скрипнув зубами, что они едва не сломались.

Капелл пожал плечами, будто ему сделали комплимент.

— Господа! — Лоуренс Эванс взял в руки большую корзину и пустил ее по кругу. — Вооружайтесь, пожалуйста. Аккуратней с ножами, травмы нам сейчас ни к чему.

Мэтью наблюдал, как мальчики, сняв нагрудные значки, берут из корзины ножи самых разнообразных форм и размеров: короткие, длинные, загнутые вниз и вверх, широкие, тонкие, мощные, изящно-коварные. Все принялись ходить кругами и примерять по руке выбранное оружие: кто-то втыкал клинок в воображаемого противника и безжалостно проворачивал, кто-то рассекал воздух так, словно хотел уничтожить остатки детства, прежде чем раз и навсегда пересечь пугающую границу.

Всем им явно было не впервой держать в руках оружие, хотя некоторые — включая вороватого Сайласа — заметно побледнели. Но и они с упоением рубили и полосовали воздух.

— Ваша версия профессорского прогона сквозь строй? — сказал Мэтью Капеллу, а точнее, услышал собственный голос, поскольку лицо и губы его онемели от ужаса.

— Точно! И даже применение моему давнему увлечению нашлось. Мистер Грейтхаус неплохо вас натаскал, но скоро он и сам здесь окажется, попомните мои слова. — Он подождал, пока Дальгрен подведет к нему Берри, впрочем, та по-прежнему была не в себе и вряд ли понимала, какая судьба ее ждет. — Мистер Эдгар? Где мистер Эдгар?

— Я здесь, сэр, — сказал высокий крепкий парень с коротко остриженными темными волосами, выходя из тени колокольни.

В одной мясистой руке он держал небольшого барашка, а в другой — деревянное ведерко, в котором, как ни странно, лежала кисть. Лицо Эдгара было изрыто оспинами, а темно-карие глаза смотрели неуверенно и без конца моргали. Слегка хромая, он приблизился к Капеллу, поднял глаза и застенчиво поздоровался:

— Здравствуй, Мэтью.

Тот на секунду обомлел и потерял дар речи, но потом все же произнес:

— Здорово, Джеррод.

— Я слышал, что ты приедешь. Как дела?

— Спасибо, хорошо. А у тебя?

— У меня тоже неплохо, — кивнул Джеррод Эдгар.

Его тусклые глаза, быть может, не светились умом, но в 1694 году Джеррод и Мэтью неплохо ладили. Им было двенадцать и пятнадцать лет соответственно, и бедный Джеррод очень часто становился предметом самого настойчивого внимания Эбена Осли. Он постепенно уходил в себя, закрывался от мира прочной скорлупой, пряча под ней весь стыд и гнев. Как-то раз Джеррод стащил у Осли зажигательное стекло, с помощью которого тот раскуривал трубку, и с той поры начал поджигать все подряд: листья, страницы пожертвованных приюту молитвенников, кузнечиков, пучки собственных волос. Однажды другой мальчик попытался украсть у него это стекло… В больницу на Кинг-стрит его пришлось увозить на тележке, и там он, судя по всему, умер, поскольку в приюте его больше не видели.

— Ну да, вроде неплохо, — повторил Джеррод, отдавая барашка Саймону Капеллу.

— Можно спросить, что ты тут делаешь?

— Да так… по большей части с огнем балуюсь. Люблю это дело.

— Нож, пожалуйста, — сказал Капелл, обращаясь, по-видимому, ко всем сразу.

Мэтью заметил, что мальчики угомонились. Разогревшись как следует, они перестали размахивать ножами и берегли силы. Мэтью вновь заглянул в обеспокоенные, но совершенно непроницаемые глаза старого приятеля.

— Джеррод? — тихо сказал он.

— Да, Мэтью.

— Ты будешь меня убивать?

Эванс поднес хозяину нож с загнутым клинком. Мэтью сообразил, что точно таким же инструментом со скотобойни орудовал Кирби.

Капелл погладил барашка, приговаривая: «Тише, тише», когда тот начинал жалобно звать маму. Затем он одной рукой задрал ему голову, а другой перерезал белую шею от уха до уха. Кровь хлынула из раны прямо в ведерко, которое Эванс взял у Джеррода и уверенно подставил под поток.

— Да, Мэтью. Похоже на то.

— Ты не обязан это делать.

Джеррод склонил голову набок, слушая, как льется в ведерко кровь. Три ястреба задрожали от возбуждения и начали стискивать когтистыми лапами кожаные перчатки, углубляя и без того глубокие царапины.

— Обязан. Если хочу тут остаться, конечно. Здесь со мной хорошо обращаются, Мэтью. Как с человеком.

— Ты всегда был человеком.

— Не-а. — Джеррод улыбнулся одними губами. — Там я был никто. Пустое место.

Он еще пару мгновений смотрел на Мэтью; содрогающийся в агонии барашек истекал кровью, а ястребы нетерпеливо переминались с лапы на лапу и издавали жуткие клекочущие звуки. Наконец Джеррод отвернулся и ушел к корзине выбирать себе нож.

Мэтью приблизился к Берри, чтобы привести ее в чувство — как, черт побери?! — но вдруг Эванс схватил его за плечо и окровавленной кистью, от которой разило старыми медными дуитами, принялся обильно мазать ему лицо: лоб, щеки, вокруг глаз, вокруг рта, подбородок.

Один ястреб — самый крупный и, вероятно, тот самый, что однажды на глазах у Мэтью разорвал на куски кардинала, — задергал головой в клобучке и начал тихо, пронзительно причитать.

— Они летят на красный цвет, — деловито пояснил Капелл. — Сотни перемазанных кровью полевых мышей и зайцев любезно отдали свои жизни, чтобы натренировать моих пташек. Конечно, запах они тоже чувствуют, но зрение у них отменное.

Он положил труп барашка в черный ящик с крышкой и тут же закрыл, чтобы не сбивать птиц с толку. Лоуренс Эванс подошел с ведерком и кистью к Берри. Та посмотрела на него как на безумца, попыталась дать ему пинка и даже запрокинула голову, но граф Дальгрен опять схватил ее за волосы, ударил кулаком в спину и пригрозил сломать ей позвоночник еще до начала игры.

— Вам дадут фору.

Капелл подошел к лошадиной поилке и ополоснул руки. Мальчики уже нетерпеливо расхаживали туда-сюда, предвкушая охоту. Никто не смеялся, говорили коротко и по существу.

— Бегите к первому ряду лоз, вон туда, — продолжал Капелл, показывая на залитый солнцем виноградник ярдах в семидесяти от колокольни. — Я прикажу парням выпустить птиц. Они доберутся до вас в считаные секунды и будут метить в окровавленные лица, думая, что это просто раненые звери — пусть поймать их и не так просто. Ястребы, я заметил, особенно любят глаза. Затем я выберу несколько ребят на свое усмотрение и пущу их за вами. Получается сплошная польза — и физическая нагрузка, и бесценный опыт, и укрепление братских уз. Понимаете?

Мэтью увидел, как Берри вздрогнула: кровавая кисть заплясала по ее лицу. Ужасней всего выглядели белые круги возле глаз. Билли Ходжес прыгнул с утеса, спасаясь не только от острых клинков, но и от когтей и клювов.

— Если мы все равно умрем, зачем бежать?

— Хм. Имение действительно огорожено высокой стеной, но бывали случаи, когда молодые люди убегали из виноградника в лес и денек-другой там прятались. Птицы порой устают и прекращают преследование, знаете ли. В таких случаях мы устраиваем лесную охоту. Хлопотное дело, но опять-таки это опыт. Послушайте, вы точно хотите стоять на месте и умереть без сопротивления? Разумеется, я посоветую вам не соваться в лес, это лишь отсрочит неизбежную смерть, но, если вы хотите напоследок пообщаться с Создателем или матерью-природой и предпочтете до последнего цепляться за жизнь, то почему нет? Мы с удовольствием понаблюдаем.

Мэтью взглянул на толпу юных убийц. Он никогда не подумал бы, что девятнадцать человек — это так много. Быть может, среди них затесалось несколько призраков прежних жертв, явившихся исправить свои роковые ошибки? В окне на верхнем этаже одного из зданий что-то мелькнуло. Кто-то отдернул штору и смотрел вниз. Лица было не разглядеть. Один из учителей, быть может? А здание — общежитие?

— Ах да… Чуть не забыл. Мистер Гастингс! — На призыв Капелла подошел могучий широкоплечий юноша лет семнадцати с длинным тонким ножом в руке. — Обыщите его, пожалуйста.

Гастингс похлопал Мэтью по карманам и извлек оттуда пару монет и часы, которыми тут же завладел Капелл.

— Я дам вам пару минут собраться с силами, — сообщил он, заводя свое новое приобретение.

Мэтью подошел к Берри. Она вся дрожала, по кровавому лицу ее текли слезы, но взор голубых глаз стал осмысленным: разум к ней вернулся.

— Слушай меня, — сказал Мэтью, глядя ей прямо в лицо. — У нас два варианта. — От пронзительного ястребиного клекота душа уходила в пятки. — Можем упасть на землю и ждать, когда нас убьют, а можем бежать до последнего. За виноградником будет лес, вон там. — Он показал взглядом вправо. — Давай добежим туда и спрячемся где-нибудь…

— Где? — яростно вопросила Берри. — Где мы спрячемся?!

— Спрячемся где-нибудь на несколько минут, — продолжал Мэтью, — и попытаемся снять веревки. — Как это сделать без ножа, он не объяснил. — Тогда, возможно, получится перелезть через стену.

— Готов, Мэтью? Мисс? Готовы, парни? — окликнул всех хозяин имения. Несколько мальчиков припали на одно колено к земле, как индейцы.

— Ты, главное, беги, — сказал Мэтью. — Не падай. — Он испугался, что теряет Берри: та часто заморгала и пошатнулась. — Слушай меня! — В своем голосе он услышал явственные панические нотки. Связанные за спиной руки еще раз дернулись, но веревки и не думали ослабевать. — Просто беги, поня…

— Пора! — заорал Капелл, и мальчики тотчас загалдели в ответ. Голоса их были остры, как клинки.

Берри быстрой ланью припустила вперед, не успел Мэтью договорить: «…поняла?» Он побежал за ней по пятам, сразу запутался в собственных ногах и под дружный хохот мальчишек упал на колени. Затем поднялся и, бормоча проклятия себе под нос, догнал Берри. Та бежала куда резвее и ловчее, чем он ожидал: волосы развевались на ветру, лицо под слоем крови превратилось в неподвижную маску. Мэтью мчался рядом. Один раз она оступилась и едва его не сшибла, но оба чудом удержались на ногах и вместе рванули к винограднику.

При приближении к первому ряду лоз Мэтью понял, что винтаж с этих адовых полей может быть только порченый. Виноградник зарос сорняками, а на лозах висели гнилые и сморщенные гроздья ягод. В знойном воздухе стояла почти кладбищенская, сладковатая вонь разложения. Мэтью так и подмывало обернуться, но он не посмел. Крикнув: «Сюда!» — он побежал вдоль виноградника к лесу. Правая нога зацепилась за корень дерева, и Мэтью едва не пропахал носом землю, но все же успел поймать равновесие и бросился дальше. Берри бежала совсем рядом и то и дело хлестала его по лицу рыжими волосами.

Над ними мелькнула тень. Затем вторая. И третья.

Мальчишки умолкли.

До леса еще ярдов восемьдесят, прикинул Мэтью, и бегут они по-прежнему резво. Головокружительная искра надежды вспыхнула в сердце: а если им все же удастся добежать до леса? Мэтью обернулся посмотреть, не преследуют ли их мальчишки, и тут, широко расправив крылья, на него спикировал первый ястреб.

Мэтью бросился в сторону, и ястреб промелькнул мимо правого плеча, цапнув когтями воздух. С противоположной стороны стремительно, размытым пятном, летела вторая хищная птица. Не успел Мэтью толком понять, что происходит, как левую щеку ожгло, — он сообразил, что ранен.

Третий ястреб опустился почти неспешно и оцарапал Берри лоб. Та вскрикнула, как раненый зверь, но шага не сбавила, а лишь опустила голову. Мимо, заходя на новый круг, с пронзительным криком пронесся другой ястреб.

Шестьдесят ярдов до леса. Внезапно у самого лица Мэтью захлопали крылья, и когти нацелились в глаза. Он спрятал голову в плечи и пригнулся. Когтистые лапы оставили глубокие борозды на его левом плече. Мэтью понимал, что нельзя терять время, надо во что бы то ни стало бежать дальше — понимала это и Берри. Хотя следующий ястребиный удар едва не оставил ее без левого глаза, это ничуть не уменьшило ни скорости ее бега, ни жажды жизни.

Две птицы пронеслись прямо над головой Мэтью: одна — справа, другая — сзади. Третья с клекотом обрушилась вниз и на сей раз ударила в левую щеку Берри, а потом отлетела. Берри споткнулась и припала на одно колено. Мэтью встал над ней и начал криками «Прочь! Прочь!» отпугивать другого ястреба, заходившего на новый круг. Берри, тяжело дыша, поднялась. Тут Мэтью обернулся и увидел, что за ними погоня.

Солнце сверкало на клинках. Трое из мальчишек — те, что помладше и побыстрей, — уже добрались до первого ряда лоз. Саймон Капелл стоял рядом с Лоуренсом Эвансом и графом Дальгреном и внимательно наблюдал за охотой. С ними были еще четверо взрослых, которых Мэтью видел впервые: трое мужчин в сюртуках и треуголках, женщина под темно-синим зонтиком. Видимо, учителя вышли посмотреть на своих подопечных в действии. Мэтью ощутил острое, нестерпимое желание жить. Только б освободить руки…

Берри уже припустила вперед, по-прежнему решительно направляясь в сторону леса. Над ее левым глазом алела кровь, но ягнячья или ее собственная — Мэтью сказать не мог. Он рванул следом. Ему в лицо с шипением бекона на раскаленной сковородке бросился очередной ястреб. В следующий миг когти впились в лоб, и новая боль напомнила Мэтью, что сейчас его будут рвать на куски. Красная дымка застила глаза. Если он упадет или поддастся панике, ему не жить. Ястребиный крик резанул уши, но Мэтью успел опустить голову и уберечь лицо от очередного удара.

Еще сорок ярдов. С каждым шагом лес все ближе.

