Таня начала рисовать в девять лет. Об этом событии она же спустя годы написала: «Толчком к этому послужил приезд художника Крамского, которому был заказан портрет папá Третьяковым, владельцем картинной галереи в Москве. 〈…〉 Я с огромным любопытством следила за его работой. Я никогда прежде не видала работы масляными красками, и меня занимало, как Крамской на палитре мешал краски и потом клал кистью мазки на холст и как вдруг на холсте появлялось лицо, как живое. Вот и глаза папá – серые, серьезные и внимательные, как настоящие его глаза. Какое чудо!»[53]

Начались ученические годы, сначала отец взял для нее учителя рисования из Тульского реального училища. Любопытно, что довольно рано Татьяна (ей было всего пятнадцать лет) обозначила две коллизии, сопровождающие ее любовь к рисованию: «Я рисую очень мало, потому что мне скучно учиться рисовать, мне все хочется, чтобы вдруг я умела отлично рисовать» и «знаю: из меня артистки никогда не выйдет, потому что у меня нет терпенья»[54].

В 1881 году, когда семья переехала жить в Москву, Толстой обратился к художнику В. Г. Перову и отвел дочь в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой. Однажды, в ноябре 1882 года, он сам пошел искать натурщика для Тани, нашел его в кабаке и привел в училище. Потом он еще не раз приходил сюда. Несколько месяцев учителем Татьяны Толстой был В. Г. Перов, затем И. М. Прянишников.

В дневнике молодой Татьяны тема творчества сквозная. 29 мая 1882 года она пометила: «Моя живопись спасительная меня всегда может всю поглотить. Конечно, и для этого в Москве лучше: в мою милую Школу ездишь как-то точно по обязанности, а дома – хочу рисую, хочу нет, и заставить себя сесть за работу труднее. Зато уж когда замалюю, то все забываю. Что бы я без живописи делала? О чем бы я думала? Целый день я говорю со всеми, смотрю на все, а сама думаю: „Вот здесь кобальт с неаполитанской; а как бы я этот блик сделала?“ – и т. п.»[55].

В конце 1882 года она успешно сдала экзамен, получив второй номер за этюд. «Если бы я много работала, – записала юная художница, – я уверена, что я могла бы хорошо рисовать и писать, – меня Бог способностями не обидел»[56].

Однако в дело учебы вмешивались разные обстоятельства: «танцы, приемные дни, туалеты, кокетство со всеми»[57]. В самой Татьяне было слишком много жизненной энергии. «Она была страшная шалунья, – вспоминала Софья Андреевна, – смешила весь класс, баловалась и пугала Льва Николаевича своей неудержимой живостью и шаловливостью»[58]. Вдобавок с начала 1883 года восемнадцатилетняя Таня стала выезжать с матерью в свет, состоялся ее первый бал, где она имела огромный успех. А могло ли быть иначе – ведь она была дочерью знаменитого Льва Толстого!

В тот год она перешла в класс В. Д. Поленова и вместе со всеми рисовала натюрморты. «Она как будто испугалась, – отметила Софья Андреевна, – неудержимому потоку светской жизни и начала заниматься усерднее и живописью, и музыкой»[59]. Однако в учебе Татьяна не была упорной: то увлекалась ею, то на долгое время оставляла ее.

Внутренняя жизнь юной Тани была разноплановой и напряженной. Пищу для размышлений ей давала семейная жизнь, общение с родителями. Девушка задумывалась над делом воспитания в разрастающейся семье, не во всем соглашаясь с матерью и принимая сторону отца. Незадолго до своего восемнадцатилетия старшая дочь прямо заявила Софье Андреевне свою позицию: «Вчера вечером пили чай с мамá и говорили о воспитании детей. Я упрекала мамá в том, что она слишком много обращает внимания на внешнюю сторону жизни своих детей, чем на их сердце и душу, и что Маша с Лелей[60] особенно заброшены в этом отношении. Мама на это говорит, что они так ровно и спокойно живут, что им совсем не нужно, чтобы проникали в их душу, которая преспокойно спит на своем месте. Как она ошибается!» Гувернантки и мать обычно рассматривали детские ссоры по справедливости, однако, по мнению Татьяны, в этом, казалось бы, правильном подходе был недостаток: после так называемых «справедливых» наказаний в душах детей в отношениях друг к другу все равно оставались недобрые чувства. «Лучше уж оставили бы нас в покое, а еще лучше было бы, если бы старались нас примирить и лаской смягчить все наши дурные чувства, – заключала она. – Папа мне как-то давно сказал: „Когда ты ссоришься, то попробуй себя во всем обвинить и чувствовать себя кругом виноватой“. И это я пробовала и чувствовала себя несравненно счастливее, чем если бы я была права»[61].

Таня полагала, что в деятельности ее матери с педагогической точки зрения были явные промахи: «И в моем воспитании, хотя сравнительно меня прекрасно воспитали, сколько было ошибок! Я помню, например, раз мне мама сказала, когда мне было уже 15 лет, что иногда, когда мужчина с девушкой или женщиной живут в одном доме, то у них могут родиться дети. И я помню, как я мучилась и сколько ночей не спала, боясь, что вдруг у меня будет ребенок, потому что у нас в доме жил учитель»[62].

Л. Н. Толстой. 1876

Детям Толстых была очень важна оценка их способностей со стороны отца. В 1882 году юная Татьяна пометила: «Мама мне рассказывала, что ее отец, когда меня видел маленькой, удивлялся моему лбу и говорил, что он подобного никогда не видывал и что я или буду чем-нибудь замечательна, или сумасшедшая. До сих пор не заметно ни то ни другое»[63]. Сохранилось забавное письмо к Льву Толстому, в том же году составленное его детьми Таней, Левой, Машей и племянницей Варей Нагорновой. Оно было создано ими спонтанно, в процессе игры: воскресным вечером каждый из них, передавая эстафету, что-то приписывал, фиксируя те или иные сиюминутные события. В целом получился текст из малосвязанных между собой пестрых лоскутков жизни. Показательно, что Таня остроумно и иронически завершила его, обобщив на бегу написанное следующим образом: «А мы у тебя хорошие? А? Что? Таня, Варя, Лёлька, Машка. Немножко насчет ума слабо? А? Что?»[64]

Прошло несколько месяцев, и в дневнике Татьяны появилась такая запись: отец «за чаем разбирал своих детей и говорил, что все мы глупы, т. е. что ни у кого из нас нет духовного и умственного интереса, которым бы мы жили, и что у Лели все-таки его больше, чем у остальных. Он находит, что, хотя мы глупы, мы все-таки умом выше среднего уровня»[65].

Во внутреннем мире старшей дочери, наблюдавшей за отцом, что-то сдвигалось, начиналась неспешная подспудная работа. 12 июля 1882 года Татьяна записала в дневнике, раздумывая над своей жизнью: «Другая бы больше исполняла то, что папа говорит, но мне все это так трудно, и хотя я всегда согласна с тем, что папа говорит, и иногда я даже все это хочу исполнить и с восторгом думаю, как было бы хорошо, и вдруг какие-нибудь бантики и платья разрушают все. Меня замечательно воспитали хорошо, т. е. свободы давали как раз сколько нужно и укрощали тоже в меру. Теперь мне совсем предоставлено воспитываться самой, и я часто стараюсь себя сделать лучше. Но у меня ужасно мало силы воли, и так часто я, помня, что это гадко, делаю разные ошибки»[66].

Как-то осенью того же года отец, по свидетельству старшей дочери, «хорошо говорил», что «богатство мешает быть хорошему», а затем, имея в виду ее светскую жизнь, заострил внимание на растрате ею самых хороших чувств по пустякам и на отсутствии у светской молодежи самобытности, выражавшемся в следовании общепринятым представлениям. Поздно вечером Таня осталась одна, и в дневниковой записи сначала попыталась уклониться от отцовской критики, но затем отважилась назвать вещи своими именами, оценив себя весьма критично: «Мне многое еще оставалось его спросить, но от слез не могла говорить, и ведь ничего такого плачевного не было. Правда? Разве только то, что я такая безнадежная дрянь, что всякое исправление для меня немыслимо»[67].

Отцовское мнение было значимо для дочери, именно оно было ориентиром в жизни и опорой. «Отчего это, когда с папá, то всегда бывает весело, а вместе с тем у нас с ним никаких прямых отношений нет? Мне очень, очень жалко, что я мало с папа́ говорю, потому что, когда с ним говоришь, все так делается ясно, и так уверена в том, что хорошо, что дурно, что важно и что не важно в жизни»[68]. В сентябре 1883 года она записала про отца: «Я удивляюсь, когда с ним спорят. По-моему, все так ясно, что он говорит, и так разумно и логично, что не согласиться с ним невозможно. Все, что во мне хорошего, это все он, и когда я слышу, что другой кто-нибудь говорит хорошо и умно, мне всегда кажется, что он слышал, что это говорил папа, и повторяет его слова. До сих пор для меня – это единственный человек, которому я всегда верю, и всегда бы слушалась его, если бы он мне приказывал. Он этого не знает, а то бы он больше помогал мне в жизни. И если я не так живу, как бы он хотел и как бы он одобрял, это потому, что я не могу бороться одна со всеми моими скверными желаниями»[69].

Эти дневниковые записи предшествовали семейной драме 1884 года. Возвращение Л. Н. Толстого в семью в связи с событием рождения Саши на некоторое время отложило решение вопроса о дальнейшей жизни. Однако через несколько месяцев, в декабре, наступила развязка. По свидетельству Татьяны, произошло решительное объяснение, «супруги высказали друг другу свои взаимные обиды, вскрыли, что составляло муку их повседневной жизни». Чаша терпения отца переполнилась, «с перекошенным от боли лицом он пришел к жене и без всяких предисловий объявил, что уходит из дому».

После услышанных от мужа слов: «Где ты, там воздух заражен» – Софья Андреевна решила, ни на секунду не задумываясь, оставить дом. Последовавшие события она позднее перечислила в письме сестре Татьяне Кузминской:

«Прибежали дети, рев… Стал умолять „останься“. Я осталась, но вдруг начались истерические рыдания, ужас просто.

Подумай только: Левочку – всего трясет и дергает от рыданий. Тут мне стало жаль его; дети четверо: Таня, Илья, Леля, Маша ревут на крик, нашел на меня столбняк; ни говорить, ни плакать, все хотелось вздор говорить, и я боюсь этого и молчу, и молчу три часа, хоть убей – говорить не могу.

Так и кончилось. Но тоска, горе, разрыв, болезненное состояние отчужденности – все это во мне осталось»[70].

И вот пишет дочь Татьяна:

«Я помню эту ужасную зимнюю ночь. Нас тогда было девять детей[71]. Я, как сейчас, вижу всех нас: мы, старшие, сидим в ожидании на стульях в передней на первом этаже. Время от времени мы подходим к двери комнаты второго этажа, где разговаривали родители, и прислушиваемся к их голосам. Они, не смолкая, раздавались очень громко и выражали страшное волнение. Было очевидно, что между родителями происходил крайне важный и решительный спор. Ни тот ни другая ни в чем не уступали. Оба защищали нечто более дорогое для каждого, нежели жизнь: она – благосостояние своих детей, их счастье, – как она его понимала; он – свою душу.

Она „до сумасшествия, до боли“ любила своих детей, он же больше всего любил истину. Слова полностью не долетали до нас, но мы слышали достаточно, чтобы понять, что происходило между ними. „Я не могу, – заявлял он, – продолжать жить в роскоши и праздности. Я не могу принимать участие в воспитании детей в условиях, которые считаю губительными для них. Я не могу больше владеть домом и имениями. Каждый жизненный шаг, который я делаю, для меня невыносимая пытка“. И он говорил в заключение: „Или я уйду, или нам надо изменить жизнь: раздать наше имущество и жить трудом наших рук, как живут крестьяне“.

А она отвечала: „Если ты уйдешь, я убью себя, так как не могу жить без тебя. Что же касается перемены образа жизни, то я на это не способна и на это не соглашусь, и я не понимаю, зачем надо разрушать во имя каких-то химер жизнь, во всех отношениях счастливую?“ И объяснение продолжалось в заколдованном кругу, все время возвращаясь к тому же неразрешимому и непреодолимому вопросу.

Понимали ли мы, что говорил отец? Что касается меня, то – нет. Я твердо верила, что он не может ошибаться. Но что касается той Правды, которую он нашел, я хорошенько не понимала, в чем она заключалась. Мне, в мои двадцать лет, она казалась такой недоступной, такой превышающей мои умственные способности, ограниченные моим девичьим кругозором, что у меня даже надежды не было когда-нибудь ее понять. Равным образом не понимала я и позиции матери. Мне казалось, что она должна была подчиниться желаниям отца, каковы бы они ни были. Согласиться на требования мужа, который тебя любит и которого ты любишь, разве это не легче, нежели выносить те нравственные пытки, которые ее терзали? Я так думала и не понимала ее решения.

С нами, детьми, не советовались. Сидя в передней, внизу на лестнице, мы ожидали, пока родители не придут к соглашению. И вдруг проходит слуга с чемоданом и несет его в спальную матери – мы поняли. 〈…〉 Но вот она и миновала, эта ночь тревоги. Она закончилась без определенного решения, без развязки. С тех пор тяжелых вопросов больше не касались. Мать ограничивалась заботами об удобствах жизни отца.

〈…〉 Ничто не изменилось в нашей жизни. Она шла по прежнему распорядку. Я беру на себя смелость утверждать, что взаимная любовь родителей не только не уменьшилась, но перенесенные страдания еще усилили ее. Словно Дездемона и Отелло. Она любила его за его страдания, а он за сочувствие, которое она к нему проявила. И я думаю, что не ошибусь, добавив, что из жалости к нему она сделала все для нее возможное, чтобы приблизиться к нему сердцем и умом, чтобы заинтересоваться его работами и постараться понять их»[72].

С годами противоречия углублялись, Татьяна, как никто другой, была непосредственным свидетелем этого, прожив с родителями тридцать пять лет. После смерти отца и матери она написала статью «О смерти моего отца и отдаленных причинах его ухода», где подвела убедительный итог: «Драма становится тогда подлинной драмой, когда у нее нет виновных, но обстоятельства заводят в тупик. Наша семья очутилась действительно в трагическом положении, из которого не было выхода»[73].

Именно сейчас пришло время с разных сторон всмотреться в среднюю дочь Машу. Она одна и очень рано – в четырнадцать лет – безоговорочно встала на сторону отца. Брат Лев позднее и ненадолго сблизился с отцом. О Марии до сих пор очень мало написано, и у этого есть свое объяснение: ее дневник не сохранился, мемуаров любимая дочь Льва Толстого не писала. Ее характер до сих пор остается для нас не до конца проясненным.

Воссоздавая образ Марии, начнем с заслуживающей особого внимания истории отношений Софьи Андреевны к своим детям. Жена Льва Толстого, безусловно, была одарена талантом любить своих детей. Как отметила старшая дочь Татьяна, ее мать «до сумасшествия, до боли» любила их. Софья Толстая тяжело пережила смерть четверых детей, постигшую их еще в малолетстве. Ее материнская любовь была безоглядно обращена к сыновьям: Сергею, Илье, Льву, Андрею, Михаилу и Ванечке. Из трех дочерей Татьяна была ее любимицей, а с годами – подругой. В конце жизни Софья Андреевна уверовала, что больше всех на свете она любила свою Танечку. Старшая же дочь ровно и в равной мере любила как мать, так и отца. С Машей дело обстояло уже не так просто.

К средней дочери Марии мать испытывала какое-то очень сложное чувство любви и нелюбви, жалости и ревности, вины и раздражения. Софья Андреевна раз за разом выхаживала физически слабенькую маленькую девочку, болезненно привязываясь к ней. Годы спустя упоминание имени повзрослевшей Маши чаще всего сопровождалось в дневнике матери эпитетом «жалкая», там встречаются такие записи, как: «Моя Маша жалка своей худобой и грустью»[74]. Речь в этой пометке шла о девятнадцатилетней дочери, в то время Мария уже стала для своего отца близким другом.

Но что же означает определение «жалкая» в устах матери? Прежде всего – невозможность гордиться, любоваться и восхищаться Машей, как это было с жизнерадостной, талантливой и всеми любимой Таней. В старшей дочери Софья Андреевна словно проживала еще одну собственную жизнь, на этот раз легко и артистично осуществляя в самой себе самое лучшее. Мечта как будто претворялась в реальность. С Машей же было нечто иное: молодая мать болезненного ребенка не могла не ощутить собственную уязвимость и неотступное, тревожное чувство какой-то вины, познала неизвестные ей прежде переживания любви-раздражения, любви-жалости. С повзрослевшей дочерью Марией Софья Андреевна уже не связывала, как с Татьяной, надежду на блестящую партию. И она же испытывала ревность к Марии, ставшей со временем духовным другом отца – Льва Толстого. Раздражение дочерью Софья Андреевна распространяла и на мужа. Так, во время подготовки к экзамену Маша огорчала мать своим поведением, и та сообщила ему: Маша «все так же скрытна, неуловима и бледна, не ест мясо и очень меня этим сердит»[75]. Толстой и его дочери Таня и Маша были вегетарианцами, упрек в физической слабости последней Софья Андреевна косвенно адресовала мужу. В целом же ей казалось, что она недолюбливает Машу. И эта непростая ситуация, по всей видимости, тревожила саму Софью Андреевну.

Вместе с тем отношение матери к средней дочери не было однозначным, Софья Андреевна, к примеру, с сердечной благодарностью вспоминала о Маше, с готовностью берущей на себя заботу о ближнем. Как-то пятилетняя Саша серьезно заболела, подозревали скарлатину, поэтому ее с гувернанткой отделили от других, и, как заметила Софья Андреевна, «всегда готовая на самоотверженность, наша милая Маша поселилась тоже с ними внизу, где все три умели все-таки часто весело смеяться и не скучать»[76].

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая с детьми: Татьяной, Ильей, Львом, Андрюшей, Мишей, Сергеем, Алешей и Марией. 1884

Софья Андреевна боялась замужества дочерей, не желая расставаться с ними. Вспоминая о свадьбе племянницы Маши Кузминской, она так передала свое тогдашнее душевное состояние: «…и свое прошедшее переживала, и ее будущее, и возможность расстаться с Таней и даже Машей, которая всегда мне жалка и перед которой всегда чувствую себя виновной в недостаточной любви»[77].

Графиня остро переживала за свою двадцатишестилетнюю дочь, тяжело заболевшую в августе 1897 года брюшным тифом: «13 августа. У Маши все жар, с утра и до вечера более 40 градусов. Так ее жаль, бедную, и какое бессилие перед строгим течением и упорством этой ужасной болезни. Я никогда прежде не видала такого тифа. 〈…〉 Все тяжелее и тяжелее жизнь. Маше все плохо. Сегодня я встала совершенно шальная, до 5 часов утра, всю ночь я простояла над ней в ужасе. Она страшно бредила, и так все утро продолжалось. В 5 часов утра я ушла к себе и не могла заснуть»[78]. Мария справилась с болезнью, в конце сентября она отправилась с мужем в Крым, Софья Андреевна, простившись с ними, записала: «Страх смерти Маши во время ее болезни меня к ней привязал»[79]. Мать испытывала трогательное чувство по отношению к своей беременной дочери: «Маша бедненькая бледна, худа и тиха; такая на вид нежная, и я в душе умилялась на нее и любила ее очень, глядя на нее»[80]. Мария – жалкая еще и потому, что мать жалела ее.

Итоговым в определении средней дочери так и осталось многоликое слово «жалкая». В январе 1917 года Софья Андреевна разбирала письма и пометила: «Какие ласковые, полные любви письма моего милого покойного Андрюши! И какая жалкая была Маша!»[81]

Не менее любопытны чувства средней дочери к матери. Старшая Татьяна обращает внимание на переживания одиннадцатилетней сестры в связи с отсутствием душевной близости с матерью: «Вот еще эпизод, который доказывает, что Маша действительно чувствует, что ей нужно с мамá иметь сердечные отношения. Как-то раз вечером Кузминские сидели с тетей Таней[82] и ей изливали свою душу и уверяли ее, что они никогда от нее ничего не скрывали и скрывать не будут. Маша тут была и слушала, потом убежала к себе в комнату и весь вечер проплакала. Carrie[83] спросила: „What’s the matter?“[84], а она говорит, что оттого плачет, что „the Kouzminsky’s tell everything to their mamma and I do not“»[85].

Маша Толстая. 1878

Знаменательно, что для Марии непростые отношения с матерью имели какое-то совершенно особое значение в деле нравственного самовоспитания. «Мои отношения с мамá всегда были для меня, с самого детства, с тех пор, как помню, большим горем», – писала отцу двадцатишестилетняя Мария Львовна. В юности она была внимательна к родителям, в первую очередь критически оценивая свое поведение. Вот ее доверительное письмо последовательнице отца Марии Александровне Шмидт, передающее разность в общении дочери с отцом и с матерью: «Мы с ним, как всегда бывает в Москве, очень стали близки. Он ничего не пишет, кроме своего дневника, но и это очень много. Он затеял теперь вот какую штуку: все, что он читает и ему нравится, он отмечает карандашом, и я все это выписываю и перевожу на отдельные листки бумаги. Это очень мне весело и интересно. Много чудесных там мыслей. Потом я много переписываю. Никуда не хожу, все сижу дома, и мне так хорошо и спокойно бывает, особенно когда чувствуешь, что идешь вперед и, главное, не делаешь дурного. Но это бывает редко. Часто злюсь (про ссору с Таней). Но вот что меня радует, милая моя Мария Александровна, это мои отношения с мамá. Мы живем с ней так хорошо, что и не припомню, когда у нас с ней последняя ссора была. О вегетарианстве она стала меньше говорить, потому что видит, что я здорова и сильна, за литературу не сажает, потому что я и так целый день занята, а дала мне Мишку учить. Когда она так к чему-нибудь придирается и бранит, я знаю, что у нее нервы расстроены, и не сержусь и не раздражаюсь на нее, а, напротив, стараюсь успокоить ее. Если бы Вы знали, дорогая М. А., как я рада, что это так хорошо. И ведь все от меня зависит. И как только я злюсь, так, я вижу, и мама раздражается, и тогда так делается скверно»[86].

Однако так было не всегда. В самой себе Мария замечала желание сводить счеты с матерью и винить ее одну, не учитывая при этом и собственной роли в происходящем. Средняя дочь понимала, что нельзя отмахнуться от этих сложных взаимоотношений, время от времени заходящих – с их обоюдного посыла – в тупик. И приходила к выводу: ситуацию надо было не «перешагнуть», но в корне изменить.

Прежде всего соглашалась с отцом: необходимо прощать мать и никогда не забывать об этой надобности. Вместе с тем Мария, продолжая размышлять, делилась с отцом наболевшим: очень сложно исправить характер своих чувств к матери. «Трудно мне в этом главное то, что я знаю, что мама меня не любит и никогда не любила, и потому я всегда всеми своими сторонами, и лучшими своими сторонами, я, всегда натыкаясь на эту ее нелюбовь, не могу устоять, и сначала мне это просто больно, а потом обидно и наконец злобно».

Далее Мария описывает сложившийся в общении с матерью психологический механизм: «Мама до такой степени привыкла не любить меня, что, обижая и делая мне больно, она не замечает этого…» – а потом Софья Андреевна делает какой-то добрый поступок, не понимая, почему дочь не откликается на него. В очередной раз незамеченная обида дочери порождает ответную обиду матери, и так без конца. В воронке обид чувства с обеих сторон только усложняются. Однако, вдумываясь в эти отношения, Мария тут же задается вопросом: не является ли она сама «слишком обидчивой и самолюбивой»? Причин, удерживающих ее в границах недобрых чувств к матери, много, но она уверена, что сможет справиться: «Знаю, что еще мне мешает в этом, пожалуй, ревность, например к Тане и другим братьям, и, опять-таки, самолюбивое чувство обиды и кажущейся несправедливости, но и с этим знаю, чем и как бороться»[87].

Ключевым для понимания истории и содержания взаимоотношений матери и средней дочери является признание Марии брату Льву, неловко затронувшему больную для нее тему. Она писала: «Я думаю, что меня так задело твое письмо именно потому, что мои отношении с мамá с детства составляют для меня предмет такой важности, такой внутренней работы, что это место особенно чувствительно, и ты особенно грубо в него попал. Прости меня, пожалуйста, если это письмо обидит тебя»[88]. Мария глубоко переживала сложные отношения с матерью, но при этом все усилия направляла на внутреннюю работу с собой, стараясь по мере возможностей быть внимательной, терпимой и доброжелательной в общении с ней. Мария, зная, что «любить любящих легко», ставила перед собой очень трудную задачу любить нелюбящего, «свое духовное состояние держать на такой высоте, на которой неуязвим и на которой… никому не сделаешь больно»[89].

Материнские чувства Софьи Андреевны к дочерям богаты и разнородны: это и гармоничные отношения любви-дружбы, и тревожные переживания любви-раздражения. Дочери со своей стороны раскрывались различно: легко любовью отвечая на любовь (Татьяна), учась с опорой на неустанный духовный труд любовью откликаться на сложную по своей природе «недолюбовь» (Мария).

По-видимому, сложность отношений с матерью во многом определила направление духовной жизни Марии, последовавшей за отцом. И все же главное в другом: именно он был изначально ей близок. Она была «соприродна» ему. Старшая сестра Татьяна уже позднее, в своих воспоминаниях, зафиксировала оставшееся в ее памяти: в 1885 году «сестра Маша являлась всецело последовательницей отца: ей было тогда четырнадцать лет. Из всех детей она и младший брат Ванечка больше всех походили на него. Она унаследовала его глаза, голубые, глубокие, пытливые и лучистые»[90]. Младшая Александра писала: «Когда я вспоминаю Машу, на душе делается радостно и светло. Всем своим обликом она была похожа на отца 〈…〉. Лицо Маши было серьезное, сосредоточенное, казалось, что она только прислушивалась к тому, что у нее происходит внутри. Все любили ее, она была приветлива и чутка: кого ни встретит, для всех находилось ласковое слово, и выходило это у нее не делано, а естественно, как будто она чувствовала, какую струну надо нажать, чтобы зазвучала ответная. Машу все называли некрасивой 〈…〉 но все существо ее казалось мне милым и привлекательным»[91].

В детстве и отрочестве Маша, оказавшаяся одна среди остальных детей мало любимой матерью и понимавшая это, винила себя и пыталась привлечь к себе внимание близких, завоевать любовь окружающих. Юная Маша отличалась досадной для ее близких слабостью «влюблений» в молодых людей, однако эта ее особенность вполне объяснима: поиском любви она интуитивно пыталась восполнить для себя недостаток в собственной семье. Кроме того, Мария отличалась богатым воображением, разыгрывая для себя целые истории. По-видимому, ее внутренняя работа началась довольно рано.

Однако со стороны все ее разнообразные душевные усилия могли выглядеть сумбурными и малопонятными. Так, вероятно, и произошло со старшей сестрой, случайно обнаружившей дневник Маши и прочитавшей его. Надо вспомнить и то, что отношения сестер включали в себя чувство ревности к отцу. Старшей сестре, всеми любимой и избалованной этой любовью, было на тот момент двадцать три года, а средней – семнадцать лет.

Вот строки из дневниковой записи Татьяны:

«Сейчас я согрешила, но не раскаиваюсь в своем грехе. Роясь в комодах, я открыла дневник Маши и столько из него вынесла поучительного, что радуюсь своему поступку. Во-первых, мне стало страшно жаль ее. Хотя я всегда думала, что она чувствует свое одиночество в семье, нелюбовь к ней, но, никогда не испытавши ничего другого, я не думала, чтобы она так страдала от этого. Она пишет, что хочет убить себя, но что ее останавливает то, что она чувствует, что она нелюбима по своей собственной вине, и что она будет стараться побороть свои дурные стороны, чтобы ее любили.

Она очень много сделала в этом направлении, и действительно, ее стали больше любить и мама, и папа, и я, и братья, и малыши. Это ужасное несчастье – иметь ее натуру: лживую, хитрую и вместе с тем чувственную и фальшиво-восторженную. Ее дневник – это такой сумбур, в котором разобраться невозможно. То, что она не видит ласки и любви дома, делает то, что она готова броситься на шею первому встречному и на каждой странице своего дневника влюблена в нового. 〈…〉

Мне кажется, что после папá (нет, даже рядом с ним) я – первая, которая имеет влияние на нее. И я так легкомысленно говорю с ней, даю ей примеры и так плохо пользуюсь своим влиянием. Всем в глаза бросается ее слепое подражание мне, хотя она совсем не глупее меня, а скорее напротив, и верит мне, и любит меня очень. Это и по дневнику, и в жизни на каждом шагу видно. Это ей делает честь, потому что я с ней часто дурно обращаюсь и, главное, легкомысленно. Если мне весело вздор болтать, то я знаю, что найду в Маше благодарную слушательницу, и забываю, что она всему будет стараться подражать и что в мои хорошие минуты, когда мне хочется поделиться своим серьезным внутренним миром с кем-нибудь, я никогда к ней не обращусь.

Да, она – жалкая девочка, и что-то с ней будет? Она в некоторых отношениях удивительно развита, она очень чутка, от нее не ускользнет ни один жест, ни одна интонация. Она все заметит и все оценит. Вместе с тем она ненавидит чтение и страшно невежественна. В практическом отношении она тоже плоха: бестолкова и непонятлива. Зато характер чудный; и что ее спасает – это критика ее к самой себе и страшные усилия для исправления своей натуры»[92].

Л. Н. и С. А. Толстые и их дети: Миша, Ванечка, Лев, Александра, Андрей, Татьяна, Мария. 1892

Чувство, с каким писались все эти строки, неровное: то сочувственное, то раздраженно-критическое. Но важнее другое: Татьяна уловила нерв интенсивной внутренней жизни сестры.

Мария в шестнадцать лет приняла решение держать экзамены «на звание домашней учительницы». Отец, по свидетельству С. А. Толстой, не одобрял желания средней дочери сдавать экзамены, однако та твердо придерживалась решения. Софья Андреевна наняла для дочери гувернантку с хорошим образованием. И позднее, через годы, С. А. Толстая с удовлетворением отметила в своих воспоминаниях: «Маша занималась с ней довольно усердно, и хотя они обе очень боялись и нервничали, экзамены свои Маша кончила благополучно»[93]. В итоге в конце марта 1888 года Мария сдала последний экзамен.

Об этих годах жизни сестры Татьяна писала:

«Всегда погруженная в заботы о ком-нибудь или о чем-нибудь, – иной я ее не помню.

В Ясной она ухаживала за больными, учила ребят и кормила бедняков. В Москве ходила по больницам, где училась на сестру милосердия. Мать беспокоилась за ее здоровье и боялась реакции на все то горе, которое ей приходилось видеть. Отец же был очень счастлив, чувствуя, что она примкнула к нему, видя ее симпатию к его мыслям и трудам»[94]. Толстой часто думает о дочери, обращения к ней частотны как в письмах, так и в дневнике. Осенью 1887 года делится с другом В. Г. Чертковым: «Маша дочь так хороша, что постоянно сдерживаю себя, чтоб не слишком высоко ценить ее»[95].

В своем следовании линии отца Мария была тверда. Так, к примеру, в феврале 1887 года Софья Андреевна, планируя провести танцевальный вечер в честь дня рождения Маши, натолкнулась на «враждебный протест» со стороны средней дочери и поддержавшего ее сына Ильи. Софья Андреевна, уже успевшая кого-то позвать, а затем вынужденная отменить приглашение, обрушилась на дочь с упреками. Но позднее, вспоминая об этом эпизоде, мать отметила: «…я рассердилась и напала на Машу, говоря, что она изолгалась в угоду отца… Я была несправедлива, так как Маша до самой своей смерти осталась верна своим принципам, хотя по натуре была склонна к разным нежелательным увлечениям, особенно же к влюблению»[96].

Софья Андреевна полагала, что поддержка дочерью отца, столь сочувственно относившегося к народным бедам, портит ее жизнь и еще больше отдаляет от матери. Графиня считала, что с приходом мужа к новому миропониманию «сломилась жизнь» и все члены семьи пострадали от этого. «Худенькая, слабая Маша надорвала в непосильной работе и вегетарианстве свои последние силы и здоровье. У Тани было больше чувства самосохранения, но и она пострадала от резкого отрицания всего, что отрицал отец»[97].

В 1889 году Софья Андреевна пишет сестре Т. А. Кузминской, имея в виду мужа и его молодого последователя П. И. Бирюкова, которым, как ей кажется, средняя дочь увлеклась исключительно из идейных соображений: «Мне очень жаль Машу: спутали ей, бедной, и ум, и сердце, и всю жизнь»[98]. Думая про то время, Софья Андреевна записала в своих воспоминаниях: «Моя дочь Маша жила всецело интересами отца и много общалась с его посетителями»[99].

Дороги сердцу Марии были единомышленники отца – П. И. Бирюков и М. А. Шмидт[100]. Павел Бирюков был влюблен в Марию, о времени знакомства с ней он позднее вспоминал: «Когда я познакомился с нею, ей было пятнадцать лет от роду. Благодаря особой близости к духовной жизни отца уже в это время она занимала особое место в семье. Она возложила на себя обязанность помогать ему во всем и по мере сил пыталась продемонстрировать свое сочувствие новым идеям отца. Особенно тепло это сочувствие передавалось посетителям Толстого – в первую очередь тем, кто обнаруживал свое согласие, согласие с его идеями и стремился претворить их в жизнь. Автор этих строк не раз испытал на себе чарующее влияние этой прекрасной души»[101].

С. А. Толстая. 1885

Мария тянулась к последователям Толстого, преодолевая свое внутреннее – кроме общения с отцом – одиночество. Когда влюблялась, то и отец был не в помощь. В романической истории с Бирюковым никто из семейных ее не поддержал, и ей было тяжело: «Кинусь к тому, к другому, и никто меня не любит и не понимает. А так иногда хочется поделиться с другими, и чувствуешь в них отпор и то, что у них другие интересы. А папа – все-таки он мне не товарищ – не равный, – нет, не то – не знаю, отчего я не могу с ним всем делиться»[102].

Марию, как и отца, отличали повышенная социальная отзывчивость и чувство личной ответственности за происходящее. Она болезненно воспринимала городскую жизнь. 30 апреля 1888 (1889?) года писала Павлу Бирюкову о своих намерениях, которые собирается осуществить, после того как в семье все наладится: «Думаю, когда все выздоровеют, уехать в Пирогово[103], но стыдно. Ведь это ужасно эгоистично. Уехать, чтобы не видать всех городских мерзостей, успокоиться и жить хорошо. Да там-то легко хорошо жить, а надо уметь здесь так жить. Ведь там меня не так будет мучить совесть, оттого что ничто не будет вызывать этих мучений, а тут все их вызывает: перед окнами фабрика, на улицах нищие, пьяные жулики и т. д. Ведь во всем чувствуешь себя виноватым»[104].

Лет с шестнадцати Мария начала помогать отцу на полевых работах. Сохранилось воспоминание о том, как она, участвуя однажды в вывозе хлеба с поля, без промедления пришла на помощь мужику, в повозке которого сломалась передняя ось. Девушка разом скинула полусапожки и босиком побежала по колючему, скошенному полю, быстро достала из сарая и на плечах принесла смазанную дегтем ось, затем попросила рядом стоявших мужиков поднять повозку и заменить ось.

Мария как-то органично включалась в тяжелый крестьянский труд. Бирюков привел удивительный пример того, как она деятельно поддержала отца, заново отстраивавшего сгоревший дотла дом яснополянской вдовы. На большом, специально сооруженном ткацком станке молоденькая графиня соткала несколько длинных соломенных ковров для крыш. Затем эти ковры надо было вымочить в жидкой глине и высушить, в результате чего они становились огнеупорными. Бирюков присутствовал при вымачивании и помогал девушке. «Продолговатая яма – в ширину соломенной полосы – была выкопана и наполнена жидкой глиной; туда положили полотно. Для того чтобы оно хорошо пропиталось глиной, нужно было спуститься в яму и потоптать его голыми ногами. Для Марии было само собой разумеющимся, кому следует выполнить эту работу. Я с радостью присоединился к ней, и наша работа быстро сдвинулась с места. Для Марии не существовало грязной, тяжелой, неприятной работы – была только работа необходимая и полезная для окружающих, и эту работу Мария выполняла с радостью, она ею жила»[105].

Мария выстраивала свой путь жизни, и вдали от Москвы и Ясной Поляны ей было легче делать это. Находясь в марте 1889 года в гостях у родного дяди Сергея Николаевича Толстого в Пирогово, она писала дорогой ее сердцу Марии Александровне Шмидт о совместных с двоюродными сестрами занятиях:

«Мне здесь живется удивительно хорошо: жизнь моя стала правильна. Всегда есть дело, если не физическая работа, то письменная. Из физических работ я устроила себе вот что. Все хлебы в доме – мы сами печем. Черные – я, а белые – мы с девочками. Это приходится делать часто. Потом стала ходить коров доить, и Маша, и Варя тоже стали этому учиться, так что сегодня мы ходили втроем без скотницы и подоили коров. Это было так приятно. И потому приходится рано вставать, в 5 и 6 утра. Теперь я уже совсем привыкла.

Третье мое дело, мне удалось мое белье вымыть, не отдавая прачке. Здесь смотрят на все это гораздо лучше, чем у нас, хотя тоже не любят этого и, главное, не допускают близости и равенства с крестьянами»[106].

Из Пирогова Мария отправляется в Гриневку[107] помогать брату Илье и его жене Соне, в семье которых появилась первая дочка[108]. В апрельском письме к Бирюкову Мария сообщает не только о своих трудах, но и о неустанной работе над собой при общении с людьми близкими и дорогими, но духовно все-таки чуждыми: «Целый день занята. То девочка, то дрова таскать, картофель чистить, хлебы ставить, масло бить, коров доить, за водой ходить и т. д. Вот воду мне труднее всего и веселее всего. И сейчас плечи больно. Мы носим воду из лесу в ушате. Это расстояние до нашей деревни в Ясной, так что, когда принесешь воду, ноги, руки трясутся. Теперь я привыкла и мне гораздо легче, почти не устаю. Ношу тоже на коромысле – это гораздо труднее. Меня злит, что мне трудно, – хочу привыкнуть. Живем мы все-таки совсем по-барски. Делаем только то, что хотим. Я постаралась здесь устроиться так, чтобы у меня были мои определенные дела, кот〈орые〉, кроме меня, никто бы не делал. Сегодня целый день мы с Соней[109] шили. Много набралось всякой починки. Временами мне очень одиноко, не знаю отчего. Правда, что Илья и Соня мне очень чужды, главное – их жизнь и их понятия меня как-то угнетают. Не могу во многом им сочувствовать и потому в душе осуждаю их за многое, а это всегда так тяжело. Но они очень добрые и хорошие люди, и это бывает только потому, что я плоха. Мы очень дружны, особенно с Соней, и я их очень люблю. Не знаю, когда уеду отсюда, да и не стремлюсь уехать. В Ясной хуже жить буду, и труднее будет жить. Соня говорит, что она никогда не видала меня такой спокойной и веселой, как теперь. 〈…〉 Знаешь, отчего мне теперь так хорошо? Во-первых, я стала тверда и спокойна, а во-вторых, не приходится постоянно из-за себя, своих собственных интересов, постоянно осуждать и злиться»[110].

По сравнению с Татьяной Мария, согласно стоявшая на позициях отца, отпадала от жизни семьи и окружающих. Она понимала, что ее жизнь чревата одиночеством, но была готова к этому: с ней оставался отец. Она пишет Павлу Бирюкову удивительные строки: «Хочу отделиться от табуна, жить одной, гораздо будет лучше. Я это намеренье папá сказала, он говорит „только меня не покинь“. Мне это было очень приятно. Он все пишет и говорит, что будет много давать мне работы. Так что жить будем с ним»[111]. Девушка мечтала выйти замуж за Бирюкова, а потом поселиться своей семьей рядом с М. А. Шмидт, так мог бы сложиться тесный круг верных последователей отца, семейное сопрягалось бы с идеалом служения людям.

Второй сын Толстых, Илья, заметил, что на протяжении десятилетий между отцом и сыновьями «взаимная любовь подразумевалась, но не выказывалась». Иное дело – последний сын и дочери: «Он был нежен с моим младшим братом Ванечкой и был нежен с дочерьми, особенно с покойной сестрой моей Машей. Она как-то умела подойти к нему просто, как к любимому старику-отцу, она, бывало, ласкала и гладила его руку, и он принимал ее ласки так же просто и отвечал на них»[112].

В конце 1920-х годов Павел Бирюков, находясь в эмиграции, посчитал необходимым опубликовать письма дочери Марии к отцу и сопроводить текст своим предисловием, пронизанным чувством любви к ней, пронесенным через десятилетия: «Благодаря качествам, которыми природа одарила Марию Толстую, она сделалась любимицей своего отца, его утешением. Лучше всех остальных членов семьи Мария представляла себе те высокие идеалы, которым служил отец, и, несмотря на телесную слабость, всеми недюжинными душевными силами стремилась навстречу этому свету»[113].

Теперь ненадолго оставим Марию Толстую.

Вопрос о характере соотнесения общественной, религиозно-философской позиции отца с текущей жизнью неустанно вставал перед дочерьми. Однако в каждом отдельном случае острота его звучания была разная. Проблемное заострение этот вопрос получал в размышлениях Татьяны. Ей, по-видимому, было сложнее младших сестер: ее детство прошло в атмосфере счастливой дворянской семьи, а на рубеже 1870–1880-х годов, в годы ее беззаботной молодости, начался новый этап его жизни. Но Татьяна не последовала за ним в его духовных исканиях. «Как могла Таня, любившая живопись, общество, театр, веселье и наряды, отречься от всего этого, и остаться скучать в деревне, и ходить на работы?»[114] – и через годы вопрошала Софья Андреевна.

И все же и во второй половине 1880-х годов духовное продвижение старшей Татьяны к отцу неуклонно продолжалось. Со временем отцовская позиция становилась ей ближе, и она начала вникать в ее суть. 21 ноября 1886 года Татьяна записала:

«Сегодня я ходила гулять одна и все думала о том, как надо жить. И мне представилось, что совсем не так страшно прямо взглянуть на жизнь, как мне это прежде казалось. Прежде я думала, что, придя к известным убеждениям, надо что-то необыкновенное предпринять: все раздать, пойти жить непременно в избу, никогда не дотронуться до копейки денег. А теперь я вижу, что этого совсем не нужно, а надо видеть, что хорошо и что дурно, и жить там, где меня судьба поставила, как можно лучше, и как можно менее огорчая других, и как можно больше делая для них. Я где-то в своем дневнике спорила сама с собой, что нужно нам или нет делать деревенские работы? Не все ли равно – деревенские или какие-нибудь другие, лишь бы работа моя была нужна другим или по крайней мере не мешала бы другим, как живопись, музыка и т. п. К чему я тоже пришла, это что никакой системы и распределения жизни быть не может, а надо каждую минуту жить так, как лучше, и делать то, что другим от меня нужно. Я с радостью вижу, что мое воспитание начинает делаться и что мне все легче и радостнее жить на свете. Мое чувство страха к смерти папа тоже вылечил немного, доказав мне, что, в сущности, никакой смерти нет. „Если, говорит, тебе твоего тела жалко, то наверное каждая частица его пойдет в дело и ни одна не пропадет“. Дух тоже не умрет.

Всякое слово оставит след в остающихся душах, даже мои личные черты не пропадут, если не в моих детях, то в племянниках, братьях они отразятся, и только разве мое сознание пропадет, т. е. сознание моей личности как Тани Толстой. 〈…〉 Еще он нас тем утешал, что говорил, что никакая смерть не может отнять у нас то, что есть самого дорогого на свете – отношений с людьми и любви к ним. И не любви к отдельным избранным людям, а ко всем без исключения. К этому я тоже становлюсь ближе, но, Боже мой, как еще далека oт того, как следует любить всех»[115].

Мир отца постепенно «разрастается» в духовной жизни Татьяны. В мае 1886 года она записывает в связи с выходом двенадцатого тома толстовских сочинений: «Рассказы для народа, которые в нем помещены, читали в Вербное воскресенье, и они имели еще больше успеха, чем „Смерть Ивана Ильича“. Я больше всего люблю его „Много ли человеку земли нужно“. Это так чудно, я не могу читать это без восторга. Мне плакать хочется от красоты слога, мысли, чувства, с которыми оно написано»[116].

Ориентация на духовную позицию отца лежит в основе ее самопознания, самовоспитания и самодисциплины. «И правда – почему меня люди так высоко ставят? – пишет в дневнике двадцатишестилетняя Татьяна. – Особенно мой ум. А я так часто страдаю оттого, что я чувствую свой ум бессильным многое понять и слишком вялым и ленивым, чтобы сделать большие усилия. Мне кажется, что у меня скорее счастливая или несчастная манера совершенно бессознательная: уметь уверить всех, что я обладаю качествами, которых, в сущности, нет. Мне всегда льстит, когда меня хвалят, но в душе-то я знаю, что я страшная эгоистка, ленивая, с неровным, капризным характером, не умная и не живая. Единственную хорошую черту, которую я за собой знаю, это правдивость и справедливость. Этой чертой я дорожу и воспитываю ее в себе»[117].

Татьяна временами остро завидовала душевной близости, сложившейся между Машей и отцом:

«Маша у Ильи, завтра приезжает. Я ей очень рада, но все-таки есть эгоистическое чувство, что без нее папа со мной ласковее, и потому что, сравнивая ее со мной, ему, конечно, бросается в глаза, что она больше живет его жизнью, больше для него делает и более слепо верит в него, чем я[118].

Сейчас он приходил сюда и спрашивал, что я делаю. Я сказала. Он говорит: „И я тоже дневник пишу, но это секрет. Я уже три месяца пишу, но никому не говорю. Я, говорит, даже прячу его“. Я спросила, что он, так пишет или с какой-нибудь целью. Он говорит: „Так. Про свою душевную работу. А ты тоже?“ Я сказала – да. Он говорит, что его душевная работа состоит в том, чтобы добиться трех целей: чистоты, смирения и любви, и что когда он чувствует, что приближается к этому, то счастлив»[119].

Со временем для Татьяны раскрываются глубины мысли отца о жизни и смерти, представлений о непротивлении злу насилием. В ноябре 1890 года она записывает в дневнике: «Со мной бывает часто, что я прежде читала или слышала что-нибудь сказанное папá, не понимая, и долго после, когда я умственно вырасту, мне это возвращается в память уже переваренным, понятным и полезным». И все же сам процесс духовного сближения с отцом весьма сложен для Татьяны: с одной стороны, она боится и подумать о его смерти («что произойдет с нами или с ним»), о потери духовной связи с ним, если выйдет замуж, – с другой стороны, знает за собой, что, находясь рядом, неделями может не общаться с ним. И она всматривается в этот парадокс: «Это обыкновенно бывает тогда, когда я сознательно и даже иногда умышленно живу так, как он этого не одобряет, и с особенной храбростью подчеркиваю свой протест. Это бывает обыкновенно, когда кто-нибудь из его последователей окажется несостоятельным и только компрометирует его учение. Тогда мне бывает ужасно досадно, что папа их защищает, и я тогда стараюсь доказать, что я к числу этих „темных“ не принадлежу. А иногда просто что-нибудь меня затянет в пустую жизнь, и тогда просто из добросовестности ее эгзажированно[120] выставляешь напоказ, и выходит, что как будто хвастаешь ей»[121].

В сложной ситуации была не только старшая дочь, но и отец. К тому же времени относится его запись, где он обращается с вопросами к самому себе: «Нынче думал: я сержусь на нравствен〈ную〉 тупость детей, кроме М〈аши〉. Но кто же они? мои дети, мое произведение со всех сторон, с плотской и духовной. Я их сделал, какими они есть. Это мои грехи – всегда передо мной. И мне уходить от них некуда и нельзя. Надо их просвещать, а я этого не умею, я сам плох»[122].

Своего рода точкой «схождения» двух сестер была народная жизнь, к которой они с детства были близки. Летом 1884 года Л. Н. Толстой «ходил косить от зари до зари с мужиками и увлек и дочерей помогать и сочувствовать ему. Они трясли и гребли сено с бабами»[123]. На день рождения Татьяны в 1887 году, по воспоминаниям Софьи Андреевны, «ездили на пикник в елочки[124], там пили чай, ели сладости. Потом Таня позвала с деревни 50 крестьянских девушек, угощала их чаем, наливкой, пряниками, и они пели и плясали»[125].

О летней поре начала 1890-х годов Татьяна вспоминала:

«Чудесное время нашей жизни! Каждое утро, по росе, мы с сестрой, с граблями на плечах, уходили вместе с крестьянками на сенокос. Мужчины с отцом и братьями, Ильей и Левой, косили уже с четырех часов утра. Мы, женщины, становились рядами, переворачивали на солнце скошенную траву и переносили сено на „барский двор“. Но мы работали не на барина, а в пользу крестьян, которые за косьбу „барского“ луга получали половину сена.

В полдень работа прерывалась. Обедали тут же, под тенью деревьев. Дети приносили родителям готовый обед из деревни. Моя младшая сестра Александра приносила и нам еду из дома. Еда эта ничем не отличалась от скромной крестьянской пищи. Мужчины торопились возобновить работу. Они не давали нам отдохнуть. Мы едва успевали проглотить последний кусок, как они уже кричали: „Ну, скорее, бабы“, а если надвигались тучи и грозил дождь, то они и вовсе не щадили нас. По их призыву надо было бросаться к граблям, становиться в ряд и работать под палящим солнцем, пока жара не спадет вместе с заревом заката. Какая живописная картина – русская деревня во время сенокоса! Сколько обаяния сохранила она для меня, стоит лишь вспомнить жирные луга вдоль нашей маленькой речки Воронки, усеянные пестрой толпой крестьян и крестьянок. В то время крестьяне носили еще традиционную национальную одежду: девушки – рубашки и сарафаны, женщины – паневы, завешанные фартуками, и мы с сестрой, чтоб от них не отличаться, одевались так же.

Домой возвращались в сумерках, веселой гурьбой, со смехом, песнями и плясками. Сестра Маша, шедшая во главе женщин, часто бросала грабли и, подозвав кого-нибудь из девушек, лихо пускалась с ней в пляс. Даже моя мать принимала иногда участие в сельских работах. Она надевала деревенское платье, брала грабли и присоединялась к нам. Но, не привыкши работать спокойно и равномерно, что необходимо при полевых работах, она сразу принималась слишком рьяно за дело, казавшееся ей вначале нетрудным, и не рассчитывала своих сил. Однажды они ей изменили, она заболела и больше никогда уже не бралась за физический труд.

Мария Толстая за работой. 1890-е

Татьяна Толстая в русском народном костюме. 1889

Отец целые дни проводил среди простого народа, который он любил, и работал наравне с крестьянами. Он считал, что труд есть обязанность человека. К тому же он чувствовал в детях некоторую симпатию к своему образу жизни и к тем идеям, согласно которым он жил… В то время отец был счастлив»[126].

К своим лучшим воспоминаниям Мария Львовна, по свидетельству Д. П. Маковицкого, относила то время, когда «она работала вместе с бабами и одевалась по-крестьянски; как во время работы уставшие бабы песни пели, а после плясали. Как она раз помогла мужику надеть колесо на телегу; как он был благодарен ей за это; просто беседовали, он не знал ее и принял за крестьянскую девку. Но потом узнал, т. к. пришла баба, назвала ее по имени и отчеству, и сейчас же у него переменилось отношение к ней на отношение мужика к барыне»[127]. Последнее, по-видимому, вызвало досаду у дочери Толстого.