Мэтью невольно представил, что ястребы сделали с Билли Ходжесом. Три птицы на одного паренька. Должно быть, мясорубка началась еще до появления мальчи…

Внезапно на него спикировал самый крупный ястреб. Мэтью понятия не имел, откуда тот подлетел. Птица широко расправила крылья, будто хотела его обнять. Он тотчас отвернулся, зажмурился и, вероятно, этим спас свои глаза: птичьи когти вспороли ему сюртук на груди, а загнутый клюв разодрал кожу аккурат под левым глазом. Чуть приоткрыв веки, Мэтью увидел перед собой лишь ворох перьев и промельк горящих глаз. Ястреб вновь клюнул его в лицо, на сей раз под правым глазом — как будто щеку прижгли углем, — а затем перебрался на голову и вцепился когтями в волосы. Мэтью услышал собственный крик боли и ужаса и сделал то единственное, что мог: со всей мочи врезался в переплетенные лозы. Он пролетел их насквозь и покатился по земле, а ястреб по-прежнему висел у него на груди и норовил выклевать ему глаз. Мэтью в отчаянии завертел головой, поджал плечи и крепко зажмурил глаза. В следующий миг птица охнула по-человечьи и заверещала; Мэтью осторожно приоткрыл глаза и увидел, что Берри отшвырнула ее в сторону крепким пинком.

— Вставай! — заорала она, сунула ногу ему под мышку и попыталась его поднять.

Он кое-как встал. Голова шла кругом, и солнце палило нещадно, но в воздухе стало на одного хищника меньше, ибо ястреб лежал на земле с перебитым крылом.

Берри побежала, Мэтью кинулся за ней. Двадцать ярдов до леса. Он оглянулся и увидел ярдах в пятидесяти потные лица трех самых быстрых мальчиков. Следом бежали остальные шестнадцать.

Преследуемые уже почти добрались до леса — конечно, это не спасение, но хоть какое-то подобие укрытия от атак с воздуха. Тут на Берри, демонстрируя беспощадную волю природы, налетела очередная птица. Когти впились в лоб, и Берри закричала, сгибаясь пополам, однако не остановилась. Ястреб запутался в ее волосах и так сильно забился, что едва не оторвал ее от земли. Наконец он опять взмыл в синеву; Мэтью увернулся от удара второй птицы, и под ее возмущенный крик лес принял их в свои объятья.

Однако и в пронизанной солнечными пятнами тени деревьев медлить было нельзя: крики юных убийц раздавались все ближе. Бежать по корням древних деревьев и острым как бритва камням оказалось куда сложнее, чем по полю. Мэтью пришло в голову, что таким камнем можно даже перерезать путы, но проверить свою теорию не мог: преследователи практически дышали ему в спину.

— Сюда! — проорал Мэтью и кинулся вправо между двумя массивными дубами.

Берри не отставала. Он не понимал, куда бежит, просто хотел оторваться от мальчишек с ножами. Подняв голову, он заметил в небе над зелеными кронами деревьев двух ястребов. Чтобы выследить будущих жертв, мальчишкам достаточно было посмотреть, где кружат птицы.

Впереди показалась канава. Мэтью побежал вдоль нее, лихорадочно ища глазами каменную стену имения. Да если они и найдут ее, как перебраться на другую сторону? Он нырнул под низкие ветви — Берри сделала то же самое, — и вдруг мимо лица пронесся один из ястребов. Мэтью неумолимо продирался сквозь густой подлесок — лианы и колючие ветви цеплялись за одежду. Еще один ястреб упал с неба и оглушительно заклекотал, явно таким образом подзывая юных охотников. Мэтью понял, что, даже если они с Берри найдут укрытие, птицы либо атакуют их, либо выдадут преследователям. Значит, останавливаться нельзя.

Слева от них кто-то пробирался через лес, хрустели ветки, но видно никого не было. А потом чертов ястреб вновь клекоча спикировал ему на голову и вцепился когтями в волосы.

Внезапно лес расступился, и Мэтью с Берри очутились на дороге, что вела от виноградника к дому. Пока Мэтью пытался сообразить, в каком направлении им двигаться дальше, ястребы вместе налетели на Берри и разодрали ей щеку. Она зашаталась, а птицы взмыли в небо, готовясь к новому броску. Он посмотрел в одну сторону, в другую… Виноградник или дом? В лесу за спиной раздавались крики, на дороге мелькали тени птиц. Мэтью вдруг вспомнил вопрос, который Капелл задал Лоуренсу Эвансу: «Кто сегодня на воротах?» — «Енох Спэк, сэр», — был ответ. «По дороге в город скажите мистеру Спэку, чтобы запер ворота на все замки и присоединялся к игре».

На воротах никого нет, дошло до Мэтью.

А в сторожевой будке есть окна.

Со стеклами.

— За мной! — скомандовал он Берри, чье лицо, как и его, под слоем ягнячьей крови было изрядно исполосовано когтями птиц.

Он на всех парах припустил к дому, хотя колени уже подгибались. За спиной тяжело дышала Берри — или это его собственное дыханье? Дорога стала уходить вправо. Разок оглянуться… нет, стая еще не выбралась из леса. Тут сверху вновь налетели ястребы, и тот, что покрупнее, опять выбрал жертвой Мэтью. Он набросился на него, исполненный дьявольской ярости, метя клювом в глаза. Вроде бы даже клюнул или оцарапал, но у Мэтью ото лба до подбородка все так болело, что он уже ничего не понимал. Вжав голову в плечи, он подумал, что через пару мгновений ослепнет либо полностью, либо на один глаз. Ястребы поднялись в небо, и следом за ними по воздуху летел зловещий клекот.

Мэтью сделал еще три шага, а потом увидел на дороге кучу свежего навоза, в которую недавно наступил ногой. Он встал как вкопанный, и Берри влетела ему в спину.

В ушах ясно звучал мерзкий голосок Эбена Осли: «Такой рожей только стервятников пугать, Корбетт!»

Ястребы кружили над их головами. Их тени все увеличивались…

— Ты что творишь? — спросила Берри опухшими и окровавленными губами, тараща на него ослепительно-голубые глаза.

«Они летят на красный цвет», — говорил Капелл.

— Верь мне, — сказал Мэтью и услышал собственный сдавленный голос будто издалека.

В следующий миг он упал на колени, плотно сжал губы, зажмурился и сунул лицо в кучу фекалий. Когда он с трудом поднялся, на лице его была маска из лошадиного навоза.

— Ты сошел с ума, — пятясь, пробормотала Берри.

— Сейчас узнаем, — ответил Мэтью, поднимая голову и глядя на пикирующих птиц.

Берри наконец поняла, что он задумал. Ястребы с громкими криками летели прямо на нее.

— Ах ты… — начала было она, но договаривать не стала, а шлепнулась на землю и с приглушенным стоном нанесла на лицо травянисто-коричневую маску.

Первым, вытянув вперед когтистые лапы, рванул вниз более крупный ястреб. Мэтью стоял неподвижно, только слегка прищурился и морально готовился увернуться от броска, если его уловка обернется вонючей неудачей.

Птица распахнула крылья. Мэтью увидел красноватый отблеск хищных глаз и весь напрягся. Сердце так и рвалось из груди.

В нескольких футах от лица Мэтью ястреб внезапно втянул когти, развернулся в полете и обдал его потоком воздуха от захлопавших в воздухе крыльев. Второй ястреб пронесся над его головой, но тоже с поджатыми лапами. Берри поднялась с земли, лицо ее было перемазано навозом. Ястребы еще немного покружили над ними, а затем, как поступил бы на их месте любой здравомыслящий убийца, закончили охоту и полетели обратно к винограднику и своим гнездам.

Если мальчики рассчитывали выследить жертв с помощью птиц, то теперь у Мэтью и Берри появилось немного времени. Совсем немного.

— К сторожке, — сказал Мэтью, и две грязные вороны устремились по дороге к единственному доступному выходу.

За домом никого не оказалось. Стрекозы порхали над прудиком с лилиями, который так и манил беглецов чистой водичкой — смыть бы с лица вонючий навоз! Но времени на это не было. Они пробежали мимо пруда, обливаясь потом и тяжело дыша — легкие горели огнем. Примерно в ста ярдах от дома белела сторожка с окнами в переплетах. Ворота были заперты изнутри на железный прут. Мэтью дернул дверь сторожки, и та сразу отворилась. В тесной каморке места хватало только на небольшой стол, стул да пару настенных крючков. На одном из этих крючков висел коричневый сюртук, а на другом — фляжка на кожаном ремне. Мэтью стал думать, как лучше разбить ближайшее окошко. Голова совсем не соображала. Левое веко распухло так, что глаз почти не видел, губы превратились в лохмотья.

— Прижмись спиной к моей спине и упрись хорошенько.

В этой позе он ударил ногой по стеклу — так, чтобы выбить только верхнюю часть окна и оставить внизу осколки. Когда грохот разбитого стекла утих (Мэтью казалось, что на него теперь точно сбежится вся стая), он скомандовал:

— Направляй меня!

Под руководством Берри он повернулся спиной к разбитому окну, выгнулся и начал перетирать веревки торчавшими из рамы осколками стекла.

Работал Мэтью торопливо и не без боли, ведь стекло рассекало не только путы, но и кожу. «Перережу артерию, — подумал он, — и все — пиши пропало». К счастью, порез оказался неглубокий и делу не помешал. Мэтью лишь стиснул зубы, переменил позу и продолжил пилить.

— Получается! Почти все! — воскликнула Берри.

Нет, пока нет. Чертовы веревки, да они крепче, чем перегар изо рта Хадсона Грейтхауса!

Что будешь делать, лунный мой лучик?

— Я тебе покажу, что буду делать, мать твою, — выругался себе под нос Мэтью.

— Что? — не поняла Берри.

Он лишь помотал головой, не прекращая пилить.

Что-то гадкое попало Берри в рот, и она стала отплевываться.

— Не отвлекайся, смотри в оба! — крикнул Мэтью, внутренне понадеявшись, что мальчики еще рыщут по лесу.

Плечи болели невыносимо: казалось, суставы вот-вот выскочат из суставных сумок. Как там успехи? Ощущения были такие, словно он пытался перерезать гордиев узел ножом для масла. Ох, опять кожу зацепил! Быстрей, быстрей! Забудь про боль, пили дальше!

Мэтью попытался разорвать путы. Опять не вышло. Потом давление на руки чуть ослабло, и он запилил с удвоенной яростью. Вроде бы веревки начали лопаться, раздались характерные звуки… Или мерещится? Пока он гадал, руки внезапно освободились, и он скинул путы на пол. Кровь хлынула в затекшие кисти, и Мэтью тотчас взялся за веревки Берри, хотя пальцы его по-прежнему были похожи на куски безжизненного мяса.

Когда руки Берри были освобождены, она громко всхлипнула и зарыдала, но Мэтью схватил ее за прекрасный грязный подбородок, заглянул ей в глаза и сказал:

— А ну прекрати. Нет времени.

Она сразу умолкла.

Он снял с крючка фляжку, откупорил и плеснул немного жидкости в ладонь, но это была не вода. Ром, подумал Мэтью, пригубив напиток. Видимо, за невеселую службу сторожу полагалась награда. Мэтью сделал один глоток — в голове мгновенно прояснилось — и передал флягу Берри. Та, не побрезговав мазком лошадиного навоза на горлышке, тоже хлебнула немного рома.

Они не стали обыскивать сюртук и ящики письменного столика.

— Идем, — сказал Мэтью и повел Берри к воротам.

Железный прут был очень тяжелый: даже старшим мальчикам наверняка было не вытащить его из проушин в одиночку. Мэтью с трудом открыл ворота.

— Держись подальше от дороги, — сказал он Берри и пристально посмотрел ей в глаза. — Иди вперед, несмотря ни на что. Не останавливайся. Я догоню тебя, как только смогу.

— Нет, ты идешь со мной, — сказала она полным решимости голосом.

— Пока не могу. Мне надо вернуть блокнот.

— Мэтью! Ты спятил! Тебя же…

— Тихо, — скомандовал он. — Не теряй времени. — Он вытолкал ее за ворота своими новообретенными руками (какое счастье, что они свободны!).

— Не вздумай туда возвращаться! Если…

— Я оставлю ворота открытыми. Они увидят это и решат, что мы сбежали вместе. Поэтому я и говорю, чтобы ты держалась подальше от дороги: за нами наверняка будет погоня. Беги!

Она помедлила несколько секунд, а потом резво припустила вперед, точно заяц, за которым гонится ястреб.

А ведь зайцам иногда все же удается сбежать, подумал Мэтью, возвращаясь к сторожке. Особенно тем, что умеют действовать непредсказуемо. Он сделал глоток рома побольше — из глаз так и посыпались искры. В карманах сюртука и ящиках ничего полезного не обнаружилось (а как пригодился бы сейчас многоствольный прусский пистолет, о котором рассказывал Эштон Маккаггерс!). Мэтью подумалось, что он поспешил с появлением на свет — для выбранного призванья лучше было родиться лет через пятьдесят. Ну да ладно, что сделано, то сделано.

Если Капелл уничтожит блокнот — а он это сделает, как только узнает о побеге Мэтью и Берри, — то показывать Гарднеру Лиллехорну будет нечего. Безумец в подвале адвокатской конторы не в счет.

Стало быть, надо быстро проникнуть в дом, вскрыть замок на двери кабинета и еще быстрее выбраться на улицу. Интересно, дом под охраной? Или все заняты игрой? Наверняка внизу остались хотя бы кухарки, кто-то же готовил сегодняшний пир… Ладно, так можно до смерти гадать, пора действовать!

Мэтью хотел глотнуть для храбрости, но вместо этого выплюнул изо рта крошки навоза и побежал навстречу судьбе.

Прежде чем Мэтью пробрался в дом, он не смог устоять и попил из пруда с лилиями, а потом сунул в воду и голову: на его грим уже слетались мухи. Смывая с лица навоз, он осторожно нащупал пальцами царапины от когтей и раны от клюва. Левый глаз почти полностью закрылся, а на правой щеке рана была такой глубины, что след от когтя наверняка остался и на черепной кости. Что ж, очередной шрам в коллекцию. Такими темпами ему самому скоро придется носить маску, чтобы не пугать народ.

Впрочем, оба глаза и жизнь пока при нем, а травмы не настолько серьезны, чтобы от них хотелось умереть. Мальчики сейчас прочесывают лес, но очень скоро они обнаружат открытые ворота. В любую секунду к дому прибегут и станут поджидать его на лестнице у входа вооруженные ножами убийцы. Мэтью встал — сердце колотилось так, что сотрясалось все тело, — поднялся по лестнице и открыл дверь. Ни Капелл, ни Эванс не подумали запереть ее, уходя из дома, и Мэтью преспокойно вошел внутрь. Стояла полная тишина. Он поспешил по коридору в столовую, прислушиваясь и вглядываясь в темноту, и вскоре оказался перед дверью, отделявшей его от кабинета Капелла и последнего уцелевшего блокнота.

Да, конечно, она заперта… Но человеку свойственно не доверять глазам. Мэтью подергал ручку. Нет, все-таки заперта.

И что теперь?

Вся надежда на грубую силу. Мэтью изо всех сил ударил в дверь ногой. Потом еще раз и еще — бесполезно. Видно, колониальные дубы не менее крепки, чем их английские сородичи… Дверь упорно не желала сдаваться, а от жуткого грохота, наверное, вертелись в гробу безглазые трупы на кладбище Капелла…

Мэтью в отчаянии осмотрелся по сторонам. На столах стояли высокие медные подсвечники, лившие яркий свет на столовое серебро, — с виду прочные и увесистые. Он взял один в руки и чуть не уронил. Вот на что способен лунный лучик, не без злорадства подумал Мэтью. Может, я и не сэр Ланселот, но кое-что могу. Отбежав в противоположной конец столовой, он ухватил подсвечник на манер турнирного копья и помчался в атаку. Ну все, теперь либо дверь вылетит, либо грудная клетка проломится — одно из двух.

Импровизированное копье вонзилось в дверь, и Мэтью на миг показалось, что основание проламывает ему грудину — даже ребра затрещали. Или все-таки дверь?

Да. Дверь распахнулась, с грохотом врезалась в стену и беспомощно повисла на одной петле. Мэтью мысленно ей посочувствовал: похожим образом он ощущал себя после того, как его, опоенного каким-то зельем, всю ночь объезжала леди Леклер. Она, кстати, сейчас почивает наверху, спящая не-красавица.

Кто-то захлопал в ладоши.

Мэтью охнул и развернулся, все еще сжимая в руках подсвечник.

— Чудесный пример того, как можно уничтожить превосходную, весьма крепкую дверь, — сказал Саймон Капелл; рядом и чуть позади него стоял граф Дальгрен, лицо его было лишено каких-либо чувств, но в зеленых глазах горел огонь. — А что вы, вообще-то, делаете?

Мэтью не смог пошевелить языком.

— Ах да! — воскликнул Капелл с жестокой ухмылкой. — Понял! Задумали вернуть блокнот, верно? Разумеется. Без блокнота у вас ведь ничего на меня нет. Даже мистер Нэк это понимал. — Глаза-топазы за стеклами очков глянули влево-вправо. — А ваша подружка где?

— Убежала, — ответил Мэтью. — Через ворота.

Губы Капелла едва заметно дернулись.

— Через ворота? — Он тут же взял себя в руки, как поступил бы на его месте каждый честолюбивый сын лудильщика. — Что ж, до города путь неблизкий, верно? И до ближайшей фермы тоже. Девицу мы найдем. — Он окинул взглядом Мэтью: от грязных сапог до всклокоченных, пропитанных кровью волос. — Может, вас действительно надо отправить в деревню, Мэтью. Профессору определенно пригодится такой искусный мастер побегов. Даже веревки сумели срезать! Браво! Но мальчики на улице уже заждались, а их ножи изголодались по крови, поэтому расскажите скорей, как вы сумели отпугнуть моих птиц, и продолжим…

Тут его речь была прервана более чем безотлагательными криками и воплями с улицы. Даже Мэтью понимал, что мальчики, которым не терпится пролить чью-нибудь кровь, так не кричат. В голосах явственно слышалась паника: они звучали все выше и выше, подобно ястребам, взмывающим в небо прочь от ненавистной земли.

— Что такое? — спросил Капелл графа Дальгрена, но в ответ услышал не слова, а пистолетный выстрел.

— Сэр! Сэр! — На пороге возник Лоуренс Эванс. — Кто-то проник в имение! — Голос его был тонок, пронзителен и полон страха. — Там всадники!

Капелл содрогнулся и в мгновение ока побледнел, словно лицо его сковало льдом.

— Мистер Капелл! — провизжал Эванс, и тут с улицы через открытую дверь прилетел цокот копыт, встревоженные крики и второй пистолетный выстрел, от которого хозяин дома весь затрясся на месте, словно крошечный его мирок внезапно разрушила одна из комет Инкриза Мэзера.

Капелл развернулся, точно природная стихия, и, схватив Дальгрена за бежевый сюртук, отшвырнул его с дороги. Однако в последний миг он взглянул на Мэтью и оскалился, в уголках губ его поблескивала слюна: да, под маской джентльмена всегда таился бешеный пес. Он скомандовал Дальгрену:

— Изрубить его на куски.

И с этими словами выбежал вон из столовой, а Дальгрен быстро, точно ртуть, перетек к камину и схватил со стены одну из шпаг.

Мэтью покосился на двери, что вели на террасу и в сад. Они были закрыты тяжелыми портьерами винного цвета. Если он провозится с этими портьерами дольше двух секунд, граф проткнет его шпагой прямо в столовой, а если успеет выбраться в сад, то умрет среди цветов.

Дальгрен наступал. Звуки сражения с улицы не производили на него ровно никакого впечатления: приказ получен — надо исполнять.

Мэтью понял, что мешкать нельзя. Он сделал выпад, метя подсвечником в грудь Дальгрена. Граф легко и непринужденно шагнул в сторону, схватил «копье» одной рукой и без труда выдрал его из рук противника, а другой рукой попытался вспороть ему живот.

Мэтью попятился. Дальгрен, с презрительной прусской гримасой отбросив подсвечник, последовал за ним. Мэтью вдруг обнаружил себя по другую сторону камина, где на стене тоже висели шпаги. Рука его машинально выбрала и сорвала со стены оружие, хотя разум подсказывал, что это глупо. Дальгрен тотчас принял боевую стойку: сделал корпус тонким, отвел свободную руку назад, как руль, слегка согнул и расставил ноги. Пальцы его плотно сомкнулись на рукояти — и большой, конечно, тоже лег на место. «А ведь всему этому меня пытался научить Грейтхаус», — мрачно подумал Мэтью.

Он знал, что шансы пережить следующую минуту у него мизерные — как у плевка на раскаленной сковородке, — а уж думать о нападении и вовсе нечего. Как только Дальгрен сообразит, что перед ним не достойный соперник, а лунный лучик, — все, можно заказывать надгробие и эпитафию.

Однако кто-то ведь проник в имение. Всадники, сказал Эванс. Сколько? Грянуло два выстрела, и началось светопреставление. Если это подмога, надо продержаться совсем чуть-чуть, не то спасать им будет некого.

Единственный выход — блефовать. Мэтью повторил позу Дальгрена. Куда смотрит этот гад? На его шпагу? Нет, в глаза. Ищет в них страх? Мэтью тоже уставился в глаза графу и увидел, как в них вспыхнула искра интереса. Обливаясь по́том, Мэтью ждал следующего удара и при этом осторожно сдвигался влево.

Дальгрен сделал выпад. Нет, финт. Мэтью сообразил слишком поздно: хотел парировать удар и потерял равновесие. Клинок с шипением бросился ему в лицо, точно гадюка. Мэтью отдернул голову и неловко попятился. Граф продолжал наступать, на лице его застыл зловещий оскал черепа.

Мэтью в панике метнул шпагу, будто копье, — конечно, это действие выдало в нем неопытного новичка. Дальгрен без труда отразил атаку. Шпага с грохотом упала на заставленный серебром стол. Мэтью тут же прыгнул в сторону и схватил со стены еще одну шпагу. К этому моменту Дальгрен почти добрался до него и хотел острием клинка проколоть ему горло. Мэтью растопырил и сильно согнул ноги в коленях — плевать на правила! — и кое-как отбил клинок. Рука Дальгрена со сверхъестественной скоростью вернулась, а острие шпаги — стальное продолжение руки — на сей раз устремилось Мэтью в грудь. Он неуклюже отпрянул: клинок пропорол ткань на правом предплечье и обагрился кровью. Боли Мэтью уже не чувствовал. Стиснув зубы, с гримасой ужаса на лице он сделал выпад, метя Дальгрену в лицо; в следующий миг его клинок разлетелся пополам, и та же участь едва не постигла запястье.

Мэтью схватил со стены третью шпагу и едва не остался без носа, когда поворачивался к графу. Еле успев поднырнуть вниз, Мэтью отшагнул в сторону, чтобы выкроить себе немного места для маневров.

Дальгрен неотступно шел следом.

Мэтью весь напрягся, нервы сдавали. Дальгрен сделал ложный выпад вправо, но Мэтью просто не успел на него отреагировать. Затем граф чуть сильнее согнул ноги в коленях — ага, новую атаку задумал! Мэтью попятился и врезался в стол.

Шпага Дальгрена медленно ходила туда-сюда, гипнотизируя противника.

Мэтью улучил миг и покосился на стол. Дальгрен тотчас прыгнул вперед, но Мэтью успел увидеть и схватить со стола серебряное блюдце с перцем. Не теряя времени, он метнул его содержимое в глаза графу.

Дальгрен вскрикнул и прикрыл лицо рукой, ударив шпагой наотмашь. Клинок просвистел высоко над правым плечом Мэтью, и тот вдруг ясно увидел перед собой шахматную доску: следующий его ход должен быть атакующим. Он быстро прикинул дистанцию и сделал выпад. Острие шпаги пропороло ткань и вошло в грудь Дальгрена справа. По ощущениям это было совсем не то же, что проткнуть тюк соломы, — скорее, как вонзить нож в говяжью тушу. Дальгрен отшатнулся, соскочил со шпаги и продолжал пятиться, одной рукой нанося молниеносные удары влево, вправо и по центру, а другой — вытирая глаза.

Мэтью бросился в атаку. Он замахнулся изо всех сил и хотел ударить Дальгрена по голове. Раздался громкий лязг: шпаги встретились, и вновь половина сломанного клинка отлетела в другой конец комнаты. Дальгрен часто моргал, но его налитые кровью глаза уже были очищены от перца. Он попытался нанести рубящий удар и снова припер Мэтью, вооруженного лишь восьмидюймовым обломком шпаги, к обеденному столу.

Перец попал в нос Дальгрену, и тот чихнул. Его грудь содрогнулась. Он сплюнул на пол алую кровь и опять принял боевую стойку.

Мэтью выбросил сломанную шпагу, схватил со стола блюдо с куриными костями и швырнул его в Дальгрена. Оно пролетело над головой графа и врезалось в кирпичную кладку камина. Второе блюдо угодило в плечо. Мэтью потянулся к столу в третий раз и взял нож, перемазанный куриным жиром.

Дальгрен подскочил к стене и снял с нее вторую шпагу.

Мэтью рассеянно уставился на свой ножичек для разделки курицы. Разжал пальцы, уронил нелепое оружие и нашел среди объедков свою первую шпагу — ту, что Дальгрен выбил у него из рук в самом начале поединка.

Пруссак наступал, описывая остриями двух клинков маленькие круги в воздухе. С улицы донесся третий выстрел, а после зашумели уже в коридоре: оттуда летели звуки ударов и пронзительные крики боли.

Дальгрен грозно наступал: лицо было совершенно невозмутимо, из уголка рта капала кровь.

Первая шпага пошла наверх, а вторая вниз. Первую Мэтью сумел отразить, не потеряв собственного оружия, но второй клинок метил ему в пах, и уйти от удара можно было лишь одним способом — отрастив крылья. Он резко дернул тазом вбок и почти с благодарностью ощутил, как шпага рассекла левое бедро. Боль едва его не парализовала, хотя Мэтью думал, что уже не чувствует никакой боли. Он охнул, лоб его покрылся испариной, и он ткнул шпагой в лицо пруссака. Дальгрен успел отдернуть голову, но прежнее ранение не прошло для него даром: острие клинка рассекло правое ухо, граф со свистом втянул воздух и попятился. Шпага Мэтью ушла от рассеченного уха, а клинок Дальгрена — от его раненого бедра.

Тут граф принялся кружить, изыскивая новые возможности для атаки. Стоя спиной к открытой двери в кабинет Капелла, он делал финты и наблюдал за реакцией противника. Левая штанина Мэтью пропитывалась кровью, и, пятясь назад, он подумал, что силы очень скоро его покинут.

Дальгрен, скрестив клинки, сделал короткий ложный выпад, но тут кто-то с черным распухшим лицом вывалился из двери кабинета и схватил его за плечи, жалобно моля о помощи.

Пока пруссак отбивался от спятившей мисс Леклер, Мэтью воспользовался этим шансом, сделал корпус тонким, как учил Грейтхаус, и совершил выпад — насколько позволяло рассеченное бедро, по ощущениям превратившееся в дыню. Граф сумел отразить его клинок, хотя в этот момент пытался скинуть с себя бешеную бабу. Шпаги схлестнулись и зазвенели, а мисс Леклер завизжала, как кошка, которой подожгли хвост. Мэтью наносил удары сверху и снизу, но всюду натыкался на клинки. Впрочем, Дальгрен не мог ни переменить позу, ни перейти в атаку — мешал груз. Наконец он отбросил одну шпагу, развернулся и схватил орущую Чарити Леклер за шкирку. Изрыгая прусские проклятия, он проткнул ее насквозь и тут же скинул с клинка равнодушным пинком, успев при этом парировать новую атаку. Мисс Леклер упала на Мэтью, тот замахнулся шпагой на графа — и сразу оружие его полетело прочь, а леди, зажимая живот, сперва рухнула на колени, а затем впечаталась в пол остатками былой красоты.

Лицо Дальгрена исказила страшная гримаса, сюртук на груди пропитался кровью. Мечтая прикончить врага, он потерял хладнокровие искусного фехтовальщика и набросился на Мэтью с яростью дикого зверя. Шпага устремилась Мэтью в ребра. Он увернулся от коварного острия, схватил Дальгрена за руку со шпагой и ударил его кулаком в зубы. Изо рта графа брызнула кровь. Противники сцепились врукопашную. Мэтью видел только зеленые глаза, горящие алым огнем. Он еще раз дал графу в зубы, рассек ему верхнюю губу и тут же сам получил сокрушительный удар рукоятью шпаги в висок.

В этой лихорадочной драке, когда у Мэтью подгибались ноги, а сам он из последних сил держал руку противника, каким-то чудом он заметил, что другая рука графа поползла под жилет. Этим движением Дальгрен выдал свои намерения.