В 1891–1892 годах в Российской империи разразился голод, который начался в Поволжье, затем распространился и на другие регионы. Осенью 1891 года Толстой с дочерью Татьяной и племянницей Верой Сергеевной объехали несколько деревень Тульской губернии, по возвращении в Ясную Поляну он сообщил жене о своем решении заняться «делом кормления» голодающих крестьян. 25 сентября он уже был с дочерью Марией в Бегичевке Данковского уезда Рязанской губернии, поселившись у своего давнего друга И. И. Раевского. Затем к ним присоединилась Татьяна. Участие в общем деле приняли Илья и Лев-сын. «У всех, – сочувственно писала Софья Андреевна о своей семье, – было одно на уме и на душе: помогать народному голоду»[128]. В общем деле помощи народу жена Толстого тоже приняла деятельное участие.

Мария Львовна считала, что создание пекарен – действенная помощь голодающим, в 1891 году она открыла десять пекарен, в которых хлеб раздавали нуждающимся. Всего в Данковском уезде Толстыми в период с 1891 по 1892 год было организовано около 90 столовых.

Как сказано в составленном революционером-народником сборнике «Лев Толстой и голод», Бегичевка «в короткое время становится центром внимания цивилизованного мира, центром целой лавины пожертвований, шедших через С. А. Толстую, и Толстой невольно стал во главе огромного благотворительного дела»[129]. Важно обратить внимание на то, как именно освещалась деятельность Толстых очевидцами. Вот один из примеров: «…Лев Николаевич с дочерью Марьей Львовной, взявшей небольшую сумму денег, поселились в наиболее нуждающейся деревне и взяли на свое попечение несколько заброшенных детей. Не кормить голодных, а голодать вместе с голодными»[130].

В 1892 году в Россию к Толстому отправился старый швед Ионас Стадлинг, из Москвы он приехал в Бегичевку. Иностранец был, в характеристике Толстого, «умен, оригинален и интересен», несколько десятилетий прожил в Америке, но однажды отказался от жизни обеспеченного человека, оставил свой нью-йоркский дом, отдав его квартиры под жилье даром, и уехал в Индию, с тех пор жил своим трудом, работая на земле, познавая и согласовывая себя с законами природы, подчас отказываясь от завоеваний цивилизации (увлекался сыроедением, не заботился о своем внешнем виде и личной гигиене). Побывал в Японии и в Китае. В Индии он услышал про Толстого, понял, что тот близок ему по духу, и решил «жить у него».

В русской глуши семидесятилетний швед познакомился с двумя девушками, о чем и написал: «…молодая девица с живыми, выразительными глазами и энергическими чертами лица, и, как первая (Кузминская), поздоровалась со мной на чистом английском языке»[131]. Речь шла о Вере и Марии.

Вместе с дочерью Толстого он собрался поехать в одну из деревень. Из его воспоминаний понятно, что она совершенно поразила его: «Мария Львовна, или Маша, как называет ее граф, – ревностная последовательница отца. Одетая в платье крестьянской девушки, она следует примеру отца – трудится и живет с крестьянами. Надев полушубок, валенки и зимнюю шапку из сибирских мерлушек, она отворила дверь в мою комнату и крикнула: „Готова“. 〈…〉 Мы тронулись и поехали с головокружительной быстротой; графиня сама правила. Я часто видал русских дам, которые правили тройкой, скакавшей во весь опор. Молодая графиня, конечно, умела совладать со своей прыткой лошадкой»[132].

По возвращении из деревни между ними состоялся разговор, глубоко запавший в память старика. Содержание той беседы Стадлинг постарался передать дословно: «„Разве вы не боитесь заразиться черной оспой и тифом?“ – осведомился я. „Бояться? Безнравственно бояться. Разве вы боитесь?“ – отвечала она. „Нет, я никогда не боялся заразительных болезней, когда посещал бедных. Страшно видеть такую безнадежную нужду. Мне делается дурно при одной мысли о ней“, – воскликнул я. „А разве не стыдно с нашей стороны позволять себе всякую роскошь, когда наши братья и сестры погибают от нужды и несказанных страданий?“ – прибавила она. „Но вы пожертвовали всей роскошью и удобствами, свойственными вашему званию и положению, и снизошли до бедняков, чтобы помогать им“, – возразил я. „Да, – отвечала она, – но взгляните на наше теплое платье и прочие удобства, незнакомые нашим страждущим братьям и сестрам“. – „Но какая была бы им польза из того, если б мы одевались в лохмотья и стояли на краю голодной смерти?“ – „Какое имеем мы право жить лучше их?“ – спросила она. Я не отвечал, но удивленно посмотрел в глаза этой замечательной девушки и увидал дрожавшую в них крупную слезу. Я почувствовал, как будто что-то сдавило мое сердце и застряло в горле»[133]. Запись старого человека, много повидавшего на своем веку, передает духовную стойкость Марии, ее глубокую и неколебимую уверенность в необходимости помогать страждущим и быть при этом на равных с ними.

Последнее чрезвычайно важно: для любого человека в ситуации помощи другому человеку есть искус возомнить себя спасителем. Толстой избежал этого соблазна, и Мария, сопровождавшая отца, не раз убеждалась в этом. Сохранилось одно замечательное свидетельство о спонтанном поступке Толстого, изначально не допускавшем и мысли о каком бы то ни было особом своем положении по отношению к голодающему крестьянству.

Вот это незамысловатое повествование одного из очевидцев произошедшего: «Приходит раз изнуренный крестьянин с 12-летним сыном. Нужда и голод привели его. Лев Николаевич выходит к нему в переднюю, тот начинает просить помочь его нужде и становится с мальчиком на колени перед Львом Николаевичем и не хочет вставать. Тогда Лев Николаевич сам становится на колени и со слезами на глазах, дрожащим голосом начинает его просить не унижать себя ни перед кем; он всеми силами души хочет вызвать человека в этом забитом нуждою несчастном. Мужик растерялся, сам заплакал, но продолжал стоять на коленях. Присутствующие тут чуть не насильно подняли его, тогда встал весь взволнованный и Лев Николаевич и, разобрав, в чем дело, удовлетворил, как мог, просьбу его»[134].

Татьяна тоже участвовала в деле помощи голодающим. Ее очень многое смущало в сложившейся ситуации. С одной стороны, богатые милостиво давали деньги нуждающимся, то есть тем, за счет кого, собственно, жили; отец же оказывался в уязвимом положении, раздавая «награбленные деньги». С другой стороны, сами крестьяне дожидались помощи сверху («правительство прокормит»), некоторые же испытывали «нетерпение, озлобление и ропот на правительство за то, что не оправдывает их ожиданий». С третьей стороны, «все нуждаются, все несчастны, а помочь невозможно». «Чтобы поставить на ноги всех, надо на каждый двор сотни рублей, и то многие от лени и пьянства опять дойдут до того же»; у бедного мужика встречается нелюбовь к физическому труду, беспечность и лень, а «бабы его, видя его беспечность, тоже ничего не делают и жиреют на хлебе, который они выпрашивают, занимают и даже воруют у соседей». С четвертой стороны, глубина нищеты народа была такова, что увидевший ее не мог не ощутить острое чувство стыда («Вообще, мне никогда не было так стыдно быть богатой, как в это время, когда приходят ко мне старухи и кланяются в ноги из-за двугривенного или куска хлеба»). Татьяна участвовала в раздаче денег, в открытии столовых, понимала, что в этом заключалась ее помощь как необходимый отклик на неисчислимые беды, однако одновременно осознавала, что самое положение дел в стране не меняется, что для человека ее круга «единственно возможная благотворительность – это отдать свое, и не свои деньги, а то, что мне нужно и чего я лишаюсь для другого». Бескрайность увиденного народного горя приводила к заключению и предвидению: «Жалкий, жалкий народ. Меня удивляет его покорность, но и ей, я думаю, придет конец»[135]. Спустя десять лет в России начнутся крестьянские волнения. И Татьяна напишет брату Льву: «В народе везде недовольство. (Не у нас – у нас я этого не слышу, а слухи из разных других мест.) В Полтавской и Харьковской губерниях разорено около 50 помещичьих усадьб. Поводом к этому послужили, по слухам, рассказы разных агитаторов о том, что царь велел переделить господскую землю между крестьянами. Это приманка, на которую всегда можно поймать мужика. 〈…〉 Я пугачевщины для себя не боюсь. Если мужики разгромят нашу усадьбу и разделят между собой нашу землю, я только сочту это справедливым»[136].

Картины помощи графа и его дочерей крестьянам воспринимаются идиллическими. Они парадоксальным образом и документальны, и идеальны. Однако проблемы народной жизни определились задолго до двух последних десятилетий XIX века, они не были решены и в новое, богатое различными преобразованиями ХХ столетие. Толстым довелось жить во время острейшего многоуровневого кризиса – народной жизни и государственности в том числе. Могли ли их личная отзывчивость и высокая социальная ответственность противостоять ходу истории? Вряд ли. Вместе с тем во все времена живая жизнь разворачивается и личным почином человека.

В те же годы своим чередом шли семейные дела Толстых. Происходили важные изменения: старшие дети уже вырастали, сыновья постепенно устраивали собственную жизнь и один за другим покидали отчий дом. Дочери и младшие сыновья оставались с родителями. Семья жила и в Москве, и в Ясной Поляне.

Весной 1888 года, за две недели до рождения Ванечки, Татьяна записала в дневнике: «Мы с Машей решили, когда у мамá будет ребенок, взять Сашу к себе и ходить за ней всецело – делать ее физическое и моральное воспитание. А то у няни она так портится: искривлялась и искапризничалась совершенно. Маша видит только приятность в этом, но я знаю, как минутами будет тяжело, и трудно, и скучно, и отчаяние будет находить, но я все буду с терпением стараться переносить»[137]. Потом выяснилось, что планы и повседневные заботы о младшей сестренке – не одно и то же: «Дело у меня есть: Саша на моем попечении, но я не нахожу такого рвения, тех планов и мечтаний о ее воспитании, которых было столько. Мне иногда просто скучно с ней, и я чувствую, что отношусь небрежно к ее воспитанию»[138].

Дневниковые записи Татьяны свидетельствуют: в процессе духовного воспитания шестилетней девочки она сталкивалась со сложными вопросами. Так, 15 декабря 1890 года Татьяна пометила: «Учу Сашу каждое утро и радуюсь на ее способности и любознательность и огорчаюсь на свое неумение ровно вести ее. То мы слишком долго сидим на легком, и ей оно начинает надоедать, то я слишком быстро иду вперед и сержусь на то, что она не понимает, прихожу в нетерпение и запугиваю ее. Главное же, что плохо, это то, что у меня так мало воображения и веселости и что я не умею заинтересовать ее тем, чем следует. А она – очень благодарный для этого материал: она все читает с интересом, и вчера я застала ее за предисловием к арифметике. Меня тоже смущает то, что она растет без всяких религиозных понятий, а я не могу ей дать никаких, потому что сама в своих не умею разобраться»[139].

В минуты уныния Татьяна пишет о сестрах, обращая критический взор на саму себя: «Мы – три сестры – идем лестницей. Маша добрее меня, а Саша еще добрее. В ней врожденное желание всегда всем сделать приятное: она нищим подает всегда с радостью. Сегодня радовалась тому, что подарила Дуне ленту, которую ей мама дала для куклы, потом сунула Дуничке пряников. И все это не для того, чтобы себя выставить, а просто потому, что в ней много любви, которую она на всех окружающих распространяет. Маша лечит, ходит на деревню работать, а я пишу этюды, читаю, копаю питомник, менее для того, чтобы у мужиков были яблоки, сколько для физического упражнения, и веду папашину переписку, и то через пень-колоду. Плоха я; все лучше»[140].

Саша Толстая. 1888

Кроме дел, связанных с воспитанием младшей сестренки, было и много других. Татьяна продолжала рисовать. Для нее было важно общение с художником Н. Н. Ге, которого ласково называла дедушкой. Молодая художница дорожила его профессиональным мнением: «Вчера приехал дедушка Ге, и сегодня, так как воскресенье и у нас с Машей нет уроков, то я просила ее позировать, чтобы написать ее. Мне особенно хотелось писать при Ге, чтобы он давал мне советы»[141].

Процесс творчества естественным образом включал в себя мучительное состояние, исполненное сомнений: «Какой злодей сказал, что у меня способности к рисованию! Зачем я так много труда и старания трачу на то, чтобы учиться, когда ничего из моего рисования не выйдет? Сейчас я три часа сидела за Антиноем[142], и вышла такая гадость, какую бы ни один ученик в Школе не сделал. При этом моя близорукость страшно раздражает меня. Напрягаешь все силы, чтобы увидать подробности, и добиваешься только того, что слезы выступают из глаз и уж ничего не видишь. Но я не хочу совсем отчаиваться: заведу очки сильнее и буду продолжать рисовать; если я увижу, что не подвинулась, – брошу навсегда»[143].

Молодая художница задумывалась над феноменом творчества. «Сейчас дедушка Ге сказал, показывая на меня пальцем: „Я мало встречал таких одаренных людей, как она. Такие громадные дарования, и если бы прибавить к ним любовь и накопление наблюдений, это вышло бы ужас что такое“. А вместе с тем из меня ничего не выходит. Я иногда думаю, что это от недостатка поощрения. Вот дедушка сказал такие слова, и у меня сейчас же дух поднялся и хочется что-нибудь делать. Хочется что-нибудь делать для людей, отчасти потому, что считаешь, что обязана все свои силы отдавать другим, а отчасти и из тщеславия, которое с годами растет во мне»[144]. Ей открывалось, что талант нуждается в поддержке и питается ею; он же парадоксально сочетает в себе противоречие: с одной стороны, предполагает самоотдачу художника, творящего для людей, но с другой – неотделим от его личного тщеславия, которое со временем проявляется отчетливее.

В те годы Татьяна Толстая органично вошла в широкий круг общения не только маститых, но и молодых художников. Она устраивала для себя и своих друзей по училищу мастерские и в Хамовниках, и в Ясной Поляне. Старшую дочь Толстого рисовали Н. Н. Ге, И. Е. Репин, Л. О. Пастернак и другие. Вот Репин в 1893 году пишет ей из Петербурга, волнуясь за свою только что оставленную в Москве работу: «Умная – добрая – красивая Татьяна Львовна, если Вы еще в Москве и если у Вас найдется капелька времени… то я попросил бы Вас черкнуть мне. Сохнет ли Ваш портрет? Где он висит? Не испортили ли его прикосновением по свежему?.. Лицо, и руки, и рукавчики (бел.) еще сыры – осторожно прикасайтесь. Жалею, что не успел повесить его сам… Я так бестолково заторопился домой…»[145]

Татьяна и Александра Толстые. 1888

Вспоминая о жизни взрослой дочери в 1889 году, Софья Андреевна писала: «…устроила с своими подругами вечерние чтения и занятия живописью. Иногда она устраивала и музыкальные вечера, приглашая музыканта Лассоту[146], который аккомпанировал играющим на рояле барышням. Таня была натура художественная и любила всякое искусство»[147].

Разносторонние увлечения и живой интерес к жизни мешали Татьяне безоглядно отдаться одному делу. Затягивалось ее обучение в училище, в 1894 году она числилась в фигурном классе, где преподавал Л. О. Пастернак. Художник Николай Ге по-своему понимал причины временных охлаждений Татьяны к живописи. Он говорил ей: «У тебя способности завидные, а вот страсти к живописи нет». Софья Толстая была согласна с высоко ценимым ею мастером. Завершая свои раздумья, почему дочь так и не состоялась как художница, она писала: «И вот в Тане не было этой страсти, и жаль. Репин тоже считал Таню очень талантливой; но жизнь забрала больше, чем искусство»[148].

У Марии был свой круг занятий. С детства свободно владевшая английским и французским языками, в юности с удовольствием занимавшаяся итальянским, она выступила в качестве переводчицы. В 1892–1893 годах перевела с французского выбранные отцом отрывки из дневника философа А.-Ф. Амиеля[149]. Перевод они поправляли вместе с отцом, затем текст был опубликован с предисловием Толстого в журнале «Северный вестник».

Было время, когда Мария мечтала учиться на фельдшерских курсах. В своей семье и в яснополянской деревне Софья Андреевна успешно занималась лечебным делом, с годами оно перешло в руки Марии. Средняя дочь «усерднее и лучше продолжала лечить народ, сама походив в Москве в больницы и клиники, где многому научилась. Вот она, – отдавая должное дочери, писала Софья Андреевна, – действительно любила лечить, легко выносила вид ран, крови, даже страданий. Усердие и самоотверженность в ней были удивительные. Например, она бегала ежедневно в Телятинки[150] за три версты промывать и перевязывать рану на ноге мужика; от раны было зловоние и куски отгнившего тела отпадали, а она продолжала свое доброе дело. Чего я не могла делать – это то, что делала тогда Маша, а именно катетером выпускала мочу умирающему почти старику, нашему повару Николаю, чем несомненно облегчала его страшные страдания»[151].

Сильна была духовная связь между отцом и Марией. 22 мая 1891 года Толстой пометил в своем дневнике: «Я с радостью чувствую, что люблю ее хорошей, божеской, спокойной и радостной любовью»[152]. Внутренняя жизнь средней дочери, как и прежде, была сцентрована на духовной жизни отца. В августе 1893 года Мария пишет ему: «Я привыкла всю свою жизнь думать, как ты; и если когда я не сразу принимала то, что ты говоришь, то не спорила, а ждала и верила, что я приду к тому же, и так это бывало»[153].

Круг занятий Марии Львовны очертил молодой словацкий врач Душан Маковицкий, впервые приехавший в Ясную Поляну в сентябре 1894 года. Вместе с дочерью Толстого он отправился к больным, ехали они по яснополянской деревне. Гость запомнил: «Все встречные, занятые работой возле изб, дружественно ее приветствовали. Все ее хорошо знают, потому что еще недавно она учила местных детей, а частично и взрослых 〈…〉 она лечит больных, ходит помогать вдовам и сиротам в работе на поле или по дому, всем в равной мере старается быть сестрой. Все ее и любят, и, насколько я мог судить по отношению к ней больных, любят искренне»[154].

Дочерям хватало работы и дома. Десятилетиями переписчицей сочинений Л. Н. Толстого была его жена, затем на смену ей пришли дочери Татьяна и Мария. Если Софья Андреевна переписывала страницы «Войны и мира» и «Анны Карениной», то дочери – художественные, религиозно-философские публицистические работы позднего Толстого. Они помогали отцу вести переписку. В 1890-е годы Татьяна все больше погружалась в дела отца, вот она объясняет брату Льву, почему так редко ему пишет: «…у меня всегда папашина переписка, которая все увеличивается»[155]. Повторим, жизнь шла своим чередом.

Однако в середине 1890-х годов в семье Толстых случилась большая беда. Драматическая страница в жизни супругов была связана со смертью младшего ребенка и всеобщего любимца – сына Ванечки. В нем одном – из всех сыновей – Лев Николаевич Толстой видел продолжателя дела всей своей жизни. Софья Андреевна беззаветно любила этого удивительно талантливого мальчика. «Мои родители, в особенности мать, на закате лет сосредоточили на этом ребенке всю силу любви, на которую были еще способны»[156], – отметила старшая дочь.

И вдруг Ванечка заболел и скоропостижно умер 23 февраля 1895 года. С его смертью между супругами Толстыми как будто разорвалась очень важная нить. Каждый из них тяжело переживал горькую утрату, но Софья Андреевна – трагически.

«Отчаяние матери было так глубоко, что она едва не лишилась рассудка, – вспоминала Татьяна. – Вначале она пережила период религиозной экзальтации и много времени проводила в молитве дома и в церкви. Отец был с ней исключительно нежен, и так как она совершенно не переносила одиночества, он и мы с сестрой Машей ни днем ни ночью не отходили от нее. Отец ходил за ней в церковь, ожидал ее у входа и приводил домой. Ему, давно уже отошедшему от церкви, такое душевное состояние жены было чуждо. Чтобы отвлечь ее от личного горя, он пытался пробудить в ней мысль о горестях других людей. Он водил ее в тюрьмы, заставлял покупать книги для арестантов. Но ничто ее не интересовало. Даже собственные дети, даже Ясная Поляна»[157].

Ванечка Толстой. Зима 1893/94

В то время Татьяна почувствовала не только свою беспомощность, она усомнилась в своем умении помочь близкому человеку. Брату Льву она сообщала: «Ты, пожалуй, хорошо сделал, что отдалился от дома, – мы в нашей семье как-то не умеем помогать друг другу в трудные периоды времени. Вот, например, теперь мама. Ей теперь очень нужно твердое, ласковое, снисходительное отношение, а мы совсем не умеем ей этого дать, кроме папá, – он с ней удивительно мудр и кроток. Она все ходит по концертам, играет на фортепиано – и вместе с тем совсем больна внутренне. Но надо сказать, что мы не умеем просить и принимать помощь, отвергаем ее, когда она предлагается, и упрекаем отсутствие ее – когда она отнимается»[158].

После смерти Ванечки многое меняется в Софье Андреевне. У нее возникает желание идеальной любви, и это совпадает со страстным увлечением музыкой. Софья Андреевна пытается забыться в занятиях музыкой, в посещениях концертов и в общении с музыкантом С. И. Танеевым. Свою глубокую душевную привязанность к нему она просматривает сквозь призму судьбы главной героини толстовского романа «Анна Каренина». Вместе с тем между своими порывами, которые она называет «художественной тревогой», и супружеским долгом она выбирает последнее.

Софья Андреевна пыталась сосредоточиться на младшей дочери. Та вспоминала о матери: «Много времени она уделяла мне: заботилась о том, чтобы у меня были хорошие учителя, гувернантки; если я болела, приглашала ко мне докторов; старалась развить мои музыкальные способности, брала с собой в концерты, заставляла читать вслух Мольера, Корнеля и Расина. Но я не могла даже частично заменить ей Ванечку, а мама не могла дать мне ласки, нежности, того, без чего я так тосковала…»[159]

К этому времени и относится история психологической травмы одиннадцатилетней Саши, о которой она помнила многие годы своей жизни. В 1910 году Александра письменно обратилась к матери со следующими словами: «И давно, еще тогда, когда моя детская душа хотела и жаждала материнской любви, я вместо любви получила: „Отчего умер Ваничка, а не ты“. Это было сказано год после смерти Ванечки 〈…〉 Эти слова оставили неизгладимую рану в моей детской тогда душе 〈…〉 А было время, когда я считала тебя идеальным человеком и любила тебя больше отца, но тебе это не нужно было, и год за годом ты нарушала это мое отношение к тебе, и я увидала, что ошиблась. Это было тяжело и больно…»[160] В этих словах раскрывается малоизвестная страница детства Саши: маленькая девочка тянулась к матери и любила ее больше отца. Довольствоваться же пришлось бессердечным материнским попреком и острым чувством незаслуженной вины.

Саша нуждалась во внимании, но взрослым было не до нее, девочке так и не хватило столь необходимой родительской поддержки, вовремя высказанной матерью или отцом положительной оценки. «Вот хочешь скажу тебе то, чего никому не говорила, никогда, – признавалась старшей сестре спустя десятилетия Александра. – Из меня могло что-то выйти. Но меня погубило то, что американцы называют: complex. Я всегда думала, что я глупее, хуже, грешнее всех. И никто мне никогда не сказал: „Саша, ты не глупее и не хуже людей!“ Теперь говорят, что я уже никому не верю, поздно думать иначе»[161].

Л. Н. и С. А. Толстые после смерти сына Ванечки. 1895

Позднее Александра написала о времени, наступившем после смерти младшего брата: «Ничего ни плохого, ни предосудительного в поведении матери не было, но и в любви ее к музыке и к Танееву чувствовалась неестественная наигранность, фальшь, и от этого страдала вся семья Толстых, от мала до велика». Затем мемуаристка представила себя со стороны, вспоминая дни, когда в московском доме часто бывал Танеев, когда вместе с ним и матерью бывала на концертах: «Заглянем на минуту в душу 12-летней Саши, наивной, малоразвитой девочки, некрасивой, неуклюжей и болезненно застенчивой, с ярко выраженным, как англичане говорят, inferiority complex’ом (комплексом неполноценности. – Н. М.), девочки заброшенной почти всецело на попечение гувернанток и старой няни. 〈…〉 Громадным удовольствием было слушать его игру, особенно когда он играл Шопена или Моцарта, – от музыки его собственного сочинения клонило ко сну. Саша охотно ходила бы с матерью в концерты; музыка, доступная ей, переносила ее в воображаемый прекрасный мир чудесной фантазии и счастья, но все это было отравлено. Чем? Она не сумела бы ответить. Только с годами чувство враждебности к матери выросло и приняло более определенные формы, бороться с этим чувством было трудно, оно мучило ее, отравляло ей ее отроческие и юношеские годы. С годами для Саши хождение по концертам превратилось в тягость 〈…〉 Но Саша старалась не останавливаться на этих сложных, непонятных ей ощущениях. У нее были свои увлечения, главное – каток, который устраивался в саду хамовнического дома. Саша с мальчишками артельщика поливала его сама, возила воду из колодца в тяжелой кадке на санках». Про мать Александра заключила: «Одиночество, углубление в себя – то, чем жил ее муж, ей становилось все более и более невыносимо. Ей хотелось движения, музыки, света, людей»[162]. Татьяна Львовна долго раздумывала над драмой родителей, углубившейся с уходом Ванечки. Софье Андреевне, по ее мнению, «не хватало какой-то моральной силы, которая помогла бы ей обратить во благо свои страдания. Она сделала неверный шаг, отказавшись следовать за мужем, и с тех пор все более и более сбивалась с правильного пути. Она все более и более начинает переносить свои интересы на самое себя, на свои переживания, беспокоиться о том, что подумают о ней люди. Отец часто говорил, что расстройство ума – это только преувеличенный эгоизм»[163].

И все же жизнь брала свое, и ее течение продолжалось. 13 июня 1895 года Татьяна сообщила брату Льву о домашних делах в Ясной Поляне: «Саша велика, красива, неуклюже добра и мало заметна. Маша возится с больными, здорова и весела. Я рисую, читаю, пишу и очень наслаждаюсь жизнью, хотя тягочусь тем, что она очень эгоистическая и мне извне не предъявляется никаких требований»[164]. Каждая из Львовн в этой характеристике и самохарактеристике (с неизменной внутренней иронией) вполне узнаваема.

Мария, как и прежде, деятельно включалась в жизнь своих близких и окружающих. Переживая за родителей, она поделилась своими чувствами и наблюдениями с братом: «Главная [радость] та, что наши родители стали очень дружны и близки, мама теперь совсем не может без папá жить, и этого тяжелого прежнего чувства страха при их разговорах уже почти никогда не бывает. Мама очень изменилась за это время, и с ней стало гораздо легче жить, и она стала прямо веселее и радостнее, чем была прежде»[165]. Тут же Мария с облегчением отметила, что ей самой сейчас с мамá стало «легче жить».

В сентябре Мария поступила в московский приют – больницу для бедных на десять коек, а в декабре отправилась помогать семье брата Ильи, о чем Татьяна сообщала брату Льву: «Маша поедет сегодня в Гриневку. Она очень худа и бледна, но духом – ничего. С радостью уезжает из Москвы, и я ей завидую. Она было стала тут ходить в родильный приют, но ей дома мама и я не сочувствовали, и там, кажется, ее немного боятся, как дочь Толстого, и она перестала ходить»[166].

О себе в том же письме Татьяна сообщала: «Мы все это время были очень заняты постановкой „Власти тьмы“. Я ходила два раза на репетиции от 11 утра до пяти дня, одевала актрис и отвечала на разные их вопросы. Было интересно видеть их закулисный мир, но и неприятно. 〈…〉 Играют „Власть тьмы“ везде хорошо, т. е. гораздо, гораздо лучше, чем я себе представляла, но смотрят хуже – хохочут в самых неожиданных местах и пропускают незамеченными лучшие места. Третьего дня шла в первый раз в Малом театре, где особенно постарались, и после представления к папá приехало 50 студентов, которые говорили папá речь и хлопали и кричали „ура“ и „браво“, стояли в передней на стульях и ларе. Мы всего этого не застали, так как сдуру остались смотреть водевиль. Вчера полиция приходила спрашивать объяснения прихода студентов»[167].

Среднюю дочь Толстых все так же тяготила московская жизнь, уже 4 декабря Мария писала из Гриневки Льву, находившемуся на лечении в Швеции: «…жаль будет возвращаться в московскую суету, где, кроме суеты, ничего делать нельзя, почти невозможно. Я здесь прочла, наработала, написала, перевела, научилась в эти несколько дней больше, чем в несколько лет в Москве. И как хорошо это полное одиночество. В Москве все теперь только и говорят и думают что о „Власти тьмы“»[168]. В конце месяца писала брату уже из Ясной Поляны: «Вопрос нашего участия во „Власти тьмы“ еще не вполне разрешен. Давыдов приезжал нарочно сюда, чтобы умолять нас играть, мы согласились, но теперь опять мечтаем отказаться. Много причин против, и почти никаких за то, чтобы играть»[169].

Важно при этом, что Мария оставалась человеком, открытым разным радостям жизни, в том числе праздной, дворянской; ей далеко не всегда удавалось держать выбранную аскетическую линию жизни. Марии было двадцать пять лет, когда она написала тому же Павлу Бирюкову, с которым судьба ее уже развела: «Милый друг П. И. 〈…〉 Начался покос, вероятно, завтра выйду, – совсем не хочется и даже ловлю себя на том, что ищу средства увильнуть. Но не выходит: хромая баба осталась хромой, праздность осталась праздностью, сознание осталось таким же, и работать идти надо, и знаю, что, когда пойду, буду рада. Вчера ночью переписывала для папá как раз главу „Грехи праздности“ и увидала, как я против этой главы грешу 〈?〉, и потому сегодня стирала, а завтра иду на покос. А эти все дни играла в tennis с Сухотиным и его сыном»[170].

Упоминание игры в теннис появилось далеко не случайно. В мае 1893 года Лев Николаевич писал сыну Льву и дочери Марии, находившимся в Самарской губернии, что в Ясной Поляне жизнь тягостная, того и гляди от нечего делать втянешься, как старшая дочь Таня, в игру lown tennis. На что сын в совместном письме с сестрой вполне разумно ответил: «Если принимать трагично lown tennis, то тебя не хватит на неделю»[171]. При учете такого контекста понятно, что и Мария старалась взвешенно воспринимать разнообразие своей жизни.

Дочери знаменитого Льва Толстого были у всех на виду и всегда привлекали к себе большое внимание. Подчас для стороннего и не всегда доброжелательного взгляда жизнь Татьяны и Марии не представлялась самобытной. О них есть почти издевательские по своему тону воспоминания. Отца-де окружают безликие – как стереотипное повторение всех других барышень – дочери, которые из кожи вон лезут, пытаясь ему во всем следовать и угодить, но ничего, кроме маскарада, у них не получается, поэзия же и не касалась их душ, а про интеллектуальные способности и сказать нечего, разговор-то поддержать с ним не в силах. Татьяна и Мария предстали как работящие, бескрылые и бездарные участницы ими же созданного маскарада. Вот этот текст:

«…как мне прежде казалось, так и теперь кажется, что толстовские дети разделяются на две половины: сыновья и дочери. Дочери ему сильно преданы, хлопочут и стараются, делают ему в услугу, что только могут вздумать, исповедуют „вегетарианство“, „удаление от брака“ (а 1à „Крейцерова соната“), что совсем у них и не в натуре, хлопочут о самоусовершенствовании, о душе, о надобности жить „по-божески“, и все это лишь чужой кафтан и жилет, надетый для маскарада. Не будь их отца, никогда ничего подобного им и в голову бы не пришло и вели бы они точь-в-точь такую жизнь, как все российские барышни, московские, петербургские и провинциальные. Говорить с ними – не стоит, просто скучно, как с большинством всех их бесчисленных товарок по всему лицу нашего широкого отечества. Но все они парни хорошие (то есть дочери-то!), умеют все делать, что хочешь, и дрова рубить, и шить, и штопать, и лошадь запрягать, и телегой править, и шить, и кроить, и перевязки ставить, и на гитаре или мандолине играть, и множество всякого другого. У одной Татьяны я насчитал ей прямо в глаза 22 разных уменья. Но ни к каким искусствам они неприкосновенны, и поэзия летает от них очень далеко, искусство – тоже. Зато они все – секретари у отца, помощницы и исполнительницы, встают в шесть и семь часов утра, когда нужно, чтобы написать или переписать просто на бумаге или на ремингтоне[172], что ему требуется, и это без всякого напоминания или понукания. Значит, это все-таки прекрасные, отличные девчата, обожают отца, на него не надышатся, с ним и скачут верхом по полям или мечут мячики в лаун-теннис, но никакого разговора с ним поддерживать – не в состоянии! Я много раз видал, что он к ним обращается, подставляет им оказию: „Да ну же, да ну же, матушка, говори, толкуй, спорь!“ – видно, он все надеется, только никогда ничего не выходит, и приходится сводить разговор на любимые у всего дома шахматы, шашки, хальму[173], что сделано, что надо сделать, куда съездить, кого повидать… Но с сыновьями – в миллион раз хуже. Те уже и столько-то не годятся»[174].

Лев Николаевич, Александра, Илья и Мария Толстые на веранде яснополянского дома. 1892

Л. Н. Толстой, И. Я. Гинцбург, В. В. Стасов (сидят), М. А. Маклакова, С. А. Толстая, А. Л. Толстая

Автор этих строк – В. В. Стасов, известный историк искусства, хороший знакомый Л. Н. Толстого. Немаловажно, что искусствовед высоко ценил гений Толстого, что перед нами его не мемуарное (изначально рассчитанное на всех), а эпистолярное (частное, интимное) свидетельство: Стасов адресовал два письма родному брату, делясь с ним впечатлениями от поездок к Толстым весной и осенью 1896 года. В первом письме петербуржец счел необходимым выразить глубокое раздражение и московской окраиной, и ее фабричными пейзажами, и погодой, и «несчастным деревянным домиком в два этажа», где жил Лев Толстой, и переступившей тридцатилетний порог Таней, которая прибежала по первому зову отца, «вроде как вприпрыжку». Во втором дал дочерям писателя убийственную характеристику. В его бойком описании толстовской семьи отсутствует теплота человеческого чувства, и это, пожалуй, главное. Казалось бы, образами сестер автором в логике контраста создана рамка, оттеняющая портрет гениального Толстого, однако есть что-то высокомерное и предвзятое в этом стасовском творении.

Согласиться со Стасовым трудно. Мария не следовала за отцом бездумно, не случайно она живо откликалась на то, что для нее делало его авторитетное слово убедительным. В письме к брату Льву она сообщала: «…вчера приехал из Англии Кенворти: очень серьезный, умный и приятный человек и очень близок по духу. Слушая его, удивляешься тому сходству пути, по которому он и его друзья шли и идут все наши, так называемые темные друзья. Те же вопросы, те же сомнения, те же препятствия, те же мечты – все то же самое до мелочей. Меня всегда волнует общение с такими людьми, и мне это сходство представляется доказательством истинности пути»[175].

Марии случалось попадать в сложные ситуации, однако она твердо придерживалась своей позиции. В марте 1896 года она остановилась в Ялте, где приходилось общаться с теми, чьи взгляды ей были глубоко чужды. Графиня Александра Алексеевна Бобринская, последовательница английского проповедника Редстока[176], исподволь пыталась воздействовать на молодую гостью, метя при этом в Льва Толстого. «И в утренних чтениях и проповедях, когда я присутствую, я чувствую, – писала Мария отцу, – что многое говорится для меня 〈…〉 говорили о том, что нельзя назвать христианским учение, отвергающее божественность Христа, и нельзя спастись иначе, как веря в Христа как Бога. И начали говорить о том, что если бы Христос не был Бог, то нельзя было бы слушать его учения, потому что столько в нем лжи, противоречий, хвастовства и т. п., – и в их тоне и в словах видно было, что они ненавидят это учение и Христа, что они не слушают учения, а верят во все то именно, что мы откидываем». И вновь в первую очередь свой взор Мария обращала на себя, полагая, что своею жизнью еще не может ответствовать вере, как бы того хотелось. «Вообще, давно мне не приходилось так много думать и говорить, как это время здесь, и давно я не чувствовала так сильно свою негодность в приложении к жизни того, во что верю и что считаю хорошим. Все время чувствуешь, что сама так слаба, грешна и нечиста, что не имеешь права говорить о Божьем, точно оскверняешь его, пропуская через себя»[177].

Позднего Льва Толстого современники не раз упрекали в непоследовательности: призывает отказаться от собственности – но сам живет в материальном достатке и др. Критику приходилось слышать и от единомышленников, и Мария принимала ее, не отделяя себя от отца. Однажды она узнала, что Бирюков высказывается отчужденно о своем учителе, и она написала Павлу Ивановичу письмо, впервые обращаясь к нему на «вы»: «Мне очень было больно, что у вас было против меня и главное против папá дурное чувство. Главное больно потому, что это доказывает, что вы отвыкли от нас, забыли нас. Часто приходится слышать упреки в том, что мы непоследовательны, что жизнь наша и слова – противоречие, но слышать от людей, не до конца знающих нас, и тогда это не больно, это напоминание того, что жизнь наша дурная; после того как услышишь такие упреки, строже станешь к себе и радуешься даже этому напоминанию, но вы знаете и меня и отца, вы не должны думать, что нас не тяготит эта жизнь, вы должны знать, что мы всеми силами стремимся к хорошей, истинной жизни, и если мы так не живем, значит Бог не хочет, а то, до какой степени мы стремимся к хорошей жизни, знаем только мы. Вчера мы об этом много говорили с папа́. Мне не было бы больно слышать это от человека, мало знающего нас, но от вас, каюсь, было больно»[178].

Дочери, безусловно, проявляли самостоятельность. В феврале 1898 года Татьяна приехала в Петербург по делам издательства «Посредник». Там она получила телеграмму от отца с просьбой помочь самарским молоканам[179], у которых по распоряжению свыше дети были отняты и затем размещены в монастыри для воспитания в православной вере. И Татьяна спонтанно приняла самостоятельное решение и на свой страх и риск напрямую (не через влиятельных лиц, как ей советовали, в том числе и отец) обратилась к обер-прокурору Святейшего синода К. П. Победоносцеву. Тот ее принял, заранее обдумав свою тактику, и во время встречи намеренно продемонстрировал (скорее разыграл) свое отношение к истории молокан как к досадному и легко преодолеваемому недоразумению[180].

Дочери, конечно же, вступали с отцом в диалог. Вот один любопытный случай. Осенью 1909 года Татьяна Львовна написала первую часть популярного очерка о теории американского экономиста Генри Джорджа[181] и выслала отцу за подписью «П. А. Полилов»: ей хотелось получить в ответ беспристрастное суждение. Толстой, не зная, что текст принадлежит дочери, отвечал развернутым письмом. В самом же начале отметил: вопрос о земле «не только занимает, но мучает меня, мучает то глупое, дерзкое решение этого вопроса, которое принято нашим несчастным правительством, и то полное непонимание его людьми общества, считающими себя передовыми. Вы можете поэтому представить себе ту радость, которую я испытал, читая вашу прекрасную статью, так ярко и сильно выставляющую сущность дела»[182].

Если бы дочери, Татьяна и Мария, были столь безлики и карикатурны, как их изобразил Стасов, то мог ли любить их Толстой? Или тень стасовского скептицизма распространяется и на него? Посмотреть свысока на известного писателя – тоже соблазн.

Позднее Татьяна Львовна вспоминала: «Наш дом был стеклянным, открытым для всех проходящих. Каждый мог все видеть, проникать в интимные подробности нашей семейной жизни и выносить на публичный суд более или менее правдивые результаты своих наблюдений. Нам оставалось рассчитывать лишь на скромность наших посетителей»[183]. Дочери привыкли жить в этом «стеклянном» доме и помнили, что на них всегда смотрели как на дочерей Льва Толстого.

В начале ХХ века в пору юности вступила последняя дочь Толстых. Ее старшие сестры вышли замуж и оставили Ясную Поляну. Они приезжали в гости, подолгу иногда задерживаясь. И все-таки неотлучно со стареющими родителями была Александра. Центр семейной жизни вновь переместился в Ясную Поляну.

В случае с Сашей история взаимоотношений матери и Марии повторилась, но в худшем варианте, и она уже не была психологически сложна. Ни Софья Андреевна, ни дочь Саша не взяли на себя труд полюбить мало любящего. Для матери ее младшая дочь была словно из какого-то другого мира. Ранее Мария написала брату Льву про их младшую одиннадцатилетнюю сестру: «А вот кого ты совсем не узнаешь, так это Сашку. Она стала огромная, красивая, веселая девка. Хохочет целый день, развернулась совсем как взрослая и очень мила и забавна. Папа иногда долго наблюдает за ней со стороны с интересом и с некоторым недоумением и потом добродушно хохочет»[184]. Жизнерадостная натура дочери была дорога отцу, осенью 1903 года он писал девятнадцатилетней Саше: «Смотри же не портись ни физически, ни, главное, нравственно, чтоб не было у тебя мрачного лица, к[оторое] я так не люблю. А чтоб было весело и на душе и на лице. Прощай, голубушка. Л. Т.»[185].

Софья Андреевна как-то иначе воспринимала свою младшую дочь. Мать не раз отмечала в дневниковых записях и в воспоминаниях столь неприятный для нее смех дочери. 17 июля 1897 года она пометила в дневнике: «Саша варит варенье Маше, писала сочинение, весь день хохочет, толста, красна и груба всем»[186]. Другая ее запись о том же времени: «Я любила учить, но с Сашей было трудно. Она была ленива, упряма и тупа»[187]. Восстанавливая в памяти события осени 1900 года (Саше шел семнадцатый год), отметила: «…учила дочь Сашу. Трудно было ее воспитывать и, главное, развивать ее умственно. Вкусы у нее были самые первобытные, и слаба была интеллигентная потребность. В ее громком смехе, который любил Лев Ник〈олаевич〉 и которым она так часто заливалась, было для меня что-то непонятное, скажу – даже чуждое и грубое»[188]. Весной 1901 года в гостях у Толстых была молодежь, и графиня выделила особенности той встречи: «…все люди молодые, веселые. Они шалили, болтали, играли, и весь день раздавался громкий хохот дочери Саши»[189]. Со временем смех дочери стал символом чужого для Софьи Андреевны мира и наступившего для нее одиночества[190].

В 1905 году Софья Андреевна нарисовала портрет Александры, и, по-видимому, в нем невольно выразилось ее отношение к дочери. Душан Маковицкий засвидетельствовал: «Л. Н. советовал его уничтожить (сначала же пошутил, что хорошо бы его вместо чучела поставить в огород, чтобы лошади туда не ходили)»[191]. За год до собственной смерти Софья Андреевна записала: «Такая же Саша полная, веселая, любящая цыганские песни и мало мне понятная»[192].

В юности и молодости Саша, в отличие от Марии, не была озабочена выстраиванием отношений с матерью. Ее взор был устремлен на отца, его она любила больше всех на свете. Девятнадцатилетняя Александра была уверена, что она не обойдена судьбой. Во время болезни, в ноябре 1903 года, она писала брату Льву: «Мне столько дано в жизни, что если бы я еще здорова была, то это было бы слишком много». Девушке, правда, сложно было утешиться этим, и она добавила: «Но что скверно, это когда я не так думаю, как сейчас. Иногда мне очень тяжела болезнь, и поднимается в душе какой-то ропот на судьбу, что я, молодая, сильная, не могу жить без висмута[193] и т. д. 〈?〉 А вот когда думаешь, что это хорошо, что так и надо, то я вполне счастлива»[194].

Александра начинает задумываться над особым положением отца в семье и пытается соотнести с этим свою жизнь. В июне 1904 года она сообщает Льву: «А у нас, как всегда: народу много, Маша с Колей [195]〈…〉 приезжают, уезжают, много разговаривают. Самая пустая и веселая жизнь (конечно, исключая папá) и самые серьезные, умные и хорошие разговоры. Теннис, верховая езда, купанье, разговоры – все идет вперемежку. А рядом папашина жизнь с работой, мыслями и отдыхами, серьезная и важная. Часто думаю об этом противоречии, и это меня мучает, но не могу жить иначе.

Недавно пришли мы пешком из Кочетов[196]. Миша, Наташа, Аля Сухотины, немец, который живет у Сухотиных, Наташа Оболенская и я. Шли 6 дней (это 150 верст). Ночевали по знакомым, т. е. у Цурикова, у Сережи. Было весело. Весело было испытать свои физические силы, и весело было проводить целые дни на воздухе и заходить в избы. Часто принимали нас за прислуг, идущих наниматься, часто за японцев (немец похож на японца), в избах боялись, как бы мы чего не утащили. В общем, хорошо шли и остались все довольны. 〈…〉 Ходят солдатки. Хлеба нет, мужьев угнали, кормиться нечем, и побираются. Жалко смотреть и помочь нельзя»[197].

Александра отмечает коллизию, существующую между отцовским словом и текущей действительностью. В декабре 1906 года, во время крестьянских волнений, поджогов в дворянских усадьбах, она фиксирует строптивый характер внешней жизни: «Папаша все пишет о современных событиях, но печатать не хочет. Не слушают его люди, хоть он и повторял одно и то же 100 раз»[198]. Вместе с тем жизнь девушки была еще вполне безмятежной, и свое письмо она завершала пейзажным пассажем и доверительным вопросом к брату Льву: «А все-таки можно жить, и жить хорошо. В особенности как уедешь куда-нибудь в источник, на Грумант[199]: красота, тишина, спокойствие, и чувствуешь, что что-то еще есть, чего никакая гадость и зло людские не могут испортить, то, что опять когда-нибудь приведет людей к любви и миру: Бог, природа. Понимаешь меня?»[200]

Татьяна, Мария и Александра Толстые. 1892

31 декабря Саша сочувственно рассуждает об отце, изначально не ставя его позицию под сомнение, видя, как сложно ему выразить свою мысль в отношении исторической ситуации: «Папаша пишет все о событиях, очень много и часто переделывает. Но вероятно, то, что он хочет сказать, очень трудно, п〈отому〉 ч〈то〉 он пишет с трех точек зрения: правительства, революционеров, народа. Правительство должно дать землю народу, а народ должен отказаться от правительства. Выходит противоречие»[201].

В младшей дочери все время неуклонно шел процесс впитывания и освоения, в том числе и критического, мыслей отца. Александра научилась быстро печатать на машинке[202], переписывала и печатала тексты отцовских сочинений и писем. И отец диктовал ей, не задумываясь над отношением Саши к услышанному. Однажды случилось неожиданное. Толстой привычно размышлял вслух, но дочь-машинистка не согласилась с его мыслью. «Отец, – вспоминала она, – вдруг насупился и спросил: „А ты разве вникаешь? Я тебя бояться буду“. – „Конечно, папа, вникаю… Ведь я не машина“. – „Вот ты все испортила. Я именно диктовал тебе, как машине. А теперь, раз ты вникаешь, я тебя бояться буду“»[203]. Постепенно общение с младшей дочерью становится важной частью в жизни позднего Толстого.

Проследовав по линии основных событий юности и молодости трех сестер, нельзя не заключить: отец определил духовную жизнь каждой из дочерей, но и они – каждая по-своему – взяли на себя нелегкий труд следования по толстовскому пути жизни.

Однако картина жизни трех сестер была бы неполной без освещения вечной темы – темы любви.

Надо отделаться от бессмысленного чувства соревнования с ней и стараться прощать ее влюбление и кокетство.

Самая трудная внутренняя моя работа теперь – это уметь стариться. Всякие глупые молодые мечты надо из себя убирать, и когда начинаешь этим заниматься, то видишь, сколько в себе этого хлама»[259].

Любовь к Евгению была важным событием в жизни Татьяны Толстой. Выбор, который она должна была сделать, безусловно, носил этапный характер в ее судьбе.

Л. Н. Толстой рассматривал сложившуюся ситуацию по меньшей мере в трех планах. Первый из них был связан с движением к идеалу, путь к которому не мог не включать в себя сферу должного. Евгений Попов продвигался по дороге компромиссов между должным и личным благом, но в какие-то моменты она становилась слишком широкой, и прежде так или иначе связанное между собой расходилось по разные ее стороны, и одно уже противоречило другому. И в этом случае Евгений Попов представал перед Толстым в совершенно новом свете – как непоследовательный и лживый человек. Второй план предполагал выявление общего в истории двух молодых людей: дочери и Евгения. И этим общим, по Толстому, было исключительно любовное влечение.

И здесь Толстой поставил несколько «но». Если Татьяна была чистой и непорочной девушкой, то Евгений – опытным и любвеобильным мужчиной. Толстой не видел в Попове ничего, за что Татьяна могла бы полюбить его. Отец приписывал все происходящее с молодыми людьми чувственному наваждению. В дочери же выделил в качестве глубинного импульса – желание любить. Ситуацию в целом, по его мнению, осложняло то, что для Татьяны, в отличие или в большей степени, чем для Евгения, их любовные чувства, по образному выражению Толстого, были прикрыты своего рода сапогом, то есть представлением об общем деле служения – русскому народу и др. Отец воспринимал последнее как заблуждение дочери. О третьем плане скажем чуть позже.

И Толстой занял жесткую позицию, решающую же роль в сложной любовной истории дочери сыграло его письмо к ней от 29 марта 1894 года:

«Сейчас час ночи, вторник, сижу и думаю и болею все об одном: какое-то странное чувство позора, осквернения самого дорогого. И все ищу, отчего такое чувство. Думаю, что оттого, что вы, обе дочери, как бы признали меня своим и себя моими, так что я особенно живо чувствую ответственность за вас – не скажу перед Богом только, а перед людьми и перед Богом. Кроме того, я так высоко привык ставить вообще женщин, а особенно вас, и особенно тебя, что это ужасное падение совсем ошеломило меня. Как бывает в несчастиях: вспоминаю, и содрогаюсь, и думаю: да не может быть. Что-нибудь не то. И потом опять вспоминаю, что знаю, вижу доказательства. Вечером принесли Черткову письма и вижу, письмо твоей рукой он откладывает ему[260]. Письмо ничего не заключает, но ненужное письмо. Он мне принес его и свой дневник. И я читал его и мучился жестоко. Он твердо уверен и спокойно уверен, что ты покорена (выговаривать противно), и только жалеет о том, что ты так должна страдать по нем, страдать от ревности к нему. Это ужасно. И на все это ты дала ему право. Как можно так играть собой. Он хочет быть хорошим, но ему это очень трудно, потому что это хитрая, пронырливая восточная натура и неправдивая. Неужели наваждение так сильно, что нельзя освободиться от него. Мне страшно теперь увидать тебя и узнать твое душевное состояние. Неужели будет только борьба во имя любви ко мне, к нему, во имя общ[ественного] мнения, а не внутренняя борьба опоминания и отвращения. Все думал, следует ли высказывать тебе во всей их сырости эти мои вечерние мысли и чувства, и пишу их, сам не зная, пошлю ли тебе. —

Писание дневника, и показыванье мне, и готовность показать тебе есть продолжение все той же бессознательной хитрости немужественной и неправдивой натуры, хитрости – свойства слабости. – Отношения наши такие же, какие были всегда. Мне только труднее скрывать теперь свое недоверие и тяжесть от его близости, к[оторая] была всегда.