Прежде чем рука добралась до цели, Мэтью ударил Дальгрена апперкотом в подбородок. Получив в свою очередь удар рукоятью — красная дымка на мгновение полностью застила глаза, — он вдруг обнаружил, что летит через стол и падает с другой стороны, сметая на пол все столовые атрибуты истинного джентльмена, как то: серебряные блюда, подносы, супницы и приборы. И вот он уже лежит на животе, придавив телом собственные руки, в голове звенят колокола и ревут дикие звери… а Дальгрен, пошатываясь, обходит стол, истекая кровью и готовя шпагу к смертельному удару.

Мэтью встал.

Кинул в Дальгрена стул — тот пинком отбросил его в сторону. Тогда Мэтью, даже не глядя на шпагу, бросился на противника. Острие клинка проткнуло сюртук, но плоть не задело. Мэтью схватил графа за рабочую руку, и они вновь сцепились лицом к лицу: он колошматил Дальгрена по голове, тот одной рукой пытался ударить его рукоятью в висок, а другой царапал ему лицо. Они отскочили от стола и завертелись на месте, точно волчки.

Пока Мэтью сражался за свою жизнь, в голове у него крутилась одна мысль.

Слова Хадсона Грейтхауса: «Однажды ты встретишься лицом к лицу с негодяем, которого хлебом не корми, дай вспороть тебе брюхо. Ты его узнаешь, поверь мне. Когда придет время».

Мэтью в самом деле его узнал.

Он опять увидел, как рука Дальгрена поползла под жилет. Мэтью хотел схватить его за запястье, но очередной удар рукоятью в висок едва не вышиб ему мозги. Где рука Дальгрена?! В груди вспыхнула паника. Где?..

Вдруг рука появилась. Рука о шести пальцах, один из которых был стальной и невероятно острый.

Мощно охнув и вложив в удар всю свою дьявольскую силу, граф вогнал кинжал прямо в живот Мэтью.

Раздался громкий лязг.

Дальгрен вскрикнул, как женщина, и отшатнулся. Кинжал вывалился из сломанной, безвольно повисшей кисти. Шпага тоже с грохотом полетела на пол. Граф вытаращил глаза от ужаса, а в следующий миг они распахнулись еще шире: Мэтью достал из-под собственного жилета небольшой — размером с раскрытую ладонь — фруктовый поднос, прикрывавший брюхо от того самого кинжала, о котором его предупреждал умудренный опытом Хадсон Грейтхаус.

А все-таки в одном Дальгрену надо отдать должное, подумал Мэтью. Большой палец он не оттопыривает.

Граф помотал головой, и его мокрые светлые волосы встали торчком, будто рога. Мэтью воспользовался этим шансом и с размаху впечатал поднос ему в лицо. Когда Дальгрен попятился и ошалело крутнулся на месте, прижимая к груди сломанное запястье, Мэтью ударил его еще раз. И еще. Пруссак упал на бордовые портьеры, висевшие на дверях в сад, но не дал себе свалиться на пол, — видимо, гренадеру падать не положено. Мэтью отшвырнул фруктовый поднос в груду посуды на полу, сорвал портьеры с карниза и накинул их на голову противнику. Затем, морщась от боли, но двигаясь решительно и неумолимо, он схватил стул и от всей души нанес графу Антону Маннергейму Дальгрену последний удар. Фехтовальщик вышиб двери, пролетел через террасу и рухнул в пруд с золотыми рыбками, где начал отплевываться и вяло копошиться под набравшими воды портьерами.

Мэтью упал на колени.

Едва ли прошло много времени, прежде чем он снова смог двигаться, потому что с улицы по-прежнему летели редкие вскрики и проклятия. Мэтью подполз к Чарити Леклер и по стонам понял, что та еще жива. Пожалуй, если ей хватит времени задуматься о жизни, она точно пересмотрит свои взгляды на то, ради чего пришла в этот мир.

Мэтью поднялся и, шатаясь, побрел по коридору.

В дверях лежал Лоуренс Эванс с огромным черным синяком на лбу и разбитым в лепешку носом. На полу у его правой руки валялся нож. Недалеко от него сидел, зажимая ладонью кровавый круг на левом плече, Диппен Нэк. Нос его был закрыт белой повязкой, а под обоими глазами красовались синяки — дело рук Мэтью. Черная дубинка, потрудившись на славу, отдыхала рядом.

Мэтью даже решил, что его слишком долго били по голове, и теперь у него галлюцинации. Он поморгал и убедился, что не бредит.

Нэк зарычал:

— На что пялишься, мать твою?

Мэтью перешагнул через тело Эванса и вышел на солнце.

Сражение, гремевшее еще несколько минут назад перед домом, закончилось, но в воздухе еще висела пыль, поднятая копытами и сапогами. Сразу было ясно, кто одержал победу, а кто потерпел поражение. Мальчики — те, кто не валялся на земле, корчась от боли и зажимая раны, — стояли с поднятыми руками, а вокруг них, вооруженные тесаками, дубинами и шпагами, стояли те самые констебли, которые, по убеждению Мэтью, из рук вон плохо справлялись со своими обязанностями. Он насчитал восемь человек. А, нет, еще двое шли по дороге, погоняя топорами и мушкетами пятерых мальчишек. Неподалеку гуляли около дюжины лошадей: одни — нервно прыгали, другие — мирно щипали травку вместе с овцами, безразличные к людским войнам.

Сквозь пелену пыли Мэтью разглядел миниатюрного человечка в канареечно-желтом сюртуке и треуголке. Уронив руку с пистолетом, он молча замер над распластанным телом.

Когда Мэтью подошел, Гарднер Лиллехорн поднял на него затравленный взгляд. В ярком солнечном свете кожа его казалась мертвенно-бледной, а крашеные волосы, стянутые сзади желтой лентой, были скорее синими, чем черными. Он вновь опустил глаза на тело и наконец произнес надтреснутым голосом:

— Пришлось застрелить… Он так на меня пер — ни за что не хотел останавливаться! Надеюсь… он жив?

Мэтью привстал на одно колено рядом с телом. Пуля вошла Джерроду Эдгару почти в самое сердце. Глаза юноши были открыты, но огонь жизни в них потух. Правая рука его по-прежнему стискивала большой нож.

Мэтью встал, морщась от резкой боли в раненом бедре:

— Умер.

— Да, я так и думал… Просто я не… — Лиллехорн умолк на несколько секунд, потом попытался снова: — Я не хотел никого убивать.

— Капелл! — воскликнул Мэтью. Голова у него шла кругом от потери крови и странного чувства: ему было искренне жаль главного констебля. — Что случилось с Капеллом? — Он отер рукой лоб. — И что вы тут делаете?

— Кирби мне все рассказал, — ответил Лиллехорн. — Я собрал констеблей и поехал сюда. Господи, Мэтью! — Он тяжело заморгал, оглядываясь на мальчишек — им велели сесть, скрестив под собой ноги, и убрать руки за головы. — Они ведь еще дети!

Когда-то были детьми, да, подумал Мэтью, но вслух ничего не сказал. Только это было очень давно. Невзгоды, жестокость и лишения преподали им главные уроки жизни, а Осли и Капелл закрепили и отточили полезные навыки, которым профессор Фелл тут же нашел применение. Как сказал Джеррод Эдгар: «Там я был никто, пустое место».

— А где Кирби? — спросил Мэтью. В ответ главный констебль лишь вяло махнул на дорогу к винодельне.

Мэтью зашагал в указанном направлении.

Вскоре он наткнулся на тело Саймона Капелла, лежавшего лицом и брюхом в дорожную пыль. Видимо, он бежал к конюшне за лошадью, когда его остановили, подумал Мэтью. А Лоуренс Эванс спешил в кабинет за последним блокнотом Осли и прочими важными бумагами, когда его остановил Диппен Нэк. На левом виске Капелла разливался черный синяк около трех дюймов в диаметре, а лицо было изуродовано — то ли кулаками, то ли, что вероятнее, сапогами. Зрелище отвратительное… Мэтью едва не вывернуло наизнанку от того, во что может превратиться человеческое лицо. Однако на земле под телом Капелла не было лужи крови, а губы его едва заметно шевелились, — стало быть, душа не спешила покинуть земную юдоль.

— Я хотел его убить, — сказал Кирби, сидевший на обочине дороги, в тени дерева. Рядом паслась черная лошадь с белой мордой. Кирби подтянул колени к подбородку и держал в руке дубинку. — Нож я отдал Лиллехорну перед выездом из города. В конце концов, оружие я мог отобрать у любого из здешних мальчиков. И запросто перерезать ему горло.

Мэтью подошел поближе, чтобы не смотреть, как жирные зеленые мухи ползают по кровавому месиву.

— Поллард мне его подробно описал, — продолжал Кирби. — Поэтому я знал, кого искать. Видишь ли… когда ты вышел из конторы, я последовал за тобой, решил сдаться Лиллехорну. А потом увидел, как Поллард и его помощничек тебя повязали, отобрали блокнот… Тут меня осенило. Я вернулся за ним в контору, и мы побеседовали по душам. — Кирби смежил веки и прислонился головой к стволу дерева. Пот блестел на его лбу и щеках.

— Где он сейчас?

— Дражайший Джоплин? Мой любимый собутыльник? Ну… перед нашей беседой он случайно слетел с лестницы… а потом, после разговора, упал на каминные щипцы и сломал колени. — Кирби открыл глаза и посмотрел на Капелла. — Я хотел добраться до него первым, чтобы прикончить своими руками… Забить до смерти, если придется. Но почему-то не смог. — Он задумчиво нахмурился. — Что меня остановило, Мэтью? Что?

Мэтью тоже задумался.

— Вы поняли, что теперь глаза Фемиды открыты и она ясно увидит все злодеяния Саймона Капелла. А убив его, вы погубите еще одну часть своей души.

— Да, — кивнул сын миссис Суонскотт. — Вероятно, вы правы.

Мэтью опустился на землю в тени дерева. Перед глазами все плыло, невыносимо клонило в сон. Но как же Берри? Все ли у нее хорошо? Он не знал. Оставалось лишь верить в лучшее. А мальчики? Всех ли поймали? Что с «учителями»? Где будут держать задержанных до судебного слушания, найдется ли всем место? Ближайшие недели станут для Лиллехорна самым страшным сном… конечно, после кошмаров о мальчике, которого он пристрелил — и который, вероятно, даже рад был умереть.

Что за странное место — этот мир, созданный людьми. И новый мир, пожалуй, еще более странен, чем прежний.

Кругом по-летнему светило солнце, пели птицы, порхали желтые бабочки и жужжали зеленые мухи.

Мэтью прилег на траву, закрыл глаза и позволил себе немного отдохнуть.

Врачи ждали.

Один стоял спокойно, второй взволнованно попыхивал трубкой. Кто мог знать, к чему все приведет? Но попытаться стоило, тут оба доктора были единодушны.

Золотистый полуденный свет лился в открытое окно. Сидевшая в фиолетовом кресле с высокой спинкой Королева Бедлама — миниатюрная, сухая старушка в розовом халате, — как обычно, сидела у окна и в бесстрастном молчании глядела на сад.

В комнату вошел Мэтью Корбетт.

Он проделал долгий путь из Нью-Йорка и был одет соответствующе: светло-коричневые бриджи, белая сорочка, новые чулки. Темно-коричневые сапоги для верховой езды тоже были новые, изготовленные на заказ сапожником Булливером Мартином. Все-таки хорошо иметь высокооплачиваемую работу в Нью-Йорке! Увы, десять шиллингов от Эстер Деверик он так и не получил: хоть деяниям Масочника и Указу о чистых улицах был положен конец, Мэтью не сумел выполнить второе условие сделки — вдова узнала о его открытиях отнюдь не первой. Что ж, не беда. Лучше быть живым, чем с десятью шиллингами в кармане лечь в могилу.

К несчастью для миссис Деверик, статья о разоблачении Масочника появилась в «Уховертке» слишком быстро: вдова не успела собрать вещи и отбыть в Англию. А жители Голден-Хилла, хоть и уважали деньги, не могли одобрить преступный сговор, избавивший ее супруга от конкурента. Да к тому же об этом позоре напечатали в газете, и теперь о нем слышали все без исключения — и знать, и простолюдины. Вот так вышло, что в следующем номере «Уховертки» появилось открытое письмо под заголовком «Прощайте, миссис Деверик!»:

Послание, быть может, вышло жестковатым: автор совершенно не учитывал тот факт, что миссис Деверик ничего не знала о темных делах мужа. Однако именно усилиями вдовы преподобного Уэйда едва не выгнали из церкви Троицы; а без ее свирепых, макиавеллиевских ветров корабль этот так и не покинул гавань.

С многострадальным Робертом Девериком вышла совсем другая история.

Мэтью приблизился к миссис Суонскотт. Он до сих пор немного приволакивал левую ногу, хотя инфекция, проникшая в рану, была успешно излечена, отек спал, и доктор Вандерброкен (решивший, что уход от дел, игра на скрипке и прочие бессмысленные игры, которыми люди обыкновенно развлекаются на старости лет, не соответствуют его пылкой натуре) заявил, что здоровью Мэтью более ничто не угрожает, и отвесил ему крепкий подзатыльник, когда тот заикнулся об ампутации. Что касается остальных ран, то о них и говорить не стоит — разве упомянуть большой пластырь, прикрывавший глубокий порез под левым глазом, и два маленьких на обеих щеках, а также бесчисленные царапины, ссадины, синяки и крепкий дух окопника и чеснока, исходивший от повязки на лбу. «На мне, наверное, и места живого не осталось — ни одного боевого шрама больше не поместится», — заметил Мэтью. Эти слова вызвали у запальчивого, но более чем компетентного лекаря очередной приступ гнева. «А вам мало? — спросил он, сердито зыркнув на пациента поверх очков. — Если не перестанете болтать про шрамы, молодой человек, и не будете обрабатывать раны прописанной мною мазью, новые шрамы я вам устрою — такую трепку задам, что мало не покажется!»

Если говорить о боли, то сильнее всего болела не правая рука — там шпага, к счастью, оставила лишь неглубокую царапину, — а левое плечо, тоже заклеенное повязкой с окопниково-чесночной мазью, которое ястреб прямо сквозь сюртук разодрал когтями, наглядно продемонстрировав, как от кардинала может в мгновение ока остаться лишь ворох красных перьев. Впрочем, эта рана тоже заживала, но ее доктор Вандерброкен проверял чаще остальных, поскольку там плоть была разорвана до кости и от адской боли Мэтью иногда с криками просыпался среди ночи. Ту же руку ему три года назад пытался оторвать медведь по прозвищу Одноглаз, едва не оставив его без левого борта.