Теперь утро. И ночь, когда не спал и просыпался, и теперь утром мучительно думаю все о том же: все спрашиваю себя, есть ли и если есть, то насколько в этом страхе, стыде есть личного, эгоистического. Если есть, то очень мало. Все в том, что я вижу ясно то, чего ты не видишь, и не могу не говорить. Как ребенок бежит все шибче и шибче, разбегаясь под гору, и рад, а я вижу, что под горой, куда он направляется, вонючая яма, в к[оторой] он потонет. Ты говоришь, что ты не думаешь о женитьбе (больно произносить), но то-то и дурно, что не думаешь. А зачем ты спросила, как он пишет в дневнике, думал ли он когда, что ты можешь выйти за него замуж? Ты спросила так, пробуя, а он принял как вопрос. Я говорю это только к тому, что когда существуют такие сближающиеся отношения, то то, чтобы наступил вопрос о браке, дело только времени. Случайность, намек, столкновение внешнее – и вспыхнет и пробьет то, что настроено и вызвано трением частого и долгого общения, как электричество. Да, если ты не думала, то очень дурно, п[отому] ч[то] этот вопрос всегда стоит перед теми, к[оторые] вступают в исключ[ительные] отношения. А что такое брак с ним? (Опять ужасно выговорить.) Мы ужасались на М[ашу] с З[андером][261], но ведь то было верх благоразумия и желательного в сравнении с этим. Там, как я говорил уж, мог осуществиться отчасти и даже вполне идеал семьи, служения Богу детьми, честной трудовой жизни. Там впереди был план жизни, от к[оторого], вероятно, далеко бы б[ыло] отступлено, но нечто разумное, возможное. У него своя профессия, у нее семья, дети. Здесь что? Ужасная семья его, кот[орую] можно игнорировать злым, холодным людям, но не нам с тобой, нелюбовь, ненависть, презрение, отвращение всех наших семейных, отсутствие всякого положения, а в будущем приживальщичество при жене, как и было, отсутствие уважения всех близких, и неопределенная неуловимая, хитрая натура, та самая, к[оторая] в жене вызвала ненависть и упрек главный неправдивости, кот[орый] она упорно повторяет, хотя и не может указать в чем, так как он умнее ее. Неправдивость теперь с тобой в том, что все приемы его с тобой, как скоро ты кокетством, испытаниями своей силы дала ему повод, были самые тонкие приемы соблазнителя, на это дело полагающего всю свою душу. Это ничего, это даже хорошо, потому что приемы эти хороши – духовные, но неправдивость в том, что все это делается в сапогах, при исповедании отрицания всего этого. Тут неправдивость, и it is not fair[262], п[отому] ч[то], если бы он стал в те общие условия всех Трескиных, Олсуф[ьевых], Всевол[ожских][263], он не имел бы тех особенных преимуществ, к[оторые] он имел в своем положении с сапогами. Знаю, что ты будешь говорить, что я вижу, чего нет, но, душа моя, милый друг, я вижу то, что должно быть, как бы оно уже было. Если бы я видел, что Андр[юша][264] в дурной болезни и не лечится, не мог бы я быть спокоен. То же и теперь с тобой. Я вижу тебя как человека, к[оторый] лег на рельсы и не видит поезда, а поезд надвигается, и если человек со всей возможной поспешностью не вскочит, он будет раздавлен. Мож[ет] б[ыть], ты скажешь: и страдания могут быть хороши. Но тут не страдания, а осквернение себя, грех, который не может быть на пользу, – грех лжи. Распутай все прежде, чтобы не было ничего скрытого, и потом обсуди. И ты увидишь, что и обсуживать нечего, а можно только содрогаться от той ужасной опасности, в к[оторой] находишься.

Ведь если я думал, мечтал о твоей жизни, то мне представлялось или семья, в которую ты вносишь все то хорошее, что можешь внести, и получаешь или – не скажу радости, но большие чувства, кот[орые] связаны с ней, или целомудренная духовная жизнь, любовная в роде той, какой жила твоя тезка Тат[ьяна] Алекс[андровна][265]. Я видел даже эти черты. Видел и черты семейности. Обе дороги хорошие, и ты стояла на распутье их, и вдруг вижу, что ты бросила и ту и другую и вниз головой прицеливаешься слететь в вонючую яму. Остановись, ради Бога. Я понимаю, что ты разбежалась и тебе трудно. Но ведь это трудно только на 5 минут.

То я писал вчера ночью. Кое-что приписываю, и это пишу нынче утром, во вторник, с свежей головой и с самым напряженным вниманием, вникая во все дело и пересматривая его.

Боюсь только, что ты скажешь, подумаешь, что я воспользовался твоим доверием, злоупотребил им, что я стар, щепетилен, преувеличиваю, и раскаешься в том, что сказала мне. Пожалуйста, не раскаивайся. Мне хорошо и в глубине души радостно от этого сближения с тобой, и думаю, что, мож[ет] б[ыть], и тебе будет это хорошо. Думаю так, п[отому] ч[то] это все вызвано только любовью хорошей и от нее худого быть не может. Что дурного есть в моем чувстве, я уберу, постараюсь убрать, и останется только хорошее и к нему. И даже так и есть.

Я спросил про дневник, можно ли мне прочесть. Он смутился и долго не мог ответить. Наконец, уж долго после, сказал: прочтите, но вы уж совсем возненавидите меня. Разве это хорошо?»[266]

Через четырнадцать лет, летом 1908 года, Софья Андреевна, столкнувшаяся с изменившейся оценкой мужа, напомнит о данной им в этом письме резкой характеристике Е. И. Попова: «Это был крик сердца, когда ты о нем так написал». Но Лев Николаевич думал иначе: одно дело отношение к человеку в конкретной ситуации, а другое – общее понимание этого человека. И теперь Толстой заговорил о Евгении Ивановиче уже с любовью и уважением: «Он человек очень умный, образованный, разошелся с женой; было сближение с Таней. Тут личное чувство отца заговорило»[267]. Получается, что третьим и глубинным планом позиции Толстого, написавшего дочери, было сложное отцовское чувство: тревога за дочь, желание защитить ее, чувство ревности.

Послание отца произвело отрезвляющее впечатление на Татьяну: «Письмо длинное, писанное в три приема по ночам и ужасно огорченное. Он боится увидать меня и мое душевное состояние, боится, что я буду бороться с собой из любви к нему и страха общего мнения, и, видно, ему очень, очень больно и обидно». Ей даже показалось, что наступило «полное выздоровление», и было неловко перед отцом: «Ах, как гадко, что это все случилось! И бедный мой милый старик мучается и не спит ночей от этого. Мне даже горестно, что я сплю и ем за десятерых и что так мало основания его страхам»[268].

Однако история продолжалась, и Татьяна еще испытывала сомнения в сделанном выборе. После того как молодой художник Касаткин объяснился ей в любви, она записала в дневнике 11 мая 1894 года, осмысляя характер своего поведения с мужчинами: «Касаткин пересолил, прямо объяснившись мне в любви. Это было тяжело, стыдно и заставило меня раскаиваться и серьезно подумать о том, как смотреть на эту свою сторону, которая для меня так важна и занимает такую большую часть моей жизни. Я всю жизнь была кокеткой и всю жизнь боролась с этим. Я сегодня думала о том, что кабы кто знал, что мне стоило прожить так, чтобы не попасться ни в один роман, ни разу не поцеловаться ни с кем, не удержать человека, который любит и которого любишь, когда брак был бы неразумен. Иногда я жалею о том, что я так боролась с этим. Зачем? Но как только простое кокетство начинает переходить в более серьезное чувство, то я опять это беспощадно ломаю и прекращаю. Того, чтобы никогда не кокетничать, я еще не добилась, но чувствую, что это теперь уже на рубеже ridicul’ности[269], и это меня останавливает больше, чем нравственное чувство. Мне жаль того, что я совсем потеряла то страстное желание остаться девушкой, которое было последние года и особенно было сильно после „Крейцеровой сонаты“. (Надо это перечесть)»[270].

Татьяна переживала состояние душевной слабости, и она повзрослела – заканчивалась пора ее молодости.

Н. А. Касаткин. Ок. 1890

Софье Андреевне казалось, что дочь ее увядает, матери крайне неприятны были молодые последователи Льва Николаевича, влюбившиеся в ее старшую дочь, роман средней дочери с человеком привычного круга ее больше устраивал: «К Маше чувствую нежность. Она нежная, легкая и симпатичная. Как мне хотелось бы ей помочь с Петей Раевским! Таню стала любить меньше прежнего; чувствую на ней грязь любви темных: Попова и Хохлова. Мне жаль ее, она потухла и постарела. Мне жаль ее молодости, красивой, веселой и обещающей. Жаль, что она не замужем»[271].

В июне 1894 года жена Евгения Попова, напомним, требовала развода, прислав мужу бумаги на подпись, а Татьяна в то же время подытоживала историю отношений с ним, преодолевая душевную тоску: «Я много о нем думаю и люблю его. Вчера я почувствовала в первый раз, что эта привязанность пустила глубокие корни и что вырвать ее труднее, чем я думала; а то мне все казалось, что стоит хорошенько пожелать, и не останется от нее и следа. Да, надо найти тот штопор, которым бы ее извлечь. А иногда я думаю, что это просто желание любви, а сам человек ни при чем»[272].

Все меньше становилось записей в дневнике, а весной 1895 года Татьяна почти на год отложила его, на несколько месяцев ее внутренняя жизнь как будто бы замерла, опустела. С Евгением Поповым, остававшимся в кругу Л. Н. Толстого, Татьяне Львовне в последующие годы еще доводилось встречаться, но страница любовного сближения с миром толстовцев – «темных» – в ее жизни была раз и навсегда закрыта. В отличие от любимого человека, нашедшего компромисс между своими убеждениями как толстовца и личным счастьем, Татьяна отказалась от «блага личности» и исполнила свой дочерний долг.

Потребность любить понемногу возвращала молодой женщине радость жизни, в тридцать один год Татьяна Львовна встретила тридцатипятилетнего Антона Павловича Чехова, и между ними возникла взаимная симпатия. 8 и 9 августа 1895 года Чехов посетил Ясную Поляну и в письме к А. С. Суворину отметил: «Дочери Толстого очень симпатичны. Они обожают своего отца и веруют в него фанатически»[273]. Через полгода Чехов побывал в гостях у Толстых в Москве и записал о Татьяне и Марии: «Обе они чрезвычайно симпатичны, а отношения их к отцу трогательны»[274]. 19 апреля 1896 года Татьяна Львовна записала: «Папа сегодня читал новый рассказ Чехова „Дом с мезонином“. И мне было неприятно, что я чуяла в нем действительность и что героиня его 17-летняя девочка. Вот Чехов – это человек, к которому я могла бы дико привязаться. Мне с первой встречи никогда никто так в душу не проникал. Я ходила в воскресенье к Петровским, чтобы видеть его портрет. А его я видела только два раза в жизни»[275]. По-видимому, Татьяна Львовна восприняла этот рассказ как то, что пережил сам автор, и ей захотелось быть причастной к его жизни.

Летом того же года М. О. Меньшиков написал Чехову о состоявшемся разговоре с Татьяной Львовной, в котором речь зашла о нем: «„Скажите, он очень избалован? Женщинами?“ – „Да, – говорю, – к сожалению, избалован“. – „Ну вот, мы говорили об этом с Машей и советовались, как нам держать себя с ним. Эти дамы – противно даже – смотрят ему в глаза: «Ах, Чехов вздохнул, Чехов чихнул!» Мы с Машей решили его не баловать“, – добавила Татьяна с прелестной откровенностью. Вы представить не можете, как это мило было сказано»[276]. Меньшиков и в дальнейшем продолжал ставить приятеля в известность о происходящем в «львиной» семье: Маша собирается замуж, «остается Татьяна непристроенной, по-моему, – самая талантливая и милая из всего потомства Льва Николаевича»[277]. 15 декабря 1898 года он вновь вернулся к теме нерешенности вопроса о замужестве Татьяны:

«Вся их семья на верху горы, все их видят, и не находится ни одного мужчины, чтобы дать счастье этой милой девушке.

Не подумайте, что я сватаю Вам ее – хоть она не перестает отзываться о Вас с самой искренней симпатией»[278].

В конце апреля 1899 года состоялось знакомство Марии Павловны, родной сестры Чехова, с Толстыми. «Вчера сестра была у Татьяны Львовны и вернулась домой очарованная, как и следовало ожидать»[279], – написал Антон Павлович Меньшикову.

Татьяна Толстая и Антон Чехов переписывались[280], однако их взаимная симпатия так и не переросла в нечто большее.

Интерес к Чехову остался у Татьяны Львовны на всю жизнь, она собиралась дополнить свою книгу «Друзья и гости Ясной Поляны» очерком о Чехове. Желая осуществить свой замысел, она обратилась к сестре писателя Марии Павловне с просьбой выслать интересующий ее материал, а по его получении ответила: «Очень, очень благодарю Вас за книгу: я ее прочту от доски до доски, как все то, что мне попадается под руку не только самого Чехова, но и о Чехове. Всегда жалею о том, что мало его знала»[281].

Позднее племянник Татьяны Львовны, С. М. Толстой, счел необходимым уточнить историю ее отношений к писателю: «В качестве предупредительной меры против чувств дочери Толстой, восхищавшийся Чеховым-писателем и нежно относящийся к нему как к человеку, сказал ей, чтобы она представила себе их общую спальню, кровать и гору подушек, одна другой меньше в виде пирамиды, а наверху – красная подушечка без наволочки.

Эта маленькая красная подушечка без наволочки символизировала в его глазах мещанский образ жизни, несовместимый с образом жизни его круга»[282]. В таком ходе рассуждений графа-отца не было сословного снобизма, скорее, в нем сказывался опыт старого человека и желание защитить свою дочь от новых потрясений.

Можно предположить, что в этой ситуации нашли свое выражение и раздумья Л. Н. Толстого над психологией мезальянса. В самом близком ему кругу был пример неравного брака: его родной брат Сергей – граф, потомок родовой аристократии Российской империи, – жил с цыганкой Машей: семнадцать лет в гражданском браке, а затем в законном, освященном церковью. Со временем в семье Толстых приняли и полюбили ее. Однако в случае с братом было все-таки другое: Маша вошла в мир дворянской культуры, а брат оставался в привычной для него обстановке. Дочь же оказывалась в положении цыганки Маши: Татьяна должна была вступить в чужой ей мир.

А. П. Чехов. 1893

Было еще одно немаловажное «но»: сорокалетний Сергей Николаевич, уже проживший с цыганкой не один год, страстно влюбился в юную девушку своего круга – родную сестру Софьи Андреевны, Татьяну Берс (она хорошо нам известна как один из прототипов Наташи Ростовой в книге «Война и мир»). В этой истории с братом Сергеем все-таки, помимо прочего, сработала и его принадлежность к определенной культуре, к определенному социальному кругу. Когда-то любовные чувства к одной женщине преодолели все преграды, но они же, позднее испытываемые к другой, вернули его на круги своя. «Сергей Николаевич, – как писала Александра Львовна, – в безумии своего увлечения сделал Тане предложение, и они решили жениться, несмотря на препятствия, серьезности которых Таня даже и не представляла себе. В глубине души Сергей Николаевич чувствовал, что он не имеет права дать себе волю. У него была семья. Многие годы он жил со своей цыганкой Машей – маленькой, кроткой, смуглой женщиной, покорившей его своим чудесным голосом. У них было уже трое детей. Кроме того, закон запрещал двум братьям жениться на двух сестрах… Но Сергей Николаевич лишился способности рассуждать логично и невольно обманывал себя и Таню, надеялся неизвестно на что, мучил ее и себя. 〈…〉 Наконец, перемучившись, узнав всю правду о семье Сергея Николаевича, Таня решительно отказала ему»[283].

Только после истории с юной Таней Берс Сергей Николаевич Толстой обвенчался с матерью своих детей[284], раз и навсегда оставив надежду на брак с любимой. Спустя годы ни он, ни Татьяна Берс (в замужестве Кузминская) не забыли о своих серьезных чувствах друг к другу. Со временем С. Н. Толстой уединился, укрывшись от внешнего мира в своем имении Пирогово.

По-видимому, культурная и социальная принадлежность человека укореняется в тех же глубинах его души, где пролегают и любовные чувства. Общение людей на пересечении культурных и социальных границ таит в себе дотоле не предполагаемую ими сложность. Возможно, именно такой ход рассуждений привел самого Толстого к финальному решению романа «Воскресение»: Катюша Маслова ни в юности, ни в молодости, уже возродившись к новой жизни, не могла соединить свою жизнь с князем Нехлюдовым. А герой толстовской драмы «Живой труп» Федор Протасов, уйдя от жены к цыганке Маше, по вечерам тем не менее будет приходить к окнам своего дома.

Если Толстой-художник, как и прежде, с любопытством всматривался во внутреннюю жизнь окружающих его людей, то его старшая дочь, уже сделавшаяся, по представлениям того времени, старой девой, теряла последние надежды на личное счастье. Пунктиром через все эти годы проходила история взаимоотношений Татьяны Толстой с Чертковым. В воспоминаниях она осветила ее отдельные фрагменты: «Я не замужем. Между мной и Чертковым странные отношения. Когда он еще холостым решил, что ему надо жениться, он сказал папá, что ему жаль, что я не разделяю его убеждений, иначе он просил бы моей руки». Затем она вновь подчеркнула, что не была влюблена в близкого друга отца, и все же заметила: «Но что-то нас связывало. Отношения с Чертковым имели для меня огромное значение. Я думаю, что и для него тоже, и я думаю, что то, что связывало нас, – было выше и серьезнее простого влюбления». Они много общались и переписывались. Однажды во время конной прогулки Владимир Григорьевич признался своей спутнице: «Мой брак – это гнилой прыщ на земном шаре». Тогда ее неприятно поразила и надолго запомнилась грубость этого выражения. Прощаясь, Чертков произнес, глядя счастливыми глазами: «Я бы желал всех любить так, как я люблю вас сегодня!»[285] Но и эта история не имела, да и не могла иметь продолжения.

Как помним, Софья Андреевна отмечала, думая о дочери Марии: она «по натуре была склонна к разным нежелательным увлечениям, особенно же к влюблениям»[286]. Тяжело переживали близкие «чувственный» характер поведения Маши с теми, в кого она влюблялась. Л. Н. Толстому неприятно было ее неестественное кокетство со студентом-медиком Рахмановым. Татьяну Толстую раздражало поведение сестры с Петей Раевским: «…при нем Маша другой человек: нет изощрения, которого бы она не употребила, чтобы привлечь его. Се n’est pas a un vieux singe qu’on apprend a faire la grimace[287]. Я через все это прошла и все это вижу и стараюсь простить это, но мне, главное, претит ее неискренность. Удивительно у нее лживая натура. Если бы она не делала больших усилий, чтобы быть правдивой, то это было бы бог знает что»[288].

Татьяна пыталась понять и сестру, и себя:

«Всякий мужчина так ее возбуждает, что просто смотреть неприятно. Хоть бы она скрывала это. Третьего дня она целый день была вяла и скучна и жаловалась, что „зеленая“[289] навалила, а стоило приехать кому-нибудь, как она возбуждена и весела. Хотя бы она вышла замуж поскорее, а то это киданье на шею каждому, кто возле нее поживет, – это безобразно. Как это смотреть людям в глаза, когда так испачкана, со столькими мужчинами была на „ты“, целовалась. Всякий раз, как я об этом думаю, во мне поднимается возмущение, и стыд за нее, и досада за то, что ей не стыдно. Хотя я этого могу и не знать, да я и думаю, что она за это много страдала. Я помню, как я была поражена, когда узнала, что она с Пошей[290] по коридорам целовалась, а она этого не понимала. Я часто думаю, что она в этом невиновата, так как совсем была заброшена девочкой и не воспитана. Меня же не только держали строго, но постоянно папа следил за мной, давал советы, и мама, которая всегда меня любила больше ее, более старательно меня воспитывала, и в этом отношении хорошо.

12 часов ночи. Нехорошо, что я так пишу о Маше: эту ее дурную сторону искупают много хороших. И со мной она так хороша, что мне стыдно ее осуждать. Да я сама нисколько не лучше ее. Если во мне не было чувственного кокетства, то оно было эстетичное. Это нисколько не лучше, а если оно сознательное – то хуже»[291].

Особое место в юности у Марии Толстой занял Павел Иванович Бирюков. Вспомним, еще в начале 1870-х годов Л. Н. Толстой охарактеризовал свою маленькую, двухлетнюю дочь Машу: «Очень умна и некрасива, это будет одна из загадок»[292]. Указав на эти толстовские строки, Павел Иванович Бирюков решительно возразил: «С этой характеристикой Толстым дочери я не согласен только в одном пункте: он говорит: она „некрасива“. Да, „красавицей“ она не была, но ее лицо всегда казалось мне просветленным более высокой, духовной красотой. Поиск недостижимого в ее случае начался уже в ранней юности»[293]. Любовь к Марии Львовне Павел Бирюков пронес через всю свою жизнь.

Влюбленные переписывались, и письма Марии к Павлу сохранились. Она сообщала о домашних делах: «Папа́ теперь очень заинтересован журналом для народа. 〈…〉 Папа́ говорит, что у него для этого помощников нет. Две девки – и те никуда не годятся. Мы с Таней с ним согласились»[294]. Замечала об отце: «Сейчас папа́ подошел, видел, что тебе пишу, и говорит: „Пиши, пиши, матушка“, и по голове меня ударил. Знаешь, это у него знак нежности»[295]. Одно из первых писем свидетельствует: Мария бесконечно счастлива, она исписывает страницу за страницей, не имея сил прервать свою незатейливую болтовню. Она словно купается в светлой радости взаимной любви. Бирюков сделал семнадцатилетней Марии предложение. В декабре 1888 года (до ее восемнадцатилетия оставался месяц с небольшим) Павел написал об этом Толстому, а 28 декабря приехал обсуждать вопросы и встретил решительный отпор со стороны Софьи Андреевны. Из всех «темных», появившихся в толстовском доме в середине 1880-х годов, она выделяла только его: «…он из лучших, смирный, умный и тоже исповедующий толстоизм»[296]. Однако графиня по-своему осмысляла вторжение Бирюкова в жизнь своей семьи и выразила к этому свое отношение, указав на обусловившую его причину: «Я была в отчаянии и всячески старалась расстроить эти планы. Я видела, что Маша не любит Бирюкова, а только хочет сойтись с ним на единомыслии и на проповеди Льва Николаевича, которую они вместе намеревались провести в жизнь»[297]. Толстой записал: «Вечером Сон[я] напала на Б[ирюкова] с М[ашей], и как-то они договорились. Но мне грустно»[298].

Н. Н. Ге. Мария Толстая. 1891. © Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна»

И. Е. Репин. Татьяна Толстая. 1893 © Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна»

По мнению Софьи Андреевны, вспоминавшей о событиях рубежа 1888–1889 годов и, возможно, оправдывающей для самой себя собственную же позицию, «сближение Маши с Павлом Ивановичем Бирюковым несомненно огорчало» Льва Николаевича. 10 января 1889 года Толстой писал молодому человеку: «Только теперь, дня два после вашего отъезда, совершенно оправившись от физического и духовного волнения, я пришел в спокойное состояние и могу верить своим суждениям и чувствам, и вот пишу вам, дорогой друг. Первое чувство мое, что мне „жутко“, было верно – оно осталось. Относится оно, с одной стороны, к молодости Маши, к почти детскому, незрелому, преимущественно физическому состоянию, и с другой – к той высоте требований, к[оторые] заявляются ею. Ужасно подумать: что как требования эти навеяны извне, а не идут изнутри. Она сама этого не знает и не может знать, пока время не проверит. Чем выше ее требования, тем жутче мне. И общее мнение всех в этом случае справедливо. Она молода – ребенок, и надо ждать, и ждать чем дольше, тем лучше. В теперешнем сближении вашем есть нечто искусственное, рассудочное, а надо, чтобы оно стало сердечной необходимостью. И оно станет таковою, надо только не портить и не путать. Спрашиваю себя: желаю ли я чего другого, лучшего для Маши? Нет. Так чего же жутко? Молодость, почти ребячество. Что-то как будто жестокое, неестественное мне представляется, если бы она теперь вышла замуж. Как будто меня щемит совесть, когда думаю об этом. Я вас как любил, так и люблю, и потому чем ближе мы будем, тем мне лучше, и потому желаю вашего общения с Машей. Я думаю, что ей это хорошо, что ей хорошо будет духовно и телесно расти и крепнуть при этих условиях. Но брак отложить на года, на два года, скажем, отложить до тех пор, пока это сделается естественным и для всех радостным. А это будет. Целую вас»[299].

За таким ходом событий, повторим, прежде всего стояло твердое нежелание Софьи Андреевны выдать свою дочь замуж за Бирюкова. Она была убеждена в своей правоте: «Уехал и Павел Иванович Бирюков, сговорившись с Машей отложить решение их брака еще на год. Маша не только не скучала после его отъезда, но стала веселей и счастливей, чем когда-либо. И я ясно увидала, что она совсем не любит Бирюкова, порадовалась этому и поняла, что брак этот не состоится»[300].

Весной Маша сначала поехала к дяде Сергею Николаевичу в Пирогово, а затем к брату Илье в Гриневку. Она писала Поше из Пирогова: «Здесь живется мне очень хорошо, хотя ужасно по тебе скучаю. Часто хочется тебе что-нибудь сказать, тебя слышать, просто видеть тебя. Буду каждый день тебе писать, вроде дневника. 〈…〉 Об мамá вот что: у меня против нее нет теперь никакого дурного чувства, мне только ее очень жаль, и потому я думаю, что надо делать ей уступки, не такие, какие разрушали бы нашу веру, но мелкие уступки, и, главное, не сердиться на нее и любить. Как только коснулись нас, так мы начинаем злиться, а это случай нам быть кротким. Ведь нельзя же дурным путем достигать хорошего. Я как-то неясно написала, что думаю, но мне хотелось только сказать, что надо смириться»[301].

25 апреля Мария вернулась из Гриневки в Москву. Отец был очень рад, духовно она была ему ближе других – и молодых толстовцев, и семейных. В тот день он упомянул в дневнике и своих последователей, и домашние дела («Все глупо, ничтожно и недоброжелательно»), а выделил только дочь: «Приехала Маша. Большая у меня нежность к ней. К ней одной. Она как бы выкупает остальных». И ему особенно больно было потерять ее. «…Поша с Машей и брань Сони, и все вместе тяготит. 〈…〉 Дома Поша с Машей. Что такое мое, неполное радости отношение к Поше? Я люблю и ценю его; но это не отеческая ли ревность? Уж очень М[аша] дорога мне. Лег рано, заснул поздно»[302].

Павел Бирюков. 1890-е

Вскоре, видимо после отъезда Бирюкова, состоялся серьезный разговор Марии с матерью, которая решительно заявила, что не даст согласия на брак. И Мария написала о происшедшем Поше поразительные строки: «Жениться без ее разрешения – это ужасно. Тяжело и дурно – невозможно. Мне кажется, надо кротко ждать, сколько только возможно. Я не боюсь этого. Мне не страшно ни за тебя, ни за себя. Я уверена»[303].

В связи с предполагавшимся браком дочери Л. Н. Толстой писал Бирюкову 17 января 1890 года: «Маша писала вам и показала ваше письмо. В ваших отношениях вы, надеюсь, понимаете мое положение. Я не только не хочу позволить себе вмешиваться в них, в ту или в другую сторону, но не позволяю себе даже желать чего-либо в ту или другую сторону. Роль моя здесь та, что, любя вас обоих, я боюсь за вас, как бы не ошиблись, нравственно не согрешили, и хотелось бы, если могу, избавить вас от греха, п[отому] ч[то] знаю, что только одно это – грех – дурно и больно»[304].

Еще летом 1889 года Софья Андреевна неожиданно внесла сразившую влюбленных поправку: они должны были не только не видеться год, но и не переписываться друг с другом. И значит, отсчет года должен был начаться со дня прекращения переписки. Спустя полгода, в январе 1890 года, Мария написала Поше: «…нам все-таки надо выдержать разлуку и не писать больше друг другу до истечения назначенного срока, т. е. до лета»[305]. Решение вопроса о замужестве дочери затягивалось.

Осенью того же года Толстой укрепился в своем мнении о нежелательности этого брака, о духовном взрослении дочери и ее осознанном выборе остаться с отцом. Толстой писал Бирюкову:

«Мы живем по-старому. По-старому мы с М[ашей] ближе всех друг к другу. Ваше письмо на нее произвело тоже хорошее впечатление, как и на меня. Она смотрит на жизнь и свою (мы на днях ходили с ней гулять и говорили) хорошо. Живет, стараясь делать хорошее; теперь у нее началась школа (у Фомича[306]; в отдельном домике запретили); и кротка, и добра, и ничего не загадывает, и ничего в своих взглядах и чувствах (как я думаю) не изменяет. В замужестве потребности не чувствует. И я за нее тоже. Если бы Таня спросила меня, выходить ли ей замуж, я сказал бы: да. А М[аша] спросила бы, я сказал бы – лучше нет, если она сама не чувствует в этом необходимости.

Я чувствую, что у вас в душе вопрос: любит ли она меня? Я думаю, что да. По крайней мере, из посторонних мужчин никто для нее не имеет такого значения, как вы, и она любит вас. Но, как вы писали, разъяснение брачного вопроса с христ[ианской] точки зрения имело на нее такое же влияние, как и на вас. Прежде разумное сознание влекло туда же, куда и чувство; теперь оно влечет в другую сторону, и сила не чувства, а влечения чувства уменьшилась, но толчки и дерганья, происшедшие от этой перемены, еще не прошли, и душевное состояние еще не установилось ни у вас (я думаю), ни у нее. Поэтому тем лучше ничего не предпринимать. Когда мы говорили с ней, она сказала: пока ты жив, мне есть дело здесь, и я ничего не буду предпринимать. Но если ты умрешь, я не останусь дома. Нечего загадывать, сказал я, и она от сердца согласилась. Мне давно хотелось все это высказать вам, милый друг, и вот и вышла такая минута, и пишу. А то было что-то между нами. А это нехорошо, надо любить друг друга»[307].

Тем не менее история продолжалась. В декабре 1890 года Бирюков написал Толстому, и этот факт отметила Татьяна Львовна: «Сегодня папа получил от Поши письмо, в котором он с восторгом, чуть ли с благоговением говорит о Маше. Он пишет, что в ее слабости ее сила, в ее простоте ее мудрость и т. д.»[308]. 10 декабря 1890 года Софья Андреевна раздраженно писала: «Тяжелое время пришлось переживать на старости лет. Левочка завел себе круг самых странных знакомых, которые называют себя его последователями. И вот утром сегодня приехал один из таких, Буткевич, бывший в Сибири за революционные идеи, в черных очках, сам черный и таинственный, – и привез с собой еврейку-любовницу, которую назвал своей женой только потому, что с ней живет. Так как тут Бирюков, то и Маша пошла вертеться там же, внизу, и любезничала с этой еврейкой. Меня взорвало, что порядочная девушка, моя дочь, водится с всякой дрянью и что отец этому как будто сочувствует. И я рассердилась, раскричалась; я ему зло сказала: „Ты привык всю жизнь водиться с подобной дрянью, но я не привыкла и не хочу, чтоб дочери мои водились с ними“. Он, конечно, ахал, рассердился молча и ушел. Присутствие Бирюкова тоже тяжело, жду не дождусь, что он уедет. Вечером Маша осталась с ним в зале последняя, и мне показалось, что он целует ей руку. Я ей это сказала; она рассердилась и отрицала. Верно, она права, но кто разберет их в этой фальшивой, лживой и скрытной среде. Измучили они меня, и иногда мне хочется избавиться от Маши, и я думаю: „Что я ее держу, пусть идет за Бирюкова, и тогда я займу свое место при Левочке, буду ему переписывать, приводить в порядок его дела и переписку и тихонько, понемногу отведу от него весь этот ненавистный мир «темных»“»[309].

На следующий день Софья Андреевна попыталась уверить себя, что Маша, будучи ее дочерью, рано или поздно будет испытывать к Бирюкову такое же отвращение, как мать. Но жизнь не спешила поддерживать ее в этом. «Сейчас, вечером, – 2 января 1891 года отметила С. А. Толстая в дневнике, – была опять вспышка между мной и Машей за Бирюкова. Она всячески старается вступить опять с ним в общение, а я взгляда своего переменить не могу. Если она выйдет за него замуж – она погибла. Я была резка и несправедлива, но я не могу спокойно рассуждать об этом, и Маша, вообще, – это крест, посланный Богом. Кроме муки со дня ее рождения, ничего она мне не дала. В семье чуждая, в вере чуждая, в любви к Бирюкову, любви воображаемой, – совсем непонятная»[310].

7 января Софья Андреевна записала: «С утра меня мутила вчерашняя фраза Маши, что она на будущий год выйдет за Бирюкова весной: „К картошкам уйду“, были ее слова, т. е. к посадке картофеля. Я теперь взяла повадку смолчать и высказаться только на другой день. И вот сегодня я послала Бирюкову деньги за книгу, которую он купил и прислал Маше, и написала ему свое нежеланье отдать за него Машу, прося не приезжать и не переписываться с ней. Маша услыхала, что я говорила об этом письме Левочке, сердилась, говорила, что берет все свои обещания мне назад, я тоже взволновалась до слез. Вообще, мучительна Маша ужасно, и вся ее жизнь, и вся ее скрытность, и мнимая любовь к Б.»[311].

В январе 1891 года Мария пишет Бирюкову с грустью: «В сущности, я знаю, что единственное, что нам возможно и должно, – это кротко ждать». Про себя же сообщает, что готова к этому, но полагает, что ей, в отличие от Поши, легче: «Мне не одиноко с папá, пока он жив, мне хорошо, но тебе как? 〈…〉 Вот в этом-то и дело, чтобы суметь ждать. Чтобы помнить, что жизнь наша не имеет целью наше соединение, и уметь нам врозь, каждый в своем углу жить хорошо. И тогда мы, наверное, сойдемся в конце концов, если это нужно»[312].

И все-таки усилия графини не прошли даром, со временем Мария пришла к решению вернуть матери Павла Бирюкова ожерелье, ранее преподнесенное ей как невесте.

Мария Толстая не вышла замуж за Бирюкова[313], а позднее увлекалась другими молодыми мужчинами (П. Раевским[314], Н. Зандером), но с ним ее еще многое связывало. Татьяна Толстая записала 6 февраля 1894 года: «Маша с Пошей мне все неприятна, но я не позволяю себе осуждать ее. Она думает (и, кажется, справедливо), что Поша до сих пор, несмотря на все, очень сильно любит ее[315], и она не может не быть ему благодарной за это, и это ее возбуждает»[316].

Л. Н. Толстой, его дочь Татьяна и его последователи (слева П. И. Бирюков) составляют список крестьян, нуждающихся в помощи в голодный год. Рязанская губ. 1892

Мария Толстая обладала какой-то совершенно особой женской притягательностью. Записи двадцатишестилетнего врача-словака Альберта Шкарвана, приехавшего в Ясную Поляну в 1896 году, свидетельствуют об этом:

«Как-то раз ей нездоровилось, она попросила позвать меня к ней в спальню. Там была ее старшая сестра Татьяна и еще кто-то. Позднее пришел и Лев Николаевич. Она лежала одетая на диване, с турецкой подушкой под головой, и поразила меня своей красотой, ей одной свойственной, не физической, а той особой красотой духовно прекрасных женщин.

Еще осталось у меня в памяти, когда в последний вечер перед моим отъездом из Ясной, во время игры на рояле она вдруг встала, взяла в руку платок и одна пустилась плясать красивый плавный народный танец, известный в России под названием „русская“. Плясала она прекрасно, с темпераментом, в совершенстве, как настоящая танцовщица. Все мы засмотрелись на нее, и я чувствовал, как усиленно бьется мое сердце. Она не только поразительно хорошо плясала, в ней было обаяние; лицо ее совершенно преобразилось, она была обворожительна»[317].

Молодой человек влюбился. Очень любопытна и запись его соотечественника – доктора Д. П. Маковицкого, человека весьма скромного, сдержанного и немногословного. Он характеризует Марию Львовну – в 1904 году уже замужнюю молодую женщину (как представляется, она вызывала у него совершенно особые чувства): «Мария Львовна любит животных. У Марии Львовны одухотворенное лицо. Это больше всякой физической красоты. Смирение, услужливость, тактичность, внимательность»[318].

И вернемся к началу 1890-х годов. Мужчины влюблялись в нее и, не колеблясь, хотели на ней жениться, а она безоглядно откликалась на их чувства, и у нее было много романов. Может быть, в Марии Толстой было какое-то уникальное сочетание одухотворенности и чувственности?

История с учителем музыки Николаем Августовичем Зандером, сделавшим Марии предложение выйти за него замуж, еще больше огорчила Л. Н. Толстого. В этой ситуации, отметил Толстой, его дочь была «очень жалка»[319]. Он написал письмо Зандеру:

«…женитьба есть такой страшный шаг в жизни, что для того, чтобы сделать его, надо, как я и говорил вам, иметь ясно определенные и твердые воззрения, а не в ту минуту, когда увлечен, составлять себе эти воззрения, и даже этими воззрениями поддерживать и оправдывать свое увлечение.

Вы знаете мои взгляды на брак вообще: лучше не жениться, чем жениться. Жениться можно только в том случае, когда есть полное согласие взглядов или непреодолимая страсть. Здесь же нет ни того ни другого: взгляды, хотя вам и кажется, что они одинаковы, – совершенно различны, как они и были различны месяц тому назад; а страсти, по крайней мере со стороны Маши, я знаю, что нет, а есть самое странное, быстрое, случайное, ничем не оправдываемое увлечение. То, что я вам пишу, я сообщу Маше, зная ее любовь и доверие ко мне и боясь, злоупотребив этой любовью, насиловать ее»[320].

Одновременно, но в два захода (31 июля и 3 августа 1893 года), отец написал дочери весьма резкое письмо:

«Как ты доехала и как себя чувствуешь, милая гадкая Маша?

У нас и в душе у меня все по-старому, и о тебе думаю так же: боюсь влиять на тебя, мешать тебе жить, мешать проделать все, даже несчастье, понести наказание за свои грехи, которое, мож[ет] б[ыть], неизбежно нужно тебе, и боюсь не сказать той правды, кот[орую] обязан говорить всякому. Не думай, что я что-нибудь новое хочу сказать тебе. Сейчас перечитывал письмо Зандера и тужился, тужился, чтобы что-нибудь написать, и не мог[321].

А. А. Шкарван и Д. П. Маковицкий. 1896

До этого места я дописал, когда послал тебе маленькое письмо, милый друг. Нынче 3 августа, я проводил Черткова и Пошу. Лева и Таня приехали. Приехал и Миша с Сухотиным[322]. Сейчас вечером приехали Зиновьевы[323] и наверху играют. А я успокоился и написал письмо З[андеру]. Я попрошу Таню списать это письмо и приложу его сюда. Прости меня, если я огорчил тебя тем, что я пишу о твоем чувстве. Если ты меня не простишь, то Бог простит меня, п[отому] ч[то] я перед ним употреблял все силы, чтобы поступить не для себя, а для него, как нужно и как он хочет. И думаю, что правда не может быть грехом. —

Я ведь не переставая думаю об этом – и не думаю, а чувствую, болею. Что было тяжело? Да, Маша. —

Грубо сказать тебе – мое чувство такое: подумаю прежде, что ты выйдешь за Пошу, за Р[аевского], что Таня выйдет за М[ишу][324], и ничего: интересно и волнительно. Но подумаю об этом, и больно, больно, как было, когда ты на диване в первый раз сказала мне. И не думай, что тут аристократизм, – нет. Семенов бы не оскорблял[325], а что-то не то, не правда. Милая, голубушка, хоть я в письме скажу то, что часто хочу сказать, но совестно: как ни больно тебе, но надо тебе вынуть эту занозу, признаться себе, что на тебя нашла какая-то болезнь – я знаю такие, – кумыс[326] ли это сделал? И ряд случайностей. Против него не хочу говорить. Для меня одно, это то, что я пишу ему: самый нелепый, не имеющий никакой основы брак: ни рассудочной, ни страстной, ни разумной. А какая-то уродливая выходка. 〈…〉

То, что ты говоришь и думаешь, что это давно, есть обман чувства. То, что ты относилась иногда с кокетливым легкомысленным чувством к человеку, к[оторого] постоянно видела, осталось бы тобою не замечено, если бы ничего не случилось. Но как только случилось, так все собралось в кучу и представляется чем-то»[327].

Письмо осталось неотправленным – Татьяна Львовна убедила отца не посылать его Маше. И на следующий день Толстой написал более сдержанное послание дочери:

«Я между двух опасностей: повлиять на тебя так, чтобы произвести насилие над тобой, и – другое – не сказать то, что чувствую, не сказать вовремя нужное слово. Главное, что я так люблю тебя и так мне жалко тебя, особенно когда я вижу тебя, что не хочется, не могу огорчить тебя, стараюсь говорить по тебе, а ты иначе толкуешь мои слова и совсем иначе представляешь себе мое чувство. Я не переставая думаю и болею о тебе. Многое хотелось бы сказать, скажу одно: не верь себе. Я знаю, как это бывает при частом свидании: вдруг западет – не мысль, а соблазн – присосется и начнет расти, расти – особенно при нашей роскошной, праздной жизни, да еще кумыс – и если не дойдет ни до чего, то так и пройдет без следа, но если выскажется, то все эти обрывки мыслей и чувств соберутся в одно и составится что-то как будто целое, длинное. „Я давно уже любила, или любил“. Сколько раз приходилось это слышать. Я долго думал и боролся, чтобы ответить ему правдиво и добро, и вот что написал, посылаю тебе[328]. Если дурно, то прости: старался перед Богом»[329].

Дневниковые записи Марии Толстой, как помним, не сохранились; ее немногочисленные письма, находящиеся в разных российских архивах, свидетельствуют, что была и другая сторона в ее поведении. В декабре 1895 года она написала брату Льву: «…Советы же твои о замужестве я не принимаю, а я, напротив, ужасно всегда боюсь сделать то, что ты мне советуешь, т. е. выйти замуж так себе, без любви за кого-нибудь дешевенького, потому что ослабеешь в напряженности нашей жизни и захочется чего-то своего личного. Избави Бог»[330].

Нездоровье и тревожное ожидание личного счастья оборачивались апатией, через два месяца в письме к брату Льву из Ялты, куда приехала поправить здоровье, Мария писала: «Всю эту зиму очень кисла, была слаба и мрачна, и вот теперь мои мне посоветовали приехать сюда с Философовыми. Мне было все равно, и потому присоединилась к ним и приехала. Живем мы у Бобринских, и хотя в некоторых отношениях они очень чужды, но они такие добрые и серьезные, хорошие люди, что с ними очень хорошо. Наслаждаюсь красотой моря, которое я в первый раз только увидала, горами и всей здешней природой, и, кажется, правда начинаю оживать»[331].

В мае 1896 года Мария написала Бирюкову: «Папа́ бранит меня за то, что я не радуюсь жизни, и соловьям, и цветам, и солнцу, и говорит, что я старушонка, и меня и это огорчает, я ему на это сама жаловалась, но верю, что это пройдет, и от вашего письма на минутку прошло, и мне самой стало 〈1 слово нрзб.〉 и радостно»[332].

Мы не знаем, что переживала сама Мария, как сочетала свое безоговорочное служение отцу и свою исключительную духовную близость к нему с неудержимым стремлением нравиться мужчинам и быть любимой. Однако допустимо предположить, что переживания ее были глубоки, достаточно представить себе, что именно она, будучи восемнадцатилетней девушкой, переписывала для публикации текст скандально известной, взбудоражившей весь мир повести Льва Толстого «Крейцерова соната». Для юной Марии это было испытанием, повесть, по-видимому, буквально обрушилась на нее.

Реакция Софьи Андреевны на женихов Татьяны и Марии из «темных» вполне понятна: графиня испытывала к ним глубокую сословную неприязнь. Позиция Льва Толстого в отношении увлечений дочерей и их женихов была сложной: она по особым причинам, вспомним историю его родного брата Сергея Николаевича, не была свободна от сословного элемента («аристократизма»), однако в существе своем стояла на других основаниях.

Конец 1880-х и следующее десятилетие имели в жизни Льва Толстого свои особенности. Испытав коренной поворот в духовной жизни, Толстой оставался тверд и последователен в своем новом миропонимании. Изменение взглядов на жизнь неизбежно повлекло за собой нарастающий духовный разлад с любимой женой. Наступала старость, складывалось новое понимание любви, семьи, половых отношений. У Толстого было прозорливое предчувствие перемен в жене, еще полной желания любви и открытой новым впечатлениям (увлечение Софьи Андреевны в 1890-е годы композитором и блестящим пианистом С. И. Танеевым не могло не случиться). Подрастали его дети, и Толстой оказался окружен океаном страстей: увлечения и женитьбы его сыновей, серьезные и мимолетные романы дочерей, любовные истории его последователей. Он испытывал муки супружеской ревности к жене и отцовской – к дочерям. Все это живое бурление любовных чувств и страстей было неотъемлемой частью его собственной жизни. Само же неуклонно углубляющееся противоречие между полнотой и разнообразием жизни – и новыми взглядами открывало для Толстого возможность постижения скрытых сторон внутреннего мира человека.

Многое из увиденного и пережитого стало материалом для повести «Крейцерова соната», написанной Толстым в 1889 году и опубликованной в 1891-м. Большое место в произведении занимает публицистическая часть, где звучит обличительная речь Позднышева о любви, браке, половых отношениях. Толстовский герой, опираясь на опыт своей жизни, вынес категорическое «нет» и любви, и интимной стороне жизни человека: «Вы заметьте: если цель человечества – благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и т. д., то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная, и злая, и упорная – половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал, и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди. 〈…〉 Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть. Ведь по всем учениям церковным придет конец мира, и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое?»[333]

С. А. Толстая. 1896

Позднышев не останавливается на утверждении необходимости духовного брака, он настаивает на необходимости полного целомудрия. Такая истина никоим образом не вписывалась в многовековой опыт людей. Она превышает евангельский завет, выраженный в эпиграфе, предпосланном всей повести: «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф 5: 28).

Но, кроме публицистической, есть в «Крейцеровой сонате» и собственно художественная часть, имеющая, без преувеличения, глубину трагедии. Фокус этой повести заключается в том, что жена, заподозренная в супружеской измене и убитая мужем, ни в чем не повинна. Безусловно, есть первый смысловой план в истории произошедшего с Позднышевыми. По Толстому, сила музыкального искусства, бетховенской сонаты в частности, такова, что оно как бы отрывает человека от земного притяжения и открывает мир каких-то самых утонченных переживаний, но в этом же таится страшащая писателя опасность: погружаясь в мир прекрасного и одновременно свободный от нравственных ориентиров мир, современный человек тем не менее не превозмогает своей собственной духовно-нравственной ограниченности и начинает двигаться исключительно по кругу привычных для него представлений и потребностей. Как старая цирковая лошадь, оказавшись в бескрайней степи, начинает кружить в известных ей пределах, так и современные мужчины (и Позднышев, и Трухачевский) и женщины (жена Позднышева, не имеющая имени), к ужасу Толстого-автора, под мощным влиянием музыки, дарующей высокое духовное потрясение, могут представить себе только и исключительно одно – адюльтер. Главное во всем этом – не особое воздействие музыки на человека, но его духовная спячка, движение по замкнутому кругу.

Но есть и второй, более глубокий смысловой план истории Позднышевых. Друг Л. Н. Толстого и проникновенно тонкий его читатель Николай Николаевич Страхов заметил в письме автору главное: «Сильнее этого вы ничего не писали, да и мрачнее тоже… Герой ваш, несравненный герой эгоиста, и эгоизм его является во всей отвратительности. Как хорошо, что он убивает жену не за вину, а просто по ревности, для которой у него в душе нет ничего сдерживающего и которая совершенно права по отношению к его жене…»[334]

В действиях Позднышева нет нравственного ограничения, в таком контексте и понятно его же высказывание: «Я настаиваю на том, что все мужья, живущие так, как я жил, должны или распутничать, или разойтись, или убить самих себя или своих жен, как я сделал»[335]. Однако у катастрофы, постигшей героя, более сложная природа, а нравственная составляющая – только часть ее. Позднышев убивает, потому что не может не убить, и дело не только в его разъяренной ревности. Еще в молодости внимание Толстого-художника привлекло чувство ревности. С годами ему открылось, что словом «ревность» люди привычно называют самые разные побуждения человека. Да, Позднышев, герой повести «Крейцерова соната», почти патологически ревнив. Вместе с тем он намеренно завлек свою жену в музыкальную ловушку. Он мучительно страдал от рисуемых его воображением картин падения своей жены, но он же и страстно желал ее измены.

В повести «Крейцерова соната» музыкант Трухачевский – всего лишь повод для разыгравшейся драмы, вспомогательный персонаж, не более того. В истории Позднышева ревность, помимо прочего, стала внешним прикрытием для сложных, не всегда понятных самому герою чувств, неким рычагом, благодаря которому свершается неотвратимый, роковой ход событий. В истории супругов Позднышевых проявилось непредвиденное: за предельным сближением с любимым человеком открылась перспектива вражды и борьбы, отчуждения и ненависти, злобы и бешенства. Любовь не исчезла, не переросла в противоположное чувство, а как бы продолжилась – в желании убить.

Толстой заглянул в бездну чувств и страстей. В мировой литературе к такой их глубине и пугающему хаосу еще никто не выходил. В последнюю четверть ХIX столетия и в первые десятилетия нового века Зигмунд Фрейд сделает свои открытия, многие из которых человек ХХ века с какой-то странной готовностью возьмет на вооружение для понимания своих чувств и побуждений, в том числе половых. От толстовских же открытий он скорее отшатнется, далеко не случайно, а последовательно и самым упорным образом, и особенно на рубеже ХХ – ХХI веков, настаивая на неприемлемом для него учительстве писателя.

Позднышев, сладострастно изводя себя ревностью, придумал историю измены, исказив и преувеличив случай Трухачевского, и не преодолел искушения убить жену – однако именно и только любовь к ней наполняла и освещала собой всю его жизнь. Убив ее, он разом уничтожил самого себя. В финале рассказ мужа-убийцы перерастал во вселенскую историю о несчастном человеке[336], который движим любовью к другому человеку, но эта любовь до крайних пределов мучительна и чревата безвыходными тупиками. Эта мысль глубоко созвучна сказанному героем Достоевского в повести «Кроткая»: «На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви»[337].

Однако при этом важно помнить, что и та и другая повесть включают в себя, и особенно в финале, свет нравственного преображения героев. Правда, и у этой истории в каждом конкретном случае была своя проблемная глубина.

Публицистическая часть «Крейцеровой сонаты» явно не сходилась с финальной, одно противоречило другому. У самого Толстого было ощущение внутренней согласованности своего произведения. Его другу Черткову сложность и противоречивость повести не импонировала, и он потребовал от писателя полнейшей определенности в высказываниях, указав ему на отсутствие «центра христианских убеждений»[338]. Толстовский последователь настаивал на «более всестороннем освещении вопроса» и приведении повести «к большему единству»[339]. Вскоре и сам Чертков напишет статью с говорящим названием «Трезвые мысли о половых отношениях», которой будет открыт сборник «Тайный порок», опубликованный издательством «Посредник» в 1894 году. Однако Толстой не откликнулся на настойчивое требование своего друга и исправлять свою повесть, центруя ее на христианских убеждениях, не стал.

Сам факт создания повести вскоре стал предметом осмысления самого автора, в письме В. Г. Черткову Толстой отметил: «А что-нибудь скверное б[ыло] в Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Она мне страшно опротивела, всякое воспоминание о ней. Что-нибудь б[ыло] дурное в мотивах, руководивших мною при писании ее, такую злобу она вызвала. Я даже вижу это дурное. Буду стараться, чтобы вперед этого не было…»[340] Драматизм диалога творца «Крейцеровой сонаты» с жизнью и с самим собой остро уловил тот же Н. Н. Страхов. В одном из своих писем он заметит о Толстом: «В „Крейцеровой сонате“ разве не прямо кровь его сердца?»[341]

Толстому пришлось, реагируя на первые резкие читательские высказывания, написать «Послесловие» к своей повести, где в тоне поучения он поддержит самые резкие высказывания своего героя. И это оттолкнет от него, автора «Крейцеровой сонаты», читателей-современников. В «Послесловии» к повести Толстой напишет: «Я ужасался своим выводам, хотел не верить им, но не верить нельзя было. И как ни противоречат эти выводы всему строю нашей жизни, как ни противоречат тому, что я прежде думал и высказывал даже, я должен был признать их»[342]. Толстой в каком-то смысле даже смягчит жесткость поучения рассуждением об идеале: «Целомудрие не есть правило или предписание, а идеал или, скорее, – одно из условий его. А идеал только тогда идеал, когда осуществление его возможно только в идее, в мысли, когда он представляется достижимым только в бесконечности и когда поэтому возможность приближения к нему – бесконечна. Если бы идеал не только мог быть достигнут, но мы могли б представить себе его осуществление, он бы перестал быть идеалом. Таков идеал Христа, – установление царства Бога на земле, идеал, предсказанный еще пророками о том, что наступит время, когда все люди будут научены Богом, перекуют мечи на орала, копья на серпы, лев будет лежать с ягненком и когда все существа будут соединены любовью. Весь смысл человеческой жизни заключается в движении по направлению к этому идеалу, и потому стремление к христианскому идеалу во всей его совокупности и к целомудрию, как к одному из условий этого идеала, не только не исключает возможности жизни, но, напротив того, отсутствие этого христианского идеала уничтожило бы движение вперед и, следовательно, возможность жизни»[343].

Писателю была нужна ответная реакция современников, разрешающая собственные его сомнения в правильности выводов, к которым он пришел, создав «Крейцерову сонату». И читатель отозвался. А. П. Чехов точно заметил, что повесть «до крайности возбуждает мысль»[344]. Без преувеличения, «Крейцерова соната» стала событием в европейской и российской жизни последней четверти ХIX века. А. А. Толстая вспоминала: «Трудно себе представить, что произошло, например, когда явились „Крейцерова соната“ и „Власть тьмы“. Еще не допущенные к печати, эти произведения переписывались уже сотнями и тысячами экземпляров, переходили из рук в руки, переводились на все языки и читались везде с неимоверной страстностью. Казалось подчас, что публика, забыв все свои личные заботы, жила только литературой графа Толстого… Самые важные политические события редко завладевали всеми с такой силой и полнотой»[345].

Повесть в миру, по словам самого Толстого, делала свое дело: «продолжала буровить». Она прямо вторгалась в жизнь. Но в диалоге с правдой «должного», по Толстому, мирская жизнь не могла не отстаивать свое природное естество. «Крейцерова соната», как никакое другое произведение позднего Л. Н. Толстого, вызвала мощную волну полемических читательских откликов[346].

Дочери Льва Толстого – Татьяна и Мария – были и свидетелями развернувшейся дискуссии, и первыми читателями «Крейцеровой сонаты». Восемнадцатилетняя Мария, повторим, приняла самое активное участие в переписке этой повести[347]. Знание толстовской позиции в отношении любви и интимной ее стороны раз и навсегда вошло в жизнь Татьяны и Марии. Оно ощущалось в дальнейшем общении с отцом, и подчас положение каждой из сестер было очень сложным, а переживания глубоко мучительными.

Не испытывали ли толстовские дочери шок, вникая в мысли отца о любви, семье, половых отношения, похоти и разврате? Что переживали дочери писателя, читая, например: «Дети – мученье, и больше ничего»[348]? Татьяна не могла не задуматься над строками одной из редакций повести, а может быть, и вспоминала их позднее: «Девушка, обыкновенная, рядовая девушка какого хотите круга, не особенно безобразно воспитанная, – это святой человек, это лучший представитель человеческого рода в нашем мире, если она не испорчена особенными исключительными обстоятельствами. Да и обстоятельства эти только двух родов: свет, балы, тщеславие и несчастный случай, сближение с другим мужчиной, разбудившим в ней чувственность»[349].

«Крейцерова соната» оставила очень глубокий след в душе Татьяны Львовны. В ее дневнике было записано 18 октября 1890 года: «Мне так грустно и тяжело, что я не могу слез удержать. Это глупо и недостойно, но я чувствую себя растерянной, несчастной и одинокой. Я не знаю, что со мной будет и чего мне желать. Я только что, с тех пор как задумана „Крейцерова соната“, решила твердо, что я замуж не выйду. Мне это казалось легко и желательно, а теперь все спуталось, решение мое поколебалось, то есть я не могу мечтать о безбрачии и не должна думать об обратном. Пословица, которую я сегодня целый день себе повторяю, – fais се que dois, advienne que pourra[350] – не помогает мне, и сегодня очень трудно всех любить»[351].

Через несколько дней следует запись, свидетельствующая о том, что молодая девушка видит многое сквозь призму отцовского произведения: Софья Андреевна «рассказала, что Сережа[352] в очень хорошем настроении, живет аккуратно и целомудренно. По этому поводу мама рассказывала, что Сережа ей говорил, что почти все его товарищи, а именно: Всеволожский, оба Олсуфьевы, Татаринов, Львов, Орлов и еще кто-то, – все совершенно чистой и целомудренной жизни. Это меня очень удивило и так обрадовало, что я целый день об этом думаю. Это должно быть так же естественно, как целомудренность девушек, но мы так не привыкли это слушать, что этому радуешься, как счастливому исключению.

У нас последнее время много об этом говорят и читают, потому что с тех пор, как появилась „Крейцерова соната“, папа получает целые возы книг об этом вопросе. Сегодня почта принесла пропасть брошюр, которые я просмотрела и которые показались мне очень дельными, и журнал „The Alpha“[353]. Все это из Вашингтона»[354].

Софья Андреевна с дочерью Татьяной. 1897

Александра Толстая. 1898

Татьяна примеряла мысли отца к своей жизни: «Если бы случились совсем идеальные условия (на что мне совершенно нельзя надеяться), то я не прочь бы выйти замуж. У меня нет того желания остаться девушкой, какое было после „Крейцеровой сонаты“ (может быть, потому, что я ее давно не перечитывала)»[355].

13 октября 1890 года запись в том же духе:

«Сегодня утром папа мне диктовал свою статью по поводу одной американской брошюры – „Диана“, в которой он говорит, что то влечение, которое существует между мужчиной и женщиной, совсем не должно удовлетворяться браком, а что оно совершенно удовлетворяется духовным общением[356]. Я, конечно, во время того, как писала, переносила все сказанное на себя и поняла, почему, когда Ге рассказывал мамá, что Миша[357] не хочет жениться, я почувствовала так мало огорчения и так много радости. Оба эти чувства были, но второе настолько сильнее первого, что оно его совсем заглушило. Было бы только между нами общение духовное, только мне и нужно. Вот терять это очень тяжело. А то, что он хочет не жениться, радует меня потому, что, может быть, ему от этого будет лучше и он будет лучше.

Он пробыл здесь неделю, и у меня осталось такое хорошее, теплое чувство об этом времени. Оттого с ним хорошо, что он такой хороший человек и что при нем не только не сделаешь ничего дурного, но и мысли дурной быть не может»[358].

Урок переписывания «Крейцеровой сонаты» отозвался и в истории отношений Марии с Бирюковым. Согласия на брак с ним она так и не получила, но нашла утешение: «Еще вот что: часто прежде думала и теперь думаю, разве это важно? Разве не проживем мы врозь жизнь, идя по тому же пути? И разве это не будет лучше, разве не важно то, что мы будем чисты? Много думала об этом, и думала вот что. Брак есть падение. Если бы брак стоял бы у нас на пути, если бы не было препятствий, производящих столько зла, если бы брак содействовал служению Богу – тогда так, можно бы помириться с падением, можно бы утешаться, что одно стоит другое, но у нас брак не только не содействует служению Богу, не только не стоит нам на пути, а, напротив, производит много зла и тем заставляет нас, меня по крайней мере, сворачивать в сторону, делая много зла. И все это ради чего?»[359]

Повесть «Крейцерова соната» помогает понять позицию Льва Толстого, особенно самые жесткие и в нескольких случаях шокирующие его высказывания по поводу различных историй любовного свойства в жизни дочерей Татьяны и Марии, и до их замужеств, и после.

С. А. Толстая не без горечи отметила, что Таню и Машу Толстой «любил гораздо больше остальных детей. 〈…〉 На своих девочках он чувствовал свое влияние и радовался этому»[360]. С разладом в отношениях с женой именно повзрослевшие дочери становились для него важной и необходимой опорой. Благодаря им Толстой не был духовно одинок в кругу семьи, в общении с дочерьми он обретал большую уверенность во многих своих новых представлениях. Мария душевно стала ему ближе, чем кто бы то ни был. Толстой нуждался в дочерях-друзьях.

Но ход событий был непреложен. Александра Львовна Толстая очень точно охарактеризовала сложившуюся со временем в жизни незамужних дочерей Толстых ситуацию: «Несмотря на строгие принципы, руководившие их жизнью, и их безграничную преданность отцу, обе старшие дочери томились потребностью личного счастья, желанием иметь свои семьи. Таня, кроме служения отцу, заполняла жизнь искусством, Маша – изучением медицины и помощью окружающим ее людям»[361].

Татьяна и Мария вступали в новую пору своей жизни – замужества. И отец всегда близко к сердцу принимал происходящее с ними, сопереживая дочерям и в радостях, и в горестях их семейной жизни.

Татьяна Львовна с мужем. 1900

Всем стало жутко от этого горя старого отца.

После обеда, как будто шутя, но в сущности с большой горечью, Лев Николаевич сказал, обращаясь ко всем нам: „Ну теперь пойдемте все к Тане“. Когда я взошла к нему в комнату наверху, он как-то умоляюще сложил свои старческие руки и с отчаянием и слезами в голосе воскликнул:

„Боже мой, и кому мы ее отдали!“

Шли дни, грустные и тяжелые. Лев Николаевич топил свое горе в усиленной и окончательной работе над „Воскресением“»[441].

Вскоре он тяжело заболел. 18 декабря 1899 года Лев Николаевич пометил в дневнике: «Был тяжело болен. 〈…〉 И смерть стала больше чем естественна, почти желательна»[442].

Почему родители настолько остро переживали замужество дочерей?

В 1897 году, когда Мария уже вышла замуж, а Татьяна стояла перед трудным выбором, Софья Андреевна оставила одну любопытную запись: «Надрываешься, надрываешься – и не натянешь жизни. Одиночество мы испытываем, каждый член нашей семьи, хотя все дружно на вид. Лев Николаевич тоже жалуется на одиночество, на покинутость. Таня влюблена в Сухотина, Маша вышла замуж, – со мной давно уже нет полного единения, мы все устали жить, только служа Льву Николаевичу. Он чувствовал себя счастливым, поработив три женские жизни: двух дочерей и мою. Мы ему писали, ухаживали за ним, заботились усердно об очень сложном и трудном подчас при нездоровье вегетарианском питании, никогда нигде не оставляли его одного. И теперь вдруг всякая из нас заявила свои права на личную жизнь, друзей его сослали, новых последователей нет – и он несчастлив»[443]. Софья Андреевна была и раздражена, и обижена на мужа, она отметила главное: в отношениях ее с мужем, дочерей с отцом личное было впервые поставлено каждой на первое место.

Но вскоре раздражение и обида стихли, и Софья Андреевна, хорошо понимая, что Татьяна и Мария вросли в ее с Львом Николаевичем жизнь и стали ее неотъемлемой частью, своего рода скрепами большой и сложной толстовской семьи, с сочувствием к мужу писала: «Мне страшно жаль Льва Николаевича. Сколько лет он проводил свои тихие осенние месяцы с своими дочерями: они служили ему, они писали ему, они вегетарианствовали, просиживали длинные, скучные осенние вечера с ним. А я в эти осенние месяцы уезжала с учащимися детьми в Москву, и скучала без мужа и дочерей, и сердцем жила все-таки с ними же, так как в семье моей все-таки любимые мои были Левочка-муж и Таня-дочь. И теперь все переменилось? Маша вышла замуж, а бедная Таня влюбилась, и эта плохая любовь к недостойному ее человеку истомила ее и нас. Она едет в Крым, чтоб одуматься хорошенько. Помоги ей Бог!»[444] Получив осенью 1897 года от обеих дочерей письма из Крыма, Софья Андреевна, жившая в Москве с младшими детьми, разом ощутила собственное одиночество: «Точно я сразу потеряла обеих дочерей»[445].

Из Крыма Л. Н. Толстой получал письма от Татьяны, но Маша молчала, и последнее раздражало его. Он спрашивал Татьяну: «Что ты? Что ты? Пиши хоть ты чаще. Очень мне нужно вас чувствовать»[446]. Когда Мария наконец-то написала отцу, он ответил: «Очень уж я привык тебя любить и быть тобой любимым. Ах, как жаль, что твой желудок так еще плох и что вы недовольны. Не будь недовольна, и Коля – это нехорошо, a make the best of it. All is right…[447] и т. д. А это состояние твое служит совершенно достаточным оправданием, так что вместо досады чувствую к тебе только любовь с жалостью. Чувствую ли я разъединение с тобой после твоего замужества? Да, чувствую, но не хочу чувствовать и не буду»[448].

Отъезд Толстого в Кочеты к дочери Татьяне Сухотиной. Тульская губ., станция Козлова Засека. 1909

Со временем боль расставания с дочерьми утихла. Мария и Татьяна были счастливы в браке. Одна до своей смерти прожила с мужем девять лет, вторая до смерти мужа – неполных пятнадцать лет.

Еще в марте 1898 года, за год с лишним до свадьбы, Татьяна Львовна сомневалась в своем решении:

«Мне и теперь неприятно, что его прошлое было дурное, жаль, что мы не близки взглядами, страшно, что он потянет меня книзу, вместо того чтобы поднять нравственно, но, чувствуя, что, расставшись с ним, я изломаю свою жизнь, я иду на то, чтобы быть его женой, for better, for worse[449].

Я знаю, что, если я не буду забывать Бога, Он не оставит меня, а с Его помощью я не могу пропасть, что бы в жизни со мной ни случилось. А для меня главное – общение с Ним и жизнь для Него. Все остальное – второстепенно.

И потому, если я не найду полного общения, слияния с человеком, то я все-таки буду не одна»[450].

Свадьба состоялась 14 ноября 1899 года. Через месяц Татьяна писала из Рима: «Живу я очень хорошо. С Мишей дружны и близки, пока не ссоримся, и это происходит безо всякого напряжения или больших усилий. Дети привязываются ко мне, и я к ним. Они очень честные и добрые – безо всяких хитростей, капризов и подковырок, и очень хорошо друг к другу относятся. Наташа очень полюбила меня, но, конечно, пока не было никаких испытаний – нельзя судить о том, насколько это серьезно и глубоко. Дорик (четырехлетний), как жеребеночек, ходит за мной и постоянно зовет „мама“, чтобы что-нибудь сообщить или о чем-нибудь спросить[451]. Ходим каждый день на какую-нибудь экскурсию все вместе и уже много повидали в Риме. Меня не очень интересует старина и история: я в ней несведуща и у меня нет la basie l’history[452], совершенно в противоположность моей новой семье. Зато многое другое видаю, что мне интересно. Напр〈имер〉, здесь был брамин, который прочел целую серию лекций о своей религии. Целью его приезда в Европу было – показать, что сущность всех религий одна и та же и что, понявши это, люди должны стать ближе друг к другу и не спорить из-за форм и религиозных церемоний. Я записала кое-что из его лекций, и на досуге постараюсь это облечь в стройную форму, и, мож〈ет〉 быть, пошлю папе читать. 〈…〉 Дети утром учатся. Потом в 1 час завтракаем, до обеда уходим, а после обеда сидим вместе, читаем, иногда рисуем с Сережей, так и проходит время незаметно»[453].

Ежегодно Сухотины проводили несколько месяцев в Европе – в Швейцарии и Италии. В России семья жила в усадьбе Кочеты. Сохранились воспоминания Т. А. Фохт-Ларионовой, родственницы М. С. Сухотина: «Дом в Кочетах был очень старый. В нем было много интересного. По всему коридору стояли шкафы с книгами и архивом. Над шкафами висели портреты предков. 〈…〉 В передней, разделенной аркой, по всем стенам висели: щиты, кольчуги, самострелы, шлемы, стремена, мечи, пики, сбруя, колчаны. 〈…〉 В подвалах дома стояли сундуки со старинной одеждой предков. Каждую весну экономка Верочка развешивала на дворе камзолы, лифы, юбки, фижмы, все проветривалось, бережно вычищалось и укладывалось обратно. К большому дому с двух сторон были пристроены флигеля. 〈…〉 Третий флигель стоял во дворе. Там жили Сережа и Алик. На обтянутых красным сукном полках, кругом всей комнаты, лежали мамонтовы кости, клыки и разные окаменелости, найденные мальчиками Сухотиными в раскопках курганов»[454]. Здесь ощущался дух многовековой истории русской земли, и у детей, по-видимому, с детства формировалось представление о сопричастности к судьбе своего отечества.

Татьяна Львовна должна была учесть традиции своей новой семьи. Ее римское письмо свидетельствует: она всматривается в жизнь Сухотиных, а мыслями все еще остается с отцом, с его религиозно-философскими исканиями.

В мае 1900 года она не могла удержаться от радости: «Седьмой месяц, как я замужем. Никогда не считала, чтобы замужество обусловило бы счастье, и, выходя замуж, не рассчитывала на него и не ожидала его. А между тем жизнь сложилась неожиданно и незаслуженно счастливо. Как мне не быть оптимисткой, когда я вижу столько добра в людях! Миша, все дети, все родственники, все друзья, знакомые, вся прислуга – все стараются, чтобы в нашей семье был мир и согласие, и до сих пор не было ничего такого, что сделало бы малейшую трещину в наших отношениях»[455].

Через месяц в следующей дневниковой записи Татьяна Львовна ответила самой себе: «Помню, что до замужества я как-то писала, что боюсь, что Миша потянет меня книзу. Это была большая гордость с моей стороны и большое недоверие к нему. Он, напротив, часто подтягивает меня и искренно огорчается и удивляется, когда усматривает во мне слабости, присущие моему полу. А что меня привязало к нему – это то, что я теперь собираю свои сокровища здесь более, чем когда я была девушкой. Я думала о том, чем была бы для меня смерть Миши, и испугалась тому мраку, который от этого охватил бы меня»[456].

14 ноября 1902 года она написала брату Льву из Рима о своем семейном счастье, правда мысль ее была сложнее: «Сегодня день нашей свадьбы: 3 года. Я не ожидала, что через три года скажу, что ни разу не раскаялась в своем замужестве. Хотя всегда скажу, что если бы я сумела быть хорошей старой девой – я это предпочла бы»[457]. Горести, которые постигли за это время ее с мужем и о которых речь пойдет ниже, сказывались. Но тем не менее она отдавала себе отчет в том, что желание иметь свою семью всегда было для нее главным.

Внутренний диалог Татьяны с отцом продолжался, после отъезда гостившего в семье Сухотиных отца она записала: «Странное у меня было к нему чувство: совестно своей измены без раскаяния в ней. Совсем мало говорили с ним по душе: я боялась, что он осуждает меня, может быть, скорбит о моем замужестве, и вызывать его на признание в этом казалось бесполезным, потому что вряд ли он это высказал бы мне, а если высказал бы, то мне было бы слишком больно это выслушать»[458].

Татьяна Львовна, выйдя замуж за Сухотина, приняла судьбоносное решение, вся последующая ее жизнь была освещена радостью семейной жизни с мужем, дочкой и внуками.

Конечно, не все было безоблачно в отношениях мужа и жены. Но бывает ли иначе? В конце своей долгой жизни Татьяна Львовна, жившая в Италии, как-то иначе взглянула на саму себя. «Я часто о нем думаю, – писала она брату Сергею, – и очень осуждаю себя за свое поведение с ним. Он был очень добрым человеком, и мы могли бы жить еще гораздо счастливее, чем жили. Я была очень избалована любовью окружающих и своим успехом, эгоистично требовала от него внимания и любви, мало давая ему взамен: Pazienza![459] Как говорят мои милые итальяшки – теперь ничего не поправишь и никого ничему не научишь!»[460]

В семье Толстых со временем все полюбили М. С. Сухотина. Летом 1910 года Л. Н. Толстой с душевной радостью говорил про зятя как общественного деятеля и человека: «Я хочу похвастаться: умные люди видят огромное количество разнообразных характеров, вот и Михаил Сергеевич. Он совершенно особенный. С одной стороны, барство, аристократизм, а с другой – душевная глубина, твердые религиозные принципы. Честный, правдивый. Он не желает и не ищет перемен внешнего строя, а в том, который существует, старается жить лучше»[461].

Сидят: Е. В. Оболенская, Т. Л. Сухотина, Л. Н. Толстой, Таня Толстая (дочь М. Л. Толстого), С. А. Толстая, Ваня Толстой (сын М. Л. Толстого), М. Н. Толстая; стоят: А. Л. Толстая, М. Л. Толстой, М. С. Сухотин и А. Л. Толстой. 1908

Толстые свыклись и с Н. Л. Оболенским, но при этом семейная жизнь Татьяны и Марии складывалась таким образом, что центр тяжести переместился на другое.

У сыновей Льва Николаевича и Софьи Андреевны было много детей. У трех дочерей все сложилось иначе: ни у Марии, ни у Александры не было детей, и только Татьяна Львовна родила дочь. По тем временам очень поздно – в сорок один год.

Утраты постигали и сыновей, и дочерей, но у последних ситуация складывалась драматично. 12 апреля 1900 года у Андрея Львовича родилась Софья, а через три недели, 3 мая 1900 года, Лев Толстой со старшей дочерью Таней спешил к Марии, которую «они застали в Пирогове опять больной, после выкидыша»[462]. Однако иногда время утрат у сыновей и дочерей почти совпадало: 24 декабря 1900 года умер первенец Льва Львовича – Лев, а 27 декабря в Ясную Поляну пришло известие, что у Татьяны родилась мертвая девочка, и через месяц с небольшим, в феврале 1901 года, Мария родила мертвого мальчика; позже, в ноябре 1901 года, Татьяна вновь лишилась ребенка – на этот раз это был мертвый мальчик. После первых родов Татьяна сказала матери: «Глядя на мертвую девочку, я только понюхала, что такое материнское чувство, и ужаснулась перед его силой»[463].

Софья Андреевна, рожавшая шестнадцать раз и при этом благополучно разрешившаяся тринадцатью детьми, с болью размышляла о судьбе двух старших дочерей: «Очень огорчали меня мои обе дочери. Постоянные выкидыши изнуряли их обеих; а к физическим страданиям примешивались страданья душевные, погибала мечта иметь ребенка, чего они обе страшно желали. Сколько ни советовались с акушерами и докторами – ничего не помогало. И они плакали и огорчались. Бедная Маша так и умерла, не имев живого ребенка. А у Тани из шести мертвых родилась только одна живая, Таня»[464]. Все дети Татьяны Львовны «рождались мертвыми, их было семь, так же как у дочери Маши»[465]. Цифры из двух последних фраз противоречат друг другу, но, по-видимому, Софья Андреевна подсчитала количество родов – по семь на каждую, из них только одни кончились благополучным разрешением живым ребенком. Рифма важных событий в жизни молодых женщин была неточной.

В ноябре 1898 года к беспокойству беременной Марии доктора, по-видимому, не прислушались, приехавшая же в Ясную Поляну Софья Андреевна была рада встрече с родными, о дочери она беззаботно, с легким налетом недоверия написала: «Застали всех здоровыми, ласковыми. Маша, кажется, ничего. Доктора говорят, что могло движение ребенка вовсе не быть, а еще будет, а она себе вообразила движение или просто соврала и себе, и нам. Она очень весела и бодра, и такая беленькая, нежная и хорошенькая»[466]. Что-то тревожило Марию Львовну; по-видимому, об этом она сообщила отцу, который в ответном письме от 9–10 декабря подбадривал дочь: «Сейчас получил от тебя, Маша, письмо. Спасибо. Какая загадка твое положение! Меня оно не переставая занимает. Давай, Маша, всему радоваться: и твоему положению, что есть случай проявить свою веру»[467]. Однако через полмесяца, в канун нового, 1899 года, произошло печальное в жизни супругов Оболенских событие. Вспоминая о том злополучном дне, Софья Андреевна обобщила всю историю семейной жизни дочери Марии: «Она с самого замужества все хилела и нервничала; что-то было безотрадное и безжизненное в этом браке». На праздник собралась вся семья, и «в самый день праздника она родила недоношенного 5-месячного мертвого ребенка, мальчика, что повергло ее в полное отчаяние и огорчило за нее всех нас, омрачив ту радость, которую мы испытывали, собравшись все в любимой всеми нами Ясной Поляне»[468].

Беременности раз за разом ухудшали здоровье Марии. 27 февраля 1901 года она писала отцу: «Я очень плохо поправляюсь. Мне уже 16 дней, и я все еще не хожу. Два раза пробовала встать, но приходилось опять ложиться из-за болей…» В другом письме к нему, от 4 апреля, она сообщала: «Я еще не выхожу – все еще ноги плохо действуют»[469].

Дневниковые записи Татьяны Львовны, а также письма тех лет Марии к Татьяне представляют собой уникальный документ, повествующий о том, что молодые женщины, в очередной раз забеременев, обретали надежду, бережно вынашивали младенцев и тревожились из-за собственных болезней, а затем вновь теряли эту надежду. Но дело не столько в этом совпадении переживаний сестер, сколько в рассогласованности тех событий: одна, утратив очередного ребенка, впадала в отчаяние, другая же, напротив, оживала, чувствуя в себе новую жизнь. Каждой привелось испытать по отношению к родной сестре очень сложные чувства: и острую зависть к той, которая, возможно, все-таки родит живого ребенка, и одновременно безграничную радость, что долгожданное чудо, пусть не у нее самой, а у сестры, но наконец-то свершится, и страшное отчаяние от мысли, что и у сестры вновь все сорвется, а значит, им обеим уже не на что больше надеяться.

Отрывки из неопубликованных писем 1902–1903 годов Марии Львовны к сестре помогают раскрыть историю личной жизни двух дочерей Толстого, исполненную глубокого драматизма. Кроме того, они дают нам редкую возможность услышать голос Марии Львовны, а также предельно приблизиться к ней и Татьяне Львовне: если ранее обе сестры были у всех на виду, а события их жизни просматривались со всех сторон, то в женской своей истории они обе почти сокрылись от внешнего мира. Правда, при чтении этой истории остается вопрос, насколько правомерно наше присутствие в ней.

Весной 1902 года обе были беременны, Татьяна боялась вновь поверить в возможность счастья, а Мария надеялась и старалась поддержать сестру. В начале мая Мария Оболенская писала Татьяне Сухотиной в Кочеты: «…по правде сказать, Таня, я тебя не понимаю, не понимаю твоего отчаяния. Я должна тебе сознаться, что, когда я узнаю, что понесла, я не только не огорчаюсь, но я до того счастлива, что прямо ликую и не могу не радоваться и не надеяться. И хотя мои надежды ни разу не оправдались и чаще твоего меня обманывали – я все-таки не могу иначе и очень довольна. И потому-то мне непонятно твое огорчение. 〈…〉 Ну вот, я, кажется, тебя вздумала утешать, но я больше по опыту и любя, и мне хочется, чтобы ты не была мрачная и легче носила. 〈…〉 Я была очень больна здесь дней пять, какая-то не то инфлюэнца, не то лихорадка, и злюсь. Очень страдала сначала флюсом, потом, когда он прорвался, ужасными болями во всем теле, а главное, в жилах. Доктор думал, что это легкое заражение крови. Я очень мучилась и беспокоилась за ребенка, но пока обошлось благополучно, и в животе, кажется, все пока нормально. Сколько моему бедненькому малышу испытаний; если он выживет, будет удивительно»[470].

В июле Михаил Сергеевич Сухотин серьезно заболел, у него было воспаление легкого с плевритом, и Мария, зная об этом, пыталась поддержать ухаживающую за ним, измученную и не спавшую ночами Татьяну: «Ну Бог с тобой, моя сестра милая, бодрись, не падай духом. Миша бедный, как тяжело, что так велики страданья его. Береги себя насколько возможно и для Миши, и для будущего ребенка и надейся и на Мишу, и на него»[471]. Сухотин месяц пролежал, но затем опасность миновала, и Татьяна написала брату Льву в Швецию: «Теперь болезнь прошла, и дело в том, чтобы отъедаться и отсыпаться. На ногах он еще не стоит. Я на 4-м месяце беременности, и мне круто пришлось за эти 4 недели»[472].

Вскоре Марии пришло время горевать. «Милая Таничка, мы хорошо обе утешаем друг друга поочередно, а мы обе бедные. Ну, что делать. Конечно, мы во многом другом очень счастливы, и я никогда этого не забываю и всегда чувствую большую за все благодарность. Я все еще хожу: ни движения, ни сердцебиения уже давно нет, и все схватки, но ни к чему не ведущие. Живет акушерка Лиза сейчас у нас, но сегодня уезжает. Пришло мне было в голову взять ребенка, самой его выкормить (благо молока так много, что сейчас с ним мучаюсь, приходится доить и массажировать) – выходить, вырастить, как своего. Но чувствую, что это фальшиво и искусственно, что и не сделаю этого. Этот раз я плохо переношу свое положение духовно: мечусь, тоскую, возмущаюсь и все выдумываю. А надо смириться и тихо ждать»[473].

18 сентября Татьяна Львовна на пятом месяце беременности перевозила мужа в Швейцарию. Проводив дочь, Софья Андреевна записала в дневнике: «Такая она была жалкая, бледная, худая, когда хлопотала на Смоленском вокзале с вещами и сопровождала больного мужа»[474]. В октябре Сухотины переехали из Швейцарии в Рим, где остановились в отеле. 12 октября Татьяна записала в дневнике: «Мое положение шатко. Началось с того, что, приехавши в Монтрё[475], у меня страшно вырос живот, так что я задыхалась и каждый вечер было мучительное сердцебиение. Я заметила, что мне прогулки помогают, и злоупотребила ими. Раз, дня за 4 до отъезда, придя домой из Шильона[476], легла на кушетку, и ребенок так ворочался без перерыва, что мне было мучительно. После этого он затих и до сих пор двигается вяло, живот тянет книзу, и он не растет. Белка еще не было 5 дней тому назад»[477].

В середине ноября Мария сообщала брату Льву и сестре Татьяне о поездке в Москву на прием к профессору Снегиреву, который выдвинул предположение о причине того, почему она недонашивает[478], и прописал «мучительное» лечение. «Но кроме этого, – продолжала она в письме из Ясной Поляны к брату, – я чувствую себя слабой, очень страдаю от холода, ходить почти не могу, ездить – еще дороги не очень хороши. Так что не могу радоваться зиме, хотя сейчас очень красиво и хорошо: сегодня солнце тусклое, сыпется иней, и тишина»[479].

В ее следующем письме Татьяна прочла:

«Какие мы с тобой несчастные и какие легковерные, что все надеемся, верим. Хотя я знаю, что иначе нельзя, что, когда чувствуешь в себе эту новую жизнь, нельзя не верить ей и не ждать ее появления. Как мне тебя жалко, Таничка, только ты постарайся не унывать, душенька. Мне в этот раз казалось, что я прямо не буду мочь жить после этого разочарования и разбитой надежды, и первое время было ужасно и тоже „домой желала“. Больше всего помогло мне – во-первых, Коля, что ему и так тяжело, и если я еще буду приходить в отчаяние, ему совсем будет плохо, и, во-вторых, то, что я решила, что конец, что у меня не может быть детей и я не буду больше их желать, ждать и добиваться. И теперь я так думаю и, лечась, не верю в выздоровление такое, какое может дать мне ребенка, а лечусь, чтобы не быть больною!

Считать, что это воля Бога, я не могу, но знаю, что Его воля, чтобы я это перенесла хорошо, и ты это знаешь, и тебе это поможет. Только избави тебя Бог думать, что то, что произошло, по твоей или чьей-нибудь вине. Это совершенный вздор. И я не верю, что тебе теперь больше семи месяцев, как думают доктора, а наверное, твой счет верный и тебе только семь. Пишу тебе, и даже зная по себе и по тебе, как мало надежды, и все-таки думается, „а вдруг утихнут схватки, а вдруг родит живого“. Как-то хочется этого, какая это была бы радость. Ну да что будет, надо все перенести хорошо. И ты, наверное, так же думаешь, ты ведь молодец. А как родители радовались, что у тебя шло „хорошо“. Прощай, моя беднушка, Бог с тобой, милая»[480].

Состояние Татьяны не улучшалось, и Мария пыталась поддержать ее, старшая сестра получила письмо, где были строки: «Если схватки утихли, то все еще надеемся и радуемся, и ты не унывай и слушайся во всем. Может, и обойдется все благополучно»[481].

6 декабря Лев Николаевич очень серьезно заболел. Его болезнь то усиливалась, то отступала; в день, когда больному стало полегче, он вновь вместе с дежурившей около него Машей высчитывал Танины сроки, и им «понравились результаты»[482]. На 12 декабря пришелся пик тяжелой болезни Толстого, и Софья Андреевна записала: «Когда я сейчас уходила, он мне так отчетливо и значительно сказал: „Прощай, Соня“. Я поцеловала его и его руку и тоже ему сказала: „Прощай“. Он думает, что можно спать, когда он умирает… Нет, он ничего не думает, он все понимает, и ему тяжело… Дай Бог ему просветлеть душой… Сегодня он лучше, спокойнее и, видно, думает больше о смерти, чем о жизни…»[483]

Но Лев Толстой вернулся к жизни, и вскоре Татьяна получила оптимистичное письмо от Маши: «Мы опять вчера с папá считали твои сроки, и папа считает, что 20, т. е. послезавтра, тебе останется месяц носить. Ну что будет, то будет; а как-то хочется, чтобы было то, в сущности, самое обычное, а для нас необыкновенное счастье»[484]. 21 декабря отец заметил в письме к старшей дочери: «…я не переставая считаю по пальцам месяцы, и, по-моему, ты в девятом. Так что дело только за благополучными родами, и страшно, и радостно»[485]. В Ясной Поляне надеялись на благополучный исход. «Милая Таня, – писала Мария о себе и отце, – мы на днях раскопали все твои письма и нашли количество белка, т. е. 0,30 на тысячу, ведь так? И это открытие нас совершенно успокоило. И теперь тебе меньше месяца, так что все хорошо, так это утешительно, а уж когда все кончится хорошо – так ликование будет полное»[486].

Толстые в Гаспре: Илья, Андрей, Татьяна, Лев, Софья Андреевна, Михаил, Мария, Сергей, Александра. 1902

Однако в Риме обстоятельства складывались не лучшим образом, о чем свидетельствует дневниковая запись Татьяны Львовны от 23 декабря: «Миша уже с месяц хворает сердцем и нервами. Каждый день сам мучается безумно и меня измучил. У меня белок увеличивается, силы слабеют, и с вчерашнего дня движения ребенка очень ослаблены. Готовлюсь к тому, что опять он не выживет, но это нелегко. Хочется умереть. Хотя знаю, что это стыдно и малодушно. Думаю, что не умру, потому что люди, близкие к смерти, бывают кроткие, и добрые, и равнодушные к жизненным вопросам. А я не такая»[487]. В тот же день она написала матери, что «младенец опять перестал в ней жить и она в страшном отчаянии…»[488]. В Ясной Поляне это письмо получили через несколько дней.

Маша в ответ написала:

«Милая, бедная Таничка, сегодня получили твое грустное письмо, и хотя я лично не могла ожидать ничего другого, но твое письмо ужасно всех поразило и огорчило. Папаша милый даже заплакал. А сейчас я села тебе писать, а он позвал и продиктовал прилагаемое письмо, и все с нежностью смотрел на твой портрет и запинался, диктуя. Душенька, моя милая, мы так все тебя жалеем, так сочувствуем тебе и понимаем твое горе. Мама нынче с утра прямо осунулась от огорчения. Старики этот раз уж очень уверились в тебе. А меня ты напрасно подозреваешь в зависти. Этого чувства совсем еще не было; может быть, оно могло бы промелькнуть, если бы я увидала тебя со временем с ребенком, – но это была зависть хорошая, радостная. А теперь я не знаю, что бы отдала, чтобы ты родила живого, прямо это была бы огромная радость. 〈…〉 Только что подумала тебе написать, что когда ты родишь, то приезжай в Россию поближе к папá, а я поеду в Рим рожать. Нет, Таничка, милая, видно, нам этого счастья не суждено испытать. Вот ведь и белок, стало быть, ни при чем. Как-то ты теперь, бедняжка, тяжелое это время! 〈…〉 Хорошо, что ты не согласилась на искусственные роды. Ребенок все-таки родился бы мертвый, и ты, наверное, думала бы, что это вследствие искусственных родов… Я вполне тебя понимаю, что тебя это отталкивало. 〈…〉 Мама здесь же сидит 〈…〉 и такая тоже жалкая: голова трясется, старая сегодня и тихая»[489].

Отец писал старшей дочери:

«Крепись, моя голубушка Таня; на всякое нам кажущееся несчастье всегда можно смотреть, как смотрят простые, истинно верующие христиане, как на испытание, посылаемое Богом. И, n’en deplaire à Nitche et à ses disciples[490], – такое христианское отношение к мирским невзгодам не только не ослабляет деятельности человека, но придает ему огромную, тройную силу: служить себе (в самом высоком духовном смысле), людям и Богу. Это не победа над своими страстями – отречением от всего того, что не в их власти, – стоиков, а это есть такое разумное понимание жизни, при котором видишь, что Бог дал нам жизнь для блага и что в ней, кроме блага, ничего другого быть не может, только бы мы умели понимать значение ее и ее различных перемен. Ты сама говоришь, что боялась своей безумной страстности к ребенку, и я думаю, что ты была права, боясь этого. От такого ненормального чувства ничего хорошего не могло выйти ни для него, ни для тебя, ни для окружающих. А разве не несомненно, что у тебя в душе теперь прибавится духовной силы, нужной для жизни, и что ты будешь еще лучше, чем прежде, служить другим людям. Все это ты знаешь, и надеюсь, что всей душой веришь в это, но, несмотря на то, не можешь не страдать. Хорошо то, что в этом страдании у тебя есть утешение и ты можешь осмыслить его. Смотрю на твой милый портрет над собой[491] и по лицу твоему вижу, что минутами ты можешь понять это и найти утешение, а минутами чувство возьмет верх и ты будешь страдать. Но чувство со временем все будет ослабевать, а сознание смысла жизни и ее невзгод все более и более крепнет.

Прощай, голубушка.

Лев Толстой.

31 дек. 1902. Ясн. Пол.»[492].

Л. Н. Толстой с дочерью Татьяной. Гаспра. 1902

В тот же день, 31 декабря, Татьяна Львовна пометила в дневниковой записи: «Родила днем двух мертвых мальчиков, которые похоронены в Риме под именами Sergio и Michele»[493]. Для трех семей – Сухотиных, Толстых и Оболенских – в очередной раз оборвалась многомесячная история ожиданий и надежд.

Еще не зная о случившемся, Софья Андреевна записала в дневнике 1 января 1903 года: «Безумно жаль Таню и мучительно больно смотреть на уходящего из жизни Левочку. Эти два существа в моей семье самые любимые и самые лучшие»[494].

Но вот 2 января 1903 года телеграмма известила яснополянцев о мертворожденных мальчиках, и Маша тут же откликнулась: «Как жалко твоих двух ребят, Таня, милая. Но слава Богу, что все благополучно для тебя окончилось. Если бы ты и доносила, вряд ли живы были они, это так редко, а ты недостаточно сильна. 〈…〉 Ты, вероятно, рожала под Новый год. Я вспоминала, как четыре года тому назад я рожала в первый раз здесь, в Ясной, под Новый год, и без 5-ти 12 все кончилось, и, вспоминая это, мы с папá говорим, что, может быть, и ты сейчас думаешь. Ну, поправляйся скорей, милая Таничка. Что же теперь делать, жить надо, а насчет детей, я твердо верю, надо нам крест поставить. У меня было какое-то предрассудочное чувство, что если ты родишь, то и я тоже, – но, видно, не суждено».

Далее Мария Львовна, пытаясь отвлечь страдающую сестру от горестных мыслей, писала о новогодних событиях в Ясной Поляне, о приходе к ним в гости легко одетых для русской зимы англичан-спиритов, которые проделали весь огромный путь пешком и без гроша в кармане, не зная ни слова по-русски и приговаривая одно слово – «Tolstoy». И завершала свое послание, вернувшись к больной теме: «Ну прощай, Таничка, тебе, может, не до моих писем, но думаю, что тебе приятно знать, как тут все. Пишу тебе в кабинете, а рядом папа лежит, кажется, заснул. Ты знаешь, у меня есть нужда: я все думала, что папа умрет и перейдет его душа в твоего ребенка и повторится в нем, а теперь ребенка нет, и я уверена, что папа поправится. Когда я носила во время болезни папá, я это же думала. Это не влияние спирита, ты не думай, – это я давно выдумала эту глупость. Я думаю, или папа, или ребенок, а оба – это слишком много счастья. А теперь мое сумасшествие простирается так далеко, что я думаю, что две жизни, близкие тебе, сохранились: Миша и папа, – а два твои мальчика погибли. Прости, милая, за глупости. Это вера бирманцев[495]. Любящая тебя Маша»[496].

Л. Н. Толстой с дочерью Марией. 1905

Через несколько дней в Ясной Поляне получили письмо от Татьяны с подробностями случившегося. В ответном письме отец старался подбодрить дочь: «…Держись, голубушка, той духовной силы, которая есть в тебе и присутствие которой в тебе радует меня. Не давай ослабевать этой силе, а когда ослабеет, усилием возвращайся к ней. Это усилие – высшее свойство души»[497].

В очередном письме Марии к сестре появились жесткие нотки, 11 января она писала: «Теперь ты уже, вероятно, на ногах, и тебе скучно без живота и надежды. Меня огорчает и в тебе, и во всех, кто тебя в этом поддерживает, что ты надеешься на будущее и думаешь уже о будущем ребенке. Мне кажется, что этого не надо, во-первых, потому, что не верю я в возможность его, а во-вторых, мне кажется, что твоя жизнь и без своего ребенка полна, должна быть полной. Ты прости, Таничка, моя милая, что я так пишу, но я боюсь за тебя, за будущее повторение разочарований и теперешнее тяжелое состояние»[498].

Следующее ее письмо в Рим было отчасти категоричным:

«Милая Таня, получила сегодня твое письмо о будущей операции. Удивительная ты женщина, действительно, твоя предприимчивость меня поражает. Я тебя не понимаю в этом. Может быть, ты права, но у меня лично всегда какое-то отвращение к насильственному, искусственному способу добиться во что бы то ни стало ребенка. Если болезнь общая, я понимаю лечение ее, чтобы не быть больной, но делать операцию местную, чтобы родить, мне так же противно, как было бы делать что-нибудь, чтобы не родить. Ну это мое личное чувство, и it has nothing to do[499] с твоим решением.

Теперь о деле. Я не думаю, что Чекан согласился делать тебе операцию по предписанию другого врача. Сам же он считал для меня выскабливание бесполезным и, кажется, не одобряет этой операции. Потом, мы ничего не знаем, хороший ли он доктор и оператор. 〈…〉 Хотя в этом я тебя не понимаю: в Ясной так грязно, шумно, суетно и для болезни неудобно»[500].

Не скоро Татьяна Львовна преодолела острую душевную боль. Еще в ноябре она написала брату Льву: «…Я пока благополучна. Очень боюсь, чтобы опять не было несчастья, и более, чем в предыдущие раза, этому огорчусь»[501]. Прошло несколько месяцев, и Татьяна, словно завершая этот сюжет, послала из Рима 11 февраля 1903 года Льву в Петербург черно-белую карточку с видом окаймленной зеленью реки, излучающим покой и умиротворение, с такими словами: «Милый Лева, поздравляю тебя с днем твоих именин. Наконец у нас все здоровы, и в ознаменование своего выздоровления ездила в Тиволи[502]. Оттуда и привезла эту карточку. Желаю и вам всего хорошего. Таня»[503].

В конце мая Татьяна была в Ясной Поляне, а Мария в санатории за границей[504], откуда она писала сестре в Россию: «Итак, ты делаешь операцию – ну дай Бог успеха». Мария сообщает сестре, что ей назначали такое же лечение: доктор «советовал мне точь-в-точь то же, что тебе, только вместо обычного лечения ртутью какие-то пропитанные ртутью Feutres, которые во все время беременности надо носить на груди и спине. Годны они только на 6 недель, так что каждые 6 недель надо выписывать новый. Нам в Colline[505] живется хорошо, тихо, сожители большей частью приятные, есть и интересные. Лечения, кроме пищи, никакого, начали было ванны, но это оказалось для меня слишком возбуждающе: я сначала чувствовала себя исключительно хорошо, сделала большую сравнительно поездку, а потом совсем ослабла и начала разговор. Так что пока прекратили. Сегодня мы здесь уже две недели. Мне надоело лечиться и хочется домой, но буду терпеть»[506].

Здоровье Марии оставляло желать лучшего, и по возвращении в Россию она писала сестре в Кочеты в середине сентября: «…мы в Крым не поедем, далеко и дорого, а поедем в Москву. А главное, я так исключительно гадко себя чувствую: тошнит, ничего не могу есть, вяла, что предпринимать далекий путь сил нет»[507]. Ничего не изменилось и к концу месяца: «Здоровье мое довольно гадостно: кишки и ничего не ем, все гадко»[508].

Не лучше обстояли дела и у Татьяны, 7 октября она записала в дневнике: «Я пережила свою потерю двух детей очень трудно. Я сделала неимоверные нравственные усилия, чтобы не впасть в отчаяние, и искусственно останавливала свои мысли, как только начинала думать об этом событии. До сих пор не могу без ужаса вспоминать этого. Здоровье мое сильно расшатано, всю осень я хвораю: то бронхит, то колит, то ангина. А главное, почки больны, есть маленький нефрит и разные уремические проявления[509]. 〈…〉 Маша с Колей собираются жить в Москве. Она беременна. Я сначала очень жалела, что я тоже не в таком же положении, но вижу теперь, что не могла бы доносить. Думается мне, что эта моя болезнь почек не пройдет, а есть начало конца. Я не боюсь и не жалею жизни, только это заставляет меня иначе относиться к ней. Желала бы, чтобы это чувство осталось»[510].

Через месяц ситуация и в жизни Татьяны изменилась, 18 ноября она оставила сокровенную запись в дневнике: «Вероятно, я беременна. Срок мой был 29 октября. У меня врожденное очень сильное чувство подчинения воле Божьей и инстинктивной веры в то, что все в мире имеет свою цель и делается к лучшему. Если мне придется еще раз испытать то, что я испытала уже три раза за эти 4 года, – я все-таки отнесусь к этому с покорностью. У меня, конечно, опять надежда на благополучный исход; и хотя почки у меня хуже, чем когда-либо, – срок родов в июле, так что тепло может меня спасти. Хочу никому до своего возвращения не говорить о своем положении для того, чтобы старики не беспокоились и не волновались, и для того, чтобы лишних разговоров не было»[511].

Одна сестра вторила другой. В ноябре Мария писала Татьяне в Кочеты: «…А теперь я что-то заслабела и нехорошо себя чувствую. Боюсь, что это ртуть, которую носила на груди вместо заграничных фётров 〈…〉 думаю прыскать мышьяк. Вообще, беременность не обещает ничего хорошего: кишки в ужасном состоянии и были уже подобия схваток»[512]. Сама же Татьяна 30 ноября пометила в своем дневнике: «Я чувствую себя очень плохо от беременности»[513].

Тревога и надежда сменяли друг друга. 2 декабря Мария писала сестре: «… Сейчас у меня живет акушерка, но, кажется, я еще не собираюсь рожать, подожду еще»[514]. В феврале 1904 года находящаяся в Веве[515] Татьяна отметила: «Я начала уже чувствовать движение. Мне около 3¹/₂ месяцев»[516]. В марте младшая Саша пометила в дневнике: «2 марта. Маша пока здорова. Но хотя есть уже семь месяцев, она так же, как и мы, старается думать, что будет хуже. Папа мне на днях сказал, что всегда во всем надо ждать худшего»; «7 марта. Маша в том же неопределенном положении. Схватки реже, движение еще есть. Дай Бог, чтобы она доносила»[517]. 1 мая Толстой писал старшей дочери: «Маша пишет, что встала и ходит понемногу, и ребенок жив, и срок уже прошел. Жду каждый час известия»[518].

Татьяна Львовна с мужем. 1900

Но вновь все оборвалось. 7 мая того же года Л. Н. Толстой написал П. А. Буланже: «Маша бедная опять доносила мертвого ребенка и теперь ждет безрадостных родов и страдает…»[519]. Дочери он писал в этот день: «Не перестаю думать о тебе, милая, близкая моему сердцу Маша. И очень жаль тебя. По тому, как мне тяжело – я все время надеялся, – понимаю, как тебе в тысячу раз тяжелее. Нельзя не надеяться, чувствуя в себе жизнь другого существа»[520]. 12 мая написал в поддержку дочери: «Держись за главную державу – за свое отношение к Богу, и всё снесешь»[521]. Мария родила мертвого мальчика. 18 мая 1904 года Татьяна Львовна – мертвую дочь.

«Милая, бедная Танечка, – 21 мая писал Л. Н. Толстой дочери. – Всякий раз, как вспомню о тебе, больно сожмется сердце. Если я, сам того не замечая, надеялся на хороший исход, то как же ты должна была надеяться, не могла не надеяться, и как теперь должно быть больно. Утешение в тебе самой, и никто не может тебе дать его; одно, что мне хочется сказать тебе, это то, чтобы ты не забывала, что, кроме возможности и желания твоего быть матерью, ты уже несомненно человек со всеми запросами, борьбою, радостью и всегдашним приближением к хорошему, которые свойственны всякому человеку, да еще и очень хороший человек, кот[орый] и жил всегда человеческой жизнью, и можешь жить хорошо. – Только это могу сказать тебе, п[отому] ч[то] это дум[ал] о тебе, кроме того, что я, кажется, писал тебе о том, что зарождение в мир нового живого существа есть дело не наше и что мать, носящая ребенка, всегда впадает в заблуждение, что она производит человека на свет. Она даже не орудие, а только сопутствующее обстоятельство. Так что рождение и нерождение вне нашей власти и потому должно быть вне нашего горя. Тебе не суждено быть этим сопутств[ующим] обстоятельством. Но от этого ты не только не меньше, но еще больше человек. 〈…〉 Прощай, милочка, целую тебя очень нежно и глажу по голове. Л. Т.»[522].