В остальном самочувствие у него было отменное.

Стоя теперь рядом с миссис Суонскотт, бесстрастно глядевшей в сад, он испугался, как бы эта мешанина пластырей, царапин и синяков, называемая «лицом», не напугала ее до полной потери дара речи. Он покосился на врачей. Рамсенделл кивнул, а Хальцен лишь посмотрел с тревогой и выдохнул облако дыма.

Мэтью тихо произнес:

— Миссис Суонскотт.

Королева Бедлама моргнула, но не отвела взгляда от цветов и бабочек. Мэтью знал: это самое дорогое, что у нее есть.

— Госпожа Эмили Суонскотт, — повторил он, — вы меня слышите?

Она слышала, это не подлежало сомнению. Разве не изменился едва заметно цвет ее лица? Разве не появился на нем легкий румянец, не порозовели уши?

— Эмили? — обратился к ней Мэтью, положив руку ей на плечо.

Вдруг она повернула к нему голову. Глаза ее увлажнились, но по-прежнему смотрели рассеянно. Губы разошлись, однако с них не сорвалось ни звука. Она закрыла рот, сделала глубокий вдох, и Мэтью вдруг осознал, что в этот миг голос ее разума говорит: все, задам этот вопрос в последний раз и уйду навсегда.

Единственная слеза скатилась по ее правой щеке.

Лицо по-прежнему было бесстрастным. Царственным. Губы разомкнулись — видно было, что для этого потребовалось нечеловеческое усилие воли.

— Молодой человек, — проговорила она надсадным шепотом, — прибыл ли «Ответ короля»?

Мэтью ответил:

— Да, мадам. Прибыл.

По этому сигналу в комнату матери вошел Тревор Кирби.

Он снова был хорош собой. Серый сюртук в тонкую черную полоску, серый жилет — это платье успешного адвоката вместе с черными, начищенными до блеска туфлями досталось ему в подарок от бюро «Герральд». Хадсон Грейтхаус закатил истерику по этому поводу, но Мэтью уперся рогом — а когда Мэтью упирался рогом, даже стрелки на серебряных часах, снятых с побитого тела Саймона Капелла, останавливали свой бег. Часам, кстати, тоже досталось, но… Они по-прежнему ходили.

После того как Тревор принял ванну, побрился, постригся, несколько дней хорошо ел и относительно хорошо спал, лихорадочный огонь в его глазах поугас, а острые черты осунувшегося лица немного сгладились и даже приобрели некоторую округлость. Никто никогда не разглядел бы в этом молодом человеке с решительной поступью, опрятными ногтями и копной черных волос, аккуратно причесанных на пробор, убийцу трех человек: он был похож на преступника не больше, чем Саймон Капелл — на ректора университета. Вдруг Тревор запнулся, и лицо его омрачила тень неуверенности. Он покосился на Мэтью… один лишь Мэтью мог разглядеть всю глубину стыда и душевных терзаний в его глазах.

Миссис Суонскотт охнула, увидев призрака. Ее спина на мгновение одеревенела, лишь пальцы стискивали и отпускали подлокотники кресла, стискивали и отпускали… Затем она решила покинуть свой трон и начала медленно подниматься на ноги. Из глаз хлынули слезы, прежде сдерживаемые плотиной разума, и она очень четко произнесла:

— Сын мой!

Рамсенделл и Хальцен одновременно кинулись к пациентке, чтобы в случае чего предотвратить падение, ибо все ее тело забила крупная дрожь. Однако ноги ее не подвели, она уверенно стояла — подобно иве, чей ствол гнется и гнется к земле, никогда не ломаясь.

Тревор без слов одолел разделяющее их расстояние — Мэтью навсегда запомнил этот путь, пускай близкий, но невыразимо трудный. Сын обнял мать, мать положила голову на плечо сыну и зарыдала. Тревор тоже рыдал, ничего не стыдясь и не боясь, и, если сейчас кто-нибудь осмелился бы сказать, что этих людей не связывают кровные узы, Мэтью без раздумий пришиб бы этого человека, будь он хоть в десять раз сильнее Хадсона Грейтхауса.

Ему пришлось отвернуться, подойти к окну и выглянуть в сад, что был единственной отдушиной и спасением этой леди. Королевы Бедлама не стало, царство ей небесное.

— Пойду, пожалуй, — сказал Рамсенделл, подходя к Мэтью, — заварю всем чаю.

Тревор помог матери сесть на стул рядом с кроватью и пододвинул себе второй стул. Он стиснул ее руки в своих ладонях и молча слушал, как она грезит наяву.

— Твой отец, — сказала она, — вышел прогуляться. Ненадолго, скоро вернется. — Глаза ее вновь наполнились слезами. — Он сам не свой от волнения, Тревор. Это из-за… из-за… — Рука вспорхнула ко лбу, точно бабочка. — Прости, я сегодня плохо соображаю, сынок. Извини меня.

— Все хорошо, — заверил ее Тревор бесконечно ласковым и терпеливым голосом. — Это ты меня прости. Я обещал приехать, но не успел. Простишь?

— Простить… тебя? — озадаченно переспросила миссис Суонскотт. — За что? Ты же здесь! Ох… так горло пересохло, даже говорить не могу.

— Чаю? — Рамсенделл протянул им обоим по чашке.

Миссис Суонскотт взглянула на врача и нахмурилась, пытаясь понять, кто это такой. Затем она окинула взглядом комнату, и даже Мэтью увидел, как в голове у нее складывается, разворачивается, подобно свитку, некая картинка. Или, скорее, разматывается длинная нить, уводящая в неизвестный темный коридор. Чтобы вернуться к понятному и знакомому, миссис Суонскотт просто посмотрела на Тревора и сделала глоток чаю.

— Твой отец… — повторила она, — скоро вернется. Вышел прогуляться. Столько тревог у него…

— Да, знаю, — кивнул Тревор.

— Погляди на себя! — На печальном лице старухи забрезжила улыбка. — Какой ты красавец! Скажи… как дела у Маргарет?

— У Маргарет все хорошо, — решил соврать он.

— Какой чудесный день! — Она вновь повернула голову к окну. — Мой сынок там лежит. Мой малыш. Ох…

Что-то страшное пришло ей на ум: она опустила голову и ссутулилась под невыносимым сокрушительным бременем. Какое-то время она молча сидела в этой позе, а остальные присутствующие терпеливо ждали.

— Ничего не делайте, — спокойным тоном произнес Рамсенделл.

Прошло секунд пятнадцать или двадцать. Потом миссис Суонскотт вдруг резко втянула воздух — словно забыла, как дышать, — подняла голову и улыбнулась сыну, обратив на него пустой, выжженный дотла взор:

— Твой отец вышел прогуляться. Скоро, очень скоро. Расскажешь ему про Маргарет. Ох! — Мэтью решил, что ее вновь потрясла некая мучительная мысль, но миссис Суонскотт положила руку на колено Тревора. — Совсем забыла. Как ты добрался? Благополучно? «Ответ короля» тебе понравился?

— Да, мама, очень.

— Я рада. Так… а зачем ты приехал… просто хотел навестить?.. Совсем я плоха, Тревор, ничего не помню. Такая старая стала, скоро в могилу лягу…

— Мама. — Он поставил ее чашку на столик и опять стиснул ее руки в ладонях. — Послушай меня.

— Слушаю.

Тревор помедлил, и она спросила:

— В чем дело?

— Я хотел кое-что сказать. Про себя, мама.

— Хорошо.

Он подался вперед:

— Я ненадолго приехал. У меня есть важные дела. Понимаешь?

— Дела? Нет, я в делах ничего не понимаю, всеми делами занимается твой отец. Он скоро… — Миссис Суонскотт опять вынесло на те же скалы. Она умолкла и несколько секунд смотрела перед собой, потом наконец пришла в себя. — Ты адвокат, — сказала она. — Отец тобой очень, очень гордится.

— А я горжусь нашей семьей, — ответил Тревор. — Вместе мы многого добились. Далеко пошли, верно?

— Далеко ушел? Нет, он скоро вернется.

Тревор вопросительно посмотрел на врачей, но те, как и Мэтью, были лишь молчаливыми свидетелями этой встречи. Сыну миссис Суонскотт предстояло самому найти путь домой.

— Отец, вероятно, задержится.

Она не ответила.

— Он… не вернется, — сказал Тревор и тут же добавил: — То есть не скоро вернется.

— Ну что ты, конечно он вернется. Обязательно.

— Мама… кое-что случилось… Беда. Несчастный случай, возможно. Я точно не знаю, но я должен тебе сообщить. Кажется, случилась беда.

Она поднесла палец к его губам.

— Ш-ш-ш, — сказала она. — Ты просто его не знаешь. Спроси кого угодно, Гордона спроси, он тебе скажет. Николас выходит на прогулку, когда… Когда его что-то гложет. Какие-то неприятности. Да, у него неприятности, поэтому он пошел прогуляться и подумать… — Она проглотила вставший в горле ком. — У него неприятности.

— Да, — сказал Тревор. — А какие, ты знаешь?

— Не знаю… он что-то говорил… про вино… — Миссис Суонскотт помотала головой, пытаясь выбросить из нее дурные воспоминания. — Николас в последнее время очень тревожится. К нам приходил его адвокат. Мистер Примм. Вроде бы… вроде бы он с нами ужинал, да, и сказал… — Она поморщилась, точно от удара, и далеко не сразу нашла в себе силы договорить. — Сказал, что нам нужно это доказать. Доказать. Очень важно доказать… — Она вдруг посмотрела на свои руки и растопырила пальцы. — Ох, ну надо же. Давно пора почистить кольца!

— Мама? Посмотри на меня. Пожалуйста.

Она опустила кисти рук, на которых не было ни одного кольца.

— Видишь вон того молодого человека? — Тревор показал на Мэтью.

— Да. — Миссис Суонскотт наклонилась поближе к сыну и прошептала: — К слову о несчастных случаях…

— Его зовут Мэтью Корбетт. Он мой друг, мама. У меня теперь будет очень много дел, просто невпроворот, и я не смогу навещать тебя так часто, как хотел бы. Возможно, мне вообще не удастся больше приехать. — Он заметил, как ее лицо подернулось рябью смятения. — Даже не знаю, сколько это продлится.

— Ты ведь очень успешный и занятой адвокат, — кивнула миссис Суонскотт. — Дело того стоит.

— Мэтью будет иногда тебя навещать, хорошо? Он может сидеть и слушать, что ты говоришь, или сам говорить, если тебе захочется его послушать. А еще он прекрасно читает вслух. — Тревор стиснул ее ладони. — Хочу, чтобы ты знала: когда с тобой Мэтью, я тоже рядом с тобой. Когда он тебе читает — думай, что это я читаю. Когда ты с ним говоришь — я все слышу. Понимаешь?

— Мне кажется, ты немного не в себе после долгого путешествия. — Миссис Суонскотт освободила одну руку и нежно прикоснулась к его щеке. — Но если тебе так спокойней, будь по-твоему. Мы с отцом ничего не имеем против общества твоих друзей, пусть иногда заходит. Останется ли он на ужин?

Мэтью услышал ее вопрос и ответил:

— Да, мадам, останусь.

— Он ведь не… приживала? — спросила она Тревора шепотом.

— Нет, он вполне респектабельный джентльмен.

— Хорошо. Впрочем, иначе и быть не могло, он ведь твой друг! — Миссис Суонскотт погладила его щеку, — должно быть, точно так она гладила своего маленького, смышленого и трудолюбивого мальчишку, в котором видела такие чудесные задатки.

— Уже поздно, да? — спросила она.

— Поздно для чего, мама?

— Для всего, милый. Видишь, какая я древняя старуха. А у тебя вся жизнь впереди, столько радости: Маргарет, дети. Никогда об этом не забывай, Тревор, кем ты можешь стать, какое тебя ждет будущее. Знаешь, твой отец во многом еще мальчишка — мне кажется, он никогда не повзрослеет. Просто удивительно, насколько вы с ним похожи. Как такое может быть?

— Не знаю, — последовал ответ. — Я лишь знаю, что любил… люблю отца и люблю тебя. Я всегда буду вас любить, в моем сердце вы на первом месте.

— О! — Она ласково потрепала его подбородок. — Так все сыновья говорят, покуда у них не родятся собственные дети.

Тревор на мгновение опустил голову. Мэтью понял, как ему удалось столько времени скрываться под маской Эндрю Кипперинга, а тому — под личиной Масочника: когда Тревор вновь поднял глаза, он улыбался беззаботно и радостно, словно душа его никогда не знала тревог. Он поцеловал мать в щеку, и та сказала:

— Очень уж я утомилась от этого, прилягу.

От чего именно — она не объяснила, но Тревор помог матери лечь в постель и накрыл ее одеялом. Она взяла его за руку и улыбнулась.

— Обещай, — сказала миссис Суонскотт.

— Что?

— Обещай… что перед уходом зайдешь на кухню и попросишь Присциллу налить тебе тарелочку куриного супа.

— О, значит, мне нельзя уйти, не съев Присциллиного супа, так?

— Боже упаси, — ответила миссис Суонскотт сонным голосом. — Когда я проснусь, все… все будет замечательно, да ведь?

— Да, мама. Лучше не придумаешь.

— Нельзя терять надежды… — едва слышно прошептала она, а потом вздохнула, отпустила руку Тревора и моментально уснула.

Рамсенделл и Хальцен подошли к кровати, но лишь затем, чтобы проверить ее дыхание и убедиться, что под кроватью есть ночная ваза. Рамсенделл потер затылок:

— Путь нам предстоит неблизкий, но теперь мы хотя бы знаем, в каком направлении двигаться.

Тревор вскочил:

— Она когда-нибудь поправится? Станет… прежней?

— Сложно сказать. Я не знаю. Начинать надо с малого, конечно. Сперва объясним ей, где она находится и кто мы такие. Затем потихоньку подберемся к смерти мистера Суонскотта, но только когда убедимся, что она сможет пережить такое известие. Словом, задача не из простых, нам всем придется потрудиться. И мистер Корбетт действительно поможет, если станет иногда ее навещать и проводить с ней какое-то время. Миссис Суонскотт будет ждать его визитов с нетерпением, как если бы ее навещали вы… Замечательно вы придумали.

Тревор кивнул, отвернулся от постели матери и обреченно посмотрел на дверь. Затем наконец произнес:

— Ладно. Я готов.

Поцеловав напоследок спящую мать, он вместе с Мэтью вышел за дверь.