10 июня Мария собралась с силами и написала в Алупку брату Льву о постигшем ее семью горе: «Да, очень грустно нам это, и этот раз грустнее всех раз, потому что уж очень близко было осуществление наших надежд. Говорят, мальчик мой был очень большой, крупный, прекрасно развитой ребенок, фунтов 12 весу, с полными ручками и ножками, – только бы ему вовремя родиться, а он вместо рождения умер, и я сверх срока этот раз носила его. До сих пор все еще не могу освоиться с тем, что его нет и не будет, и не могу ничем уцепиться за жизнь, так все кажется без него бессмысленно. Но надо выбираться из этого состояния и, напротив, найти не могущую оборваться зацепку к жизни. Коля очень измучился за все это время и за время моих ужасных родов и операции, и мне хочется, чтобы теперь ему было полегче жить, потому еще больше стараюсь 〈забыть?〉 прошлое»[523].

Она писала эти строки, вглядываясь в своего малыша и переживая чувства матери.

23 июня Татьяна нашла в себе силы зафиксировать в дневнике события последних трех месяцев: «Приехали на Страстной[524] в Москву, пробыли два дня. Поехали в Ясную, где Миша пробыл с неделю, а я с месяц. Болела кишками, и, приехавши в Кочеты, я 18 мая родила мертвую девочку семи месяцев. Маша за неделю родила мертвого мальчика, вполне доношенного. Орловский доктор, исследовавши мою плаценту, нашел эндометрит»[525].

Но вновь Татьяна справилась с собой, каким-то внутренним спокойствием проникнуто ее декабрьское письмо брату Льву из Ниццы: «Вот где мы устроились. Солнце, розы, пение итальянцев, море, кокотки, пальмы, автомобили, великолепные лавки – одним словом, Вавилон! Мы стараемся пользоваться только тем, что Бог дает, а не тем, что люди производят, и до сих пор нам это удается. Живем так же невинно и тихо, как в Кочетах. В Монте-Карло не ездили, и пока туда не тянет. Читаем о том, что делается в России, но здесь все так необыкновенно робки и легальны, что после Швейцарии мы точно попали в редакцию „Московских ведомостей“. Это не мешает тому, что всякий разврат и всякое мошенничество здесь развито до утонченности. Да это обыкновенно так и бывает. Лева Иславин[526], который здесь консулом, говорит, что к нему приходит такой народ, которого иногда приходится спускать с лестницы. „Письмовником“[527] еще не занималась, да, пожалуй, не дойдут до него руки, так как другие на очереди. Так хорошо на дворе, что трудно засесть за письменный стол»[528].

А в следующем году все началось сначала. 6 мая 1905 года Татьяна писала: «Берегу создающегося во мне ребенка и, хотя имею мало надежды на то, чтобы родился живым, не могу не беречь его, пока это в моих руках. Говорю, что имею мало надежды, но это рассудочно, так как здоровье мое не лучше, а хуже, чем в предыдущие беременности, и года все прибавляются, но есть во мне какое-то внутреннее чувство, которое уверено в том, что этот ребенок будет жить и что он будет девочка. В поле и количестве своих детей я ни разу не ошибалась»[529].

Но через неделю тревога вновь охватила уже немолодую женщину: «Вчера, ставши на кресло, чтобы со шкапа достать вазу, упала на спину. Ушиблась и очень испугалась. После этого лежала час на кушетке с сильно бьющимся сердцем. Руки так дрожали, что не могла работать. Обошлось благополучно, но теперь у меня страх, что ребенок будет уродом. Днем упала во второй раз, поскользнувшись на лестнице»[530].

Татьяна Львовна с дочерью Таней. 1905

Страх разрастался, и 21 мая Татьяна записала для себя: «И хочу повидать в Туле доктора, а то что-то подозрительно болит у меня внутри. Уже несколько дней чувствую движение»[531]. Но все обошлось, спустя несколько месяцев, 13 октября, Татьяна, приехавшая в Ясную Поляну, с тревогой и надеждой записала: «Я в конце беременности. Считаю, что мне осталось 10 дней. Ребенок пока жив. Боюсь думать о том, что впереди»[532].

В своих расчетах женщина ошибалась, слабая надежда на благополучный исход теплилась: «Жду Мишу. Ребенок жив. Выпал снег. По утрам морозит, днем тает. Путь колесный. Сегодня Саша поехала за акушеркой»[533].

Революционные события захватывали Россию, беда была рядом. 28 октября 1905 года тревога, по-видимому, охватила все существо Татьяны. Она внимательно всматривалась в происходящее и словно заранее готовила свою душу к новому потрясению, утешая саму себя: «Везде резня, зверская расправа между черносотенцами и революционерами. Акушерку, которая теперь у меня живет, на улице ударили нагайкой. Одна ее сестра избита была так, что лежала в больнице, у другой пуля в плече, которая до сих пор не извлечена. 23-го приехал сюда Илья с семьей, бежавший из Калуги от погрома. Искали убить его и доктора Дубенского. Он говорит, что чувство было отвратительное: ехать на вокзал на извозчике с Верочкой на руках и ежеминутно чувствовать опасность быть растерзанным толпой. Нельзя описать всего, что делалось и делается эти дни. В одной Одессе погибло около 5000 человек. И вся Россия захвачена этим зверством. Каково в такое время родить дитя». Но чудо свершилось: у Татьяны Львовны впервые родился живой ребенок. В спешке она приписала к этой октябрьской записи: «6 ноября 1905 г. родилась Танюшка»[534].

Через несколько дней Татьяна, уже поверив в свое счастье, написала брату Льву: «Ну, теперь о моей дочери: она сильная, энергичная, но худенькая. Вес 7 ф. 1/3. Похожа всем на отца, кроме носа, кот. в дедушку, так что ты можешь судить о ее красоте. Назвали ее Татьяной по желанию папá, кот. накануне ее рождения видел во сне Татьяну Александровну[535]. Я ее зову Танюшкой, так как так никто меня не зовет»[536].

Через две недели Саша Толстая сообщала брату Льву: «Таничка здорова, и девочка тоже. Таню только беспокоит, что иногда молока не хватает. Вообще, она все беспокоится: то поносик у девочки, то она худа и т. д., а доктора и все говорят, что хотя девочка худенькая, но здоровенькая»[537].

К концу декабря мало что изменилось: «Грустно то, что Танина девочка плохо поправляется, все желудок плохой. А Таня плачет. Но она (девочка) уже улыбается»[538].

В дневнике Татьяны Львовны за 1906 год всего две записи:

«13 января 1906. Сегодня уехали за границу Миша, Маша и Коля Оболенские и Саша.

У Танюшки третий день усилился ее хронический понос, и она бледненькая, вялая и грустная. От Миши скрыла свое беспокойство за нее: он и так плакал, прощаясь с ней.

23 ноября 1906. Умерла сестра Маша от воспаления легких»[539].

Почти за три месяца до этого печального события смерть уже попыталась войти в яснополянский дом: в конце августа – начале сентября в плохом состоянии была его хозяйка – Софья Андреевна. 31 августа Мария писала Льву в Швецию о матери: «Сегодня она причащалась, они говорили долго с папá и оба плакали. Настроение ее необыкновенно серьезное, торжественное и хорошее. Так она трогательна, что мы все обревелись на нее»[540]. К концу сентября после успешно проведенной операции Софья Андреевна стала поправляться. 20 сентября Мария сообщала из Ясной Поляны брату о планах своей семьи: «Мы на днях думаем ехать домой, я устала все-таки за все это время, хочется тишины и одиночества. И здоровье довольно плохо, очень болят руки и ноги, может, оттого, что сама немного ослабела. В райском Пирогово надеюсь отдохнуть». А в завершающей части послания пометила: «Танина дочка очень мила и здорова»[541]. По-видимому, это было последнее письмо Марии брату.

Запись от 13 декабря 1932 года в дневнике самой Татьяны Львовны, лежавшей на лечении в римском госпитале, содержит в себе важное признание:

«Я прожила невероятно, незаслуженно счастливую и интересную жизнь. И удачливую. И так продолжается.

Самое большое мое счастье теперь – это Таня. И пусть она знает, если эти строки попадут ей в руки, что я это счастье ценила и ценю каждую минуту моей жизни. Я никогда не умею ей этого показать. Не умею показать ей своей огромной любви и благодарности за всю незаслуженную любовь, ту заботу, которую она мне показывает»[542]. Татьяне Львовне было суждено прожить еще несколько лет, и счастье не оставило ее.

В нашем повествовании о любви и замужестве двух дочерей Толстого, к сожалению, преобладает минорное настроение. И у этого есть свои причины. О несчастье и разнообразных жизненных сложностях рассказывать легче, чем о счастье. Несчастье прежде всего событийно, и оно в большей или меньшей степени обращено к внешнему миру, к окружающим людям, оно нуждается в сочувствии, в сопереживании и в отклике. К сложному и драматичному в жизни Татьяны и Марии Толстых были направлены взоры многих людей, и они активно освещали события. В счастье же человек как будто сокрыт от внешнего мира, счастье интимно.

Татьяна Львовна с дочерью Таней

Л. Н. Толстой с внучкой Таней Сухотиной

И Сухотины, и Оболенские в отведенных им судьбою временных пределах семейной жизни были счастливы. Ни Татьяна, ни Мария не писали о своем счастье, рефлексия в этом случае была бы излишней.

Татьяна и Мария оставались, выйдя замуж, верны своему отцу. Отошлем к двум свидетельствам конца 1900-х годов. Т. Фохт-Ларионова вспоминала о поездках в Кочеты: «Тетя Таня Сухотина была прекрасным человеком, и все дети Михаила Сергеевича ее любили и уважали. Я никогда не видела ее раздраженной, я никогда не слышала ее повышенного голоса. Ежедневно она занималась добрыми делами. Почти каждый день приходили из деревень просить помощи. Часто она брала Танечку и меня с собой, и мы шли, а иной раз и ехали, если это было далеко, и несли с собой одежду и продукты нуждающимся. Приходили погорельцы, и дядя Миша помогал им заново отстраиваться. Хорошим рукодельницам давали заработок, отправляя их вышивки в Москву, в „Кустарь“»[543]. Татьяне Львовне, по-видимому, не раз приходилось придерживаться линии компромисса в своих решениях, что порой вызывало раздражение со стороны детей Сухотина. Однажды у дочери Толстого возник спор с Еленой, женой пасынка Льва, о церкви. Татьяна придерживалась критического отношения Льва Толстого. Сергей Сухотин отметил в своих «Заметках» этот спор, сопроводив его случаем из жизни мачехи: экономка Вера повесила в ее комнате образок, в ответ Татьяна Львовна перевесила его в другую комнату. Сергей увидел в этом ее желание сохранить хорошие отношения с экономкой и задался вопросом: «Где тут убеждение?»[544] В глазах представителей большой семьи Сухотиных Татьяна Львовна прежде всего оставалась дочерью Толстого, и требования, предъявляемые к ней, были высоки. Сергей ни на минуту не задумался, на каком основании экономка вторгается в духовную жизнь Татьяны Львовны, он не отметил мягкость и твердость последней в сопротивлении подобному давлению. В своем дневнике Татьяна Львовна не освещала подобных ситуаций из своей семейной жизни, она стойко придерживалась позиции душевного равновесия и дружеского внимания к окружающим.

В 1890–1900-е годы отношения между отцом и старшей дочерью отличались взаимопониманием и взаимотяготением. В феврале 1908 года Толстой пишет дочери: «Очень меня тронуло то, что ты говоришь о своем отношении к тому, что важнее всего в жизни. Хорошо тоже твое выражение о том, что с Евангелием трудно не соглашаться, хотя и трудно… 〈…〉 Очень, очень порадовало меня твое отношение к пониманию жизни. Как ни говори и как ни забывай этого, смысл жизни только в нашем духовном движении, в том, насколько мы становимся лучше. Ты понимаешь это, а если понимаешь, то и надо держаться этого»[545]. В драматические для толстовской семьи дни августа 1910 года Лев Толстой назвал ее сестрой милосердия, таковой она была и для кочетовской семьи, и для яснополянской.

Противоречило ли семейное счастье дочерей толстовским утверждениям о браке, о пути к истинной жизни? Но насколько необходима постановка этого вопроса? Для нас важнее, что история любви и замужества обеих сестер дополняет собой историю духовных исканий позднего Толстого, а в совокупности с ней в еще большей степени открывает сложную глубину жизни и поддерживает доверительное отношение к ней.

Подрастала младшая дочь Толстых, и о первых «любовных» шагах сохранились ее наивные и трогательные строки. Саше было пятнадцать лет, и ей очень хотелось быть взрослой. Она делилась с подружкой сокровенным:

«…Ты ошибаешься, думая, что я люблю опять старого, нет, мне противно вспоминать о нем. Я люблю такого человека, которого я недостойна и который вряд ли меня полюбит когда-нибудь. И я люблю его не так, как прежде. А совсем иначе. Это Юрий Нарышкин 〈…〉 Он очень порядочный малый, простой, умный. Славный. Ему двадцать один год, он высокий, худой и черный. Вот тебе подробное описание его. Я люблю его очень сильно и только об этом и могу думать и мечтать[546].

По временам мне бывает очень грустно, так грустно, что я плачу до красноты моих близоруких глаз. Главное то, что я в совершенной неизвестности и не знаю, как Ю. относится ко мне. Он обещал приехать к нам, и я его все жду. Он студент и только что кончил экзамены в Петербурге. Приедет он, вероятно, в июле, и тогда, надеюсь, решится моя участь. 〈…〉 Не желаю я тебе, Марина, так любить, как я, и не быть любимой, хуже этого на свете ничего не может быть. 〈…〉 Читаю в сотый раз „Дворянское гнездо“ и увлекаюсь страшно. Играю много на фортепьянах. Это доставляет большое удовольствие мне. Я забываю весь мир, когда играю. Я также много вожусь со своим курятником, который теперь довольно велик. Собираю яйца и развожу цыплят. Порядочно учусь и понемножку готовлюсь к экзамену…»[547]

Девятнадцатилетняя Александра отметила случай, когда увлеклась доктором Э. Л. Гедгофтом и не смогла свести воедино желаемое и реальное:

«Часто вспоминаю я один разговор с папá. „Замуж бы тебя, Саша, отдать“. – „Я, папа, не хочу“. – „Будто бы?“ – „Нет, мой идеал с детства – не выходить, и теперь совсем не хочется“. Он подумал и сказал: „Пожалуй, правда, я думаю, что ты тверже сестер в этом отношении“.

Что бы я дала, чтобы он мог бы это сказать теперь! Как я была тогда счастлива и как я старалась оправдать его слова, и сама не знаю, как вышло это с Г.[548] и как перешло простое отношение на другое. „Вот вы, женщины, все таковы“, – сказал он мне, когда я ему все рассказала. И я поняла, что именно то, что я хотела пересилить, отогнать, одолело и меня, и стало обидно, досадно на себя за это»[549].

Что-то в истории сестер повторялось. «Поссорилась с Машей, – с обидой записала Александра. – Столкнулись из-за пустяков за завтраком, а причина та, что она мне сказала несколько обидных вещей по поводу истории с Г〈едгофтом〉. Сказала, что я не только кривлялась с Н〈икитиным〉 и П〈авлом〉 А〈лександровичем〉[550], но и даже с А〈брикосовым〉, а потом сказала, что я вообще болезненно (кажется, так) отношусь ко всем мужчинам и со всеми кривляюсь. 〈…〉 Вообще, настроение ужасное. Иногда даже страшно делается. Как поглядишь в себя, так пусто и нечем жить. Хотелось бы уехать отсюда на время. Да главное, обидно то, что Маша не поняла, что рана не зажила, и начала больно-больно ковырять ее. Разве я не знаю, как дурно я поступила в истории с Г〈едгофтом〉?»[551] В свое время Татьяна обвиняла в кривлянии Марию, а теперь последняя – Александру. Но самой обидной для Саши в этой ссоре была мысль о болезненности в ее поведении с мужчинами. Впрочем, на следующий день сестры помирились, и Александра была рада, что Мария «взяла свои слова назад».

Александра Толстая. 1903

Александра понимала, что в ее жизнь вмешивается, как когда-то это было у сестер, ревность отца: «Как пример необычайной, ничем не оправданной подозрительности отца можно считать случай с Дмитрием Васильевичем Никитиным. Никитин был серьезным человеком, с которым у меня никогда не было и тени флирта, но отец и для него не сделал исключения»[552].

В дневниковой записи лета 1903 года не случайно мелькнуло имя П. А. Буланже: завязывалась новая история. В начале следующего года Саша писала в дневнике о сложности и запутанности своих отношений с ним, одновременно признаваясь себе, что они ей «очень дороги». Буланже был женат, и Л. Н. Толстой предупредил дочь: она может стать причиной «тяжелых семейных неприятностей». Дочь тут же сказала отцу о сложности переживаемого, а сказанное ему записала: «…трудно объяснить свое чувство к П〈авлу〉 А〈лександровичу〉, а что главное, огорчает меня то, что те отношения, которые я считала хорошими, и человек, которого я ценила, уважала как близкого друга, вдруг совершенно пропал для меня, испортился. На это папа мне сказал, что он давно уже замышляет работу, свою Исповедь, в которой он бы описал все свои мысли, и что у него иногда рядом с самыми высокими, религиозными мыслями бывают такие мысли, как бы не съели мой апельсин. И что тут тоже рядом с хорошим, высоким, может быть самое гаденькое, низенькое, если это рядом, то это ничего, но если хорошее, высокое заменяется низеньким и плохеньким, то тогда это плохо»[553].

Однажды один человек (в своих воспоминаниях Александра Львовна не назвала его) попросил ее руки у Льва Николаевича. Отец уговаривал младшую дочь принять предложение, но та решительно отказалась. Александре Львовне трудно было и представить, что она оставит отца и откажется от своей интересной жизни: рядом с отцом каждый день нес в себе что-то новое, особенное.

Случались и забавные истории. В начале января 1911 года двадцатишестилетняя Толстая получила письмо из Иркутска от воспитанника учительского института: «Глубокоуважаемая Александра Львовна! Простите, что я, может быть, не вовремя пишу эти строки 〈…〉 Я буду краток. Я буду просить Вас, милая Александра Львовна, не отказать ответить мне на вопросы: думаете ли Вы выходить замуж? Если думаете и если нет у Вас жениха, то не разрешите ли Вы мне переписку с Вами? Ту великую пропасть, которая лежит между Вами и мною, Вы можете перешагнуть 〈…〉 Искренно любил и люблю Вашего незабвенного отца и его учение, люблю и Вас за то, что Вы пользовались особенным доверием и любовью Вашего покойного отца. Это доверие и любовь и ручалось мне за то, что Вы добрая, кроткая и любвеобильная женщина и заставили поведать свои мысли 〈…〉 Глубоко уважающий и любящий Вас – Александр Иванович Шумский»[554].

Но младшая дочь Толстого уже давно была влюблена в женатого человека – Александра Хирьякова, и ее чувство было взаимным. Многое раскрывает в истории этой любви фотография, сделанная Хирьяковым в 1908 году[555]. Александра Львовна запечатлена вместе с отцом в яснополянской библиотечной комнате. Взгляд девушки, направленный на фотографа, излучает тепло, он исполнен трогательного доверия. Без сомнения, это один из лучших фотопортретов Александры Толстой: передавая мгновение встречи двух влюбленных глазами, он раскрывает что-то сокровенное и притягательное в ней.

После смерти Л. Н. Толстого Александру Львовну и Хирьякова объединила работа по подготовке к изданию посмертных произведений писателя. В 1912–1913 годах Хирьяков редактировал собрание толстовских сочинений в издательстве «Просвещение».

Надежды на счастье и напряженные переживания переданы младшей дочерью Толстого в дневнике предвоенных месяцев 1914 года. Она в то время была на юге Франции и не раз задумывалась над сложной ситуацией, в которой оказалась: «Х〈ирьякову〉 не пишу и жду от него ответа. А что мне нужно? Чуда. Потому что я не хочу причинять горя Е〈фросинье〉 Д〈митриевне〉[556], не хочу его развода, не хочу лишить себя свободы и не хочу обмана, сойдясь с ним. Чего же я хочу?!»[557] А ответ был такой: она хотела любить и быть любимой.

И Александра понимала, что чувство любви сильнее любых доводов. Вечером следующего дня она получила от дорогого ее сердцу человека телеграмму, а ночью увидела сон: «Сегодня всю ночь видела во сне Х〈ирьякова〉. Видела, что выхожу за него замуж. Мама, Таня, Варя[558] мешают, но я упорна. Встала с чувством душевной усталости. Тяжело»[559].

Александра ждала письма от Хирьякова, нуждаясь, помимо прочего, и в его поддержке: сложно складывались в последнее время ее отношения с В. Г. Чертковым, возмущавшим ее своим фарисейством. Александра Львовна, издав трехтомник «Посмертные художественные произведения Льва Николаевича Толстого», выкупала земли Ясной Поляны у семьи и передавала их крестьянам. Она же решала вопрос с размещением толстовских рукописей. И к весне 1914 года у нее накопилась усталость.

Л. Н. Толстой с дочерью Александрой. 1908

«Как иногда хочется покоя. Чтобы никого не было, только природа. А главное, не было бы фонда, Ч〈ерткова〉, старушки Дмитриевой, Муравьева, крестьян[560] – ничего. Было бы то, что отец написал, говорил, а провалилось бы то, что налипло вокруг его имени!

Да, иногда хочется покоя. А вчера, вернувшись с фейерверка, мы[561] сели на скамеечку у гостиницы. С моря доносились звуки военного оркестра, а из открытого окна соседнего дома фальшивый вальс, кот〈орый〉 играли на фортепиано. Веселые девушки и молодые люди шли, напевая. По улицам слышен смех, свист, пение. И вдруг сердце защемило, засосало – счастья хочу! Да нет ведь его. Все это твое воображение. Нет счастья. Есть только представление, иллюзия счастья! Пускай иллюзия! Но я хочу этой иллюзии, хочу этого обмана. А там будь что будет.

Поумнею ли когда-нибудь?»[562]

А. М. Хирьяков (слева), М. Н. и А. Л. Толстые в Телятинках, в гостях у В. Г. и А. К. Чертковых. 1911

На следующий день она получила ответ от Хирьякова, которому не хотелось брать бремя ответственности на себя, и Александра осталась один на один с вопросом: «Что делать, что делать? Предоставляет мне выбор, как поступить, согласен на все. Мне тяжело»[563].

Не решаясь настаивать на разводе Хирьякова с женой, Александра приходит к мысли о необходимости разрыва с любимым. «Тяжело порвать, – пишет она в дневнике. – Чувствую, что мы оба – и он, и я – рвемся, тянемся друг к другу, и это тяготение друг к другу встречается, и так сильно, что, кажется, не разорвешь. А разорвешь – и опять, как магнит к железу… сходится. Не надо. Если есть во мне сила – брошу, все брошу»[564].

И вновь она получила письмо с признанием в любви. В Париже приняла окончательное решение. 27 апреля 1914 года Александра сделала последнюю запись:

«Ну и что же? Порвать, отрезать все, что есть дорого, причинить нестерпимую боль другому и себе, и все это своими руками, по своей воле – и почему? Зачем? Что я берегу? Свою гадкую, грязную жизнь? Свою честь? Свое имя?

Имя. Это вернее всего. А честь тут ни при чем. Я скажу ему, чтобы он был другом, и больше ничего, – и он сделает это, п〈отому〉 ч〈то〉 он лучше, чище других. И м〈ожет〉 б〈ыть〉, он предпочел бы это, чем порвать совсем. Имя, вот что я берегу, ради этого с болью разрываю то, чем жила эти последние 5 месяцев.

Надо ехать домой и работать, что-нибудь, но делать, иначе плохо будет. Как гвоздь засела мысль о нем в голове – весь день, а ночью сплю плохо и, когда сплю, снова и снова вижу сны в связи с ним и моим разрывом.

Одиночество. Вот что ужасно. И одиночество добровольное, когда знаешь, что, в сущности, ты не одинока, что есть существо, которое любит и понимает, и только внешняя жизнь, условия этой жизни мешают любить друг друга.

И ко всему этому еще ужас, что он опять заболеет, что все эти колебания надорвут ему сердце. Боже мой, Боже мой, прости меня!

Я осматриваю Париж. Смотрю достопримечательности. Были с Колей Ге в Salon, смотрели картины и скульптуру. Были в Notre Dame, на рынке, поднимались на Эйфелеву башню.

Я не воспринимаю. Мне слишком тяжело. Вчера купила шляпу и обрадовалась, что хорошая. А потом как обухом по голове: теперь ни к чему. И все ни к чему»[565].

Оказалось, что ее имя и одиночество неразрывно связаны между собой, но за этим открывалась душевная пустота: «И все ни к чему».

И в последовавшие годы Александра Львовна хотела любить и любила, но мало написала об этом в своих книгах. Свидетелей же ее личной жизни было немного. Когда в старости Александру Львовну спросили о ее любовных увлечениях, она ответила, что всякое случалось в жизни, но она с молодости выбрала путь служения отцу и оставалась верной своему решению. Александра Львовна ответствовала своему имени – «Имя, вот что я берегу…».

Отправной точкой отсчета для каждой из трех сестер был отец. Он всегда оставался главным событием в жизни Татьяны, Марии и Александры.

Л. Н. Толстой известил в феврале 1900 года своего друга В. Г. Черткова о завещательном распоряжении, а через четыре года вернулся к вопросу о разборе рукописей и вновь написал, что доверяет сделать это и Черткову, и жене. Они могли распорядиться толстовскими бумагами. Однако с годами ситуация менялась, и важнейшую роль в дальнейшем развитии событий уже сыграли Александра Львовна Толстая и Чертков.

И вот теперь настала пора поближе познакомиться с В. Г. Чертковым. Главным событием, определившим всю судьбу этого человека, стала встреча с Толстым в 1883 году. С тех пор всю свою жизнь Чертков посвятил собиранию, хранению, изданию и распространению произведений и идей Льва Толстого. Старший сын писателя так определил одну из причин дружбы отца с Чертковым: последний «верил, что Лев Толстой – основатель новой религии, а он – Чертков – его первый ученик, апостол и продолжатель его дела. Это, разумеется, льстило отцу. Однако для того, чтобы продолжать дело Льва Толстого, ему недоставало одного – гениальности Льва Толстого, и дело свелось к тому, что он неуклонно и деспотически настаивал на том, что он должен быть единственным хранителем его рукописей и издателем всего им написанного»[591].

Для этого сошлось все необходимое. Чертков был весьма активным человеком и деятельность осуществлял обширную: от издательской, переводческой до конспиративной. Благодаря его блестящим организаторским способностям издательство «Посредник» с марта 1885 года начало выпускать дешевые книги для народа. Вместе с П. И. Бирюковым и И. М. Трегубовым Чертков встал на защиту духоборов, опубликовав в Англии брошюру «Помогите!». За это Черткову грозила сибирская ссылка, но вмешалась императрица-мать, с которой была близко знакома его матушка – Елизавета Ивановна Черткова, и ссылка была заменена высылкой за границу. С 1897 года, проживая в Англии, Чертков занялся активной общественной деятельностью, участвовал в организации переселения духоборов в Канаду. Получаемые из России рукописи, черновики, копии писем и дневники Льва Толстого он помещал в специальное хранилище, оборудованное в соответствии с последними достижениями техники. Чертков переводил произведения Толстого на английский язык, публиковал новые, а также прежде искаженные или запрещенные русской цензурой толстовские произведения. Как никто другой из современников и окружения писателя, Чертков способствовал его прижизненной европейской и мировой известности.

В 1908 году Чертков с семьей вернулся в Россию и поселился на хуторе Телятинки, находившемся недалеко от Ясной Поляны. В марте 1909 года из-за доносов некоторых тульских помещиков Чертков получил постановление о высылке из Тульской губернии и обосновался с семьей в подмосковной усадьбе Крёкшино[592]. В мае 1910 года Чертков с женой и сотрудниками переехал в имение Отрадное Московской губернии, однако летом получил разрешение вернуться в Телятинки на время пребывания там его матери Елизаветы Ивановны. В Астапове[593] Чертков провел с Толстым последние дни и часы его жизни.

Л. Н. Толстой и В. Г. Чертков в Ясной Поляне. 1909

В духовной жизни Толстого особое место всегда было отведено близким друзьям – А. А. Фету, Н. Н. Страхову. В последние годы жизни таким близким человеком стал для него Чертков. Многолетняя переписка Толстого с ним занимает пять томов в Полном собрании сочинений писателя. В дневнике от 6 апреля 1884 года Толстой отметил, думая о Черткове: «Он удивительно одноцентренен со мною»[594]. Через пятнадцать лет Толстой сетовал в письме к нему: «А последнее время все эти пустяковые дела заслонили, затуманили нашу связь. И мне стало грустно и жалко и захотелось сбросить все, что мешает, и почувствовать опять ту дорогую, п[отому] ч[то] не личную, а через Бога, связь мою с вами, очень сильную и дорогую мне. Ни с кем, как с вами (впрочем, всякая связь особенная), нет такой определенной Божеской связи – такого ясного отношения нашего через Бога»[595]. И через десять лет толстовское отношение к Черткову не изменилось: «Какая радость иметь такого друга, как вы. 〈…〉 Хорош ли, верен ли тот центр, к[оторый] мы с вами считаем центром, мы оба идем к нему, одному и тому же. И сближаемся не п[отому], ч[то] хотим этого, но п[отому], ч[то] стремимся к одному центру – Богу, высшему совершенству, доступному пониманию человека. И эта встреча на пути приближения к центру – великая радость»[596]. «Есть целая область мыслей, чувств, к[оторыми] я ни с кем иным не могу так естественно [делиться] – зная, что я вполне понят, – как с вами»[597], – писал Толстой 26 октября 1910 года свое последнее письмо Черткову из Ясной Поляны.

Толстой высоко оценивал духовную близость с Чертковым, был благодарен другу-единомышленнику за преданность их общему делу. За несколько дней до смерти, 1 ноября, он написал своим старшим детям Сергею и Татьяне со станции Астапово: «Вы оба поймете, что Чертков, которого я призвал, находится в исключительном по отношению ко мне положении. Он посвятил свою жизнь на служение тому делу, которому и я служил в последние 40 лет моей жизни»[598].

Дочери Толстого долгие годы были вполне доброжелательно настроены к Черткову: он стал самым близким другом любимого ими отца.

В свое время решение Черткова жениться не по любви, но из общности идеалов, с одной стороны, удивило Татьяну Львовну, с другой стороны, заставило посмотреть на него с долей восхищения. 12 октября 1886 года она записала в дневнике: «Чертков удивительно светел и спокойно весел, но вида жениха совсем не имеет. Я не знаю, жалеть ли его или любоваться им. Так странно он смотрит на свою женитьбу. Он едет, чтобы немедленно жениться, но вместе с тем говорит, что он об этом мало думает, что, может быть, это не случится и что он не будет тогда несчастлив. Я понимаю его точку зрения, но не могу согласиться с ней. Он нашел себе жену своих убеждений, своей веры и любящую его, и так как он находит, что ему нужно жениться для того, чтобы иметь детей и чтобы жена помогала ему в его деле, то он и решил, хотя не любя ее, взять ее себе в жены. Надеюсь, что это выйдет хорошо, но я боюсь, что это может выйти несчастливо. Какой он хороший и какой глубоко убежденный человек!»[599] В последующие годы Татьяна Львовна дружески относилась к Черткову, в мае 1909 года она хлопотала за него перед П. А. Столыпиным.

Мария Львовна с самого начала понимала, что Чертков становится важным человеком в жизни отца, это не могло не встревожить преданную ему дочь. В отношениях к толстовскому другу с ее стороны проявлялись и ревность, и раздражение. Мария Львовна не одобряла его повышенного интереса к толстовским рукописям, о чем свидетельствует ее письмо Черткову, написанное в конце июля 1890 года: «Мне надо вам покаяться, простите меня, что у меня было против вас дурное чувство. Мне казалось, что вы слишком тянете вещи из-под пера папá. И когда приезжал Чистяков за дневниками, мне стало досадно. Я уверена, что он не хочет, чтобы кто-либо читал эти дневники, пока он жив. Даже он это пишет в одном месте. И потому надо это оставить»[600].

Старшая дочь Татьяна, оглядываясь на прошедшее, обращала внимание на то, что «отец в своем дневнике не раз жалуется на упорное вмешательство Черткова в его самые интимные дела и на его упорную настойчивость в том, чтобы мой отец поступал так, как ему, Черткову, того хотелось. Не хочется приводить здесь эти места из дневников и писем отца; недавно уже, рядом с большой любовью и благодарностью отца к Черткову, он иногда тяготился его опекой. Не раз мы с моей покойной сестрой Марией и c Александрой говорили о том, как бы умерить деспотическое отношение Черткова к отцу, но так как наряду с этой тяжелой стороной его характера Чертков давал отцу много радости – мы и не вмешивались в их отношения. 〈…〉…не могу не сказать, что всегда, с самого начала нашего знакомства с ним, Чертков старался отделить от отца всех близких ему людей»[601].

Софья Андреевна решительно противостояла Черткову. В отличие от прежних самых близких друзей мужа – А. А. Фета и Н. Н. Страхова, этого человека она невзлюбила. Еще в самом начале дружбы мужа с Чертковым, 9 марта 1887 года, она записала в своем дневнике: «Этот тупой, хитрый и неправдивый человек, лестью окутавший Л. Н., хочет (вероятно, это по-христиански) разрушить ту связь, которая скоро 25 лет нас так тесно связывала всячески!»[602]

Но вернемся к истории завещания. 11 августа 1908 года Толстой записал в дневнике завещательное пожелание, чтобы его наследники отдали его писания в общее пользование, а в дневниковой записи от 4 февраля 1909 года он повторил просьбу к наследникам передать крестьянам землю и отдать сочинения «не только те, к[оторые] отданы… но и все, все в общее пользование»[603].

Расхождение между мужем и женой углублялось, чуткая Татьяна Львовна пыталась соединить в толстовской семье распадающееся на части. «Милая Санька 〈…〉 – писала она младшей сестре в начале июля. – Дай свою большую рожу поцеловать и приезжай как-нибудь, даже без папá. Я не скоро, вероятно, приеду в Ясную. Постарайся, если маменька будет пускать пики, – не подливать масла, а смягчать. Так хотелось бы, чтобы старики дожили ласково, мирно и спокойно. Для папá теперь больше ничего не нужно. Целую тебя, Таня»[604]. Но механизм был запущен; ни Чертков, ни Александра уже не могли остановиться.

Л. Н. Толстой с дочерью Татьяной. 1910

В том же году, находясь осенью в гостях у Черткова в Крёкшине, Толстой в присутствии трех свидетелей подписал первый вариант своего формального завещания. Вот этот текст:

«Заявляю, что желаю, чтобы все мои сочинения, литературные произведения и писания всякого рода, как уже где-либо напечатанные, так и еще не изданные, написанные или впервые напечатанные с 1 января 1881 года, а равно и все написанные мною до этого срока, но еще не напечатанные, – не составляли бы после моей смерти ничьей частной собственности, а могли бы быть безвозмездно издаваемы и перепечатываемы всеми, кто этого захочет. Желаю, чтобы все рукописи и бумаги, которые останутся после меня, были бы переданы Владимиру Григорьевичу Черткову с тем, чтобы он и после моей смерти распоряжался ими, как он распоряжается ими теперь, для того чтобы все мои писания были безвозмездно доступны всем желающим ими пользоваться для издания. Прошу Владимира Григорьевича Черткова выбрать также такое лицо или лица, которым бы он передал это уполномочие на случай своей смерти»[605].

Л. Н. Толстой с дочерью Александрой. 1908

Завещание от 18 сентября 1909 года было переписано Александрой Толстой. Однако юридической силы этот документ, как затем выяснилось, не имел: безадресная передача собственности была невозможна. 11 октября 1909 года Александра Львовна в письме Черткову среди прочего пометила:

«(Самое важное.) На днях много думала о завещании отца, и пришло в голову, особенно после разговора с Пав[лом] Ив[ановичем] Бирюковым, что лучше было бы, написав такое завещание и закрепив его подписями свидетелей, объявить сыновьям при жизни о своем желании и воле. Дня три тому назад говорили об это с папá. Я сказала ему, что была у Муравьева, что Мур[авьев] сказал, что завещание папá недействительно и что, по моему мнению, следовало бы сделать. На мои слова о недействительности завещания он сказал: „Ну что же, это можно сделать, можно в Туле“. Об остальном сказал, что подумает, а что это хорошо в том отношении, что, если он объявит о своем желании при жизни, это не будет так, как будто он подозревает детей, что они не исполнят его воли; если же после смерти окажется такая бумага, то сыновья, Сережа например, будут оскорблены, что отец подумал, что они не исполнят его воли без нотариальной бумаги. Из разговора с отцом вынесла впечатление, что он исполнит все, что нужно. Теперь думайте и решайте вы, как лучше. Нельзя ли поднять речь о всех сочинениях? Прошу вас, не медлите. Когда приедет Таня, будет много труднее, а может быть, и совсем невозможно что-либо устроить. Посылаю письма, какие есть.

Отец здоров, пишет второй разговор, многое переправил. 〈…〉

P. S. Свидетелями хорошо бы взять Дунаева, Гольденвейзера и Никитина. Все твои довольно близкие и имеют общественное положение. А. Т.»[606].

Складывается впечатление, что события будущего, 1910 года предварительно разыгрывались в осенних письмах 1909 года. В центре стоял вопрос о передаче в общую собственность всех произведений Л. Н. Толстого.

Итак, появилась необходимость определиться с кандидатурой наследника. 26 октября Толстой принимает решение завещать все одной Александре, при этом в личной беседе со своими единомышленниками оговаривает, что положение Софьи Андреевны не изменится: она продолжит пользоваться своими правами в отношении произведений, написанных до 1881 года. «Ну, да все эти мелочи и подробности ты обдумаешь вместе с Владимиром Григорьевичем, – обратился он к Александре Львовне. – Тяжело только тебе будет!»[607]

27 октября в письме к Черткову Александра вновь размышляла над темой завещания, существенно изменив на этот раз свое мнение: «Разглашать дело никоим образом нельзя. Если семья узнает об этом, то последние дни отца будут мучением. 〈…〉 Разглашение немыслимо. С этим согласен Л. Н. 〈…〉 Решайте вы все, друзья, можете ли вы доверить мне это такой великой важности дело. Я вижу только этот один выход и потому возьмусь за это (и знаю, что вы не пожалеете, что доверились мне), хотя много тяжелого придется пережить. Я самая младшая, менее всех в семье любимая, и вдруг мне поручили такое дело, через меня вырвали эти деньги у семьи! Меня возненавидят, это наверное. Но все равно я этого не боюсь. После смерти отца единственно, что останется для меня дорогого, – это его мысли. Так решайте же, только поскорее…»[608]

Тогдашние представления Александры о нелюбви к ней близких родственников, с одной стороны, и безграничное доверие и любовь отца к ней – с другой, изначально определяли характер поведения и решений младшей дочери.

1 ноября 1909 года и уже в Ясной Поляне Толстой подписал текст завещания, по которому единственной «юридической» наследницей его литературного наследства назначалась Александра Львовна Толстая.

И теперь несколько слов скажем об Александре Львовне. Позднему Толстому в семье были особенно близки дочери: Мария, Татьяна, а в последние годы, уже после смерти Марии, Александра. Она стала его помощницей, единомышленницей и верным другом. О своем особом чувстве привязанности к младшей дочери Толстой писал 15 февраля 1910 года в дневнике: «Саша и трогает, и тревожит. И рад, что люблю ее, и браню себя за то, что слишком исключительно. Пишу, и самому страшно. Да, да будет Его воля»[609].

В 1910 году Александра, как никогда прежде, была ведома идеей высокого служения делу отца. В феврале она заболела, и Валентина Федоровича Булгакова пригласили остаться в Ясной Поляне и заняться перепиской. Выздоровевшая в начале марта Александра испытывала чувство ревности по отношению к новому секретарю отца и иногда подчеркивала это, напевая: «Ненавижу Гуську, не люблю Булгашку!»[610] Однако вскоре она вновь заболела, и весьма серьезно: в апреле все узнали, что у нее открылся туберкулез легких, и Александра должна была срочно уехать в Крым. Отец тяжело принял это известие. Дочь и отец постоянно обменивались письмами. Находясь вдали от дома, Саша с упорством совершенствовала свои умения, 10 мая 1910 года она с радостью написала отцу: «Стенографически уже пишу 60 слов в минуту и очень этим счастлива. Приеду – будешь мне диктовать письма…»[611]

Душа двадцатишестилетней Александры была полна высоких стремлений, мысль же о подвиге во имя идеалов была для нее притягательна. В сентябре 1910 года, зная о намерении Валентина Булгакова отказаться от воинской повинности, она делилась с ним ходом своих размышлений: «Вчера утром жалела вас и Булыгина, а прочтя воспоминания Кудрина[612], перестала вас жалеть. Вспоминала первых христиан, и хотя вам и предстоят страдания телесные и мучения, зато велика радость участия в этом великом деле»[613]. Ей тоже хотелось иметь отношение к чему-то особенному, героическому. По всей вероятности, свое участие в деле завещания отца и неизбежного противостояния семье она видела именно в этом свете. Опору же находила в самом близком отцовском друге – Черткове[614].

18 июля 1910 года Александра Львовна Толстая составила собственное завещание, в котором писала: «…на случай моей смерти делаю следующее распоряжение: все то имущество, которое в день моей смерти согласно духовному завещанию отца моего графа Льва Николаевича Толстого 〈…〉 мне принадлежать будет, завещаю в полную собственность сестре моей Татьяне Львовне Сухотиной…»[615]

Летом 1910 года ненависть С. А. Толстой к Черткову уже не знала границ. Непосредственным толчком для резкого обострения отношений стало известие о передаче ему Львом Николаевичем своих дневников[616]. Однако было несколько причин для их сохранения в семье. С точки зрения Софьи Андреевны, не все написанное мужем, в том числе о ней, может быть общеизвестным, рано или поздно обнародованным. Кроме того, она знала и о существовании важных дневниковых записей, в которых уже заходила речь о завещании и погребении. Эти документы ей хотелось бы удержать в своих руках. Однажды она в сердцах заявила, что отдаст на хранение бумаги мужа вместе со своими, а значит, открыть их можно будет только через 50 лет после ее смерти. Более того, она полагала, что со временем в случае продажи дневники мужа-гения будут очень дорого стоить, и от такого шанса материально поддержать свое разросшееся потомство она не могла отказаться. И Софья Андреевна потребовала от Черткова немедленного возвращения дневников и затем последовательно добивалась своего, используя все возможные способы.

Л. Н. Толстой и В. Ф. Булгаков. 1910

Графиня как-то раз заявила своему секретарю Варваре Михайловне Феокритовой, что у нее есть настоящий револьвер, который она готова будет пустить в ход: «Вот я и убью [Черткова. – Н. М.], а меня оправдают. 〈…〉…я права, нельзя таскать рукописи»[617]. В ход пошел шантаж: Софья Андреевна грозила утопиться в реке Воронке, если ей не отдадут дневники. Люди, думалось ей, узнают в этом случае настоящую правду, и «все скажут, что граф утопил жену». Она заранее, по свидетельству Феокритовой, заготовила обвинительное письмо в газеты, куда его передадут сыновья Андрей и Лев: «Кончаю жизнь самоубийством от жестокости своего мужа, который, подпав под дьявольское влияние Черткова, решил меня убить, но я сама кончаю этим, пусть все прочтут»[618].

С. А. Толстая добилась своего. В связи с ее требованием и «по распоряжению Толстого тетради дневников 14 июля были взяты у Черткова, но переданы не ей, а Александре Львовне Толстой, которая отдала их Татьяне Львовне Сухотиной, находящейся в это время в Ясной Поляне. Т. Л. Сухотина лично отвезла их 16 июля в тульское отделение Государственного банка 〈…〉 тетради дневников были положены ею на хранение на имя Толстого в несгораемый шкаф банка»[619].

Тем не менее это мало что изменило в яснополянской ситуации, раздумья графини о смерти и ее желание смерти были постоянными в то время. 19 июля она записала в дневнике: «Ездила купаться, и мне стало хуже. Уходила вода из Воронки – как моя жизнь, и пока утопиться в ней трудно; ездила главное, чтоб примериться, на сколько можно углубиться в воде Воронки»[620]. Если бы ей удалось осуществить самоубийство, то трудно представить, что было бы суждено пережить Толстому. Софья Андреевна видела себя мученицей и именно такой хотела бы предстать перед миром, вместе с тем ее отчаяние было опустошающим и безмерным.

Образ Черткова в дневниковых записях самой Софьи Андреевны и в ее устных отзывах, относящихся к лету и осени 1910 года, был неизменным: близкий друг и единомышленник Льва Толстого представал в них человеком грубым и глупым, идолом и злым фарисеем, сатаной или дьяволом. Жгучая ненависть к Черткову стала в те месяцы причиной безумных поступков Софьи Андреевны, а неустанная борьба с ним – ее основной целью и болезненной идеей фикс.

При появлении Черткова в яснополянском доме она испытывала крайнее нервное напряжение. Доходило до того, что графиня подслушивала разговоры Толстого с ним, притаившись на балконе яснополянского дома. Своего мужа, Черткова и дочь Сашу то и дело подозревала в заговорах против себя. Иногда Софья Андреевна бесцеремонно вмешивалась в разговоры Толстого с гостями и бестактно вела себя с Чертковым, а затем, по существу, запретила мужу встречаться с ним.

В своей борьбе с Чертковым Софья Андреевна не останавливалась ни перед чем. С гостями Ясной Поляны и с живущими в доме она неустанно делилась своим предположением об особого рода влечении Льва Толстого к Черткову. Было ли это проявлением болезненно-истерического ее состояния либо намеренным решением грязной сплетней наносить удары по репутации Толстого, теперь можно только предполагать. Графиня, конечно же, встречала отпор, дочь Александра призывала: «…я прошу тебя вспомнить, что я твоя дочь и что я не желаю быть просвещенной в таких вещах своей матерью, а главное, не хочу слышать такую гнусную, гадкую небылицу про своего отца, прошу тебя замолчать…»[621]

Жена словно подталкивала мужа уйти из дома, как-то она довела его до сердечного приступа. О своем отчаянном состоянии отец рассказал Александре: «Она принесла читать какие-то гадости обо мне… я умолял, просил ее не читать. Но она все читала. Я ушел от нее, запер все двери, она зашла с балкона; стала прощения просить. Я хотел уехать, на волоске от этого был…»[622] Софья Андреевна часто теряла власть над собой: «Я так и видела их в своем воображении запертыми в комнате, с их вечными тайными о чем-то разговорами, и страданья от этих представлений тотчас же сворачивали мои мысли к пруду, к холодной воде, в которой я сейчас же, вот сию минуту могу найти полное и вечное забвение всего и избавление от моих мук ревности и отчаяния!»[623] Размышляя над драматическими яснополянскими событиями, Сергей Львович Толстой писал, что Софье Андреевне действительность «представлялась как бы в кривом зеркале, а временами она (Софья Андреевна. – Н. М.) теряла самообладание, так что в некоторых ее словах и поступках ее нельзя было признать вменяемой»[624]. С Чертковым в истории жизни Софьи Андреевны были связаны самые драматичные страницы. В 1910 году Софья Андреевна подвела неопровержимо точный итог: «Он у меня отнял душу моего мужа»[625].

Еще до принятия окончательного решения, 14 июля 1910 года Толстой написал жене о том, что обусловило их семейную драму, и указал: «Главная причина была роковая та, в которой одинаково не виноваты ни я, ни ты, – это наше совершенно противуположное понимание смысла и цели жизни»[626].

И вот 22 июля 1910 года в лесу близ деревни Грумант состоялось окончательное подписание Толстым документа о завещании, Александра Львовна становилась распорядительницей всего его литературного наследия. Приведем полный текст завещания Л. Н. Толстого: «Тысяча девятьсот десятого года, июля (22) дватцать[627] второго дня, я, нижеподписавшийся, находясь в здравом уме и твердой памяти, на случай моей смерти, делаю следующее распоряжение: все мои литературные произведения, когда-либо написанные по сие время и какие будут написаны мною до моей смерти, как уже изданные, так и неизданные, как художественные, так и всякие другие, оконченные и неоконченные, драматические и во всякой иной форме, переводы, переделки, дневники, частные письма, черновые наброски, отдельные мысли и заметки – словом, все без исключения мною написанное по день моей смерти, где бы таковое ни находилось и у кого бы ни хранилось, как в рукописях, так равно и напечатанное и притом как право литературной собственности на все без исключения мои произведения, так и самые рукописи и все оставшиеся после меня бумаги завещаю в полную собственность дочери моей Александре Львовне Толстой. В случае же если дочь моя Александра Львовна Толстая умрет раньше меня, все вышеозначенное завещаю в полную собственность дочери моей Татьяне Львовне Сухотиной»[628].

Что двигало Чертковым, стоящим за всеми этими событиями? Чертков, по мнению Сергея Толстого, «был убежден в том, что передача Львом Толстым своих произведений на общую пользу имеет громадное общественное значение, так как это должно способствовать удешевлению и доступности этих произведений для широких масс». Если же эта передача не состоится, то Чертков, как справедливо замечал Сергей Львович, понимал, что «будет даже отстранен от дела, составлявшего главный интерес его жизни»[629].

31 июля Толстой дополнил и подписал подготовленную Чертковым объяснительную записку к завещанию, согласно которой тому после смерти писателя должны быть отданы все рукописи и бумаги для их пересмотра, выборки и подготовки к изданию[630].

Вопрос о необходимости публичного объявления Львом Толстым Софье Андреевне и другим членам семьи завещания с осени 1909 года стал предметом горячей дискуссии между его единомышленниками – Бирюковым, Чертковым, Александрой Львовной. 11 августа 1910 года Толстой нашел необходимым сообщить только старшей дочери о свершившемся акте окончательного подписания бумаги с завещанием.

Александра с облегчением приняла это известие, добавив в разговоре с сестрой, что «с семьей уже, конечно, придется порвать и поставить крест на… отношения с ними»[631]. Младшая сестра увидела: Татьяна не вполне одобряет сделанное, «особенно потому, что отданы все (и до 81-го года) сочинения»[632]. В октябре Татьяна Львовна вернулась к этому вопросу и написала младшей сестре. На содержание этого послания Александра отреагировала дневниковой записью, отметив, что сестра «не сочувствует распоряжению, которое сделал отец, что она не сочувствует этому и потому, что надо будет обращаться к отрицаемому нами правительству, и еще потому, что это огорчит всю семью и вызовет озлобление в них»[633]. Татьяна Львовна хотела, чтобы Александра показала это письмо отцу. Однако Чертков категорически возразил, узнав от последней о содержании послания и сопровождавшей его просьбе.

Фотокопия завещания Л. Н. Толстого от 22 июля 1910 г.

Ни летом, ни осенью 1910 года Толстой так и не известил остальных членов семьи о своей последней воле; ни Софья Андреевна, ни сыновья не были в курсе этих событий.

Сергей Львович Толстой, размышляя об отношениях своей матери и Черткова, писал о произошедшем летом 1910 года расколе в окружении отца: «Этих двух лиц окружают сочувствующие им: Софью Андреевну – ее сыновья, Лев и Андрей, а также некоторые приезжие родственники, друзья и знакомые; Черткова – его жена Анна Константиновна, моя сестра Саша, В. М. Феокритова, А. Б. Гольденвейзер и другие. И вот вокруг отца возникает то, что я не могу назвать иначе как интригой»[634]. Организовались центры противостояния: Ясная Поляна – Телятинки.

Владимир Чертков, стоящий во главе «телятинской партии», хотел быть в курсе всех событий, происходящих в Ясной Поляне. Окружающие великого Толстого уже давно фиксировали каждое его слово, богаты фактами были ежедневные яснополянские записки деликатного человека доктора Д. П. Маковицкого; вместе с тем в 1910 году произошли некоторые изменения: не только расширился круг записывающих, но и в отдельных случаях появилась очевидная заданность в их наблюдениях. Она была определена Чертковым.

Нельзя сказать, что все беспрекословно подчинялись ему. Каждый из стенографов сам принимал решение, как именно он будет освещать события. Если в первые месяцы Булгаков еще отправлял Черткову копии своего дневника, то затем прекратил это делать, усомнившись в бескорыстии друга Толстого. В яснополянской истории лета и осени 1910 года Булгаков, еще совсем молодой человек, иногда попадая в сложные ситуации, придерживался нейтралитета.

Александра Толстая и ее подруга Феокритова начали вести дневниковые записи еще в конце июня, по возвращении Толстого из Крёкшина в Ясную Поляну от Черткова, – по-видимому, по настоянию последнего. Александра Толстая, открывая записью от 25 июня свой дневник 1910 года, писала: «Уже несколько раз друзья просили меня записывать кое-что из жизни моего отца, его слова. И главное, его отношения с матерью»[635]. Отметим: внимание друзей было сосредоточено по преимуществу на отношениях Льва Толстого с женой. С этими записями, доставлявшимися в Телятинки, знакомились супруги Чертковы и А. Б. Гольденвейзер, так они ежедневно были в курсе всех подробностей яснополянских баталий.

Угол зрения в воссоздании картины внутрисемейных отношений у Александры Львовны и у Варвары Михайловны был разным. Александра Толстая решительно не принимала упреков в адрес своего отца тех современников, кто считал, что Толстой, живущий в роскоши, первым же не придерживался собственного учения. Дочь признавала существование этого противоречия, однако, обращаясь к семейной драме, была уверена: отцу гораздо легче было бы уйти из дома, чем остаться. Лев Толстой, как виделось ей, приносил себя в жертву.

Л. Н. Толстой и Д. П. Маковицкий. 1909

Вместе с тем Александра Львовна, пишущая дневник для прочтения телятинцами, оказалась в трудной ситуации. С юных лет и до конца своих дней Александра Львовна была верна делу отца, однако и Софья Андреевна – при всей сложности их взаимных отношений – оставалась для нее матерью. Положение Феокритовой было иным. Она не любила графиню, не доверяла и не сочувствовала ей, понимание ею яснополянской трагедии лета и осени 1910 года не имело глубины и не было согрето сердечной теплотой[636].

Детальные описания поведения Софьи Андреевны, сделанные Феокритовой, настораживают неприязненным и предвзятым отношением молодой женщины из низов к человеку другого социального круга – к якобы избалованной жизнью графине. Как-то Варвара Михайловна записала: «В душе мне было даже смешно, вот, думаю, семейка, и мать, и сын лежат в истерике, каждый по своим комнатам, и по самым нестоящим причинам!»[637] Затем о Софье Андреевне: «Она жила, как живут многие богатые барыни»[638]. И все же многое объединяло девушек; к примеру, Александра Львовна и Феокритова (как, впрочем, и Чертков) обычно усматривали в поведении Софьи Андреевны корысть и притворство.

Софья Андреевна в эти летние месяцы чаще всего была одинока. Старшую дочь Татьяну она любила и даже побаивалась, но та жила отдельно. Младшую дочь Александру считала разлучницей и предательницей, между ними случались острые стычки. Мать и младшая дочь, вступив в борьбу, наносили друг другу жестокие удары. Как-то в конце июля Александра при возмущении Софьи Андреевны всего лишь предполагавшимся приездом Черткова, не выдержав, плюнула. Это повлекло за собой появление чрезвычайно резкого материнского письма: «Ты мне больше не дочь, этого последнего поступка я никогда не забуду и не прощу. Вспомни это и тогда, когда я буду мертвая и навеки унесу с собой свое не заслуженное мной оскорбление и злобу. Все отношения с тобой прекращаю навсегда, т. е. на тот короткий срок, который остался мне мучительно дотянуть на земле»[639].

И Александре Львовне было чем ответить – всколыхнулась старая боль: «Уже давно, давно я не видала к себе материнского отношения, ты сама нередко говорила, что я „не дочь, а платная нахлебница“. (Совершенная неправда, и чья это выдумка?)». Затем дочь напомнила о тяжелейшей психологической травме, полученной ею от матери через год после смерти Ванечки. Материнский упрек: «Отчего умер Ваничка, а не ты» – навсегда занозой застрял в ее сердце. Александре было тяжело, когда он вновь прозвучал в 1910 году. И Александра высказала матери накипевшее: «Я нашла цель своей жизни в работах отца. Посвятила ему свою жизнь, стараясь быть ему полезной, и теперь люблю его больше всего на свете. И вот уже месяц, как я вижу день за днем страдания, глубокие страдания отца. Отчего эти страдания, за что? Что он сделал дурного или преступного? Он всю жизнь, с тех пор как я его помню, ничего, кроме любви, не выказывал людям, а к тебе более других, вся жизнь его была самоотречение, работа над собой, не говоря уже о том, что все материальное он отдал семье. А между тем он глубоко страдает, и теперь особенно от твоего отношения к нему»[640]. Александра стала воспринимать мать как чужую женщину, за пять дней до ухода отца (чего, конечно же, не могла предвидеть) Александра высказала ей, как будто подводя итог: «…я считаю, что ты, Софья Андреевна Берс, которая не имела бы ни имени, ни состояния, ничего, ты всем обязана ему: и славой, и деньгами, и всем тем, что ты так любишь»[641].

Александра не раз просила мать не мучить отца. С такой просьбой к Софье Андреевне обращался даже Лев Львович. Но мать не слышала своих детей. С другими людьми, приезжавшими в Ясную Поляну, Софья Андреевна бывала резка, она не столько притягивала их к себе, сколько отталкивала. Окружающие не спешили нарушить ее одиночество, Феокритова записала: «Всегда пасмурная, тоскующая и, главное, озлобленная и всегда готовая говорить недобрые слова. По правде сказать, мы все ее избегали, и она обыкновенно была одна»[642].

Единственной поддержкой Софьи Андреевны были сыновья Андрей и Лев. Последний позднее указал на сложившееся тем летом распределение сил: «Все семейные, окружавшие мать, начиная с самого отца и сестры Саши, казались ее открытыми врагами 〈…〉 Они дошли до того, что были готовы серьезно признать ее сумасшедшей и посадить в сумасшедший дом. Среди осуждавших ее, увы, была и моя старшая сестра Таня, которая несправедливо тоже видела в матери урожденную истеричку». Только Андрей, по мнению Льва-младшего, был его союзником: младший брат «горячо жалел мать и сочувствовал ей»[643].

Собравшиеся летом в Ясной Поляне братья только подливали масло в огонь. Вернувшийся из Парижа Лев Львович, ссылаясь на мнение скульптора Огюста Родена, у которого брал там уроки, дерзко заявил при отце, что и думать-то не надо: «Все ясно, все давно разрешено». На следующий день после тайного подписания завещания ни о чем не подозревавший Лев разглагольствовал за обедом, правда в отсутствие отца, о деньгах как о «самой лучшей вещи на свете» и о своем желании иметь «миллиончик», на который можно купить решительно все – даже здоровье[644]. Другим днем братья за обеденным столом с удовольствием говорили при отце и младшей сестре Александре о скачках и автомобилях, о Париже и деньгах. Все это шло вразрез с тогдашними раздумьями, предпочтениями и решениями Толстого. Житейская философия братьев была глубоко чужда Александре.

А. Л. Толстая и В. М. Феокритова. 1910

Ситуация накалялась день ото дня. Лев Львович, демонстративно встав на сторону матери, по свидетельству Феокритовой, подслушивал и передавал Софье Андреевне услышанное, вмешивался в хозяйственные дела и спровоцировал ее разбирательство, предпринятое через приказчика и урядника, с ясенскими мужиками, косившими рожь. Один раз Лев Львович, защищая мать, оскорбил отца, а позднее упрекнул его в том, что тот, не согласуя своих поступков со своим же учением, непоследователен. И в разговоре с младшей сестрой, зная о ее безоглядной преданности отцу, Лев безжалостно заявил, что иногда его ненавидит. В день посещения врачей, приглашенных для Софьи Андреевны, Лев Львович высказался вполне определенно: не мать надо лечить, а отца, сошедшего с ума.

Андрей Львович, при всех выкрикивая, что любит мать и ненавидит отца, был солидарен с братом и, по свидетельству все той же Феокритовой, утверждал, что «из ума выживший старик зол, как собака, со своим непротивлением и проповедуемой добротой», что он вызвал во всех сыновьях «только злобу и презрение»[645]. Братьев Льва и Андрея чрезвычайно волновал вопрос о существовании завещания, о чем они не раз допытывались у Александры.

В один из июльских дней младшая сестра вспомнила один уже состоявшийся разговор с Андреем: на вопрос о завещании Александра сообщила ему, что есть только дневниковые записи отца. И услышала в ответ:

«Ну это-то нам не важно, эти разные духовные начала и духовное „я“, – сказал Андрей. – Если бы какое-нибудь нотариальное завещание, это тогда плохо, ну а это…

– Ну, во всяком случае, раз отец вам отдал все, вы можете отказаться от сочинений после 81-го года и исполнить его волю. Да, кроме того, что́ вам „В чем моя вера?“ или „Христианское учение“, вы даже не разделяете его взглядов, выраженных в этих произведениях.

– Ах, какая ты дура, дело не в этих изданных сочинениях, а я бы из „Хаджи Мурата“ чистоганом выколотил бы 200 000, а из „Фальшивого купона“ да из „Отца Сергия“ столько же»[646].

Какой была позиция С. А. Толстой? Еще 4 июля 1910 года она записывала:

«Да, Лев Никол. наполовину ушел от нас, мирских, низменных людей, и надо это помнить ежеминутно. Как я желала бы приблизиться к нему, постареть, угомонить мою страстную, мятущуюся душу и вместе с ним понять тщету всего земного!

Где-то, на дне души, я чувствую это духовное настроение; я познала путь к нему, когда умер Ванечка, и я буду стараться найти его еще при моей жизни, а главное, при жизни Левочки, моего мужа. Трудно удержать это настроение, когда везешь тяжесть мирских забот, хозяйства, изданий, прислуги, отношений с людьми, их злобу, отношений с детьми и когда в моих руках отвратительное орудие, деньги – Деньги!»[647]

В последующие месяцы она не смогла вернуть себе то особое душевное настроение и, заподозрив существование завещания, вступила в борьбу, пытаясь отстоять интересы своих детей и внуков.

Сергей Львович зафиксировал ход событий: «Софья Андреевна пристает ко Льву Николаевичу с вопросом, есть ли завещание, он отвечает уклончиво; она устраивает истерические сцены, грозя самоубийством. Мой брат Андрей прямо требует от отца ответа, отец отвечает, что не считает нужным ему отвечать. То же отвечает брату Льву сестра Александра»[648]. В ответ младшая сестра услышала от Андрея: «Подлую роль ты играешь в этом деле»[649]. Александра хорошо понимала, как относятся к ней родные, в дневнике она записала: «Меня все трое, и мать, и братья, ненавидят всеми силами своих сердец»[650].

Л. Н. Толстой с внуками Соней и Ильей (детьми А. Л. Толстого) и Таней Сухотиной. 1909

Софья Андреевна и сыновья сделали ставку на старческую немощь Л. Н. Толстого. И позднее, спустя годы, Лев Львович был твердо уверен в своей тогдашней правоте: «Отец ослабел телесно, умственно и духовно. Мозг его больше не работал нормально, кровообращение становилось трудным…» И сын скажет об отце, подписавшем литературное завещание: это «потерявший рассудок старик». Но добавит: «Я не осуждаю отца. Нельзя осуждать человека, не узнававшего своих и жившего в полном умственном тумане. Он действовал как ребенок. Но я не только осуждаю Черткова, но на вечные времена проклинаю его память и имя»[651].

В этих поздних записях Лев Львович отмечал, что в последние месяцы отец страдал потерей памяти. Полагаем, что сам Л. Н. Толстой не пугался таких состояний, находя в них какие-то новые для себя возможности. Однажды при Феокритовой он сказал: «Я, правда, хочу перечитать Толстого, как-нибудь… Я все забыл, ничего не помню… Анну Каренину, например, что она сделала? – не знаю. 〈…〉 Память в старости несовместима с духовным ростом, сознанием. 〈…〉 А впрочем, может быть, это мне кажется»[652]. Да, Софья Андреевна была права, когда писала: «Да, Лев Никол. наполовину ушел от нас, мирских, низменных людей…»

Сложившаяся ситуация, повторим, была парадоксальной: своими нападками на Толстого Софья Андреевна и ее сыновья Лев и Андрей, грозящие объявить о его старческом слабоумии и сумасшествии, не осознавая того, только укрепляли его в правильности принятого решения. Лев и Андрей, летом 1910 года духовно чуждые Толстому, вызывали у него тревогу, а иногда и глубокое раздражение. Особенно тяжело ему было присутствие сына Льва, в котором он видел одну поверхностность и самодовольство. В дневнике Толстой записал: «Сыновья Андрей и Лев очень тяжелы, хотя разнообразно, каждый по-своему»[653]. Для Толстого оставить наследство Льву, Андрею, а также Михаилу значило способствовать их дальнейшей нравственной распущенности, увеличивать зло.

Андрей Львович Толстой

Лев Львович Толстой

Толстой, с болью переживая саму ситуацию противостояния и борьбы в своей семье, записал в дни совместного пребывания Андрея и Льва в Ясной Поляне:

«Ч[ертков] вовлек меня в борьбу, и борьба эта оч[ень] и тяжела, и противна мне. Буду стараться, любя (страшно сказать, так я далек от этого), вести ее.

В теперешнем положении моем едва ли не главное нужное – это не делание, не говорение. Сегодня живо понял, что мне нужно только не портить своего положения и живо помнить, ч[то] мне ничего, ничего не нужно»[654].

Толстой был твердо уверен: злом нельзя бороться со злом. Александре Толстой был труден этот урок отца: любить и отвечать добром на зло.

Она, читая дневник отца и думая о матери, с удивлением отметила: «Откуда берется у него весь запас кротости по отношению к ней»[655]. Она писала:

«Отец может любить и любит ее, а я никак не могу заставить себя хотя бы не ненавидеть ее. 〈…〉 Таня говорила со мной обо всем этом и между прочим сказала:

– То, что отец делает теперь, это подвиг любви, лучше всех 30 томов его сочинений. Если бы он даже умер, терпя то, что терпит, и делая то, что делает, я бы сказала, что он не мог поступить иначе. – И заплакала.

Я повторила отцу эти слова Тани.

– Умница, Танечка, – сказал он и тоже разрыдался»[656].

В драматические летние и осенние месяцы 1910 года Лев Николаевич и Софья Андреевна, как и прежде, любили друг друга, но их совместная жизнь была уже губительна для каждого. И доктора, и дочери считали, что супругам пойдет на пользу какое-то время пожить врозь. Татьяна Львовна звала отца к себе в гости. Телятинские друзья были начеку и настаивали на незамедлительном отъезде графа к старшей дочери, им хотелось отсечь Льва Николаевича от жены и сыновей. Чертков написал Толстому, что Лев и Андрей настроены, предполагая существование завещания, «не отпускать вас никуда, пока не успеют пригласить черносотенных врачей, которые признали бы вас впавшим в старческое слабоумие, для того чтобы лишить значения ваше завещание»[657]. Такой поворот событий для партии Черткова был, безусловно, нежелателен. Письмо это было адресатом прочитано и возвращено: таковым было требование Черткова в отношении собственных писем к Толстому.

«…Чертков и сочувствующие ему, – вспоминал Сергей Львович, – развивают усиленную деятельность для сохранения тайны завещания. Чертков пишет Льву Николаевичу письма, в которых старается доказать, что жена его – изверг, что она и некоторые сыновья его обуреваемы корыстью; Александра Львовна резка с матерью и, будучи неожиданно для себя назначена наследницей произведений отца, вполне подпадает под влияние Черткова; А. Б. Гольденвейзер и В. М. Феокритова вмешиваются в семейные дела Льва Николаевича и осведомляют его о полубезумных речах Софьи Андреевны и т. д. 〈…〉…со стороны В. Г. Черткова, А. Б. Гольденвейзера, В. М. Феокритовой и, к сожалению, сестры Саши возникло какое-то враждебное отношение к матери, а отцу приходилось постоянно выслушивать от них неблагоприятные отзывы о ней и сообщения о том, что она говорит, что делает и что предполагает делать»[658].

10 августа Татьяна Львовна приехала в Ясную Поляну за отцом. «Бедная, милая Таня, – записывала Александра, – опять приезжает выручить нас. Сердце ее разрывается между папашей и Михаилом Сергеевичем с Танечкой. Утром удалось ей кое-что порассказать, хотя многое она знает из „всей той литературы“, как она, смеясь, говорит, которая у нее составилась, писем от Марии Александровны, Гольденвейзера, Черткова, Лины Толстой, Горбуновых, Буланже, меня и других»[659]. Известия о яснополянских баталиях Татьяна Львовна получала с самых разных сторон – от партийных и беспартийных; и она пыталась удержать равновесие.

Однако Софья Андреевна и представить себе не могла саму возможность надолго расстаться с мужем и поехала вместе с ним. В августе Толстые были в Кочетах. Там отношения между супругами, казалось бы, улучшились, а способствовали этому, как писала Александра Толстая 20 августа Булгакову, сдерживающие Софью Андреевну «рамки чужой жизни»[660]. В такой ситуации даже Александра прониклась прежними дочерними чувствами: «Мать – жалкая, кроткая старушка. Если бы она была всегда такая, как эти дни, я первая обожала бы ее»[661].

Однако относительное спокойствие продолжалось недолго, Софье Андреевне не удавалось сдерживать свое сильное нервное возбуждение. Удивительно – она как будто вступала в соревнование с мужем, пытаясь лишить его величия. Угрозы, исходившие от Софьи Андреевны, свидетельствовали о непомерности ее претензий. В Кочетах Михаил Сухотин пытался образумить тещу, и крик стоял такой, что на деревне было слышно. Как писала Александра Львовна, Сухотин с разрешения тестя напирал: «Если мать не прекратит своих комедий, то Л. Н. непременно уедет, что и он, Михаил Сергеевич, и Таня на этом настоят, и тогда слава С〈офьи〉 А〈ндреевны〉 вся рухнет: Толстой сбежал от жены, которая ему отравила жизнь». Графиня сослалась на свою душевную болезнь и в ответ услышала:

«– А если вы больны, то исполните предписания докторов, разъезжайтесь с Львом Николаевичем. А то ему придется убежать от вас.

– А я тогда напечатаю предсмертное письмо в газеты о том, что он делал, а сама отравлюсь и осрамлю его на всю Россию.

– Да никто не поверит, что 82-летний старик обнимался со своим другом, – кричал Михаил Сергеевич»[662].

Софья Андреевна всерьез грозила низвергнуть славу Льва Толстого.

Тогдашнее отношение Толстого к жене не было однозначным. Он оставался верен собственным представлениям и в самом главном жене не уступал. Вместе с тем, раздумывая над происходящим, он прежде всего обвинял себя за грехи молодости. После тяжелейших истерических сцен Софьи Андреевны он заставлял себя преодолевать неприязнь к жене. Муж был удивительно терпелив и заботлив в общении с ней. Как-то раз, еще в Ясной Поляне, после очередного столкновения с женой и ее ночного бегства в сад, где на холодной земле она пролежала два часа, Толстой, боясь не успеть переговорить со своим окружением, оставил для всех записочку, призывая быть внимательными к Софье Андреевне: «Ради Бога, никто не упрекайте мамá и будьте с нею добры и кротки. Л. Т.»[663]. В отличие от других, он полагал: жена больна и нуждается в заботе, ее нельзя оставить одну, нельзя уйти от нее. Поступить так означало для него эгоистически думать в первую очередь о себе. Толстой был глубоко к ней привязан и драматически переживал события супружеской жизни.

30 августа Толстой напишет пронзительные строчки, думая о вернувшейся из Кочетов в Ясную Поляну жене: «Грустно без нее. Страшно за нее. Нет успокоения»[664]. Но затем последовал очередной круг мучительных отношений между мужем и женой. В толстовском дневнике есть такая запись от 3 сентября 1910 года: «Дома также мучительно тяжело. Держись, Л[ев] Н[иколаевич]». И добавлено: «Стараюсь»[665].

Татьяна Львовна, старавшаяся примирить и родителей, и отца с братом Львом, поделилась с последним в письме от 11 сентября: «…Мать наша все капризничает. Вчера был большой скандал с убеганием из дома и лежанием ночью на земле в лесу из-за того, что папа не захотел определенно сказать, когда он вернется в Ясную. К счастью, папа не уступил, и это сделало то, что она к вечеру успокоилась и она дала честное слово, что она постарается в Ясной сделать ему жизнь сносной, а он сказал, что он больше уступок делать не будет. И вечером он был к ней нежен, и внимателен, и терпелив, а она кротка и тиха. Давно бы так! Для ее же блага. В этом уступании вследствие истерик была большая его ошибка. А то, что он может забывать и прощать ей самые ужасные слова и поступки, – в этом его высота, в кот〈орой〉 не упрекать его, а подражать ему надо»[666]. Татьяна, написавшая эти строки, более других понимала драматизм положения отца, осознавала, насколько мужественно он держался, и призывала брата посмотреть на события и с этой стороны.

А между тем борьба за Толстого неуклонно продолжала набирать обороты. Во всех сложных отношениях семьи и близкого круга друзей Толстого неустанно прокладывала свой путь некая предопределенность: все, не только Лев Толстой, предчувствовали скорый конец, и каждый действовал согласно своей логике. «Телятинская партия» сражалась за правое дело позднего Толстого. Случалось, что записи, сделанные для телятинцев, отправлялись последними Толстому. Так, гостивший в Кочетах старый граф получил письмо от А. Б. Гольденвейзера с приложением выписок из дневника Феокритовой, которые свидетельствовали о корыстных умыслах Софьи Андреевны в отношении мужа. Графиня в тот момент была в Ясной и звала мужа домой.

Александра Львовна связывала с этим письмом Гольденвейзера и текстом своей подруги Феокритовой надежды на существенные перемены в отношениях отца к жене. В письме В. Ф. Булгакову от 17 сентября из Кочетов она сообщала: «Живем тихо, мирно, а как подумаешь о том, что ожидает нас, и сердце защемит. Но теперь, за это время, есть перемена, и перемена, по-моему, очень важная, в самом Л[ьве] Н[иколаевиче]. Он почувствовал и сам, и отчасти под влиянием писем добрых друзей, что нельзя дальше в ущерб своей совести и делу подставлять спину и этим самым, как ни странно это сказать, не умиротворять и вызывать любовные чувства, как бы это и должно бы быть, а, наоборот, разжигать, усиливать ненависть и злые дела. И пока отец стоит твердо на намерении не уступать и вести свою линию, дай Бог ему силы так продолжать. Это единственное средство установления возможной жизни между отцом и матерью. 〈…〉 Мне хочется, чтобы отец не уступал матери, а делал по-своему и как лучше»[667].

Валентин Булгаков переписал это письмо в свой дневник и пометил для себя: «Чертков принял это письмо к сведению, но должен сознаться, что мне далеко не все в нем понравилось. Чувствовался неукротимый характер Александры Львовны, ее стремление поставить отца на стезю борьбы с женой, как будто он сам не знал, что ему следует делать в том или ином случае»[668]. Толстой ответил Гольденвейзеру на полученное от него письмо вполне определенно: «…в том, что пишет В. М. (В. М. Феокритова. – Н. М.) и что вы думаете об этом, есть большое преувеличение в дурную сторону, недопущение и болезненного состояния, и перемешанности добрых чувств с нехорошими»[669].

Вокруг супругов Толстых было много молодых людей: дочь Александра, Булгаков, Гольденвейзер. Они (правда, в меньшей степени это относится к Булгакову) в силу максимализма, присущего молодости, ждали от своего учителя в отношении Софьи Андреевны решительности, твердости и последовательности. Они готовы были видеть в его поступках терпеливость и кротость, но задуматься над драматической сложностью взаимоотношений двух любящих друг друга людей – вряд ли. Позднее в беседе со старшим братом Сергеем Александра Львовна вспоминала: «Мне было только двадцать лет, когда я осталась одна с родителями во время самого тяжелого периода их жизни. 〈…〉 Я была слишком молода и глупа, чтобы объективно оценить ситуацию»[670].

Л. Н. и С. А. Толстые. Последняя годовщина свадьбы. 1910

Затем последовало возвращение Толстого из Кочетов, а 26 сентября Софья Андреевна устроила стрельбу у себя в комнате, о чем немедленно известили уехавшую в гости Александру. К вечеру, правда, все улеглось, дом готовился ко сну, и появление Александры было уже нежелательным. И вот, когда она приехала, разразилась отвратительная сцена. Софья Андреевна обрушила свой гнев на М. А. Шмидт, причастную к срочному возвращению дочери, а также на дочь и Феокритову. Тут же она получила отпор, и при этом мать и дочь в своем гневе сравнялись.

Булгаков записал: «Александра Львовна – не могу забыть ее – влетела в комнату в шапочке, сдвинутой на затылок, с расставленными в виде полукруга руками, точно она собиралась вступить с кем-то в единоборство. Невольно вспомнилось мне, как характеризовала ее однажды Софья Андреевна: „Разве это светская барышня? Это – ямщик!“ Потом, пока Софья Андреевна ругалась всячески, упрекая молодых женщин за то, что они нарушили тишину в доме, Александра Львовна с невозмутимым видом, неподвижно, сжав губы в длинную, полунасмешливую, полупрезрительную, холодную улыбку, молча сидела на диване за письменным столом. 〈…〉 Я сидел в кресле, по другую сторону письменного стола, напротив Александры Львовны, и молча слушал все и наблюдал. И думал, что вот из своей спальни, которая рядом, слушает все, лежа в постели, может быть разбуженный криками от сна, которым он успел уже забыться, великий Толстой. Около него – эти бабьи сцены. Мало того что около него: из-за него. Какая нелепость!..»[671]

О том же событии и его последствиях написала Александра Львовна:

«С замиранием сердца я вошла в дом. Страшная буря материнского гнева обрушилась на нас. Варе мать велела убираться на все четыре стороны, меня – почти что выгнала.

Отец не спал. Я сказала ему, что мне кажется, что мне лучше уехать. Я надеялась, что он уедет со мной или позднее присоединится ко мне.

„Я вообще не одобряю того, что ты не выдержала и уйдешь, и, как ты знаешь, я в письмах всегда отвечаю на подобные вопросы, что, по моему мнению, внешних условий жизни менять не нужно, это с одной стороны, а с другой стороны, я по слабости своей рад, если ты уедешь. Ближе к развязке, так больше продолжаться не может. Черткова С. А. удалила, на Марью Александровну накричала, Варю выгнала, тебя почти что выгнала. Не унывай, держись, все к лучшему“.

От Телятинок до Ясной Поляны 20 минут езды. А если я уеду, Таня или Сережа должны будут поселиться с родителями. „Ближе к развязке“, – думала я.

И действительно, после моего отъезда наступил мир, мать как будто поняла, что переступила все границы.

Из Телятинок я ездила в Ясную каждый день, переписывала отцу по обыкновению, но ночью покоя не было; а что если он заболел… А может быть, я ему нужна вот сейчас, сию минуту, а меня нет…»[672]

Последовавшее резкое ухудшение здоровья Л. Н. Толстого обусловило настоятельную просьбу матери к дочери немедленно вернуться, что и произошло. Софья Андреевна стояла, поджидая дочь, в одном платье на крыльце.

«Голова ее беспомощно тряслась, – отметила Александра. – Мне вдруг стало ее ужасно жалко, хотелось броситься к ней на шею, но я сдержалась.

– Ты хотела говорить со мной? – спросила я.

– Да, я хотела сделать еще один шаг к примирению. Прости меня.

Она стала целовать меня, повторяя: „прости, прости“. Я тоже стала ее целовать, прося успокоиться.

– Прости меня, прости, я тебе даю честное слово, что больше никогда не буду оскорблять тебя, – повторяла она, крестясь и целуя меня. – Скажи Варе, что я извиняюсь перед ней, что мы с ней жили четыре года и, Бог даст, еще столько же проживем, я не знаю, что со мной, с нами сделалось.

– Меня не оскорбляй, но и отца тоже, – сказала я, сама заливаясь слезами. – Не надо его обижать, я не могу видеть, как он измучился.

– Не буду, не буду, я тебе даю честное слово, – все повторяла она, крестясь, – его не буду мучить. Ты не поверишь, как я измучилась этой ночью, я ведь знаю, что он болен был от меня, и я никогда не простила бы себе, если бы он умер… Ты не поверишь, как я ревную, – говорила она, – я никогда в жизни, в молодости даже, не чувствовала такой сильной ревности, как теперь к Черткову.

Жалость к ней сжимала мое сердце…»[673]

Углубляющийся семейный раскол и обстановка обостряющейся борьбы постепенно затягивали в свою орбиту многих людей – и самых близких, и толстовских единомышленников, и яснополянских гостей. В ее центре, на перекрестке мнений, суждений и требований находился восьмидесятидвухлетний Лев Толстой. Старый человек стоически переживал происходящее, изредка позволяя сказать себе: «От Ч[ерткова] письма с упрека[ми] и обличениями. Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти ото всех»[674]. Уйти и спокойно умереть.

В то же время Льву Толстому были открыты иные горизонты. «Любовь, – говорил он, – соединение душ, разделенных телами друг от друга. Любовь – одно из проявлений Бога, как разумение – тоже одно из Его проявлений. Вероятно, есть и другие проявления Бога. Посредством любви и разумения мы познаем Бога, но во всей полноте существо Бога нам не открыто. Оно непостижимо, и, как у вас и выходит, в любви мы стремимся познать Божественную сущность»[675].

И Толстой находил в себе силы оставаться собой и продолжал жить по своему разумению, его видение бытия было несравненно шире и богаче. Старый Толстой, как и прежде, жил напряженной духовной жизнью, много размышлял, читал, перечитывал любимых философов и писателей, продолжал писать и заниматься составлением книги «Путь жизни», вел дневники, был полон новых художественных замыслов. Его чтение оставалось многоохватным: от работ по психиатрии, философии до новинок французской художественной литературы. Круг интересов был, как всегда, широк. Толстого занимал вопрос о составе книг в библиотеке для народа, и он занялся сортировкой книг издательства «Посредник» для народного чтения, отбирая самые необходимые. Он полемически откликался и на знаковые культурные события – в октябре, к примеру, осмысляя популярность Достоевского как особый, требующий внимания культурный феномен. До конца своих дней испытывая глубокий интерес к жизни, Толстой был привычно погружен в мир широких общений. Для него были дороги не только диалоги с единомышленниками и рассказы интересных гостей Ясной Поляны, но и разговоры со случайно встреченными людьми из народа. Он получал много писем, часто от незнакомых людей, и старался не оставить их без внимания, каждому ответить лично или через помощников. Как и прежде, любил длительные прогулки верхом по своим любимым местам, а вечерами сражаться с Гольденвейзером в шахматы и слушать музыку в его исполнении. Кипучую деятельность Толстого время от времени приостанавливало только физическое недомогание.

Идут на открытие Народной библиотеки в деревне Ясная Поляна: Л. Н. Толстой, А. Л. Толстая, П. Д. Долгоруков, Т. Л. Сухотина, В. М. Феокритова, П. И. Бирюков. 1910

Толстой шел по тернистому пути, решая материальные вопросы своей семьи. Сначала он словно повторил шекспировского короля Лира, раздавшего свою собственность, но окончательно порвавшего с ней все-таки не по своей воле. Затем возвысился до Франциска Ассизского, отказавшегося от нее в полной мере. Следуя по этому пути, Толстой стремился к радостному приятию мира. Современный исследователь справедливо пишет: «Надо думать, Франциск „передал“ Толстому опыт внутреннего преображения реальности в перспективах и проекциях подлинного узрения»[676]. Толстой как-то заметил В. Ф. Булгакову: «Когда живешь духовной жизнью, хоть мало-мальски, как это превращает все предметы! Когда испытываешь чье-нибудь недоброе отношение и отнесешься к этому так, как нужно, – знаете, как говорил Франциск? – то как это хорошо, какая радость!»[677]

Л. Н. Толстой на открытии Народной библиотеки Московского общества грамотности в деревне Ясная Поляна. 1910

У каждого из участников тех событий было свое понимание семейной трагедии Толстых. Иначе и быть не могло: масштаб яснополянской истории лета и осени 1910 года – масштаб трагедии, когда в неразрешимом противоречии сошлись земная правда и истина духовного идеала.

В необыкновенно сложной яснополянской ситуации, в центре которой – по существу – стоял спор между Толстым и женой о смысле жизни, особую важность обретала способность каждого из его многочисленных свидетелей к сердечному участию и милосердию, ибо сам Лев Толстой был уже стар, а С. А. Толстая, не выдерживающая напряжения борьбы с Чертковым, душевно не вполне здорова.

Сергей Львович Толстой сделал предположение относительно борьбы партий: «Не знаю, ушел ли бы отец из Ясной Поляны, если бы не было завещания. В своем дневнике он писал, что его роль – „юродство“; под этим словом он понимал осуждение людской молвой человека за видимое, но не действительное противоречие между верой и образом жизни; а перед своим уходом из Ясной Поляны он сознавался Марье Александровне Шмидт в своем желании уйти из дома как в слабости. И может быть, он бы не ушел, если бы не создалось в Ясной Поляне интриги вокруг завещания»[678].

Все предвещало катастрофу. «Странное создалось настроение в Ясной Поляне, – вспоминал Сергей Толстой. – До отъезда отца крупных событий или несчастий в яснополянском доме не произошло; в то же время все – не только моя мать и, главное, сам отец, но также и их дети, и Чертков – чувствовали себя глубоко несчастными. Когда я уезжал из яснополянского дома, я как будто выходил на воздух из душной комнаты»[679].

Татьяна Львовна пыталась поправить ситуацию, она писала матери 13 октября: «Милая маменька, по вашему письму вижу, что вы не спокойны, и поэтому ни вы, ни окружающие не могут быть счастливы. Когда немного отойдешь от вас, то со стороны кажутся особенно нелепыми ваши тревоги. Можно бы было только над ними смеяться, если бы не любить, поэтому и не жалеть вас. Папа любит Черткова? Так и на здоровье! Слава богу, что на старости лет у него есть друг-единомышленник, который кладет все свое сердце, все свои силы и деньги на распространение его мыслей, которые он считает важными и достойными распространения. Нам – семье – только надо быть ему за это благодарными, если в нас нет корыстного отношения к произведениям папá. В этом смысле, разумеется, то, что получает Чертков, есть ценность. Но ведь вы примирились с тем, что сочинения папá после 1882 года принадлежат всем. И Чертков – это только передаточная ступень от папá к публике. Не будь Черткова, был бы другой. А в смысле привязанности папá к нему, я не вижу, чтобы мы от этого теряли бы каплю любви папá к нам. Как я вам сто раз говорила, я думаю, что для папá теперь земные привязанности настолько второстепенны, что он ни к кому особенно исключительно относиться не может. И отношение его к вам и к семье совершенно иное, чем к Черткову. И эти отношения друг у друга ничего отнимать не могут. Бросьте вы это безумие: ничего, кроме плохого, из этого выйти не может»[680].

Но положение вещей только ухудшалось. Александра знала, что отец готов уйти из дома и хотел бы видеть ее рядом с собой. «…Мне самое естественное, самое приятное иметь тебя около себя как помощницу», – сказал он 25 октября.

В ночь с 27 на 28 октября Толстой увидел свою жену, которая что-то искала в его кабинете, и он решил покинуть Ясную Поляну. Толстой зашел к дочери Саше проститься, и это произвело на нее, несмотря на осведомленность в планах отца, «ошеломляющее впечатление». «Я никогда, – сразу записала она, – сколько бы мне ни пришлось жить, не забуду его фигуры в дверях, в блузе, со свечой в руках и светлым-светлым лицом, решительным и прекрасным»[681].

29 октября 1910 года навсегда оставивший Ясную Поляну Толстой писал из Оптиной пустыни младшей дочери:

«Сергеенко тебе все про меня расскажет, милый друг Саша. Трудно. Не могу не чувствовать большой тяжести. Главное, не согрешить, в этом и труд. Разумеется, согрешил и согрешу, но хоть бы поменьше.

Этого, главное, прежде всего желаю тебе, тем более что знаю, что тебе выпала страшная, не по силам по твоей молодости задача. Я ничего не решил и не хочу решать. Стараюсь делать только то, чего не могу не делать, и не делать того, чего мог бы не делать»[682].

Через несколько дней Татьяна Львовна второпях писала брату Льву, находившемуся в Париже:

«Милый Лева, страшно трудно описать тебе все, что произошло и происходит у нас.

Коротко опишу тебе факты: в начале октября Саша и Вар. Мих.[683] были выгнаны матерью из дома, поселились в Телятинках. На папá это так подействовало, что он впал в глубокий обморок с сильными судорогами и с трудом вернулся к жизни. Мама была очень испугана и огорчена, помирилась с Сашей и Варей, вернула их домой и несколько дней была тиха. Но это продолжалось недолго. Скоро опять пошла такая невыносимая жизнь с требованиями и убеганиями из дома, неослабным, неотступным надзором и днем и ночью, что папа не выдержал и рано утром 28-го с Душаном[684] уехал. Мы никто не знаем куда – но Саша получила сведения и уехала за ним с Варей на другой день. В тот день, как папа уехал, мама, узнавши об этом, в 11 ч. утра побежала в пруд и со стороны купальни в среднем пруду бросилась в воду. Саша за ней, а за ней Булгаков. Вытащили ее, привели домой. Саша вызвала всех нас, живущих близко. Андрей и Миша были в Крапивне[685]. Мы все собрались и мирно и согласно говорили. Начали с того, что вызвали доктора и фельдшерицу, которые во всяком случае две недели пробудут здесь. А там видно будет. Самое плохое то, что она отказывается от пищи и действительно слабеет со дня на день.

Милый Беркенгейм[686] здесь и неоцененная старушка Шмидт.

Мы еще не знаем, где папа, а она ждет известий от него – вернется ли он, и говорит, что, если узнает, что он не вернется, она покончит с собой.

Причина, почему мы его не ищем и не везем ее к нему, во-первых, ее физическая слабость, а во-вторых, потому что мы думаем, что если она приедет к нему в таком состоянии, в каком она теперь, то он уедет от нее дальше. Он это сказал[687].

И она не понимает, что тем осуждением, злобой и ненавистью и угрозами – она вернуть его не в состоянии.

Мы вдвоем с Андреем из детей в данную минуту в Ясной, и мы оба сходимся на том, что мы не только желаем, но и считаем, что следовало бы ему вернуться, – но она своим поведением этому препятствует. Относительно твоего приезда – решай сам, мы никакого хорошего выхода не предвидим из того созданного годами сложного положения, в котором находятся родители в настоящую минуту.

Целую тебя и твоих. Таня»[688].

После исчезновения Л. Н. Толстого вся его семья (только Лев был в Париже) собралась в Ясной Поляне. Таня была изумлена случившимся. Александра писала в дневнике, что все ее братья, кроме Сергея, считали необходимым возвращение отца. Все написали отцу письма. «Один Сергей написал краткое, но сочувствующее отцу письмо, в котором пишет, что отцу следовало бы уйти еще 26 лет тому назад», – отметила Александра. В словах Сергея было касающееся ее лично: неизвестно, как определилась бы ее жизнь, если бы отец покинул семью в день ее появления на свет. Но сложилось так, как сложилось, и сейчас с письмами матери, братьев и сестер именно Александра поехала к отцу, никому из них не сообщив, где он находится. Она хорошо знала, что нужна отцу. За несколько дней до смерти, уже в Астапове, Толстой сказал Саше: «Ты не унывай – чего же лучше, ведь мы вместе»[689].

Понятно, что толстовские единомышленники, включая Александру Львовну, не поспешили известить близких родственников о месте пребывания заболевшего Толстого[690]. Татьяна Львовна Сухотина вспоминала о тогдашних своих переживаниях: «Отец умирает где-то поблизости, а я не знаю, где он. И я не могу за ним ухаживать. Может быть, я его больше и не увижу. Позволят ли мне хотя бы взглянуть на него на его смертном одре? Бессонная ночь. Настоящая пытка. И всю ночь из соседней комнаты до меня доносились рыдания и стоны матери. Вставши утром, я еще не знала, что делать, на что решиться. Но нашелся неизвестный нам человек, который понял и сжалился над семьей Толстого. Он телеграфировал нам: „Лев Николаевич в Астапове у начальника станции. Температура 40^о“. До самой смерти буду я благодарна корреспонденту „Русского слова“ Орлову»[691].

При первой же встрече с дочерью Татьяной в Астапове Толстой спросил: «Кто остался с мамá?» На вопрос: «Может быть, разговор на эту тему тебя волнует?» – он решительно сказал: «Говори, говори, что может быть для меня важнее?»[692]

Т. Л. Сухотина вспоминала о последних днях Толстого: «Как-то раз, когда я около него дежурила, он позвал меня и сказал: „Многое падает на Соню. Мы плохо распорядились“». Татьяна Львовна переспросила, и «он повторил: „На Соню, на Соню многое падает“»[693]. Однако вызвать ее не захотел. По решению всех детей Софья Андреевна не была допущена к умирающему мужу.

5 ноября, временами погружаясь в состояние бреда, Толстой вдруг «приподнялся на подушке, протянул руки и громким, радостным голосом крикнул: Маша! Маша!»[694] Может быть, ему привиделась средняя дочь, новая встреча с которой – уже за пределами земного – была так ожидаема и радостна.

Толстому была очень важна поддержка со стороны дочерей, они действительно играли значительную роль два последних десятилетия его жизни. Но именно он хорошо понимал, что в их – вариантном, различном – духовном следовании за ним таится опасность: принять его слово за последнюю истину. И тогда вера в сам нравственный идеал, к которому был обращен Толстой, для них ослабевала бы, уходила на второй план. Надо вспомнить предсмертное толстовское напутствие дочерям Татьяне и Александре: «…только одно советую вам помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите только на одного Льва».

Символично звучали последние слова Толстого-странника, умирающего в пути, почти на большой дороге: «Искать, все время искать», «Истина… Я люблю много…»[695], «Я люблю истину… Очень люблю истину»[696]. Эти слова были записаны Александрой и Татьяной, его дочерьми.

Последняя дневниковая запись С. А. Толстой за 1910 год: «7 ноября в 6 часов утра Лев Никол. скончался. 9 ноября его хоронили в Ясной Поляне»[697].

Затем наступил новый этап борьбы «телятинской партии» за Л. Н. Толстого – пришло время для создания мифа про яснополянские события 1910 года. Владимир Чертков, писавший в 1922 году об уходе Толстого, отстаивал важнейшую, с его точки зрения, мысль: при осмыслении отношения Толстого к жене нужно исходить из идеи непротивления злу насилием. Чертков, обратившийся к яснополянской трагедии, твердо настаивал на самоотверженности и жертвенности Льва Толстого.

Для единомышленников – супругов Чертковых, А. Сергеенко, А. Л. Толстой – с уходом Толстого из Ясной Поляны начался новый и чуть ли не решающий виток борьбы за его учение, за непогрешимость Учителя. По мысли Черткова, высказанной в 1922 году, если бы Толстой и оказался в своей личной жизни «непоследователен и далек от осуществления своих собственных верований, то и в таком случае он все же заслужил бы великую благодарность за тот громадный, не поддающийся никакому измерению толчок, который он дал развитию человеческого сознания своей умственной работой». Судьбе же, продолжает Чертков, имея в виду, прежде всего, уход Толстого из семьи, «угодно было в лице Толстого создать не только гениального мыслителя, но и великого подвижника»[698]. Уход был осмыслен как чаемый учеником и единомышленником подвиг.

Члены семьи не были склонны к мифологизации образа отца. Старшая дочь Толстых писала, что вряд ли возможно назвать какую-либо одну, преобладающую над другими причину ухода Льва Толстого из Ясной Поляны: натура ее отца была «богатой, страстной и сложной», «его поведение было результатом целого ряда причин, сочетавшихся, смешивавшихся, сталкивавшихся, противоречивших друг другу»[699]. Вдохновенные слова о значении жизни и смерти Толстого принадлежат и сыну Льву, так напряженно спорившему с отцом: «Только после смерти человека мы можем верно оценить его заслуги. Эта смерть показалась не мне одному, а миллионам громадной духовной потерей, потому что именно духовное горение отца в продолжение всей его жизни, его нежная и чуткая душа, искавшая общения с душой всего мира, несмотря на слабость и противоречие его мысли, покоряли людские сердца»[700].

Л. Н. Толстой на смертном одре в Астапове

Л. Н. Толстой и не нуждался в специальной – в духе Черткова – мифологизации. Если же его образ представал для многих русских людей как образ страдальца и подвижника, то как-то органично, естественно. Так, уже 4 декабря 1910 года Александра Толстая получила из Парижа письмо от неизвестных ей людей:

«Позвольте, уважаемая Александра Львовна, принести через Вас последнее прости дорогому учителю. Мы горько плачем на чужбине за осиротелую русскую землю. Мы любили дорогого Льва Николаевича, еще больше полюбили его в смерти. Мы скорбим, что не можем прийти поклониться праху этого человеколюбца и страдальца. 〈…〉

Могила Л. Н. Толстого. 1910

Бывшие солдаты 202-го Старобельского полка[701] (ныне эмигранты в Париже). Рядовой Тихон Сорокин. Ефрейтор Прокопий Осипов»[702].

Осмысление значения Толстого осуществлялось вне пределов развернувшейся около него борьбы развенчания и возвеличивания, в иных масштабах. 1 ноября 1910 года художник М. В. Нестеров писал философу В. В. Розанову об умирающем Толстом и России: «„Новая“ Русь в лице Толстого так полно, так просто, великолепно, так народно и по-русски соединилась с Русью дедов и прадедов, с Русью стародавней – и пошли, Господи, „Правительствующему сенату“ и „Святейшему синоду“, этим двум чадам Петровым, хоть долю той мудрости, которая посетила Толстого. Вразуми их, Господи, вовремя снять с великого старца ненужное теперь – больше, чем когда-либо, – „анафемствование“. Останется ли он в монастыре или уйдет к своим же „толстовцам“ (лишь бы не в Ясную Поляну и не к бесталанному тяжкодуму Черткову) – все равно, он теперь совершил нечто столь великое, полное, законченное, что не людям его судить. Он вплотную подошел к Престолу Божию, и от Него услышит свой последний суд, и едва ли – осуждение»[703].

Уход и смерть Л. Н. Толстого стали событием культуры, достоянием большой истории. 8 ноября 1910 года В. В. Розанов написал: «Умер он трагично и жестоко: но какая смерть не трагична и не жестока? Однако в этой смерти есть и нечто прекрасное, исключительное по благородству и оригинальности. Кто еще так странно, дико и великолепно умирал? Смерть его поразительна, как была и вся его жизнь. Так умереть, взволновав весь мир поступком изумительным, – этого никто не смог и этого ни с кем не случилось»[704]. В. Г. Короленко сказал, что смерть Толстого «говорит так внятно о вечной, неумирающей жизни»[705].

Острота ссор и драматизм столкновений самых близких ему людей составили историю, в которую величие Льва Толстого, особенно после его смерти, не умещалось. «И эта смерть в пути, – писал религиозный философ С. Н. Булгаков, – символически озарила сокровенную жизнь его духа с его неутоленным алканием»[706].

Любопытно, но события развернулись в пользу детей Толстого, лишенных наследства. 16 ноября 1910 года последнее завещание Л. Н. Толстого было утверждено Тульским окружным судом. Надо заметить, что граф не собирался оставить свою жену без средств к существованию. Еще в августе он говорил младшей дочери, чтобы вырученные деньги за издание его сочинений, подготовкой которого в последнее время занималась Софья Андреевна, ей же и достались. А Александру попросил подождать, пока это издание разойдется[707].

Раздумывая над последовавшими за смертью Л. Н. Толстого событиями, Сергей Львович отметил, что далеко не с худшей стороны в них предстали братья Илья и Михаил, что достойно держались Андрей и Лев[708]: «Я отношусь отрицательно к завещанию отца, потому что, возбудив враждебные отношения между близкими ему людьми, оно отравило последний год его жизни и потому что оно противоречило его убеждениям, как косвенное обращение к властям. В одном из писем к Черткову он писал: „Едва ли распространенность моих писаний окупит недоверие к ним, которое должна вызвать непоследовательность в моих поступках“. Но я думаю, что мне, моей матери и братьям завещание принесло большую пользу в нравственном отношении. Оно возложило ответственность за литературное наследие отца на Черткова и сестру Сашу и освободило от этой ответственности и от всяких нареканий почти всех членов нашей семьи. Если бы не было формального завещания, вероятно, некоторые из нас захотели бы извлечь из писания отца материальные выгоды, несмотря на его пожелания, выраженные в дневниках. Но тогда как совесть мучила бы тех из нас, которые пошли бы на это, и как шельмовало бы их общественное мнение! Газеты с восторгом обливали бы помоями семью Толстого. Теперь же никто не вправе сказать, что его воля не была исполнена: доверенность, данная присяжному поверенному Н. К. Муравьеву на утверждение завещания, была подписана мною и моими братьями Ильей и Михаилом, и завещание никто не оспаривал»[709].

Тяжесть ситуации после подписания завещания, а затем и после его официального утверждения в ноябре 1910 года легла на плечи двадцатишестилетней Александры Львовны Толстой: она должна была противостоять всей семье.

За два дня до утверждения завещания, 14 ноября, Татьяна Львовна писала сестре: «…Пожалуйста, Саша, будь на высоте той задачи, которую тебе дал отец. Будь добра и постарайся не дать понять мамá и братьям, что ты хозяйка положения. Не раз вспоминаю Машу и думаю, что на твоем месте была бы она, коли бы она была жива. И думаю, что ей легче было бы быть мягкой, чем тебе. Но тем более ты должна стараться этого достигнуть…»[710]

Только молодость, безграничная любовь к отцу и верность его заветам помогали Александре Львовне справляться с тем сложным положением, в котором она оказалась. Единственным другом и опорой теперь становился Чертков. В ноябре 1911 года она писала семье Чертковых: «Прошел целый год, а горе наше чувствуется так же живо и остро. Может б[ыть], мне еще тяжелее потому, что я далеко от вас и чувствую себя одинокой, одинокой»[711].