На улице их ждала телега. Рядом с лошадью у коновязи стоял Гарднер Лиллехорн в кремовом сюртуке, алом жилете и кремовой треуголке с алым пером. Рядом щипал траву конь Мэтью Данте, а в телеге поджидали заключенного возчик и констебль по имени Урия Блаунт. Лиллехорн держал в руках кандалы и цепи. Они зловеще лязгнули, когда он шагнул навстречу Тревору Кирби.

— Можно попросить не заковывать мистера Кирби в кандалы? — сказал Мэтью, когда Тревор протянул руки главному констеблю.

Маленькие черные глазки вспыхнули.

— Это еще почему? Потому что у вас сердце кровью обливается?

— Нет. Просто в этом нет необходимости. Мистер Кирби не будет оказывать вам сопротивление. Давайте поверим ему на слово.

— Неужели? Почему же сюда он добирался в кандалах, сэр? Тогда вы не верили ему на слово?

— Сделайте мне одолжение, — спокойно проговорил Мэтью.

Лиллехорн хмыкнул и начал было надевать на Тревора кандалы, но потом шагнул назад, так их и не закрепив.

— Я уже сделал вам огромное одолжение, позволив нанести сей в высшей степени неофициальный визит. А теперь заключенный должен сесть в телегу. Мистер Блаунт, помогите ему, пожалуйста. И всю дорогу держите пистолет наготове.

— Да, сэр.

— Спасибо, Мэтью, — сказал Тревор, прежде чем сесть в телегу и под охраной отправиться в Нью-Йорк. — И спасибо, что согласились приехать со мной сюда. Позвольте задать последний вопрос: как вы считаете, здесь она в безопасности?

— Полагаю, да. Нет никакой выгоды в том, чтобы причинять ей вред — даже для острастки прочих членов шайки. Иными словами, да, ей ничего не грозит.

— Поехали, господа. — Лиллехорн забрался в седло. — Или предлагаете нагрянуть в ближайший трактир и дружно порыдать над кружечкой пива?

На обратном пути Мэтью подстегнул Данте и нагнал лошадь Лиллехорна. Дальше они двигались шагом.

— На самом деле, я вам очень признателен за оба одолжения. Правда.

— Избавьте меня от ваших благодарностей.

— Я лишь хотел сказать, что Тревору было очень важно…

— А что вы так носитесь с этим Тревором? Он ваш лучший друг? Забыли, что он убил трех человек, если не четырех, и покалечил пятого?

— Насколько я помню, он пришел к вам с повинной и спас мне жизнь. Лучшим другом я его не назову, а вот просто другом — определенно.

— Похоже, вам начисто отбили мозги в этом чертовом имении, — ядовито произнес Лиллехорн.

Мэтью придержал язык. Гарднер Лиллехорн вновь стал самим собой. Впрочем, оно и понятно: главному констеблю ой как нелегко было в последние дни. Тюрьма была переполнена, пришлось соорудить импровизированные камеры в покойницкой, и пенитенциарная система Нью-Йорка трещала по швам от такого количества преступников, которых не могла ни разместить, ни прокормить. В тюрьме царил полный бардак: мальчишки окатывали помоями всех, кто осмеливался подойти к решеткам, и мочились сквозь прутья. Особенно отличились двое, решившие, по всей видимости, бранью и мочой проторить себе путь на свободу: Бромфилд и Карвер. Они так торопились в город за Диппеном Нэком, что едва не врезались в Лиллехорна, констеблей и Кирби. Последний признал в Бромфилде головореза, сопровождавшего Полларда. После короткой погони охотников изловили: лошадь Бромфилда скинула наездника в заросли ежевики, а Карвер остановился сам, когда мимо его уха со свистом пролетела мушкетная пуля.

Добавьте ко всему этому веселью осложнения и загадки, возникшие после обнаружения бумаг в кабинете Капелла, — и вы поймете, почему Лиллехорн стал так вспыльчив. Прокуроров из Чарльз-Тауна, Филадельфии, Бостона и десятка других поселений надо было уведомить о колоссальном количестве подделанных завещаний и купчих, а также о преступных сговорах с целью поджога, вымогательства, похищения людей, кражи документов и даже фальшивомонетничества, которые либо уже были приведены в исполнение, либо только разрабатывались юными «выпускниками» криминального университета, отправленными в означенные города жить и ждать сигнала к действию. Стражи закона сходили с ума под лавиной дел: им предстояло остановить больше тридцати преступных планов по всему побережью Атлантического океана, не говоря уже о том, чтобы удержать в заключении более двадцати пяти уголовников, часть которых нуждалась в медицинской помощи. А двое — Капелл и Поллард — вообще были прикованы к постели и находились в больнице на Кинг-стрит. Иными словами, Мэтью понимал, что у Лиллехорна есть все основания быть не в духе, и не держал на него зла.

Однако он считал, что его работа — ловить преступников, а работа Лиллехорна — держать их за решеткой.

— Гарднер, — сказал Мэтью; их лошади по-прежнему бок о бок шли по дороге. — У меня есть кое-какие соображения насчет здания для констеблей, о котором я вам говорил на встрече с лордом Корнбери, помните? Если такую управу построят, ее можно совместить с новой тюрьмой — современной, рассчитанной на… скажем, двадцать камер. С собственной кухней, чтобы прямо на месте готовить еду для арестантов. И пусть там будет небольшое медицинское отделение, дабы не увозить раненых заключенных…

— Молчать! — рявкнул главный констебль. — Как вы меня назвали?

— Простите?

— Я спрашиваю, как вы меня сейчас назвали?!

Мэтью задумался.

— Гарднер. По имени.

— Нет уж, сэр. Вы можете называть меня только «главный констебль Лиллехорн» или «господин Лиллехорн» — и никак иначе! Не… как бишь вы там меня назвали. Да как вы смеете! Думаете, случившееся в том имении и моя… небольшая оплошность делают нас ровней? — Безупречная черная бородка Лиллехорна дернулась. — Я должностное лицо, мистер Корбетт. А вы — рядовой гражданин, простой секретаришка, если хотите знать мое мнение, — что бы вы там о себе ни думали. А ваше бюро в ближайшем будущем ждут позор и крах, попомните мои слова! Это мой город, Корбетт, слышите?! Он принадлежит мне и уж точно не вам и не этому болвану Грейтхаусу. Если вы задумали подорвать мой авторитет и втоптать меня в грязь перед лордом Корнбери, клянусь честью, вы заработали себе врага! Слышите? Врага! Вас ждет бой. Гарднер Лиллехорн никогда не уклонится от боя, никогда, — говорю вам это, глядя в глаза…

Мэтью решил не прерывать пламенную тираду главного констебля: все равно бесполезно. Следующие пять минут его точно можно было не слушать, и вместо этого Мэтью стал завороженно наблюдать за красным пером, подрагивающим на треуголке Лиллехорна, — эх, где же ястребы, когда они так нужны!..

Солнце вставало и садилось. Луна ходила по небу, меняя форму от ночи к ночи. Воды приливали к берегам, а потом отливали. Лето закончилось, настал сентябрь.

Мэтью взглянул на часы. Уже больше девяти часов вечера. Пора домой, а то завтра с утра нужно заняться отчетом по делу, а после обеда — два часа фехтовать с Хадсоном Грейтхаусом. Занятие не из приятных, однако Мэтью на своей шкуре узнал, какое огромное значение в их деле имеет такой опыт.

— Твой ход.

— Да-да, знаю. — Мэтью взял кружку и неспешно глотнул сидра — пускай Ефрем Аулз еще немного подождет.

Битва, разыгравшаяся на стоявшей перед ними шахматной доске, была классическим примером того, какие потери могут потерпеть войска, когда два равных по силе соперника отбрасывают приличия и принимаются рубить врагов направо и налево. У Мэтью, игравшего белыми, остались два коня, две ладьи и шесть пешек, готовых ринуться в бой и одержать победу в этой войне. Черная армия Ефрема состояла из слона, коня, двух ладей и шести пешек. Король его стоял на d7, а король Мэтью забился в угол на h1. Сам он не торопясь потягивал сидр, ибо ему совсем не нравилось, к чему все идет.

— Очевидный же ход, — буркнул Ефрем.

— Ну, как сказать, — усомнился Мэтью.

Ладья соперника на h8 в любом случае съела бы его пешку на h3 — защитить беднягу было некому. Что ж, ходить как-то надо. Мэтью передвинул ладью с a1 на e1 — и тут же его беззащитная пешка пала жертвой вражеской ладьи. Теперь пешек у него было пять.

Они сидели в «Рыси да галопе» при свете ламп. Мэтью принял приглашение Ефрема поужинать вместе и уже с удовольствием подкрепился запеченной рыбой, жареным картофелем со стручковой фасолью и парой кружек восхитительно терпкого сидра. В последнее время он старался не злоупотреблять алкоголем в трактирах, особенно вином из недавно открытых бочек, однако понимал, что это не дело — всю жизнь думать, будто следующий глоток чего бы то ни было может закончиться смертельным отравлением белладонной. Впрочем, вытряхнуть из головы эту мысль было непросто.

Он сделал ход второй ладьей, и Ефрем без промедления взял его белого коня на h2.

«Ах ты черт!» — подумал Мэтью. Видно, ему в самом деле пора домой. Они с Ефремом уже сыграли две партии. В первой победил Мэтью — совершив ложный выпад по центру и тут же атаковав справа, вторая закончилась патом, а эта, последняя, явно не сулила ему ничего хорошего. Ефрем играл все лучше и лучше. Но опять-таки и Мэтью все лучше орудовал шпагой. Какая будет досада, если он освоит фехтование и разучится играть в шахматы!

Нет, не сегодня, друг Ефрем! Мэтью взял вражескую ладью королем и начал потихоньку выбираться из западни, которую ему подстроили черный конь и оставшаяся ладья. Не сегодня!

Надо сказать, сосредоточиться на игре мешало сразу несколько неотступных мыслей.

На здоровье он, к счастью, не жаловался. Все пластыри и повязки были сняты, за исключением одной под левым глазом и второй на левом плече. От него по-прежнему разило окопником и чесноком, но к этому времени все уже знали, в чем дело, и привыкли.

А покоя ему не давали недавние убийства Джоплина Полларда и Саймона Капелла.

Две недели назад в больнице на Кинг-стрит были убиты два пациента. Капелл восстанавливался там после жестоких побоев, изрядно изменивших ему черты лица. В раны проникла инфекция, больного начало лихорадить, и он хранил полное молчание в ответ на все вопросы, задаваемые главным констеблем Лиллехорном. Такое же молчание хранил Джоплин Поллард с переломанными коленями. Всякий раз, когда доктор Вандерброкен или доктор Эдмондс пытались его осмотреть, от боли он вынужден был впиваться зубами в палку. Если он и выживет, считали врачи, до самой смерти на виселице его придется возить повсюду на тележке.

Поскольку Поллард и Капелл были единственными пациентами так называемой «палаты для заключенных», отделенной от остальных двумя дверями и множеством замков, и оба находились под действием одурманивающих медикаментов, чтобы хотя бы иногда спать, ушли они относительно тихо — и оттого смерть их казалась еще более зловещей. Утром тела обнаружил первый прибывший на работу сотрудник больницы, молодой уроженец Нью-Йорка, известный внимательным и добрым отношением к пациентам. Из отчетов Эштона Маккаггерса Мэтью узнал, что смерть обоих пациентов произошла между двумя и тремя часами утра, а орудием убийства в обоих случаях оказался длинный тонкий клинок, проникший в мозг через правую глазницу. Следов взлома практически не было — лишь пара едва заметных царапин на двери.

Вышеупомянутые обстоятельства особенно встревожили Мэтью. Ладно, пускай Капелл и Поллард избежали петли и унесли знания о профессоре Фелле к демонам… Пес с ними. Самое неприятное — среди задержанных в имении Капелла юношей не оказалось мистера Рипли.

Черный конь изготовился к нападению.

— Слишком просто, — сказал Мэтью, походив королем.

— Да, — ответил Ефрем, постучав себя по подбородку. Карие глаза его казались неестественно большими за круглыми стеклами очков. — Наверное.

Слышал Мэтью и иные зловещие голоса из темноты. Профессор Фелл явно умел добиваться от подчиненных верности: Лоуренс Эванс после задержания как язык проглотил. Просто сидел у себя в камере с благостным выражением лица и не издавал ни звука. Быть может, он сознавал, что отправится на тот свет задолго до оглашения приговора? Если так, он хорошо приготовился к предстоящему странствию.

Бромфилд и Карвер были просто грубой силой — они лишь исполняли приказы и ничего не знали. Впрочем, как и запуганные до полусмерти голландки-кухарки, искренне считавшие, что принимают участие в некоей экспериментальной учебной программе. Чарити Леклер, занимавшая койку в женском отделении больницы на Кинг-стрит, то шла на поправку, то снова плохела. Казалось бы, уж она-то из мести могла бы и выболтать пару секретов, но весь ее бессвязный лепет был о том, как Лоуренс Эванс забрал ее из лондонского борделя в 1696 году, отмыл и приодел, а затем, опоив каким-то зельем, принудил удовлетворять похотливых и жестоких — да, жестоких! — юных преступников, коих в имении было неимоверное количество — хватило бы на два Нью-Йорка и еще осталось бы. Все изуверства она описала в мельчайших подробностях. Мэтью обратил внимание, что Лиллехорн и Байнс слушали ее показания очень внимательно, а писарь сломал два пера. Увы, хоть мисс Леклер и оказалась дамой весьма крепкой (особенно учитывая, как основательно ее проткнули в последний раз), никакой пользы помимо дара возбуждать умы и чресла от нее не было.

Ефрем поднял над доской вторую ладью и со вздохом ее передвинул — как будто без всякого коварного умысла. Мэтью увидел, где его ладья окажется через два хода, и предусмотрительно убрал короля.

Так, опять ему приходится исключительно защищаться. Нехорошо это, учит Грейтхаус.

Были у Мэтью и другие тревоги. В ходе облавы в имении Капелла задержали двоих мужчин — одному за сорок, другому под шестьдесят, — явно работавших там учителями. Тот, что помоложе, сознался, что умеет шантажировать — «коров доить», как он это назвал, — и знает множество методов вымогательства. Мужчина постарше оказался финансистом, и единственным его преступлением был дар вести столь пространные речи об иностранных валютах, обменных курсах и состоянии международного рынка свиных потрохов и редких драгоценных камней, что допрашивающим захотелось заткнуть ему рот горячей кочергой. Оба признались, что не раз видели, как провинившихся юношей убивают и хоронят на кладбище, которое они готовы были показать Лиллехорну, однако история их найма оказалась до того сложной, что распутать сию паутину можно было лишь одним способом — нанеся визит в Лондон и погрузившись в его преступный мир, да и то не факт.