У каждого из участников самых драматических месяцев 1910 года было свое представление о тех, кто был виновен в ходе событий, закономерно оборвавшемся смертью Льва Толстого.

В российской прессе на жену Толстого одни обрушились с критикой, другие встали на ее защиту. Сама Софья Андреевна по-своему видела случившееся. В ноябре 1911 года она читала книгу «Дни нашей скорби», в которой были собраны статьи и известия о последних днях жизни Л. Н. Толстого. Между строк и на полях она оставила свои пометы, одна из них касалась вопроса о причине изменений планов покинувшего дом мужа: «Лев Николаевич намеревался пожить у сестры в монастыре неопределенное время. Приезд дочери Саши, пугавшей отца, что его ищут, испугал его, и он поднялся ночью и уехал. Если бы он пожил в монастыре с сестрой и побеседовал бы со старцами, быть может, он вернулся бы к церкви. Погубила его душу и тело его собственная дочь Александра и присланный Чертковым А. Сергиенко»[712].

Сочувственно, как всегда, относился к своей матери Лев Львович. Спустя годы он вспоминал:

«Странно, что сестра Саша была одной из главных, хотя и косвенных, причин трагического и преждевременного конца Льва Николаевича, его разрыва с матерью и его оставления дома. Она же написала о матери непристойнейшие воспоминания[713], о которых тяжело говорить. Для того чтобы быть в состоянии, не скрывая своей злобы к той, которая родила ее на свет, писать, как „нервно прыгал каблучок“ бедной нашей мученицы-матери, как она ела и тому подобные, якобы „художественные“, подробности, нужно поистине не обладать никаким душевным тактом. Не говорю уже о том, что все то, что она написала обо мне, настолько не похоже на меня, что возражать этому невозможно. Она, например, серьезно поверила, что я разделял мнение моего учителя скульптора Родена, когда он в шутку говорил мне: „Il nе fаut pas penser du tout parсе que сеlа usе lа сеrvellе“[714]. Она еще утверждает в своих воспоминаниях, что я стоял за смертную казнь, тогда как я никогда не выражал и не имел подобного мнения. Напротив, я думаю, и писал это, что она не нужна, и ставлю и ставил в пример Швецию, где ее не существует.

Когда я раз сделал замечание моему маленькому избалованному и невоспитанному племяннику Илюше[715] и сказал ему в шутку: „Тебя мало пороли“, Саша приняла это всерьез и сейчас же пошла жаловаться об этом отцу.

Когда я вижу здесь, во Флоренции, книгу сестры у уличных продавцов, мне делается стыдно и больно, что люди читают ее и составляют себе ложные представления о людях.

Я не хотел совсем касаться этого вопроса, но все же обязан сказать, что, если бы Саша была другой, она бы пожалела мать, она бы пожалела отца, вместо того чтобы раздувать огонь их разногласия и вместе с Чертковым и его друзьями наваливать всю моральную ответственность на несчастную мою мать, отдавшую семье всю свою жизнь»[716].

Мудрой и взвешенной была позиция старшей дочери Толстых в отношении драмы родителей. При этом, однако, и она считала, что Саша во многом виновата. В 1912 году Татьяна написала и собиралась опубликовать письмо, где, помимо прочего, поведала историю одной ложной, с ее точки зрения, телеграммы, отправленной со станции Ясенки Сергею Львовичу Толстому 2 ноября 1910 года. Дело в том, что в этот день ее старшему брату были адресованы две телеграммы: одна из Астапова, с сообщением об ухудшении состояния здоровья Л. Н. Толстого и просьбой приехать, а вторая, «ложная», с диаметрально противоположной просьбой – не приезжать. Однако, к счастью, вторую телеграмму старший сын Толстого не получил и прибыл на станцию Астапово, где находился умирающий отец. По существу, в письме Т. Л. Сухотиной в связи с этой историей прозвучало обвинение в адрес Черткова и отчасти – сестры Саши. Однако это письмо не было ею опубликовано.

Александра Толстая. 1913

С годами позиция Татьяны Львовны несколько скорректировалась. Любопытно ее письмо от 29 апреля 1941 года из Рима младшему брату Михаилу в Марокко: «Ты совершенно прав в том, что нет виноватых в этой драме. И оттого вся эта история так драматична. Так было бы легко судить, если бы на душе одного были все грехи, а другой был бы чист и свят. Но в этом случае оба виноваты и оба правы. Отец был виноват в начале их супружеской жизни: он требовал от нее слишком многого – свыше ее сил, – а ей не давал достаточно и не умел ее воспитать. Ведь она была почти девочкой и любила его, когда он на ней женился. Ну а в конце жизни она горько и жестоко ему отплатила, хотя, вероятно, и не думала о мщении. Но это была неизбежная Немезида[717] – неизбежное последствие той жизни, которую он заставил ее вести. Ох, Миша, все это страшно сложно и для нас, детей, очень печально. Ты не видал страданий отца. А они были бесконечно велики. Если бы они не любили друг друга – все это было бы очень просто: простились бы и расстались. Но дело в том, что каждый из них был привязан к другому всем сердцем, хотя и по-разному. Если бы только все их оставили в покое – нашли бы выход. Кто главным образом повредил в этом деле – это Саша. Больше, чем Чертков. Она была молода. 〈…〉 Она видела только страдания отца, и, любя его всем сердцем, она думала, что он может начать новую жизнь отдельно от своей старой подруги и быть счастливым. Ну довольно. Я никогда не могу говорить, или читать, или думать об этом без тяжелого волнения. И мы напрасно мало вмешивались в это. Я сейчас написала, что надо было оставить их в покое. Да, но надо было энергично отстранить всякое постороннее влияние». Потом она писала о своей семье, о Льве Львовиче и обмолвилась: «О Саше ничего не знаю, хотя писала ей с оказией. Ей на душе очень „чижало“, как писал Ваничка. Она отчасти сознает все то, что она дурно сделала»[718]. Вместе с тем и Татьяне Львовне было в чем обвинить и саму себя. Каждый из представителей толстовской семьи не мог не чувствовать долю своей вины в яснополянской трагедии 1910 года.

После смерти мужа Софья Андреевна осталась хозяйкой Ясной Поляны, но достаточных средств на содержание усадьбы и ее сохранение как культурно-исторического памятника не было. В 1912 году ей была пожалована пенсия. Все свои усилия вдова направила на увековечивание памяти Льва Толстого. Софья Андреевна сохранила значительную часть рукописей, писем и дневников Л. Н. Толстого (до 1881 года), занялась подготовкой к печати сборника писем мужа к ней. В 1912 году Валентин Булгаков по договору с ней занялся научным описанием библиотеки Толстого. Сама Софья Андреевна описывала от комнаты к комнате предметы и книги, сопровождая их объяснительными записками, с особенной заботливостью она отнеслась к кабинету и спальне Толстого. Летом 1913 года публично известила почитателей Л. Н. Толстого о возможности посещения Ясной Поляны и сама стала принимать многочисленных экскурсантов, желающих познакомиться с жизнью великого писателя.

В 1911 году Чертков написал и издал книгу «О последних днях Л. Н. Толстого на станции Астапово», а в 1922-м – «Уход Толстого». Он перевез в 1913 году из Англии собранный им толстовский архив и передал его на хранение в Российскую академию наук, а позднее, в 1926 году, в Государственный музей Л. Н. Толстого. В 1916 году под его редакцией в Москве вышел в свет первый том издания «Дневник Льва Николаевича Толстого (1895–1899)». В подготовке этой книги приняла участие Александра Толстая.

Основные действующие лица яснополянской трагедии 1910 года продолжали верно служить памяти умершего, при этом согласия между С. А. Толстой и ее оппонентами не было. Отношение Черткова к С. А. Толстой оставалось неизменным: оно, по словам С. Л. Толстого, «было далеко не добрым. Это выразилось в его письмах, поступках (особенно после смерти Льва Николаевича) и его статьях („Уход Толстого“, предисловие к посмертным сочинениям и др.)»[719]. В 1911 году между «яснополянской партией», которую в одиночестве представляла Софья Андреевна, и «телятинской» продолжалась война.

С. А. Толстая занималась новым изданием сочинений Толстого. Однако в январе 1911 года в адрес типографии Товарищества Кушнерева поступило составленное доверенным лицом А. Л. Толстой нотариальное заявление, в котором сообщалось, что «согласно завещанию печатание или издание кем-либо сочинений Л. Н. Толстого, помимо А. Л. Толстой, является нарушением ее интересов»[720]. Типография должна была остановить процесс печатания, а уже напечатанное графине С. А. Толстой не выдавать. Организация, правда, отказалась выполнить это распоряжение: собственницей заказа была Софья Андреевна.

Между матерью и младшей дочерью развернулся спор о рукописях. В хранилище Императорского Российского исторического музея имени Александра III находилась часть архива Софьи Андреевны и часть архива Л. Н. Толстого. В декабре 1910 года графиня дала согласие на передачу Александре материалов Толстого, однако в начале следующего года после консультаций с юристами передумала. Графиня говорила, что эти рукописи были подарены ей мужем, но она не возражала бы, чтобы младшая дочь, а также С. Л. Толстой и Т. Л. Сухотина сделали бы копии с рукописей всех неизданных сочинений Толстого, хранящихся в музее. Вдова склонялась к мысли оставить музею подлинники на вечное хранение. Однако начиная с конца 1910 года Александра Львовна решительно настаивала на передаче ей подлинников и хлопотала вместе с Чертковым, чтобы хранение рукописей было закреплено за ней. И хранилище опечатали.

Обложка книги В. Г. Черткова «Уход Толстого». 1922

Каждая из сторон придерживалась своего плана действий. С. А. Толстая сообщала старшей дочери: «…Саша уперлась, требует выдачи ей лично всех рукописей и потихоньку от меня и всех сыновей послала туда нотариальную бумагу, чтоб меня не допускали в музей в комнату, где рукописи. 〈…〉 Все юристы, без исключения, признали вещи и бумаги в музее принадлежащими мне, авторские права – Саше»[721]. Сложилась, таким образом, весьма неоднозначная ситуация. Татьяна Львовна уговаривала мать отступиться: «Я бы во имя любви и памяти мужа, не выносившего борьбы и ненависти, и для того, чтоб спасти и удержать дочь от недостойной и позорящей ее борьбы с родной матерью, я открыла бы ей двери музея и отдала бы на ответственность ее (и общества)[722] сохранность рукописей»[723]. Однако эти аргументы не убедили вдову, и прежде всего она беспокоилась за будущее сыновей (что-то еще можно было издать).

В феврале 1911 года Софья Андреевна обратилась с просьбой к председателю совета Исторического музея князю Н. С. Щербатову, а затем к министру просвещения Л. А. Кассо, чтобы ее допустили к рукописям мужа, в чем ей было отказано. В мае писала к министру юстиции И. Г. Щегловитову, сохранился черновик послания к нему: «Умоляю, многоуважаемый Иван Григорьевич, ускорить решение томящего нас и все русское общество дела рукописей Толстого»[724]. Тогда же написала Николаю II, выразив свое желание, чтобы написанное ее мужем было передано «безвозмездно на вечное хранение в одно из русских государственных или научных хранилищ»[725].

В январе и феврале 1911 года спор дочери с матерью широко освещался в прессе: в газетах «Русское слово», «Голос Москвы», «Утро России», «Раннее утро», «Новое время», «Современное слово» и др.

Александра Львовна ориентировалась на позицию и поддержку Черткова, а также – с подачи последнего – надеялась на помощь А. Ф. Кони, авторитетного российского юриста[726]. 11 февраля 1911 года она написала ему в Петербург:

«Глубокоуважаемый Анатолий Федорович,

Владимир Григорьевич Чертков рассказал Вам о том трудном и тяжелом положении, в котором я нахожусь относительно писаний моего отца.

Жалею, что не могу быть в Петербурге, чтобы лично просить Вас помочь мне Вашими советами и содействием, насколько Вы найдете это для себя возможным.

Буду Вам глубоко благодарна, если Вы внимательно отнесетесь к тому, что передаст Вам Владимир Григорьевич.

Глубоко уважающая Вас

Александра Толстая»[727].

С. А. Толстая в письме к ней от 20 февраля 1911 года предлагала собрать третейский суд для решения вопроса о толстовских рукописях, лежащих на хранении в Историческом музее, но младшая дочь решительно отказалась поддержать это предложение, не желая идти на уступки. Александра Львовна твердо настаивала на получении рукописей. Она писала матери 24 февраля: «Нужно только последовать воле того, кто один имел право так, а не иначе распорядиться своими бумагами и передать их мне. А третейский суд между матерью и дочерью, когда дело так просто и неоспоримо, мне кажется совершенно неуместным, и нет оснований прибегать к нему»[728].

В марте того же года Александра Львовна пишет В. Ф. Булгакову: «Для моей цели очень важно собрать как можно больше подтверждений того, что отец мой никогда не дарил матери моей тех рукописей, которые она помещала в Московский исторический музей для хранения»[729]. В противном случае, полагала она, Софья Андреевна будет настаивать на том, что эти рукописи не подпадают под завещание мужа и являются ее личной собственностью. Задуманное Александрой и Чертковым не удавалось: в июле газетой «Русское слово» было опубликовано официальное письмо Г. П. Георгиевского от 24 апреля 1911 года, подтверждающего в качестве свидетеля права С. А. Толстой на рукописи, как подаренные ей. На следующий год в письме к графине то же самое засвидетельствовал и М. А. Стахович.

Положение старой графини было тяжелым. 22 августа, в свой первый день рождения, встреченный без мужа, Софья Андреевна записала: «Мое рожденье, мне 67 лет. Зачем я родилась? Кому это было нужно? И неужели я не скоро кончу свою скорбную жизнь?»[730]

25 августа С. А. Толстая отметила в дневнике: «Писала Саше, она тоже больна, кашель, плеврит, и за нее страшно. Прислала мне сливы. Я подарила ей часы с боем и барометр, и она рада»[731]. Одна жила в Ясной Поляне, другая – в Телятинках. Обе были одиноки. В памятный день смерти Л. Н. Толстого в Ясной Поляне собрались все сыновья, кроме Льва. Саша была в Крыму. К концу ноября вернулась. «Говорили, что Саша, – записала Софья Андреевна 28 ноября, – подходила к дому и не вошла! Странное она создание!»[732]

И одновременно продолжала разворачиваться история вопроса о решении судьбы рукописей. Осенью Александра резко изменила свою позицию в отношении третейского суда, утратив былую уверенность в получении рукописей, и теперь уже готова была обратиться за помощью к посторонним людям.

Дом В. Г. Черткова в Телятинках со стороны бокового фасада. 1911–1914

13 ноября Александра отправила письмо Черткову: «…Посылаю письмо А. Ф. Кони, но, боюсь, плохо написала. Меня смущало в письме вот что: мы просим у него мнения, но обещаемся не оглашать его. Тогда зачем оно нам? Если письмо не годится, я напишу еще»[733]. После согласований у нее получился следующий текст:

«Глубокоуважаемый Анатолий Федорович,

В. Г. Чертков сообщил мне о своих свиданиях с Вами и о выраженном Вами мнении по поводу находящихся в Московском историческом музее рукописей моего покойного отца, которые Вы любезно согласились письменно изложить в случае, если к Вам будет запрос от третейского суда. Очень благодарю Вас за Ваше доброе желание помочь мне в этом столь трудном и тяжелом для меня деле.

Два месяца тому назад я предложила моей матери третейский суд с тем, чтобы разрешить наконец то неестественное положение, которое создалось по отношению к рукописям моего отца. В ожидании от нее ответа Владимир Григорьевич и я заняты в настоящее время подготовкой материалов для третейского суда. Ввиду этого я решаюсь просить Вас, глубокоуважаемый Анатолий Федорович, изложить Ваше мнение по этому делу в частном письме ко мне. Иметь заблаговременно такое письмо от Вас было бы для меня в высшей степени важно и помогло бы нам в наших приготовлениях к третейскому суду.

Доверием Вашим мы, разумеется, не злоупотребили бы и не показывали бы Вашего письма никому, кому не подобает.

Еще раз, глубокоуважаемый Анатолий Федорович, от всей души благодарю Вас за Ваше доброе и отзывчивое отношение к этому делу и прошу простить меня, если просьба моя покажется Вам неуместной.

С глубоким уважением, искренне преданная Вам

Александра Толстая»[734].

Обширное обсуждение в прессе продолжалось. Старшая дочь Толстых Татьяна, находясь в 1912 году с мужем М. С. Сухотиным и дочерью Татьяной в Италии, прочла в февральском номере ежедневной газеты «Русское слово» направленное в редакцию и подписанное несколькими известными деятелями российской культуры[735] письмо «Наследство Л. Н. Толстого», с содержанием которого не согласилась: настоящее положение вещей в нем не было освещено, а суждения основывались на односторонних сведениях. В коллективном письме содержалось требование передать рукописи, находившиеся в Историческом музее, Александре Толстой для осуществления нового собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Татьяна Львовна решила ответить на эту публикацию и пролить некоторый свет на борьбу, которая после смерти ее отца развернулась вокруг прав на издание его рукописей между С. А. Толстой, с одной стороны, и А. Л. Толстой и В. Г. Чертковым – с другой. Она написала письмо, где отметила: в нынешней ситуации вынуждена признать, что утратила доверие к добросовестности Черткова и ее дружба с ним, длившаяся более двадцати лет, поколебалась. Т. Л. Сухотина привела примеры предвзятого отношения Черткова к С. А. Толстой, а также бесцеремонного вмешательства в тексты Толстого.

Текст этого письма был тщательно продуман, он неоднократно переписывался и переделывался Татьяной Львовной. Она отправила его матери, чтобы та сняла копию и распространила среди своих единомышленников. Вместе с тем у Т. Л. Сухотиной не было уверенности в своевременности опубликования этого текста, и она сообщила Софье Андреевне, 10 марта переписавшей письмо, о решении отказаться от своего первоначального намерения его обнародовать[736]. «Я теперь решила этого письма не печатать, – объясняла она матери. – Я держала себя чистой от всякой газетной полемики до сих пор и хочу продолжить так же поступать и впредь»[737]. Татьяна Львовна ограничилась просьбой передать через И. Гинцбурга свой текст для ознакомления всем подписавшимся. М. Стахович поступил решительнее, на следующий год опубликовав в журнале «The Russian Review» этот текст, включив его в свою статью.

Вопрос о рукописях оставался нерешенным. В апреле 1912 года Софья Андреевна поехала в Петербург и была у министра просвещения Л. А. Кассо, в дневнике она отметила его совет: «…отказал отдать рукописи и научил меня сам обжаловать в Сенате его отказ. Объяснил так, что он опасается взять на одного себя ответственность, а пусть Сенат, т. е. учреждение из многих судей, решает этот спор»[738]. 12 мая Софья Андреевна получила официальный ответ от министра просвещения.

Александра же Львовна, словно прячась за Черткова, продолжала писать А. Ф. Кони, вот ее письмо от 18 сентября 1912 года:

«Глубокоуважаемый Анатолий Федорович,

В. Г. Чертков в своем письме к Вам подробно излагает то положение, в котором находится в настоящее время вопрос о рукописях, хранящихся в Московском историческом музее.

С своей стороны присоединяюсь к его просьбе оказать нам Ваше любезное содействие в нашем трудном положении, за что была бы Вам чрезвычайно благодарна.

С глубоким к Вам уважением,

Александра Толстая»[739].

Через месяц Софья Андреевна вновь приехала в Петербург и была принята министром юстиции, она, как и в апреле, продолжала оспаривать запрет допустить ее к рукописям и доказывала свое право собственности на них. Чертков защищал другую позицию и, в свою очередь, собирал свидетельские показания против жены Толстого[740].

Однако важно, что семейная жизнь Толстых при этом текла своим чередом, 16 июня 1912 года в Ясную Поляну приехали Александра с Феокритовой, в связи с чем Софья Андреевна записала: «Дружелюбно все у нас. Слава Богу!»[741] 27 августа графиня внесла в свой дневник одну только фразу: «Саша просится жить во флигеле. Хочет избавиться от ненавистного Черткова»[742].

Но и тяжба между тем продолжалась. В начале февраля 1913 года Софье Андреевне стало понятно, что Сенат не возьмется за решение вопроса о том, кому принадлежит право собственности на рукописи, и ограничится только рассмотрением законности запрета доступа к ним. Графиня с раздражением записала: «Расстроилась газетным известием о Сенате по случаю рукописей, опять откажут, трусы!»[743]

В начале апреля молодая наследница в газете «Русское слово» заявила, что Сенат должен оставить жалобу С. А. Толстой без последствий[744].

В мае Софья Андреевна вновь отправилась в Петербург, где в неофициальной обстановке (принимали Кузминские) общалась с обер-прокурором Сената Н. А. Добровольским, который уверил ее в успешном решении ее вопроса.

Семейное же общение матери с дочерью не прервалось. 18 июня 1913 года она поздравила свою дочь, написав пронзительные строки: «Милая Саша 〈…〉 Поздравляю тебя с днем твоего рождения и желаю тебе всего лучшего в жизни твоей, одинокой и сложившейся как-то особенно. Ну да на все воля Божья 〈…〉 Целую тебя. Мать С. Толстая»[745].

Летом Александра продала Телятинки и купила небольшой хутор неподалеку от Ясной Поляны. Графиня, побывавшая у нее в гостях, с удовольствием отметила: «У нее красивое местечко. Хорошо, что с ней дружно»[746].

Парадоксально, но дело о наследстве и личные отношения матери и дочери развивались как-то параллельно. 12 января 1914 года Александра Львовна приехала в Санкт-Петербург и известила об этом на следующий же день А. Ф. Кони:

«Глубокоуважаемый Анатолий Федорович,

я вчера приехала в Петербург на несколько дней и вчера же виделась с министром юстиции.

Я была бы Вам чрезвычайно признательна, если бы Вы разрешили мне повидаться с Вами и изложить Вам результат нашей беседы с министром.

С глубоким уважением к Вам,

Александра Толстая»[747].

Она впервые остановилась не в доме брата Льва и не у своей тети Татьяны Андреевны Кузминской, а в гостинице. Иначе в той ситуации и быть не могло.

Осенью того же года спор о рукописях наконец завершился. В газете «Утро России» от 13 ноября 1914 года было напечатано: «Сенат определил предложить министру народного просвещения незамедлительно снять арест с рукописей и выдать их в распоряжение гр. С. А. Толстой»[748]. Саша узнала об этом, будучи участницей Первой мировой войны, у нее уже были другие заботы. И все же в отношениях Софьи Андреевны к Александре Львовне произошли важные перемены. В феврале 1918 года С. А. Толстая передала ей и старшему сыну Сергею свои права на толстовские рукописи, а осенью того же года составила новое завещание и ввела младшую дочь в число наследников.

Исторический парадокс тем не менее состоял в том, что вскоре – после большевистской революции, в новой советской стране – все эти документы не будут иметь значения. Именно к этому парадоксу позднее привлек внимание поэт А. С. Кушнер:

Десятый круглый год. Широколистный, ржавыйЯснополянский парк. Выводят лошадей.Неравная борьба с детьми, женой и славой.И некуда бежать от собственности всей.На станцию! Томясь враждой к родному крову.В прокуренный вагон! С домашними порвав.Когда бы ведал он, в какую катастрофуВсего, что он отверг, торопится состав.Семь лет еще прожить – и не было б мороки.Он шапку потерял, ему возврата нет.А собственность и ей присущие порокиОктябрьский так легко перечеркнет декрет 〈…〉[749]

Все годы, с 1911-го по 1915-й, С. А. Толстая, А. Л. Толстая и В. Г. Черков публиковали произведения Толстого. В 1911 году Александра Львовна объявила о подписке на «Посмертные художественные произведения Толстого». Но Александра Толстая сдержала обещание, данное отцу: предоставить Софье Андреевне возможность завершить издание его произведений. Успешно прошли переговоры А. Л. Толстой с Товариществом И. Д. Сытина об ускоренном решении вопроса его распродажи, и в апреле 1912 года Софья Андреевна получила причитающиеся ей 100 тысяч, которые распределила между сыновьями и Татьяной (дочь взяла банковский билет). Одновременно Александра Львовна за 300 тысяч уступила Товариществу Сытина с момента подписания договора по 1 января 1915 года «свое авторское право на все литературно-художественные сочинения графа Льва Николаевича Толстого, напечатанные до 1 января тысяча восемьсот восемьдесят первого года»[750].

На средства, вырученные от подготовленного и опубликованного совместно с Чертковым трехтомного издания посмертных сочинений отца, а также по договору с Товариществом Cытина, она выкупала у семьи земли Ясной Поляны. «26 марта 1913 года Александра Львовна Толстая передала крестьянам 700 тысяч земли. Бывшим дворовым были розданы деньги. Некоторым назначена пожизненная пенсия»[751].

Отношения между Александрой Толстой и Чертковым в 1912–1914 годах становятся напряженными: она перестает доверять своему прежнему другу. В канун памятного дня, в ноябре 1912 года Александра еще пишет Черткову: «Прошло два года со дня смерти отца, два года, что я во всех смыслах осиротела. И хотя бы и были между нами недоразумения, я знаю, что у меня нет более прочных друзей, как ты и Галя[752]. 〈…〉 Любящая тебя А. Т.»[753].

Но обозначившаяся трещинка углублялась. Чертков все чаще указывал Александре Толстой, что она всего лишь формальная наследница Л. Н. Толстого. В апреле 1913 года Чертков спешно начал публиковать дневники Толстого в газете «Русское слово». Вырученные деньги должны были пойти на помощь крестьянам. В конце декабря того же года Чертков прислал Александре «Записку об отчислении из фонда имени Толстого суммы на приобретение в его память земли для ближайших к Ясной Поляне сельских обществ». Александра Львовна деньги не выделила и запротестовала: нельзя во благо крестьян пускаться в сомнительные коммерческие проекты. Она писала Черткову: «…не следует думать о том, чтобы выколачивать из самых сокровенных мыслей Л. Н-ча, из его „святого святых“ побольше денег, помещая эти сокровенные святые мысли в сомнительных журналах и газетах, торгуясь с издателями их, кто даст больше. 〈…〉 Деньги – величайшее зло, и деньгами делать добро нельзя. Может быть, те деньги, которые были выручены от посмертных изданий, от продажи, особенно исключительного права Сытину и на которые была куплена земля яснополянским крестьянам, быливеличайшим злом и послужили не на пользу, а на вред крестьянам. Мне часто так кажется, но задумываться об этом нечего»[754]. Она писала, что раздачей земли одним невольно провоцирует ненависть к ним со стороны других, кто живет в полуверсте от яснополянцев.

Титульный лист издания «Посмертные художественные произведения Льва Николаевича Толстого». 1912

В конце 1913 года Александра Толстая пишет другу: «Да, ты прав, то отношение, которое было у меня после смерти отца, когда я в вагоне сказала тебе о том, что после отца я считаю тебя самым близким человеком, исчезло. Не знаю, почему и как это сделалось, это сделалось так постепенно, что я перехода этого не могла уловить. Скажу только, что отчасти причиною этому было то, что на меня тяжестью давила твоя настойчивость в делах, когда я только потому, что считала, что отец тебе поручил все, уступала в вещах, которые были против меня, а ты этого не замечал и делал по-своему. Может быть, я виновата в том, что я уступала, но, с одной стороны, убеждение в том, что ты главный распорядитель воли отца, а с другой, твой деспотичный характер побуждали меня к этому. И в душе каждый раз оставался осадок, что ты этого не чувствуешь и не понимаешь»[755]. В этом же письме Толстая указывает Черткову на расхождение его заявлений с реальными делами (поддержка им сына, проживавшего «многие и многие тысячи в год» и др.). Собственно, она повторила то, на что когда-то в связи с Чертковым указывала Софья Андреевна.

В начале 1914 года А. Л. Толстая твердо предложила Черткову в общении перейти с доверительного «ты» (так она обращалась к другу отца со времени Астапова) на несколько отчужденное «вы». «Я это сделаю, – поясняла она, – не из-за какого-либо недоброжелательства к Вам, а только потому, что мне кажется, что теперь мы не чувствуем друг к другу того доверия и уважения, какое было прежде»[756].

Вспоминая о событиях июля 1914 года, Александра писала в своей книге «Дочь»:

«В Черткове не было гибкости, он был тяжел своей прямолинейностью, полным неумением приспособиться к обстоятельствам. Его поступки, действия, его ум, устремленный в одном направлении, не допускали компромиссов… У Черткова не было чуткости, в нем не было тепла. Чертков подходил к людям, строго анализируя их: если человек ел мясо и был богат, для Черткова он уже не был интересен. Для Толстого каждый человек был интересен, он любил людей. Может быть, как раз в этом-то и было различие между ним и его верным последователем.

Толстой испытывал радость в общении с людьми, и они интересовали его. Кто бы ни приходил к нему, с кем бы он ни сносился – он всегда видел в человеке что-то особенное…»[757]

Время после смерти отца до отъезда на войну Александра определила в своих воспоминаниях как «трудный, безалаберный, нехороший период» своей жизни[758].

В такой оценке она была строга к себе: все распоряжения отца она исполнила. А. Л. Толстая 1 января 1915 года опубликовала письмо: «Сим довожу до всеобщего сведения, что начиная с 1 января 1915 года я, в силу права, данного мне моим отцом Львом Николаевичем Толстым, разрешаю всем желающим перепечатывать все без исключения его писания, уже появившиеся в печати. Относительно же всех не обнародованных еще его писаний сохраняется прежнее условие – получение на печатание моего предварительного согласия»[759].

История завещания Л. Н. Толстого завершилась.

Советская власть отменит все прежние законы о собственности. В 1920–1921 годах В. Г. Чертков официально заявит: «Согласно завещательным распоряжениям писателя редактирование, равно как и посмертное первое издание всех произведений Л. Н. Толстого, было им поручено исключительно В. Г. Черткову»[760]. Осенью 1922 года отношения между ним и А. Л. Толстой близки к разрыву. Надо заметить, что в то время Александра не была одинока в таком понимании Черткова: в 1927 году прозвучит и итоговое суждение Татьяны Львовны: «Я слышу, что с изданием трудности с Чертковым. Бедный старик. Много он сделал зла, думая, что делает добро»[761].

Вместе с тем об отношении Александры Толстой к Черткову нельзя судить однозначно: в 1931 году она написала ему из США: «Я ни на минуту никого не забываю, сердце мое, душа моя, мои мысли всегда с близкими мне. Любящая Вас А〈лександра〉. Очень беспокоюсь о здоровье Вашем»[762].

Возможно, только однажды Александра Львовна пожалела об отсутствии у детей Толстого юридических прав на его литературное наследие. В начале января 1939 года она написала Татьяне Львовне из Нью-Йорка: «Только что вышла 〈…〉 „Крейцерова соната“[763]. Очень мерзко. Мне представляется, что надо всем этим producers[764] показать зубы. Жутко, до какой степени они калечат произведения отца. Представляется мне две точки в этом деле или, вернее, две стороны вопроса. 1. Портят вещи отца, и это надо остановить. 2. Русские умирают с голода[765], а миллионеры-евреи наживаются с кинофильмы. И вот мне пришло в голову. Предъявить права – не для того, чтобы брать эти деньги себе, а чтобы: 1. Без семьи и советов по постановке людей, близких к отцу, в Европе и Америке не имели права ничего создать, ничего ставить. 2. Образовать особый комитет, кот[орому] шли бы „royalties“ [766]только с фильмовых картин для помощи русским беженцам, в том числе и тем из Толстых, которые нуждаются в помощи»[767].

Вскоре был организован Толстовский фонд, и в июле Александра Львовна, полная планов, написала сестре: «…Необходимо русских включить в National Drive, то есть наравне с еврейскими беженцами. Для этого я пытаюсь заинтересовать квакеров, американ[ский] Красный Крест и др. организации. 2. Заставить путем общественного мнения (прав юридических нет) издателей отцовский произведений и кинопродюсеров жертвовать. 〈…〉 Буду делать все, что могу, а там что Бог даст…»[768]

Может быть, Александра Львовна и пожалела об отсутствии юридических прав, но взволнована она была только тем, что остро ощутила некие ограничения в своих возможностях служить делу отца.

Спустя десятилетия стали налаживаться связи между Александрой и Львом-младшим. Он писал:

«Я рад случаю заявить, что сестра Саша, живущая сейчас в Америке, сознает свою вину и просила у семьи прощения за свои ошибки.

Я сам виноват в том, что, всецело встав на сторону матери, не был достаточно мягок со стариком-отцом, хотя старался всячески помочь и ему, и матери.

Мы на днях обменялись с Сашей письмами. Вот ее последнее письмо ко мне из Америки[769]:

„Спасибо, Лева.

С радостью узнала твой почерк, с радостью прочла то, что ты написал. И так хорошо стало на душе. Почувствовала себя такой богатой, точно сто тысяч, нет, гораздо больше выиграла, да и не сравнишь ни с чем.

Давно уже у меня к матери, к тебе, ко всем братьям осталась только любовь, нет ни тени какого-либо отчуждения. Должно быть, я, даже наверное, я во многом виновата перед вами, если виновата – простите, но не злоба, не недоброе руководило, может быть, в некотором отношении – ошибочное.

Странно, чем больше живешь, тем дальше отходит вся мелочная враждебность, споры. Должно быть, оттого, что близится смерть. Ушла мать, и только с великой нежностью, жалостью и страданием вспоминаю ее, и только, может быть, теперь по-настоящему люблю и понимаю ее. Ушел Чертков, и опять нет злобы, нет враждебности, а только недоумение некоторое, что ему суждено было быть носителем идей отца; уйдем и мы все, и скоро, и останется одно вечное, неизменное, прекрасное, которое портят люди, коверкают, стараются загрязнить грязными лапами, оно стоит незыблемое и ждет, когда мы опомнимся.

С некоторых пор как-то боюсь употреблять слово Бог. Очень уж Его много употребляют, слишком как-то легко, фамильярно относятся к Нему. Илья[770], умирая, боялся говорить «Бог», должно быть, то, что он переживал, было так чудесно, что он не мог найти этому слово.

«Бесконечность есть любовь», – сказал он как-то.

А еще чудесно сказал: «Знаешь, мне уже больше ничего нельзя желать для себя, и мне было тоскливо. Теперь я придумал, я лежу и думаю, что бы я хотел для всех близких. Это очень хорошо». Это, разумеется, была молитва, но он боялся сказать слово «молитва». Очень часто вспоминаю его и каждый раз плачу не от горя, а от радости. Многому он меня своей смертью научил. Все хочется это написать, но боюсь фальши, все ношу в себе, не знаю, смогу ли.

Я совсем одна. Сегодня серое, дождливое утро, сирень так сильно пахнет в окно, и канарейка на ней сидит. Огород мой весь зазеленел, и я на него радуюсь. Сейчас 6 час〈ов〉 утра, еще жизнь не началась кругом. Позднее будут проходить, проезжать люди по дороге. Моя фарма[771] окружена штатными лесами на большое пространство. Вот почему я пишу тебе, потому что так тихо, спокойно и хорошо на душе и мне хотелось по душе поговорить с тобой.

Яснополянский дом. Перед домом стоит Л. Н. Толстой с внуками. 1908

Знаешь ли ты, что шведка[772], которая приехала сюда к нам два года тому назад, знает всех твоих и много-много мне про них рассказывала? Очень всех хвалит. Какой ты счастливый, что у тебя столько близких.

Я очень бы хотела поехать в Европу, но не могу из-за материальных причин. Я едва-едва свожу концы с концами. Сейчас, например, у меня ничего, никакого заработка нет, кроме огорода, который дает очень мало. Все делаю сама, даже стираю. Вчера сделала очень трудную работу: выкопала яму для чуланчика. Только позвала мужика помочь мне поставить его. К работе я привыкла, и мускулы у меня как у мужика.

Для американцев я слишком прямолинейна в своих взглядах. Им не всегда нравится, что я громлю большевиков, нападаю на куренье, здесь всякая девчонка в 16 лет курит, не признаю их conventionalities[773] и не всегда могу на лице изобразить pleasant smile[774]. Целую тебя очень крепко, милый брат, и еще раз благодарю тебя за яркий блик, которым ты озарил мою жизнь.

Сестра Саша“»[775].

Процесс примирения внутри семьи после смерти Толстого, безусловно, возвысил участников борьбы, осложнившей последние годы его жизни. В разные годы и Софья Андреевна, и Лев Львович, и Александра обнаружили важное качество – способность понять другого, простить и примириться.

Замечательно сказал о Толстом философ С. Н. Булгаков: «Лев Толстой – сама наша первобытная стихия, с ее раскрытыми и нераскрытыми задатками, со всем ее хаосом и мощью… Толстой стоит пред миром как живой символ религиозных исканий, как свидетель религии в нашу эпоху небывалого торжества механического мировоззрения, апофеоза внешней культуры, поклонения вещам и идолам. В борьбе с этими враждебными силами он бросает на чашу весов всю колоссальную тяжесть своего гения…»[776] Ошибки, заблуждения, невероятная сложность и невыносимая напряженность в отношениях всех близких людей, окружавших Льва Толстого, в свете этой «первобытной стихии» предстает, помимо прочего, и как особая ценность.

Из Каракалисы согласно новому назначению Толстая должна была направиться в город Ван – туда, где только что завершилась жесточайшая армяно-турецкая резня. Весной 1915 года отряды Джевдет-бея, наместника Ванского вилайета[839] Османской империи, осадили крепость Ван[840], к ним присоединились аскеры[841] корпуса Халиля Сами-бея, отступавшего под натиском русских частей, и курды. Их объединила одна цель – взять и вырезать этот город. Турки и курды нещадно уничтожали мирное армянское население, проживающее в городе и вокруг него, они грабили и жгли армянские села. Осажденный город держался из последних сил и был практически уничтожен, однако при этом и положение турок ухудшалось. В мае 4-й Кавказский корпус и армянские добровольцы отбили у них город, турки оставили свои позиции, вместе с ними уходило и мусульманское население[842].

Александра Толстая прибыла в разрушенный город, где прошли «страшные бои между армянами и турками. Турки осаждали крепость Ван, расположенную на высокой горе, где засели армяне. Они боролись как звери, защищая крепость. День и ночь женщины[843] начиняли бомбы и бросали их в турок. Но выдержать осады они не смогли бы: иссякла пища, кончался запас пороха и снарядов, и армянам пришлось бы сдаться, если бы им на выручку не подоспели наши пластуны. Произошла кровавая битва с громадными жертвами с обеих сторон. Трупы убитых бросали в озеро, где они и разлагались, – озеро было отравлено, и нельзя было употреблять воду из него и есть рыбу».

Турки резали армян, армяне – турок. «Вражда между турками и армянами, – писала А. Л. Толстая, – длилась веками. Жестокости были с обеих сторон, но здесь, в Ване, нам пришлось наблюдать нечеловеческую жестокость армян. Говорили, что армяне отрезали груди женщинам, выворачивали, ломали им ноги, руки, и жертв этой бесчеловечной жестокости я видела лично»[844]. В июле в Ясной Поляне получили «раздирающее душу письмо Саши о турчанках-беженцах и их детях, умирающих и страждущих»[845].

В городе Ван свирепствовал тиф. Там было больше тысячи оставленных турками пленных. От тифа умирали и армяне, и турки, и курды. Спустя десятилетия Толстая вспоминала: «1500 курдов и турок умирали от всех видов тифа, дизентерии… Стоны, призывы о помощи, грязь, тут же на полу испражнялись, воды нет, ни холодной, ни горячей, умирающие женщины. Вши везде, даже у американцев»[846]. Заболели и представители американской миссии в Турецкой Армении: доктор Рассел, госпожа Ярроу и ее муж. Их лечили, и они выжили, но заболел племянник Александры Толстой Онисим Денисенко и его товарищ Коля Красовский.

Если за армянами, американцами и русскими был хоть какой-то уход, то курдские и турецкие женщины были лишены его. И последнее было очень опасно для всех: переполненные школы, в которых находились сыпнотифозные мусульманки, а также дети и старики, стояли на горе, оттуда к военным казармам тек ручей, распространяющий заразу. В той ситуации Александра Толстая самостоятельно приняла важное решение и добилась успеха. Она писала:

«Единственным медицинским персоналом, оставшимся в Ване, были военный врач и я. Об отдыхе нечего было и думать. Мы работали не покладая рук, без сна и почти без еды. 〈…〉 Каждый день умирало около 20 человек от трех видов тифа, главным образом сыпняка.

Александра Толстая и Николай Красовский около больного тифом Онисима Денисенко. 1915

Как известно, главные передатчики сыпного тифа – вши. Наши белье и платье, особенно в складках, были полны этими отвратительными сонными, вялыми белесыми насекомыми, и избавиться от них было невозможно. Шелковое белье было пропитано белым дегтем, стирали его ежедневно, но к вечеру все тело было искусано и бешено чесалось. Так не могло продолжаться»[847].

Она обратилась к командующему генералу[848] с просьбой выделить 30 повозок, запас кукурузы, муки, стадо баранов для отправки мусульманских женщин, детей и стариков в деревни, для спасения дивизии русских.

Генерал не мог не согласиться. В своих воспоминаниях Александра набросала несколько картин: «И дня через два появились подводы, стадо баранов и продовольствие. Надо было видеть радость женщин, когда они уезжали. Они что-то бормотали по-турецки, некоторые снимали с себя браслеты и ожерелье из каких-то камней, от которых я с трудом отказывалась. Им чем-то хотелось выразить свою благодарность и радость: „Ханум, ханум“[849]. Когда через несколько дней я уезжала из Вана, я по дороге встретила улыбающуюся во весь рот турчанку с глиняным кувшином на голове. „Ханум, ханум“, – говорила она и что-то добавляла по-турецки. Я только поняла по всему ее виду – она была счастлива»[850].

Кавказская кампания. Раненые беженцы-мусульмане. 1915

Как-то медицинская сестра А. Толстая обратила внимание на свой внешний вид, о чем и вспомнила позднее: «За последние месяцы я совсем отвыкла от цивилизации и не обращала никакого внимания на свою внешность. Да это было и невозможно во время походов. Вероятно, жуткий был у меня вид. Облупившееся от солнца и горного воздуха лицо, грубая, пропитанная лошадиным потом, засаленная серая поддевка из кавказского сукна, шаровары, сапоги, на голове черная барашковая папаха с белым верхом. Их носят здесь для предохранения от солнечного удара»[851]. Но для мужчин внешний вид медсестер уже не играл важной роли.

Еще из Каракалисы Толстая написала сестре Татьяне, что медсестры столкнулись с новой для них опасностью: офицеры, лишенные женского общества, обратили свое внимание и на них. В Александру Львовну влюбился бравый терский казак-сотник[852]. Один раз он прискакал в санитарный отряд на только что купленном красивом арабском караковом[853] жеребце. Александра похвалила жеребца, а через несколько дней вместо своего рыжего мерина обнаружила араба – подарок тотчас ускакавшего сотника. Его еле догнали тогда и с трудом уговорили вернуть мерина, а подарок забрать. Обиделся казак и запировал. «Далеко за полночь раздавалось пенье казаков. Разгулялась сотня вместе со своим начальником. Пели, плясали под самым окном генерала Абациева»[854]. Нарушители порядка были наказаны: казаки выговором, а сотник отправкой на фронт.

Через несколько дней он пришел к Александре попрощаться:

«– Я ухожу на фронт. Одно из двух: или выслужусь, или убьют. Обращаюсь к вам с последней просьбой: уделите мне один час времени.

Мы оседлали лошадей и поехали в горы. Что говорил он мне, не помню, но помню, что был он тихий, грустный и почему-то я чувствовала себя виноватой.

Александра Толстая. 1915

После этой прогулки я больше никогда его не видела, но 50 лет спустя, уже в эмиграции, я получила от него милое письмо из Франции. Он доживал свой век в доме для престарелых»[855].

Однажды, во время передвижения по дороге из Каракалисы в Игдырь (через него пролегал путь в город Ван), Александра Львовна была всерьез напугана:

«К вечеру мы[856] дошли до военного пункта. Ночевать негде, отвели одну комнату на двоих. Разделись, потушив свет, в темноте, чтобы не мешать друг другу. А рано утром – опять в путь. Шли целый день. А вечером, когда стемнело и мы спускались под крутую гору, мимо нас вдруг просвистела одна пуля, вторая… „Курды!“[857] – заорал во все горло ординарец-осетин. Мы, сестры, боялись курдов. Были случаи, когда курды насиловали и убивали женщин. И у всех нас, сестер, всегда был с собой цианистый калий…

Дали лошадям шенкеля и карьером понеслись под гору. А гора крутая, темно, ничего не видно, тропинка усеяна камнями, того и гляди лошадь спотыкнется, упадет. И тогда… пропали. Я откинулась назад, сколько могла, чтобы облегчить передние ноги Алагеза, а мысленно все твержу: „Выручай, милый, голубчик, только не спотыкнись“.

Александра Толстая среди служащих полевого госпиталя. 1915

Ускакали…»[858]

Удивительным образом этот военный эпизод 1915 года рифмуется со случаем из военной истории Л. Н. Толстого. Дело было на Кавказе 13 июня 1853 года. «Ехали в экипажах и верхами, а сопровождали солдаты. Желая погарцевать и похрабриться, трое отделились от „оказии“ и поскакали вперед, а именно: Лев Николаевич, его кунак (приятель) Садо[859] и Полторацкий. Под Львом Николаевичем была высокая серая лошадь, дорого заплаченная, красивая, но тяжелая, с прекрасным проездом, т. е. иноходец[860]. Дорóгой Садо предложил поменяться лошадьми, чтоб Лев Николаевич испробовал резвость ногайской породы[861] лошади Садо. Только что они поменялись, вдруг им навстречу из-под горы показались вооруженные чеченцы. Ни у Льва Николаевича, ни у Полторацкого не было оружия. Полторацкий был на плохой артиллерийской лошадке, он отстал, в него выстрелили, попали в лошадь, а его изрубили на месте шашками, но он остался жив. В то время как Садо, махая ружьем, что-то по-чеченски кричал своим землякам, Лев Николаевич успел ускакать на быстроногой маленькой ногайской лошадке своего кунака Садо». Софья Андреевна заключила, записав этот рассказ мужа: «И так опять-таки случай спас жизнь Толстого»[862].

Между эпизодами военной жизни отца и дочери есть не только сходство, но и отличие: для молодой женщины существует опасность насилия как врагами, так и своими. В следующий раз угроза нависла по возвращении Александры Толстой из города Ван в Игдырь. Ей был выделен автомобиль с шофером. Александра вспоминала: «Доехали до перевала, стали подниматься. Автомобиль застрял. Вместе с шофером мы столкнули его вниз, в лощину, чтобы не видно было с дороги. Боялись, что ночью нападут курды. Делать было нечего – надо было здесь переночевать». После трех недель без сна молодой женщине безумно хотелось спать, но мужчина потерял контроль над собой. О последовавшем ей и вспоминать-то было неприятно, она написала:

«Описывать, что было дальше, я не могу. Непристойные жесты, грязные слова…

Я вынула револьвер из кобуры, висевшей у меня на ременном поясе, и взвела курок.

„Двинется, буду стрелять“, – думала я.

И так просидела я до рассвета, следя за каждым движением ополоумевшего человека. Какая это была бесконечная, длинная ночь! Глаза слипались, мутилось в голове, все тело болело от напряжения. Спать, спать! Закрыть глаза на секунду и заснуть. Но я знала, что тогда пропаду. Отнимет револьвер, и я с ним не справлюсь. От ужаса сон улетучивался, но только на время. Я щипала себя, старалась волнующими мыслями отогнать сон. Ничего не помогало. Спать, спать! Но при малейшем движении шофера – палец был уже на курке. Я была готова его нажать.

„Куда стрелять? В руку, в ногу?“ – думала я. Убивать его я не хотела. Как ни противен и гадок был мне этот человек, я не хотела брать на свою душу убийство»[863].

На счастье Толстой, утром по дороге загромыхали повозки с солдатами, к ним она, выскочив из автомобиля, и кинулась, а они довезли ее до места. Александра не стала мстить.

«Вероятно, если бы я донесла на шофера, его бы предали военно-полевому суду, но я не хотела этого делать. Главное, что ничего плохого не случилось. Бог с ним!»[864]

В августе 1915 года Александра Львовна заболела тропической лихорадкой. Эта болезнь сказывалась и в последующие годы ее жизни. «Я долго не могла отделаться от тропической малярии, болела годами. Чувствуешь себя совсем здоровой и вдруг начинаешь дрожать. Пароксизм[865] длится около суток. Озноб подкидывает тебя на кровати, зубы стучат, покрываешься несколькими одеялами – ничего не помогает. Температура поднимается до 41^о, 42^о. Через несколько часов пот – температура падает. Человек здоров, только большая слабость»[866].

23 августа Софья Андреевна записала: «Вернулась дочь Саша, бодрая, полная впечатлений и рассказов, очень сильно похудевшая»[867]. Возможно, Александра не хотела огорчать свою мать и старалась держаться и выглядеть по-прежнему здоровой и энергичной. Вскоре А. Толстая продолжила свой военный путь. 21 ноября она была избрана уполномоченной Главного комитета Всероссийского земского союза. С середины ноября по февраль 1916 года занималась работой по организации школ-столовых Западного фронта, а затем сформировала 8-й санитарно-транспортный отряд из 100 человек и госпиталь на 400 коек. Она руководила этим отрядом и госпиталем.

Доверие подчиненных к женщине-начальнику сложилось благодаря нескольким факторам. На них указала сама Александра Львовна, анализируя опыт военных лет:

«Трудно мне было, особенно вначале, справляться с санитарами.

Мне помогли три обстоятельства. Мое знание и умение обращаться с людьми. Ничем, казалось бы, я не могла бы больше заслужить уважение команды, чем когда я, подняв ногу захромавшей лошади и зажав ее между колен, показывала кузнецу, как надо подковать лошадь на полоски, чтобы она не засекала задними ногами передних. Команде нравилось, что большей частью я не ела персональную пищу, а мне ежедневно приносил кашевар пробу из солдатского котла. Но я заслужила полное доверие команды после того, как откомандировала фельдфебеля[868], ударившего по щеке одного из солдат. Дисциплина была необходима. Чтобы ее поддержать, мне пришлось уволить одну из сестер, которая позволила себе с ухаживавшим за ней артиллерийским офицером стрелять из пушки по немцам. Не сестринское это дело – убивать людей, даже врагов»[869].

Иногда по ночам бомбили, и в отряде возникала паника. Особенно Александре Львовне запомнилась одна ночь:

«Где-то разорвалась одна бомба, другая. В одном белье, разутые, взлохмаченные санитары, побросав больных, бежали в блиндаж. 〈…〉

– Куда?! – заорала я не своим голосом. – Больных бросать? Обратно! Под ружье, мерзавцы!.. – Не помню, что я еще кричала.