Беда же заключалась в том, что Мэтью видел в имении не двоих, а минимум четырех людей, которых принял за «учителей». Третьего мужчины и женщины с синим зонтиком и след простыл.

Ефрем допустил ошибку. Простую, но характерную. Мэтью съел его слона черным конем и увидел проблеск света в конце тоннеля.

Его соперник покачал головой:

— Ох, надо было ладьей идти!

«Ага, пытаешься сбить меня с толку, — решил Мэтью. — Вздумал натравить меня на ладью! Ну уж нет, не на того напал».

Еще одна загадка ела его разум поедом — исчезновение графа Антона Маннергейма Дальгрена.

В тот день Мэтью оставил Тревора Кирби под тенью дерева, вернулся в дом и прошел через разгромленную столовую на террасу — вооруженный шпагой и с твердым намерением вытащить Дальгрена из пруда с рыбками.

Портьеры по-прежнему плавали в пруду, а вот графа там не было.

Мэтью и еще четверо констеблей обыскали дом, пристройки и конюшни, но никого больше не нашли. Коварный гренадер как будто расправил кожистые крылья и улетел в родную Пруссию — настолько бесследно он исчез. Мэтью показалось в высшей степени удивительным — практически невозможным, — что человек с подобными травмами мог так быстро сбежать. На ум в очередной раз пришло слово «демон».

Ефрем хотел было походить ладьей, но замешкался:

— Знаешь, я ведь с тобой не просто поужинать хотел.

— Ага. Поужинать и в шахматы сыграть.

— Ну… не совсем. — Он сделал ход ладьей, которая теперь грозила белому коню. — Я хотел спросить… Как ты думаешь… — Он поерзал на стуле.

— Да не томи ты.

Ефрем откашлялся:

— Как думаешь, если я приглашу Берри Григсби на Бал Молодых Львов, который состоится в следующую пятницу, она со мной пойдет?

— Что?

— Берри Григсби, — повторил Ефрем. — Бал Молодых Львов. В следующую пятницу. Что думаешь?

Мэтью опешил.

— С каких это пор ты состоишь в клубе «Молодых львов»?

— С прошлого месяца. Как мне двадцать один стукнуло. Ох, не смотри так на меня, Мэтью! В «Молодых львах» вполне порядочные люди состоят, сыновья всяких ремесленников и…

— Я прекрасно знаю, кто там состоит.

— А какие они танцы устраивают! В следующий раз будут в «Док-хаусе» плясать.

— Прелестно! — Мэтью походил королем.

— Ты зачем так пошел? Совсем сдурел? — Черная ладья съела последнего белого коня.

— Я просто пытаюсь уложить в голове, что ты зачем-то вступил в клуб. Ведь ты сам был против клубов и без конца твердил, какая это пустая трата времени!

— Нет, Мэтью, — возразил Ефрем. — Это ты твердил, а не я. Ходи давай.

— Так, ладно, подожди. Ты хочешь позвать Берри? Зачем?

Ефрем засмеялся:

— Похоже, у тебя что-то с головой, Мэтью.

— Да вроде я проверял, все нормально.

— Слушай. — Ефрем выдвинул пешку. — Ты что, Берри не видел? Не говорил с ней? Она очень красивая девушка, и в ней столько… столько… ох, не знаю, какое слово тут подобрать, но мне это очень нравится. Она другая, Мэтью. Такая… волнующая! Да, лучше все равно не скажу.

— Волнующая, — повторил Мэтью, выдвигая собственную пешку.

— Вот-вот! Я однажды видел, как она сидит на набережной и рисует. Это было в то утро, когда я наступил на черную кошку и упал в колодец. Ага, смейся, смейся, друг называется. Она помогла мне вылезти, и я сидел… мы сидели и болтали, очень долго. Мне нравится, как она смеется, нравится ее запах…

— Когда ты успел ее понюхать?!

— Да брось, ты же понимаешь! Порой стоишь рядом с девушкой и учуешь ненароком запах ее волос, кожи… Берри пахнет очень приятно.

— Когда мы виделись в последний раз, пахло от нее не слишком хорошо.

— Прости?

— Забудь, это я так… — Мэтью попытался усилием воли сосредоточиться на игре и не сумел. Пешки, ладьи и короли окончательно смешались у него перед глазами.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнил Ефрем. — Как думаешь, согласится она со мной пойти или нет?

— Понятия не имею. Откуда мне знать?

— Да вы живете практически в одном доме! Едите за одним столом! Что с тобой такое?! — Он с грохотом обрушил ладью на доску. — Шах и мат.

— Не может быть! — возмутился Мэтью. Тут перед глазами у него прояснилось, и он наконец увидел смертельный треугольник: черная пешка, конь и ладья окружили его короля. — Ах ты черт!

— Думаю пригласить ее на бал и тут же подарить цветы. Как думаешь, ей понравится?

— Не знаю! Да мне плевать — хоть сорняки ей дари!

Мэтью окинул Ефрема внимательным взглядом. До него наконец дошло, зачем его друг разоделся в пух и прах: темно-синий сюртук, белая сорочка, жилет… Каштановые волосы с проседью на висках больше не походили на воронье гнездо, а были аккуратно зачесаны назад. Словом, теперь Ефрем вполне мог сойти за «молодого льва», которого ждет блестящее будущее именитого нью-йоркского портного.

Если Ефрем еще не влюбился по уши в Берри Григсби, то явно был к этому близок.

— Фух! — Мэтью залпом осушил свою кружку.

— Чего? Слушай, Мэтью, ты и впрямь не в себе. Я про цветы говорил. Какие, думаешь, ей нравятся?

— Цветы есть цветы, чего тут думать.

— Так-то оно так, но… может… она тебе рассказывала, какие любит. Розы, или гвоздики, или лилии… — Ефрем пожал плечами. — Я в растерянности. — Он быстро поправил очки на носу и наклонился к Мэтью. — Ты бы какие ей подарил?

— Ничего не понимаю в цветах.

— А ты подумай. Наверняка ей какие-то нравятся… Что бы ты подарил на моем месте?

Мэтью подумал. Что за нелепость! Откуда ему знать, что нравится Берри?!. Абсурд. Он провел рукой по лбу и поморщился, задев пару не до конца заживших царапин.

— Ну… не знаю… я бы ей подарил… полевые!

— Полевые цветы?

— Да. Сходи в поле и собери букет. Мне кажется, такие цветы ей понравятся больше, чем розы, гвоздики… и все в таком роде.

— Превосходная идея! — Ефрем радостно хлопнул рукой по столу. — Решено, подарю полевые! За них и платить ничего не надо. Так, хорошо, а какого цвета?

— Цвета?

— Ну да. Голубые, желтые, красные… Какой она любит цвет?

Мэтью пришло в голову, что это самый странный их разговор за все годы дружбы с Ефремом. Однако по сияющему взбудораженному лицу приятеля он понял, что Берри Григсби в самом деле произвела на него неизгладимое впечатление. Ну и бред! Сама мысль, что эти двое вместе пойдут на Бал Молодых Львов и будут там танцевать!.. А со временем, глядишь, и не только танцевать — при условии, что стрела Купидона попадет точно в цель.

— Ну, есть соображения? — не унимался Ефрем.

— Да, — поразмыслив, ответил Мэтью. Он глядел на шахматную доску и на фигуры, загнавшие в западню его короля, но видел лишь пятьдесят футов трухлявых досок на пирсе и залитые солнцем пастбища Брюкелена на другом берегу реки. — Ты когда-нибудь заглядывал в топку кузнечного горна?

— Заглядывал. Однажды у меня ячмень выскочил на правом глазу, а от ячменя хорошо помогает сухое тепло. Если долго смотреть в топку, прямо чувствуешь, как он… — Ефрем умолк. — А какое отношение топка имеет к полевому букету?

— Это ответ на твой вопрос про цвета. Сердце земли.

— Сердце… чего? — Ефрем нахмурил брови. — Мой тебе совет: полегче с сидром.

Вдруг на стол рядом с Мэтью легла узкая коричневая коробочка длиной дюймов десять, перевязанная белой лентой.

Он поднял испуганный взгляд на морщинистое лицо с грозным носом, глубоко посаженными смоляными ямами глаз и рассеченной шрамом левой бровью.

— Добрый вечер, мистер Грейтхаус, — сказал Ефрем. — Не хотите ли к нам присоединиться?

— Нет, спасибо, мистер Аулз. Я просто мимо проходил. Поскольку мне теперь хорошо известны твои излюбленные места обитания, Мэтью, я знал, что найду тебя за… — он презрительно глянул на шахматную доску, — вот за этим занятием. Хотел тебе кое-что вручить. — Он кивнул на коробочку.

Мэтью взял ее в руки и потряс. Внутри что-то загремело.

— Что это?

— Подарок от миссис Герральд. Она его купила перед самым отъездом и просила подождать со вручением, посмотреть сперва, как ты раскроешь тайну той леди — миссис Суонскотт то бишь. Ну а я решил заодно глянуть, как ты справишься со вторым делом.

Мэтью кивнул. Он понятия не имел, что в коробочке, а вот второе дело он только что благополучно раскрыл — загадку «Клуба старых дев» и пропавших кокосовых пирогов. Участницы клуба на совместные деньги приобрели знаменитый «орех фараона» — кокос, — и лучшая стряпуха клуба Грэнни Фаркасон испекла из него два пирога. Она положила их на подоконник остывать и занялась другими делами, а через минуту глядь — пирогов уж нет. Сперва обвинили соседку, большую (во всех смыслах) любительницу печенья. След из крошек и прочих подсказок привел Мэтью к странствующему трубадуру, временно поселившемуся в тени мельницы на Уиндмилл-стрит: оказалось, его дрессированная обезьянка научилась снимать цепь и разгуливать по городу, пока хозяин спит. Зверек уже слопал один из похищенных пирогов, а несъеденный кусок второго спрятал в трухлявом бревне. Трубадур тут же организовал для дев бесплатное выступление и флиртовал напропалую, чем вынудил нескольких давних участниц пересмотреть свои обязательства перед клубом. Словом, эта история с деньгами, обезьянкой и двумя кокосовыми пирогами закончилась как нельзя более благополучно.

Не бог весть какая загадка, но все интереснее дела, над которым работал сейчас Грейтхаус: зажиточный хозяин верфи попросил его проследить за супругой, заведшей себе молодого любовника. Впрочем, работа есть работа, Грейтхаус ни на что не жаловался и заверил Мэтью, что скоро слава об их бюро разойдется по городу, дел станет больше, а сами дела будут интереснее.

— Можно открыть? — спросил его Мэтью.

— Да, но, думаю, миссис Герральд хотела, чтобы ты это сделал в одиночестве.

— Понимаю, — ответил Мэтью. На самом деле он не понимал, а сказал так из вежливости.

— Опять за свое, — проворчал Грейтхаус. — Вежливый ты наш.

— Открою дома, так и быть.

— И выспись хорошенько. — Хадсон окинул взглядом зал «Рыси», чересчур благообразный для его взрывного нрава. — Хотя в этом склепе особо не разгуляешься. — Он пошел к выходу, потом остановился и вернулся к столу. — Да… Мэтью. Я не привык разбрасываться комплиментами, но должен сказать, что наше бюро гордится тем, как ты справился с делом миссис Суонскотт. Я по-прежнему считаю, что риски были слишком высоки, но — да, ты утер мне нос.

— Это в мои намерения не входило.

— Ну и славно. Еще хочу заметить, что я написал Кэтрин подробнейший отчет по делу Масочника и Саймона Капелла. Можешь не сомневаться, она безотлагательно обсудит оные злодеяния с представителями закона Англии и всей Европы. В ближайшем будущем твое имя и трудовые заслуги войдут в мировую летопись славных дел. — Он ухмыльнулся. — Ну, как тебе мои напыщенные речи? Очень полезно владеть таким языком — чтобы деловые письма писать.

— Вам не идет.

— Ага, вот и я так думаю. Потому отныне все письма писать будешь ты. Если, конечно, нам не придется взять на работу секретаря, однако пока я такой необходимости не вижу. — Грейтхаус умолк, но удаляться не спешил. — Знаешь, у славы ведь две стороны, плохая и хорошая. Если кое-кто еще не обратил на тебя внимание, то скоро обязательно обратит.

— Я об этом думал, да.

— Просто предупреждаю.

— Предупрежден — значит вооружен, — ответил Мэтью.

— Во-во. Слушай… скоро мы с тобой начнем осваивать рукопашный бой. В конце этой недели, пожалуй.

— Ладно. — Не сказать чтобы Мэтью мечтал освоить сей навык. С кем тут драться — с дрессированными обезьянками? Но тут ему невольно вспомнился пруд с бордовыми портьерами. — Чем раньше — тем лучше.

— Советую заранее наведаться в аптеку и запастись мазью, — порекомендовал Грейтхаус. — От боли в мышцах и так далее. Мне тоже заодно купи. Спокойной ночи, господа, — попрощался он, а потом крикнул Мэтью с другого конца зала: — Не жги понапрасну свечи, лун… — Он осекся. — Лягте сегодня пораньше, мистер Корбетт.

И с этими словами он наконец отбыл.

Мэтью взял таинственную коробочку и встал из-за стола. Он пообещал Ефрему замолвить за него словечко перед Берри, глянул напоследок на шахматную западню и отправился домой.

Вечер был чудесный. На небе горели миллионы звезд, и прохладный ветерок предвещал наступление осени. Из ближайшего трактира доносились звуки скрипки и смех, на улицах было полно людей. Пройдя на восток по Краун-стрит и миновав перекресток со Смит-стрит, Мэтью увидел справа зеленый фонарь констебля; слева приближался еще один. По всей Смит-стрит на каждом углу были установлены деревянные фонарные столбы. Проект по освещению городских улиц еще не был завершен, но и самые маленькие свечки помогают развеивать тьму.

Чуть дальше по левую сторону улицы Мэтью увидел новенькую вывеску «Кофейни на Краун-стрит». Свет в окнах пока не горел, однако Роберт Деверик намеревался открыть свое заведение в течение месяца и обслуживать посетителей до поздней ночи. Он не подчинился родной матери (проявив тем самым поистине Персееву смелость) и вопреки ее воле решил остаться в Нью-Йорке. По-видимому, он захотел применить полученное образование в деле и открыл фирму по импорту кофе — вместе с неким молодым человеком, недавно приехавшим из Лондона, который придумал (ну надо же!) добавлять в кофе ароматизированные сливки. Мэтью от всей души желал Роберту успеха и надеялся однажды попробовать сей диковинный напиток.

Он шагал в сторону гавани. Повернув направо, к дому, он увидел, что к нему стремительной поступью приближается сама Полли Блоссом. На ней было пышное платье со множеством нижних юбок, шляпка с пером и белые перчатки, поверх которых сверкали многочисленные кольца. Она шла, опустив голову и чуть ссутулившись, как будто размышляла о своей роли в спасении преподобного Уэйда.

Мэтью приблизился к ней, коротко кивнул и, не останавливаясь, сказал:

— Добрый вечер, мадам.

Слишком поздно он разглядел длинные светлые кудри парика и лошадиное лицо под ними.

— Добрый вечер, сэр, — ответил лорд Корнбери.

Вслед за совершавшим вечерний моцион нью-йоркским губернатором летел громкий цокот высоких французских каблуков по английской мостовой.

Мэтью приложил неимоверное усилие воли, дабы не бросить ему вслед: «Отменные туфельки!»

Сделав еще несколько шагов вдоль гавани, он глотнул ночного воздуху и окинул взглядом дома, лавки, трактиры и сияющие фонари Нью-Йорка.

Ему вдруг пришло в голову, что подлинная Королева Бедлама — это город на острове между двух рек.

В этом городе, население коего вскорости составит более пяти тысяч человек, есть губернатор в юбке, священник, любящий проститутку, печатник, который лбом колет орехи, главный констебль, застреливший мальчика, судья — бывший чемпион по теннису, прачка, коллекционирующая чужие тайны, и судебный медик, коллекционирующий кости. Есть цирюльник, который держит у себя в заведении белку по кличке Камнеломка, портной, способный установить личность покойника по внутреннему карману его сюртука, и чернокожая великанша, готовая отложить в сторону лиру лишь затем, чтобы тебя придушить.

Если б городу можно было присваивать женские качества, каковые порой присваивают кораблям, то Мэтью сказал бы, что оная Королева Бедлама восседает царственно на своем троне и хранит тайны в золотом кубке. Она может улыбаться, когда ее подданные плачут, и рыдать, когда они смеются. Она видит все людские слабости, победы и трагедии, мудрость и безумие. Она играет в кости, пьет от души и порой пускает в ход кулаки.

Вот она, Королева Бедлама, перед ним, в синем, как ночь, платье, расшитом желтыми бриллиантами фонарей. Вот она, безмолвная в своей задумчивости и громко заявляющая о своих желаниях.

Вот она, на краю Нового Света.

Мэтью зашагал дальше.

Свое временное жилище он теперь считал домом. Да, в молочном погребе по-прежнему был земляной пол, но основную его часть закрывал превосходный темно-красный ковер. Уют создавали небольшой письменный стол, просторная книжная полка, куда еще поместилось бы немало книг, удобная кровать и хорошее, пусть и потрепанное кожаное кресло, которое для него раздобыл Григсби. На стене были крючки для одежды, а под ними помещалось овальное зеркало с умывальником и принадлежностями для бритья. Из-за этих удобств на полу совсем не осталось места — и мышке негде развернуться, — но, к счастью, в погребе не водились ни мыши, ни… еще чего не хватало… тараканы.

А недавно здесь появилось окно.

Сквозь открытые ставни и стекла Мэтью мог видеть гавань и кусочек залитой лунным светом реки, а днем — брюкеленские зеленые луга на другом берегу. Григсби согласился разместить в «Уховертке» бесплатные объявления для каменщика, плотника и стекольщика, а Мэтью частично оплатил их труд с первого гонорара, полученного за раскрытие дела миссис Суонскотт.

Да, пусть не роскошный особняк и не имение, но это его дом. Хоть и на время. Мэтью некогда было заниматься поисками другого жилища, да он и не мог пока себе этого позволить. Окно превратило погреб в настоящий дом. Теперь добавить бы крохотный камин, а то вряд ли зимой в этом летнем доме будет так же уютно и тепло.

Войдя к себе, Мэтью засветил две свечи на умывальнике у двери, затем одну на письменном столе и еще одну — на подоконнике, поскольку заметил свет в кухонном окне напротив.

Он снял сюртук, повесил его на крючок, расслабил галстух и сел в коричневое кожаное кресло у окна. Сорвал с коробочки белую ленту и уже хотел открыть подарок миссис Герральд, когда в дверь постучали.

— Секундочку!

До входа он добрался за три секунды. Положив коробочку на умывальник, он открыл дверь и увидел на пороге Берри Григсби.

Она держала в руке фонарь и была в просторном зеленом халате — готовилась ко сну, стало быть. Свет играл на ее аккуратно причесанных медных локонах, умытое лицо сияло румянцем, ясные голубые глаза сверкали. Под благотворным влиянием времени ее царапины, синяки и порезы почти исчезли, если не считать двух глубоких ран, заклеенных пластырями, однако ученикам школы на Гарден-стрит, где она с первого сентября работала помощницей директора Брауна, очень хотелось знать, с какого дерева она упала.

Целую неделю после случившегося Берри не разговаривала с Мэтью да и на вторую перемолвилась с ним лишь парой слов. Безусловно, он понимал, что девушка, пять часов бродившая по лесу с конским навозом на лице, имеет полное право обижаться на того, кто втянул ее в эту историю (хотя навоз-то она смыла в лесном озере примерно в миле от ворот имения). А фермер-голландец ван Хюллиг, не говоривший по-английски, в тот день определенно выучил слово «Помогите».

— Здравствуй, — жизнерадостно сказал Мэтью.

— Ага, — ответила Берри. — Я увидела твою свечу. — Она вручила ему кувшин.

— Спасибо.

Мэтью привык набирать себе перед сном кувшин воды из ближайшего колодца, а иногда — как сегодня — Берри делала это за него.

— Нам тебя не хватало за ужином.

— А. Ну да. Я встретился с другом — Ефрема Аулза помнишь?

— Это парень, который наступил…

— …На кошку, да. Нелепая история. Он пригласил меня поужинать, и я сразу после работы пошел в «Галоп».

— «После работы»! Какой ты деловой.

— Ну да. Это ведь мое дело. В общем, мы заигрались в шахматы и… ты меня поймешь: за рисованием время тоже летит незаметно, да ведь?

— Конечно.

— Ага. — Мэтью кивнул и потупился, не зная, куда деть глаза.

Берри тоже кивнула, а потом сказала:

— Чудесный вечер. — Лицо ее слегка помрачнело. — Ты как?

— Хорошо. Я…

— Мне просто показалось, что ты…

— Нет, все отлично, правда…

— …Чем-то взволнован…

— …Просто прекрасно!

— …Немного. Или нет?

— Я? Взволнован? Нет. Ну что ты. Ничего подобного. И ты права, вечер просто чудесный.

— Ну ладно, — сказала она.

— Спасибо за водичку! — Мэтью поднял кувшин и глупо улыбнулся: наверное, такой идиотской мины Берри в жизни не видала.

— Мэтью. — Она взяла его за плечо — за здоровое, разумеется.

— Послушай… — сказали они хором.

— Давай ты первая, — предложил Мэтью.

— Нет, лучше ты.

— Дамам принято уступать.

— Ну хорошо. — Берри подняла подбородок — плохой знак. — Поскольку ты согласился быть моим… как лучше сказать… наставником… и до сих пор неплохо справлялся с этой задачей, я хочу задать тебе вопрос. — Она умолкла; Мэтью ждал. Берри пожевала нижнюю губу, а потом посмотрела ему прямо в глаза. — Тут одно мероприятие намечается… в следующую пятницу. Вот я и подумала… не согласишься ли ты со мной пойти. В качестве наставника.

— Мероприятие? Хм… в следующую пятницу, говоришь?

— Да. Дедушка печатает афиши. Оно будет у Салли Алмонд.

— Понятно. У Салли Алмонд, значит. В следующую пятницу. — Он тоже пожевал нижнюю губу, чувствуя на себе пристальный взгляд Берри. — Я… я ведь совсем не танцую.

— А я и не говорила, что это танцы. Просто мероприятие. Пообщаемся с людьми. Вроде бы еще музыка будет. Но танцы? Не знаю. — Она склонила голову набок. — А почему ты не танцуешь?

— Да как-то не научился.

— Это нетрудно. Просто повторяй за остальными.

— Ага, скажи это моим ногам. — Он вздохнул. — Я не могу, Берри. Извини. Тем более в следующую пятницу. У меня… поездка намечается. С пятницы на субботу.

— Поездка? Куда?

— Пора навестить миссис Суонскотт.

— Понимаю. А в другой день нельзя?

— Других свободных дней у меня пока не предвидится. — Он опустил глаза, потом понял, что в этом жесте она без труда разглядит вранье, и тут же посмотрел на нее. — Правда.

— Правда?

— Да, работы очень много, — ответил Мэтью.

— Я расстроена, — призналась Берри, — но я, конечно, понимаю, что у тебя работа. Тогда вот что. Можно мне пойти одной? Пора обзаводиться друзьями своего возраста.

— А… ну да. И ведь есть еще… ну, Ефрем.

— Ефрем?

— Да, Ефрем. И между прочим, если ты так любишь танцевать… — Тут у него что-то встало поперек горла. Он понятия не имел, что именно, однако ощутил острую необходимость говорить дальше, чтобы не удавиться. — Мне случайным образом стало известно, что Ефрем состоит в клубе «Молодые львы», которые в ту же самую пятницу устраивают танцы в «Док-хаусе». В общем, вы с Ефремом… — опять странный приступ удушья, — могли бы сперва посетить твое мероприятие, а потом пойти на танцы. Как тебе такой расклад?

Берри недоуменно уставилась на Мэтью, а в следующий миг глаза ее загорелись, и она улыбнулась самой невинной улыбкой из возможных:

— Расклад просто прелесть! Но как же уговорить Ефрема меня сопровождать?

— Ты забыла, — ответил Мэтью. — Решать проблемы — моя профессия.

— Вот и славно. Тогда ты составишь мне компанию на следующем мероприятии, и — прошу, пожалуйста, умоляю! — позволь мне как-нибудь научить тебя танцевать.

— Скажу лишь, что позволю тебе попытаться. Как-нибудь.

— По рукам! — Она искательно смотрела ему в глаза. Что ж, пускай себе смотрит, только что же она ищет? Через минуту стало ясно, что искомого Берри так и не нашла. — А о чем ты хотел меня спросить?

— Ой, знаешь, у меня от усталости из головы все вылетело. Выходит, не такое уж и важное было дело.

— Ладно, может, потом вспомнишь.

— Наверняка, — согласился Мэтью.

— Что ж, спокойной ночи. Позавтракаем утром вместе?

— Определенно, — кивнул он.

Берри вышла за дверь и двинулась к дому. Мэтью проводил ее взглядом. В груди болело так, словно в сердце вонзили шпагу, — по крайней мере, так казалось. Но почему? Они с Берри всего лишь друзья. Просто друзья, и только.

Она обернулась.

— Мэтью? — обеспокоенно спросила она. — У тебя точно все хорошо?

— Конечно, — ответил он, усилием воли не позволив голосу дрогнуть. — Просто замечательно!

— Это я так, на всякий случай спрашиваю… Спокойной ночи и приятных снов.

— И тебе, — ответил он и проследил, как Берри вошла в дом. А потом заперла дверь.

Мэтью взял коробочку, сел обратно в кожаное кресло у окна и открыл ее.

Внутри оказался предмет около восьми дюймов длиной, завернутый в синий бархат. К нему прилагалось письмо.

Он развернул синий бархат и обнаружил под ним лупу. Хрустальная прозрачность увеличительного стекла сразу напомнила Мэтью о целях миссис Герральд, а рукоять из шероховатого дерева вынудила вспомнить о завтрашнем уроке фехтования с Хадсоном Грейтхаусом. Также перед глазами возник образ из детства — кусочек оконного стекла, подаренный ему престарелым директором Стаунтоном. Именно Стаунтон привел Мэтью в приют и обучил чудесам чтения и познания, а также самоконтроля и саморазвития. Удивительно. И в детстве, и сейчас ему подарили ясный взгляд на мир.

Пришло время сна, однако у Мэтью оставалось еще одно дело.

Он встал, подошел к письменному столу и открыл верхний ящик. Оттуда он извлек белую карточку с кровавым отпечатком, которую кто-то сунул ему под дверь три дня назад, — в простом белом конверте с красной сургучной печатью.

Мэтью сел в кресло и повертел ее в руках.

Конверт совершенно точно был не из лавки мистера Эллери — туда Мэтью отправился первым делом, — да и сама карточка едва ли была приобретена в местной канцелярской лавке (конечно, ее он никому не показывал).

Простая изящная карточка с единственным кровавым отпечатком посередине.

Угроза расправы.

Рано или поздно с ним расправятся: через неделю, через месяц, через год или через десять лет…

Профессор Фелл ничего не забывает.

Мэтью все вертел карточку в руках. Такая мелочь. Сущая пустяковина.

Главный вопрос: кто подсунул ее под дверь? Если не сам профессор, то кто-то, действующий от его имени. Ставленник, названый сын? Дочь?

Мэтью понял, что именно искала Берри на его лице и не нашла — потому что он очень хорошо это спрятал. Она не должна догадаться. Никогда. Если профессор узнает, что ему кто-то дорог… по-настоящему дорог… тогда им обоим конец, ведь душу убить так же легко, как и тело. Кэтрин Герральд убедилась в том на собственном опыте.

Берри была на грани смерти в имении Капелла. Больше Мэтью этого не допустит. Он никогда с нею не сблизится. Они будут друзьями — и только.

И только.

Мэтью взял лупу и поднес карточку к свету, чтобы лучше рассмотреть отпечаток.

Интересно, если сравнить его с отпечатком на карточке судьи Пауэрса, они окажутся одинаковыми? Нет, этот крест нести только ему. Судья давно в Каролине, с женой Джудит и сыном Роджером, — обживаются в городке рядом с табачной плантацией лорда Кента, где Натаниел будет работать вместе со старшим братом Даремом. Благослови и храни Бог этого славного человека…

Однако профессор Фелл — беспощадный убийца — ничего не забывает.

Мэтью поднес лупу к отпечатку пальца и прищурился.

Как этот рисунок похож на лабиринт! На сеть улиц и переулков незнакомого города, что обрываются или ведут дальше, змеятся, петляют и вдруг заводят в тупик, перерезанные чертой.

Через увеличительное стекло Мэтью заглядывал все глубже в лабиринт.

Все глубже и глубже — в самое сердце.