Санитары послушались. Аэропланы – один, другой, третий – летели над отрядом. Все попрятались в блиндажи, в палатки. Светлая лунная ночь. Ни облачка. С высоких, стройных старых сосен ложатся тени на покрытую иглами землю. Я брожу одна между палатками. Мне так страшно, что я готова бежать сломя голову от этого звука аэропланного полета над самой головой, от разрывающихся где-то здесь, совсем рядом, бомб, от этих безмолвных равнодушных сосен. Я не могу победить этот животный дикий страх…»[870]

У Александры Толстой сложилась в отряде репутация храброго, бесстрашного человека. Она же считала, что не заслуживала такой высокой оценки. Размышляла над сложностью своих переживаний, возникавших во время вражеских обстрелов и бомбежек. Страх, по ее твердому убеждению, был всеобщим. Однако она должна была преодолевать его и достойно держаться. «Я никогда не поверю, – вспоминала она, – что люди не боятся обстрелов, бомб, ружейных атак. Все боятся. Весь вопрос в выдержке, в умении владеть собой и не показать свой страх»[871].

Однажды отряд стоял в прифронтовой полосе, на станции Залесье, в шести верстах от Сморгони. Ночью начался обстрел, разом проснувшаяся Александра «от страха свалилась с кровати». Спустя годы Александра Львовна воссоздала в психологических и фактических деталях последовавшее:

«Бах, бах! Я вскочила, оделась. Но при каждом взрыве снаряда голова уходила в плечи, склонялась вперед. Что делать? Не могу же я показать санитарам свою трусость. Выхожу. Вижу – санитары сломя голову бегут в блиндаж.

– Куда? Назад!

И когда, водворив санитаров по местам, я пошла по отряду, я заметила, что иду прямо, не кланяясь, не дергаю шею. Куда же девался страх?

– Где начальник транспорта? – спрашиваю.

– Уехал! – кричит мне доктор Никитин. – Орал во все горло санитарам: спасайтесь кто может! Сел верхом на свою лошадь и ускакал.

„Еще одного придется откомандировать“, – думаю.

Через час обстрел кончился. Станция Залесье разрушена. Стали привозить раненых»[872].

Летом 1916 года на русском театре частыми были газовые атаки[873] как со стороны германцев, так и русских. Отряд и госпиталь А. Л Толстой испытал на себе ужас газовой атаки на участке Сморгонь в ночь на 20 июня. Военный историк А. Н. де Лазари писал: «Местность в районе местечка Сморгонь, пологая в сторону русских окопов, ровная и открытая, благоприятствовала производству газовой атаки германцами, тем более что расстояние между германскими и русскими окопами не превышало 1000 м, а местами окопы сближались до 200 м»[874].

Александра Толстая оставила воспоминания о той атаке:

«В два часа утра мы заметили, что, разрываясь, немецкие снаряды выпускали желтый дымок. Он расстилался по лощине, и от него шел запах хлора[875].

– Маски![876] Маски надевайте!

Прошло с полчаса. Снаряды, начиненные газом, продолжали разрываться в лощине, которая постепенно покрылась густым желтоватым туманом.

– Чтой-то вишней запахло, братцы!

Цианистый калий![877] Опять этот ужасный, животный страх! Дрожали челюсти, стучали зубы. 〈…〉

„Наверное, так в аду“, – думала я.

Уже не слышно было раздельных разрывов снарядов, все смешалось в сплошной гул. Дрожала земля, дрожало все кругом.

Весь блиндаж заполнили ранеными. Стоны, крики! Врач и сестры лихорадочно работали, перевязывая раненых. 〈…〉

Бой длился несколько часов[878]. Санитары на носилках подносили раненых. Командир полка сорвал маску, чтобы отдавать приказания, и умер от отравления газами. Некоторые из нас тоже пострадали. 〈…〉

Забыть то, что я видела и испытала в эти жуткие дни, – невозможно.

Поля ржи. Смотришь, местами рожь примята. Подъезжаешь. Лежит человек. Лицо буро-красное, дышит тяжело. Поднимаем, кладем в повозку. Он еще разговаривает. Привезли в лагерь – мертвый. Привезли первую партию, едем снова… Отряд работает день и ночь. Госпиталь переполнен. Отравленные лежат на полу, на дворе…

Нижние чины химических команд в противогазах и респираторах. 1915–1916

– Сестра! Надевайте халат! – вдруг по-начальнически крикнул на меня доктор Никитин. – Нам нужна помощь!

И вот я по-старому в белом халате. Даю сердечные капли, кислород.

1200 человек похоронили в братской могиле. Многих эвакуировали[879].

На пятый день горячая работа затихла»[880].

Через несколько дней в отряд приехало высокое военное начальство и распорядилось, чтобы срочно явилась уполномоченная графиня А. Л. Толстая. И она незамедлительно исполнила приказ. В начале встречи Александру Львовну поразил контраст между только что пережитым ею и вполне обычным в военной обстановке ритуалом награждения отличившихся. Жизнь для нее словно распалась на две части: на войну как земной ад – и где-то очень далеко существующий мир. А связь между двумя этими частями представала как предельно ослабленная, почти эфемерная. Александре Толстой, неукоснительно исполнявшей в последние дни свои круглосуточные обязанности уполномоченной и медсестры, было крайне сложно включиться в ситуацию. Вот описание той встречи:

«Это был генерал-адъютант государя князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон[881]. Я остановилась перед этой важной группой в полном смущении. Зачем приехали эти люди? Что им нужно? И что мне делать? Если бы мы находились в тылу, в светской гостиной, я бы не растерялась, подошла бы к генералу и попросту поздоровалась бы с ним. А здесь, на фронте, все делалось по-военному. Но генерал вывел меня из трудного положения, сразу же похвалил наш отряд и его работу по спасению отравленных газом и спросил меня, кто отличился из отряда в этой страшной атаке. Он тут же наградил, „именем его величества государя императора“, Георгиевскими медалями разных степеней доктора, одну сестру, двух солдат и меня (медалью 2-й степени[882]) и сразу же после этого уехал»[883].

Это была вторая награда А. Л. Толстой[884].

В те дни Софья Андреевна не раз вспоминала о дочери:

«18 июня. Рожденье Саши. Где-то она теперь! 〈…〉

22 июня. Получила письмо от дочери Саши. Страшно за нее, так она близко от опасности подпасть под выстрелы немцев. 〈…〉

7 июля. Сегодня, 7 июля, важное событие – приезд с войны дочери Саши».

Александра Львовна показалась матери бодрой и здоровой. «Слава Богу!» – записала в своем ежедневнике обрадовавшаяся встрече Софья Андреевна. Но через несколько дней ее вновь охватила тревога:

«18 июля. Уехала дочь Саша опять на войну. Очень тяжело было ее провожать. Хуже, чем раньше»[885].

11 августа 1916 года А. Л. Толстой было выдано удостоверение, которое гласило: «Уполномоченная Главного комитета Всероссийского земского союза графиня Александра Львовна Толстая является заведующей 8-м санитарным транспортом Всероссийского земского союза и по делам службы должна совершать поездки в районе расположения армий Западного фронта».

Газовый ад продолжался, и во второй половине августа в госпиталь привезли около 200 газоотравленных своими газами[886]: после того как со стороны русских был выпущен газ, ветер переменился, и газы накрыли их же окопы.

Немецкая газовая атака на Западном фронте. 1915–1916

Спустя годы газовые атаки в одних и тех же деталях и с новыми подробностями вновь и вновь всплывали перед глазами Александры Львовны:

«Мы старались уберечь масками не только себя, но и лошадей.

Подруга нашего верного Рябчика[887], такая же большая и красивая, как он, только что ощенившаяся, во время газовой атаки спасла своих многочисленных щенят. Она, ухватив их зубами по одному за шиворот, всю свою семью перетаскала на один из маленьких островков, образовавшихся в болоте около реки Вилии. Там стояла постоянная влага от воды. Влага эта не пропускала газов. Поняв это каким-то инстинктом, собака-мать спасла всех своих щенят.

Я ничего не испытала более страшного, бесчеловечного в своей жизни, как отравление этим смертельным ядом сотен, тысяч людей. Бежать некуда. Он проникает всюду, убивает не только все живое, но и каждую травинку. Зачем?»[888] В душе Александры Львовны неуклонно нарастали антивоенные настроения.

В первые дни войны Татьяна Львовна Сухотина записала в дневнике о себе и дочери:

«23 июля 1914. 〈…〉 Мне немного неприятно видеть в Тане и чувствовать в себе патриотический подъем духа, который противоречит христианскому, но трудно в такие минуты, как теперь, чувствовать иначе. А кроме того, мы с ней жалеем и немцев.

24 июля 1914. 〈…〉 Сегодня у всех настроение подавленное, а мне так ясно представилось – какая фальшивая фикция – слава нации! Как мало о ней будет думать козловский мужик, умирающий где-нибудь в немецкой земле. Все это нужно обезумевшим Вильгельму[889] и К°. И они ради этой фикции гонят на бойню тысячи своих братьев! 〈…〉 Все это время по поводу войны думаю о том, что надо сдерживать свое дурное чувство к врагам, которое отовсюду внушается нам, особенно газетами.

Во мне всегда поднимается инстинктивное чувство протеста против всякой гипнотизации. А сейчас это чувство протеста вполне сознательное: если веришь, что Бог есть любовь, и живешь для распространения и воспитания этой любви, то нельзя позволять себе осуждения и ненависти к врагам. Сейчас это трудно. Немцы, по рассказам многих корреспондентов, ведут себя до того невообразимо грубо и непорядочно, что невольно желаешь им зла. И частные лица, и правительства все время нарушают: первые – правила порядочности, а вторые – международное право»[890].

Записи Сухотиной свидетельствуют о сложной для нее ситуации: с одной стороны, в ней отчетливее проявляется вера в то, «что Бог есть любовь», и сознательным становится духовное сопротивление государственной пропаганде, а с другой – в ней же неизбежно заявляет о себе и, более того, нарастает враждебное чувство к неприятелю.

В мирной повседневной жизни обычному человеку приходится, в большей или меньшей степени вдумываясь в это, балансировать между разными системами ценностей (есть жизнь общественная, есть личная; и т. д.), однако в военное время удержать душевное равновесие в пошатнувшемся мире становится сложнее.

Еще во время Русско-японской войны, в начале января 1904 года, девятнадцатилетняя Саша Толстая получила письмо от своего друга Сергея Сухотина[891], учившегося тогда в Морском кадетском корпусе. Он написал о постигшем его внутреннем разладе, сообщив, что «только головой рассуждает, что убийство плохо, а что его сердцем тянет на войну, что он все-таки русский». Прямолинейную Сашу Толстую это письмо неприятно поразило. В своем дневнике она записала: «Меня это огорчило и ясно показало, что из Сережи толка не будет. Как можно писать такие пошлости, вроде того, что „я все-таки русский“ или „я все-таки дворянин“. Прежде всего я человек. Напишу ему на это длинное письмо. Эх, огорчают меня мои друзья!»[892] Юная барышня была весьма далека от понимания всей сложности ситуации, национальные же и сословные чувства другого человека были однозначно отнесены ею к сфере пошлости.

Драматизм такой ситуации был внятен ее отцу. 18 сентября того же года Л. Н. Толстой писал сыну Андрею, участвовавшему в Русско-японской войне[893], ободряя его и делясь собственным опытом:

«Последние дни все думаю о тебе, милый Андрюша. Когда ты уезжал, мне как-то не верилось, что ты будешь на войне, а вот ты уже в самом пекле. Знаю опытом, как на войне все живут, бодрясь и стараясь забыться, – иначе нельзя делать страшное дело войны, но, прошу тебя, не забывай и на войне свою душу. И старайся быть добр со всеми. В этом всё. А тебе это легко, п[отому] ч[то] ты добр в душе.

Прощай пока, целую тебя и очень люблю»[894].

Логика военного времени и логика мирного в каждый конкретный исторический момент находятся в разных соотношениях: они могут быть противопоставлены, согласованны или соположены. И соотношения эти весьма подвижны: в какой-то ситуации ценности войны (необходимость защиты государственных и национальных интересов) становятся преобладающими, авторитетными и убедительными и на первый план выходят представления о высокой значимости патриотизма и героизма, а в какой-то момент ценности мира (прежде всего забота о другом человеке без учета различий в вероисповедании, национальной и государственной принадлежности) начинают более отчетливо проступать сквозь все доводы войны. И тогда авторитетное перестает быть убедительным.

В произведениях Л. Н. Толстого и в военных воспоминаниях его детей существуют любопытные совпадения. В книге «Война мир» есть, как помним, трогательный эпизод о взятом в плен юном французском барабанщике Vincent Bosse, о котором позаботились русские казаки, мужики и солдаты. Одни сразу переименовали фамилию мальчика в Весеннего, а другие – в Висеню: «В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике». На свой вопрос, где пленный, сердобольный Петя Ростов услышал:

Сергей Сухотин – кадет Морского кадетского корпуса. 1902

«– Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.

– А мальчонок шустрый, – сказал гусар, стоявший подле Пети. – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!»[895]

Таким же незлобивым было отношение к врагу и через столетие – в первые месяцы сражений. К примеру, Рождество 1914 года осталось в мировой истории таким: на Западном фронте были прекращены боевые действия, а английские и германские солдаты обменивались рождественскими поздравлениями. В начале Первой мировой войны и в ходе дальнейших боевых действий военные, относящиеся к враждующим сторонам, не переставали быть людьми единого христианского мира.

Александра Львовна вспоминала о времени своей службы в 187-м санитарном поезде:

«…На перевязочном пункте в Белостоке я перевязывала солдата, раненного в ногу. Веселый был парень, и, хотя нога у него сильно болела, он радовался, что его эвакуируют: „Домой поеду, к жене, ребятам. Они небось соскучились обо мне“. Напротив веселого солдата сидел на стуле немец. Рука перевязана кое-как, бурым потемневшим пятном через марлю просочилась кровь.

– Эй, немчура! – вдруг заорал во все горло веселый солдат. – Не гут, не гут, зачем ты мне, немецкая морда, ногу прострелил? А? – И показывает на рану.

– Jawohl! – соглашается немец, показывая руку. – Und Sie haben mir auch mein Hand durchgeschossen[896].

– Ну ладно, немчура, война, ничего не поделаешь… – точно извиняясь, сказал солдат.

Оба весело и ласково друг другу улыбнулись»[897].

Лев Львович Толстой написал о положении тяжелораненых немцев с глубокой горечью: «Ни одного доктора, один только фельдшер на несколько сот человек. В отдельной небольшой комнатке, человек на восемь безнадежных, несколько человек умирают без всякой помощи. У одного весь живот раскрыт, и никто еще не помог ему»[898].

Михаила Львовича Толстого в эмигрантские годы его жизни разыскал венгерский граф. При этой встрече русский и венгр бросились друг другу в объятия. «Они познакомились, – уточнил сын Михаила Львовича, – при курьезных обстоятельствах. Во время войны на Юго-Западном фронте этот венгерский граф попал в плен к русским. В полдень в палатке был накрыт стол; мой отец нашел вполне естественным пригласить пленного обедать вместе с другими офицерами. За столом они поговорили о военной утренней стычке, нашли много общих знакомых, после этого венгра отправили в плен. Венгерский дворянин никогда не забывал этот благородный поступок и поклялся отплатить долг, разыскал моего отца, которого в тот же вечер пригласил в цыганский ресторан»[899].

Исходная архетипическая оппозиция «свой – чужой» во всех этих историях присутствовала, ибо война есть война. Однако русские, французы, немцы, венгры – все искренне сопереживали друг другу.

И все же первоначальные представления людей, вовлеченных в водоворот военного времени, не могли не претерпевать изменений. В европейском и российском обществе шли разнообразные и сложные процессы. Патриотические настроения начала войны неуклонно угасали, и заметно активизировались антивоенные и антиправительственные, и не только они. В самом начале войны и сын Л. Н. Толстого Лев публично высказался в духе «русской идеи» Ф. М. Достоевского[900]:

«Встает, поднимается русский народ… Хочет стряхнуть с плеч вековое немецкое иго. Идет на смерть за свое великое.

Давно в истории русской не было такого взрыва воодушевления. Что-то надвигается такое, чего мы не ждали от нас самих, чего мы не ждали от Провидения. Каждый день, каждая секунда русской жизни теперь полны глубочайших душевных переживаний, глубочайшего смысла, серьезности и умиления. 〈…〉

Борьба началась за те великие начала, какие должны стать навеки в основу культуры человечества… Начала эти славянские. Эта борьба не оценивается обыкновенной меркой. Перед этой борьбой, за которой рвется на простор подавленный дух, нет ни страха смерти, ни страха перед страданиями, которые облегчат долг каждого из тех, кому не суждено быть в рядах борющихся…»[901]

Это было весьма громкое и знаменательное высказывание сына Льва Толстого, поднимавшее на щит коренной историософский вопрос послепетровского времени – о самоопределении России.

Однако позднее, в книге «Опыт моей жизни», в одном очень резком заявлении Льва Львовича в связи с военными неудачами России отчетливо и довольно неожиданно в контексте ранее им же сделанного публичного «продостоевского» высказывания прозвучали, помимо прочего, и резкие антирусские нотки: «… вина была в отсталости России, в ее гнилом обществе и диком народе, в ее допотопной религии, в ее допотопной мысли, в ее слабом царе, а главное, в ее политической незрелости и дурацком франко-русском союзе»[902]. Называя русский народ «диким», Лев Львович в очередной раз разошелся со своим отцом и, по существу, сделал резкий выпад против Достоевского.

С одной стороны, между воюющими в ходе масштабной и кровавой войны постепенно нарастала враждебность и озлобленность, а с другой стороны, люди, пусть и в разной степени и в разное время, так или иначе противостояли свершающемуся безумию, при этом наиболее активные из пацифистов подвергались травле со стороны общества и государства. Круг вражды и ненависти расширялся и замыкался.

18 января 1916 года Т. Л. Сухотина записала в дневнике:

«Война все продолжается. Тяжело от нее. Какое чудовищное состояние человеческого сознания. Любить не только нельзя – это стыдно, позорно, преступно. На днях Маргарита (падчерица эстонца-управляющего), немочка, плакала и кричала, что это „неправда, что я люблю немцев!“. Ромен Роллан[903] оплеван всей Францией за то, что смел сказать, что немцы такие же люди, как и мы.

Я не дошла до высоты Ромена Роллана и не опустилась до низости Маргариты. Я не могу чувствовать, что немцы такие же, как и другие народы: мне кажется, что в них есть черты тупой жестокости, не свойственной другим народам, но я не стараюсь их ненавидеть. Напротив. Очень хорошая была статья старика-художника Поленова[904] о германцах, объясняющая их жестокость слишком сильно развитой „государственностью“. Человек – уже не человек, а часть своего государства, для поддержания которого все допускается»[905].

Агрессивная воинственность немцев воспринималась пишущей как недопустимая и неприемлемая, и важно, что при этом ею же делалось усилие против собственного, активно заявлявшего себя чувства ненависти к ним. В рассуждении Татьяны Львовны, поддержавшей художника, встает все тот же проблемный вопрос: о соотношении человеческого и государственного. Для Сухотиной очевидно: человек не может быть полностью подчинен «государственности», безоглядно раствориться в ней, в противном случае будет оправдана любая его жестокость.

В мирное время государственные, экономические интересы и моральные ценности находятся, повторим, в некой сложной и относительно устойчивой согласованности. В военное же время эта устойчивость утрачивается, все интенции и ценности становятся в новые друг с другом, подвижные отношения. А в отдельных случаях между ними складываются глубокие и неразрешимые противоречия.

Еще в самом начале войны В. Ф. Булгаков работал над статьей «О войне»[906] с призывом к отказу от участия в военных действиях. Он же 28 сентября написал воззвание «Опомнитесь, люди-братья!», в котором призывал соотечественников «любить врагов». Под этим воззванием свои подписи поставили толстовцы-единомышленники, в том числе Д. П. Маковицкий.

Митрополит Питирим, в 1914–1915 годах экзарх Грузии, на Кавказском фронте (в сопровождении военных направляется на линию огня)

За «распространение преступных воззваний к населению не принимать участия в войне»[907], как это прозвучало в формулировке товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского, 28 октября 1914 года Булгакова арестовала полиция. Душана Маковицкого забрали в декабре. Само воззвание и рассказ об обстоятельствах ареста Булгакова были опубликованы в Москве через несколько лет, в 1922 году. В марте же 1916 года был назначен суд над Булгаковым, Маковицким и другими толстовцами. Всего перед судом предстали 27 человек. В. Г. Чертков отказался подписать это воззвание, на суде выступал в качестве свидетеля.

Готовясь к участию в этом процессе в качестве свидетельницы, Татьяна Львовна записала:

«А война все продолжается! У Вердена за 21 день убито 200 000 германцев. А сколько французов?![908] Чудовищно! А говорить, что это безумие, – считается преступлением.

Обложка книги В. Ф. Булгакова «Опомнитесь, люди-братья! История воззвания единомышленников Л. Н. Толстого против мировой войны 1914–1918 гг.»

Совсем испарилось то настроение, которое было при начале войны. Все, кто был обязан и кто не был обязан, бросились воевать, крича, что мы воюем за разоружение и вечный мир. Теперь никто уже этого не говорит. Все готовятся на то, чтобы после войны вооружиться так, как никогда до сих пор. В Туле вся Томилинская улица сносится, потому что на этом месте будет строиться грандиозный оружейный завод. На него ассигновано 43 миллиона народных денег.

В обществе чувствуется утомление от войны, и везде начинает закипать работа, независимая от войны: устраиваются сельскохозяйственные общества, кооперации, готовятся разные издания и т. п.»[909].

В начале войны Александра Львовна Толстая грезила о героических подвигах, и на Кавказе она с восхищением отнеслась к легендарному генералу Абациеву при встрече: «Он был одним из самых храбрых генералов, осетин, георгиевский кавалер со всеми Георгиевскими крестами и георгиевским оружием[910]. Про него рассказывали, что он никогда никого и ничего не боялся. Во время боя, стоя на горе во весь свой громадный рост, на виду у неприятеля, он командовал войсками»[911].

Однако разнообразные впечатления военных лет и участие в газовых атаках изменили ее отношение к происходящему. Находясь на Западном фронте и ежедневно проявляя стойкость и мужество, она уже не мечтала о каких-то особых героических поступках. Свой рассказ о газовой войне А. Толстая завершила обращением к опыту отца: «Как часто тогда и теперь я вспоминаю своего отца. В 1910 году отец собирался ехать на мирную конференцию в Стокгольм, но в последнюю минуту – раздумал и был рад, что не поехал»[912].

Отношение Л. Н. Толстого к войне было сложным. Он сам был участником военных сражений. С 30 мая 1851 года и до конца января 1854 года пробыл на Кавказе. Сначала принимал участие в военных действиях в качестве волонтера (то есть добровольца), затем – юнкера. Толстой в чине подпоручика защищал осажденный Севастополь (ноябрь 1854 года – ноябрь 1855 года). Вышел в отставку в 1856 году в чине поручика. Во время Русско-турецкой войны[913] Толстой был в тяжелом душевном состоянии: «Мрачный и озабоченный, – вспоминала Софья Андреевна, – он ничего не мог делать и говорил: „Не могу работать и писать, пока война. Так же как пока где-нибудь пожар, то ничего уже нельзя делать“. 〈…〉 Мысль идти на войну все больше и больше овладевала им и наконец приняла острый характер. Лев Ник. стал серьезно собираться на войну. Не могу я сидеть дома, – говорил он, – когда знаю, что там идут сражения»[914]. Софья Андреевна Толстая вспоминала, что в 1876 году она с трудом смогла удержать мужа от турецкой войны, когда он «хотел идти и говорил, что все порядочные люди пошли…»[915]

К войне как устойчивому факту человеческой истории, противоречащему христианской заповеди «Не убий», поздний Л. Н. Толстой относился резко отрицательно. В июле 1909 года он в качестве избранного почетного члена получил приглашение в Стокгольм на Конгресс мира, проведение которого планировалось в августе того же года. Муж и жена Толстые собирались поехать в Стокгольм, однако затем их поездка по ряду причин расстроилась.

Для этого конгресса Толстой готовил доклад. В одном из его вариантов он писал: «Мы хотим противодействовать величайшему злу, удручающему человечество, величайшему греху, войне, хотим противодействовать тому преступлению убийства человека человеком, которое с самой глубокой древности считалось необходимым условием жизни народов, участие в котором считалось 〈доблестью, добродетелью и〉 священной обязанностью, главные участники которого считались 〈и считаются〉 величайшими людьми, героями и которое до сих пор не только существует, но все больше и больше захватывает народы, разоряет их, губит их жизнь и самым действительным способом развращает их»[916]. Толстой предельно заострил вопрос: «Государство или христианство, убийство или любовь? Хотим мы или не хотим этого, дилемма эта, уже давно стоявшая перед христианским человечеством, теперь с особенной резкостью стоит перед нами и все настоятельнее и настоятельнее требует того или иного разрешения»[917].

В итоговом тексте доклада Лев Толстой призывает называть вещи своими именами: люди «знают, но только не решаются высказать, сказать, что, как бы ни называли люди убийство, убийство всегда есть убийство, преступное, позорное дело. И стоит ясно, определенно и громко, как мы можем сделать это здесь, сказать это, и люди перестанут видеть то, что им казалось, что они видели, и увидят то, что действительно видят. Перестанут видеть: служение отечеству, геройство войны, военную славу, патриотизм, и увидят то, что есть: голое, преступное дело убийства. А если люди увидят это, то и сделается то же, что сделалось в сказке: тем, кто делает преступное дело, станет стыдно, а те, кто уверял себя, что они не видят преступности убийства, увидят его и перестанут быть убийцами»[918].

В мае 1910 года Толстой вновь получил приглашение на конгресс в Стокгольм. В июле он написал, доработав текст доклада 1909 года, «Добавление к докладу на Конгрессе мира», в котором выразил «мысль о полной бесполезности выработки на конгрессах новых законов, обеспечивающих мир между ненавидящими друг друга и полагающими свое благо в наибольшем распространении своей власти народами. Считаю, – писал он, – выработку на конгрессах новых законов, обеспечивающих мир, бесполезным, главное, потому, что закон, несомненно обеспечивающий мир среди всего мира, закон, выраженный двумя словами „не убий“, известен всему миру и не может не быть известен и 〈всем высоко просвещенным〉 членам конгресса. 〈…〉 нужны нам 〈не союзы〉, не конгрессы, устраиваемые императорами и королями, главными начальниками войск, не рассуждения на этих конгрессах об устройстве жизни других людей, а только одно: исполнить в жизни тот известный нам и признаваемый нами закон любви к Богу и ближнему, который ни в каком случае не совместим с готовностью к убийству и самым убийством ближнего»[919].

Александра Львовна поддержала позицию отца: «Какой смысл во всех этих конференциях, бесконечных рассуждениях о мире, если не принять учения Христа и заповеди „не убий“ как основной закон. Или необходимо добиваться полного разоружения всех стран, или продолжать то, что сейчас происходит: допущение орудий разрушения для защиты. Но где граница? У одной страны 50 000 войска, другая мобилизует армию в 100 000 для защиты страны, и так до бесконечности. И пока люди не поймут греха убийства одним другого – войны будут продолжаться. А результаты войны? Падение нравов, революции»[920].

Запись Александры Львовны Толстой свидетельствует не только о неизменном следовании дочери заветам отца, но и об убеждении, сформировавшемся в обстановке апокалипсических событий Первой мировой войны.

Кавказский фронт. Перевозка раненых. 1916

31 мая 1917 года Александра писала сестре: «Ты за меня не бойся. Я знаю, что для тебя страшнее мои плохие поступки, чем снаряды и газы, но последнее время настроение очень серьезное и хорошее, хотя и усталое. Все больше и больше чувствую и знаю, что только во внутренней, духовной жизни надо искать спасения и для себя, и для других людей. Думаю, что после всех ужасов войны и революции люди будут искать спасения там, где нужно, т. е. в Боге»[921].

1914–1918 годы – время крупных перемен в семье Толстых.

В самом начале войны умер муж Татьяны Львовны – Михаил Сергеевич Сухотин. Сорокадевятилетняя Т. Л. Сухотина овдовела. Из Кочетов вместе с дочерью она переехала в Ясную Поляну. В феврале 1916 года в Петрограде случилось непредвиденное: от внезапной болезни скоропостижно скончался тридцативосьмилетний Андрей Львович Толстой. Последние годы были весьма удачными в его карьере: в столице он служил чиновником по особым поручениям в Министерстве земледелия. Надо заметить, что Андрей – единственный из сыновей Льва Толстого, ставший высокопоставленным чиновником. Он дружил с видным государственным деятелем А. В. Кривошеиным, который в 1914–1915 годах определял экономическую политику правительства Российской империи. Андрей Львович был знаком с великим князем Михаилом Александровичем. Среди многочисленных венков на похоронах Андрея Львовича были и венки от морганатической жены[922] великого князя Михаила Александровича, и от великой княжны Ольги Николаевны. Андрея Львовича «похоронили „по первому разряду“ в Александро-Невской лавре рядом с убитым премьером Петром Столыпиным»[923], – подчеркнул в своей книге «Опыт моей жизни» Лев Львович Толстой.

В этой записи есть нечто странное. Дело в том, что захоронение П. А. Столыпина, скончавшегося в 1911 году после киевского покушения на него, находится в Киево-Печерской лавре. Могила же А. Л. Толстого размещена на 5-й дорожке Никольского кладбища Александро-Невской лавры. Правда, недалеко, на 9-й дорожке, упокоился родной брат П. А. Столыпина – Михаил Аркадьевич, убитый еще в 1882 году на дуэли. Не ясно, с чем связана эта фактическая ошибка в книге Льва Львовича, но в любом случае очевидно, что ему захотелось подчеркнуть и даже отчасти повысить статус своего младшего брата. Возможно, исходными в этой поздней записи Льва Львовича были раздумья над причинами собственных неудач на ниве общественной деятельности тех лет.

Лев Львович плакал, прощаясь с братом, которого очень любил. Позднее написал несколько любопытных строчек о нем:

«Хотя между нами было восемь лет разницы, мы были очень близки с братом Андрюшей, понимая друг друга без слов и часто мысля одинаково.

Я очень любил его за его милый, добрый и прямой нрав, за его нежную любовь к нашей матери, за его страстность, музыкальность и безумную любовь к женщинам и жизни. 〈…〉 Он не любил русского народа и называл крестьян разбойниками и ворами.

По взглядам он был монархист и православный, но глубже этого он не шел, так как в бурной его жизни у него никогда не было времени подумать.

Он был женат два раза, но имел за свою короткую жизнь десятки, может быть, сотни женщин, познав их уже мальчиком двенадцати лет.

От первого брака у него было двое детей, и одна девочка от второго…[924]

Он был слишком храбр во всех смыслах. Он объезжал неукротимых лошадей, падал с ними и ломал себе зубы; переходил Волгу по льдинам во время ледохода; во время японской войны получил за храбрость солдатский Георгиевский крест.

Но в то же время он был необыкновенно мягок, нежен и ребячлив и, когда бывал у меня в Петербурге, весело играл с моими детьми, бегая с ними по комнатам и бросая их по очереди на кавказскую нашу тахту.

Он пил не много и не часто – это не было его главным пороком, он не играл в карты, ибо женщины заменяли ему всё.

Все любили Андрюшу, даже те, которых он осуждал; любили его и оба наши родителя»[925].

Очень тяжело переживала потерю сына Софья Андреевна. Татьяна Львовна записала о смерти брата несколько сдержанных слов: «Мама очень потрясена и убита. И всем нам жалко милого, веселого, ласкового Андрюшу. Болезнь была бурная и тяжелая. По рассказам близких, он не сознавал надвигающегося конца и не видно было, чтобы он его боялся или желал»[926].

Возникает вопрос, почему для Льва Львовича возникла необходимость окинуть взглядом всю жизнь любимого брата? По-видимому, размышляя о прожитом Андреем, он прежде всего хотел разобраться в себе, найти объяснение происходящему в собственной жизни и обрести важную для себя духовную опору. Написанное об Андрее предстает как опосредованная исповедь самого Льва Львовича, и, возможно, именно поэтому она заключает в себе и элемент некоторого преувеличения и даже эпатажа.

За строчками о смерти Андрея шли воспоминания Льва Львовича о времени, когда сам он отказался от участия в войне и безоглядно отдался, как когда-то родной брат, неудержимому желанию жить и любить женщин. Еще в 1909 году Лев-младший, в Париже занимавшийся скульптурой у Родена, страстно и на всю жизнь влюбился в Жизель Бюно-Варийа[927]. Однако Лев Львович был женат и остался в семье. Война изменила всё. «Я добровольно поехал на нее (на войну. – Н. М.), как и добровольно оставил, и вдруг странное, невероятно сильное желание жить, и жить совсем иначе, чем я жил раньше, овладело моим существом. Неудержимая жажда новой счастливой жизни 〈нахлынула на меня с такой силой〉, что как-то вечером, когда я был один в моей комнате, глубокая страсть к Жизель внезапно охватила мою душу. Тогда я сел к столу и написал ей горячее, страстное, короткое письмо, в котором еще раз повторил, что я любил и буду любить до конца жизни ее, ее одну. Дойдет или не дойдет до нее это письмо – все равно на душе у меня стало легче»[928].

Однако в этом воспоминании Лев-младший умолчал о своей общественной деятельности. А он не бездействовал: оставив Красный Крест, активно публиковал статьи, живо откликаясь на темы и проблемы военного времени, открыл на Лиговке в Петрограде столовую народной трезвости, что отвечало политике правительства. Весной 1916 года составил для Николая II докладную записку в связи с продовольственным вопросом. Деятельность Л. Л. Толстого была энергичной и разносторонней.

Вместе с тем Льва Львовича охватила какая-то безудержная страсть к карточной игре, в результате чего у него появились большие долги, с которыми ему невозможно было справиться самостоятельно. Расплачиваться по его долговым обязательствам пришлось матери – Софье Андреевне, и тестю – доктору Вестерлунду.

События личной жизни Льва Львовича развивались с головокружительной стремительностью. Весной 1915 года у Льва Львовича появилась мысль о самоубийстве. В декабре того же года, всего месяц спустя после рождения в Швеции дочери Дарьи, он принял решение оставить семью. В начале следующего года жена Дора, встретившись с ним в Петрограде в дни болезни и смерти Андрея Львовича, обрадовалась мужу, а своей свекрови призналась: «Я ни днем ни ночью ни одной минуты не забываю Левы». И, узнав об этом, Татьяна Сухотина с изумлением записала: «Молодая, красивая, 8 человек детей от него. А ему, как он говорит, каждый человек в клубе ближе, чем она. Какой трагизм! А какой она хороший честный человек!»[929]

Лев Львович и Дора Федоровна Толстые. 1896

Осенью 1916 года сорокасемилетний Лев Львович, находясь в Ясной Поляне, страстно и безоглядно влюбился в другую француженку – Madeleine[930]. В ноябре 1916 года он покинул Ясную Поляну, а в январе следующего года состоялся его совместный отъезд с новой возлюбленной в Японию, а потом и в Северную Америку.

Лев Львович отправился читать лекции об отце. И это еще одна страница его жизни, исполненная острого драматизма. Напомним: в молодости он безоглядно, со всей страстностью своей натуры принял учение Льва Толстого, затем претерпел глубокий духовный кризис и тяжело заболел, а выздоровев, стал выступать против отца, в том числе публично. Однако уже после смерти Льва Николаевича Толстого сын Лев намеревался нести его слово в мир. Перед отъездом из России Лев-младший собирал необходимый материал для лекций. Кажется, что в стремительно меняющейся жизни сын Толстого спасался – не только в материальном, но в духовном плане – его именем и его трудами. Хотя все было сложнее: напряженность диалога Льва Львовича с отцом не ослабевала.

Татьяна Львовна нашла свое объяснение происходящему:

«Лева меня часто глубоко возмущает, и все сердце переворачивается иногда от его слов. Но мне помогает то, что я его считаю совершенно невменяемым.

Очень любопытно его отношение к отцу: болезненная зависть, бесплодная, смешное тужение для того, чтобы если не превзойти, то сравняться с ним в слове, и как результат этого бесплодного усилия – ненависть к его памяти.

Это нелепо, но это так»[931].

Эти строки – плод многолетних размышлений Татьяны Львовны об одной из сторон многосложной семейной драмы Толстых.

2 ноября 1916 года, чуть раньше Льва Львовича, в США уехал Илья Львович, и в Сан-Франциско произошла встреча двух братьев. О том времени Лев Львович написал: «Брат Илья читал в Сан-Франциско лекции об отце, выступая как номер в театре-„водевиле“. Было странно видеть его на эстраде с картинками волшебного фонаря[932], изображавшими нашу семью и виды Ясной Поляны. Его выход был сейчас же после или до акробатов, шутников и шансонетных певцов и певиц. Но ему хорошо платили, а это было для него в то время главное. Ему во что бы то ни стало нужно было в те дни вернуться в Россию и вывезти оттуда свою будущую вторую жену Надежду Клементьевну[933]. Вся цель его жизни была в этом»[934].

В мае 1917 года Илья Толстой вернулся в Россию, но осенью уже покинул родину навсегда. Лев Львович в июне 1918 года, уже после разрыва с Madeleine, приехал, завершив кругосветное путешествие, в Петроград, а осенью тоже навсегда оставил Россию.

Из братьев продолжил участие в войне только Михаил, в 1916 году он стал ординарцем командующего Кавказской туземной конной дивизией князя Д. П. Багратиона[935] и принял участие в знаменитом Брусиловском прорыве[936].

17 декабря 1916 года в Петрограде произошло важное событие – убийство Григория Распутина. Татьяна Львовна Сухотина по этому поводу написала в дневнике:

«Вчера прочла в газетах поразительное известие: Распутина застрелили. Подробности не рассказываю, т. к. прилагаю вырезку из „Русского слова“.

Давно уже многие говорили о необходимости „устранить“ эту темную силу, и вот нашлись новые декабристы, которые пожертвовали собой для того, что они считают пользой для Родины.

Мне это грустно, и я думаю о том, что совершенное преступление никакой пользы не принесет нашему несчастному отечеству, а ляжет на совести свершивших это дело кровавым, несмываемым пятном.

„Застрелили собаку“. Но разве от этого наш правитель станет мудрее и выучится выбирать своих советчиков?

Разве истеричные, развратные женщины станут разумными и целомудренными?

Разве банкиры и министры с подмоченными репутациями станут честнее и разве они не найдут других лиц, которых можно будет подкупать для своей реабилитации?

Я думаю, что исчезновение Распутина ничего этого не изменит. А что этот случай может быть той искрой, от которой взорвется давно накипевшее народное недовольство, – не только возможно, но и вероятно.

Как бы Мишу[937] волновало это событие. Он особенно интересовался Распутиным, в его записках многое о нем рассказано со слов людей, хорошо знавших его, и о нем.

Начинают говорить о мире. Не верится в то, что эти бедствия кончатся. В тылу настроение отвратительное: грабеж, жажда наживы, раздражение»[938].

Писавшая эти строки Татьяна Львовна не знала, что убийство Григория Распутина имеет к ней самое непосредственное отношение: одним из «новых декабристов» был ее пасынок – Сергей Сухотин[939].

С. М. Сухотин находился в то время в Петрограде, где проходил лечение после тяжелого ранения. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года во дворце Юсуповых на Мойке[940] он – вместе с Ф. Ф. Юсуповым и В. М. Пуришкевичем – принял участие в убийстве известного всей России «старца».

Удивительно тесно были связаны события и люди того времени. В этом легко убедиться, сделав небольшой экскурс в историю начиная с 1900-х годов и заканчивая 1950-м. В начале 1900-х годов Сергей Сухотин бывал в гостях в Ясной Поляне и дружески относился к Саше Толстой, там же в 1909 году он повстречался со своей будущей женой – известной двенадцатилетней пианисткой Ириной Горяиновой (Энери)[941]. В конце 1908 года, еще до приезда в Ясную Поляну, она уже играла в Царском Селе императрице Александре Федоровне и великим княжнам.

Теперь пунктиром проведем периферийную в распутинской истории линию. Примерно в то же время, 6 февраля 1909 года, к Л. Н. Толстому в Ясную Поляну приехал сотрудник газеты «Русь» Ф. П. Купчинский: заговорили о войне, «про то, что знает и что думает народ о войне, и про то, что надо, чтобы знал и думал народ о войне»[942]. Бойкому Купчинскому удалось подвигнуть Льва Толстого к написанию небольшой заметки против смертной казни и даже тут же заполучить ее. Покинув Ясную Поляну, журналист спросил на станции у жандарма, арестует ли он Льва Толстого, если прикажут. Тот ответил утвердительно. Купчинский, задавая этот вопрос, хорошо понимал: планируемая им публикация по итогам встречи с Толстым далеко не безопасна для писателя. Среди многочисленных посетителей Ясной Поляны порой встречались люди, нацеленные на решение собственных сугубо прагматических задач.

Ирина Горяинова. 1900-е

И вернемся к основной линии истории. В мае 1916 года Сергей Сухотин и Ирина Горяинова поженились. В то время молодая пианистка была подругой княгини Ирины Александровны Юсуповой и часто посещала петербургский дворец Юсуповых на Мойке, куда и привела своего мужа[943]. На фронте летом того же года в разгар газовых атак, как помним, князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон вручил награду Александре Львовне Толстой. Через несколько месяцев его сын Феликс стал участником убийства Григория Распутина, и, возможно, именно он привлек Сергея Сухотина к выполнению задуманного плана.

После убийства прошло два с небольшим месяца, и в марте 1917 года Купчинский, став уполномоченным Временного комитета Государственной думы, руководил в Петрограде сожжением тела Григория Распутина. В ночь с 10 на 11 марта 1917 года он привез на автомобиле тело Распутина на северо-восточную окраину города, затем в Политехническом институте нашел помощников, потом выбрал место для сожжения тела старца около большой дороги из Лесного в деревню Пискаревку и успешно осуществил запланированное. Акт о сожжении тела был составлен и подписан им же[944]. Получается, что в 1909 году у Толстых в Ясной Поляне побывали будущие участники распутинской истории: и один из непосредственных свидетелей убийства Распутина (а возможно, его исполнитель), и его последний могильщик. Впрочем, эта любопытная деталь всего лишь вкрапление в богатую встречами яснополянскую жизнь.

В материалах следствия по делу об убийстве Григория Распутина фамилия Сухотина отсутствовала. История начала раскрываться позднее благодаря другим участникам события – В. М. Пуришкевичу и Ф. Ф. Юсупову.

Пуришкевич первым заговорил о еще одном участнике убийства Распутина, указав на некоего «поручика С.»: в 1918 году в Киеве были опубликованы выдержки из его дневника. Спустя несколько лет в Париже, в 1927 году, вышли в свет мемуары князя Ф. Ф. Юсупова. В них впервые прозвучала полная фамилия поручика и была указана его роль в убийстве. И Сергей Михайлович Сухотин вышел из тени одного из важнейших событий 1916 года, однако ни подтвердить, ни опровергнуть ничего из сказанного Феликсом Юсуповым уже не мог: за год до публикации он скончался после нескольких инсультов в лечебнице одного из парижских пригородов[945]. И до сих пор в истории убийства Распутина остаются спорные и не вполне проясненные моменты.

Линии Юсуповых, Сухотиных и Толстых не раз пересекались. В 1921 году Сергей Сухотин стал комендантом Ясной Поляны и женился на молоденькой Соне Толстой, дочери Андрея Львовича (после развода с Сухотиным она, выйдя замуж за поэта Сергея Есенина и став его последней женой, предпочла остаться в русской истории Софьей Андреевной Толстой-Есениной). О второй в семье Толстых Софье Андреевне речь еще пойдет в нашем рассказе. Другом эмигрантских лет графа Михаила Львовича Толстого станет князь Феликс Феликсович Юсупов. В 1950 году Татьяна Львовна Сухотина будет погребена на римском некатолическом кладбище Тестаччо, где к тому времени уже покоились тела не только ее младшего пасынка Федора Сухотина, но и князя Ф. Ф. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона (отца Феликса).

Феликс Феликсович Юсупов с супругой Ириной Александровной. 1913

Перед нами плотное кружевное полотно из судеб русской аристократии, чуть расцвеченное вкраплением историй людей других социальных слоев. Со временем все эти разнообразные события российской жизни постепенно уходили на второй план истории, с одной стороны подвергаясь забвению в СССР[946], с другой – вписываясь постепенно в контекст европейской жизни и растворяясь в нем. В своей книге «Дочь» Александра Львовна Толстая описала 1916 год в главе с говорящим названием: «Начало конца». Вскоре последовали события Февральской и Октябрьской революций 1917 года, падение Российской империи.

Александра Львовна продолжала свою нелегкую службу, 11 августа 1916 года ей было выдано удостоверение в том, что она состоит заведующей 8-м санитарным транспортом и должна совершать поездки в районе расположения армий Западного фронта.

За военные годы изменилось ее отношение к матери. Семейный круг стал ей дороже, и эпатаж в общении с близкими ушел. С другой стороны, и в толстовской семье отношение к Александре смягчилось. 18 января 1916 года Т. Л. Сухотина записала: «Приезжала вчера Саша из Минска на один день. Очень она мне дорога. И многим она мила, и это ее портит. Она очень набалованна. Самоуверенна, но с годами стала внимательнее к другим и себе. Понемногу воспитывает сама себя. Страшно за нее в смысле романов. Более чем когда-либо вижу, что она без любви не проживет, а она все „промахивается“, как она сама говорит»[947].

В конце декабря 1916 года Александра Львовна сообщала из Минска сестре, что ее отряд ощутимо разросся и теперь из него выросли два отряда и две летучки[948], а также база, которая не только снабжала эти отряды фуражом, провиантом, но и вела канцелярию. Александра Толстая самым подробным образом перечислила то, что включает в себя каждый отряд (лазарет, амбулаторию, перевязочную, зубоврачебный кабинет, прачечную и прочее), и при чтении этого текста становится понятно – вся эта структура отчеканилась в ее сознании.

Александра Толстая отмечала, что и больные, и все остальные живут в «землянках, халупах и шатрах», где сыро и тесно. Она старалась везде присутствовать, чтобы поддержать порядок и настроение у больных и подчиненных. В Александре Львовне произошло важное изменение, она перестала видеть себя исключительно дочерью Льва Толстого: «Здесь я не дочь своего отца, а уполномоченный Гл〈авного〉 ком〈итета〉»[949].

С декабря 1916 года по март 1917-го Александра Львовна находилась в госпитале. «Болела рана, – вспоминала она. – Я лежала в минском госпитале, мне только что делали операцию. К пиэмии[950] прибавилась тропическая лихорадка, которую я подхватила, работая на Турецком фронте»[951]. В марте Александра Толстая выписалась из госпиталя, хотя рана еще не вполне зажила, и доктор назвал свою пациентку «безумной, но отпустил». И она в самую распутицу отправилась в 3-й передовой врачебно-питательный отряд Всероссийского земского союза.

12 апреля Александра Толстая вместе с В. М. Феокритовой приехала в Ясную Поляну. Софья Андреевна записала:

«Саша, слава Богу, все такая же цветущая и полная и все так же весело и громко хохочет. Не хочется и очень радоваться посещению Саши, так как она пробудет еще только два дня, а мы так долго о ней тревожились и ждали ее.

Русские войска на Кавказе. 1916

15 апреля. Уехала Саша опять на фронт с Варварой Михайловной, бодрая и даже веселая, а я крепилась, чтобы не заплакать»[952].

После отречения царя Николая II от престола и прихода новой власти [953]многое коренным образом изменилось в настроениях солдат. В один из дней уполномоченная А. Л. Толстая согласно приказу начальника дивизии должна была заблаговременно переместить свою летучку в лощину. Однако вмешался отрядный комитет, пожелавший ознакомиться с местностью, затем обсудить вопрос о месте перемещения и выработать общее решение. Толстая писала: «Коллективное начало вступало в свои права, надо было с ним считаться. Осматривали местность пять человек. Обсуждали, спорили. Лучшего места не нашли и, потеряв три дня, остановились наконец на той же лощине, которую мы выбрали с начальником летучки. Не успели расположиться, как немцы нас обстреляли»[954].

Александра Львовна, работая над своими воспоминаниями, восстановила в памяти картину той бомбежки, которая настигла ее летучку, не подготовленную из-за проволочки коллективных согласований. И эта ночная бомбардировка лишь отдаленно напомнила ей о бомбежке 1916 года:

«Забухали тяжелые орудия, один за другим просвистели тяжелые снаряды.

Встрепенулись люди, заговорили, загремели цепями лошади на коновязи, как всегда, завыл отрядный большой пес Рябчик.

Несколько снарядов шлепнулось в противоположный берег, взрывая фонтаном землю.

Как безумные из палаток, где лежали больные и раненые, побежали санитары к блиндажу.

– Куда? Мерзавцы! Раненых бросать! – забыв о новой, принятой на себя роли вежливости, орал начальник летучки.

Но людей точно подменили, не помогали ни окрики, ни увещания. С горы, из соседних воинских частей, в одном белье бежали в нашу лощину солдаты.

– Братцы! – орал во все горло солдат. – Братцы! Спасайся кто может!

Рассветало. В желто-красном зареве над мутным туманом леса показалось темное пятно, окруженное мелкими точками. Постепенно увеличиваясь, оно плыло ближе и ближе. С шумом пролетел над нами „Илья Муромец“[955], окруженный свитой фарманов[956].

Разинув рты, солдаты медленно поворачивали головы, следя за уплывающими аэропланами. Орудия смолкли. Стали расходиться. Было что-то бесконечно слабое и жалкое в белых, в одном белье, босых, согнутых фигурах, ползущих в гору»[957].

Летом 1917 года Александра Львовна еще продолжала руководить отрядом[958], но осенью пришла к решению сложить с себя полномочия. В армии, писала она, «…положение делалось серьезнее с каждым днем. Дисциплина падала. Особенно плохо было во второй летучке. Начальник ничего не мог сделать с командой. Отказывались работать, грубили. Был даже случай отказа передвинуться на новое место по приказу начальника дивизии.

Разложение шло быстро. Когда при осмотре войск командир корпуса зашел в перевязочный отряд, старика никто не встретил. Он стал обходить землянки. Солдаты валялись на койках и на приветствие генерала „здорово, санитары“, не поднимаясь, лениво тянули – „здравствуйте“. А то и вовсе не отвечали. Большевистская пропаганда, как яд, разлагала вторую летучку, и она быстро приходила в упадок; солдаты перестали работать, не чистили лошадей, завели грязь, беспорядок. Пришлось в спешном порядке ликвидировать летучку. Да и вообще, чувствовалось, что делать на фронте больше нечего. Фактически война кончилась. По всему фронту шло братание, солдаты покидали позиции. 〈…〉

Экстренный выпуск газеты с известием об отречении Николая II от престола

Отрядный комитет устроил в мою честь прощальное заседание. Председатель комитета открыл собрание витиеватой речью.

– Товарищи! – начал он. – Сегодня мы провожаем нашего уважаемого уполномоченного, который, которая так жертвенно работал, то есть работала, для нашей родины, то есть для нашей революционной страны! Товарищи! Что я хочу сказать? Наш третий отряд Земского союза – самый отменнейший из всех отрядов! Почему же это так, товарищи? Я объясню вам почему, товарищи! В других отрядах нет уже ни продуктов для людей, ни фуража для лошадей! А у нас – всего достаточно. Сыты и люди, и животные. А почему же это так, товарищи? А потому, товарищи, что наш, то есть наша… уполномоченный…

Он говорил долго…

– Товарищи, – закончил он наконец свою длинную речь, – я желаю нашему уполномоченному, то есть нашей уполномоченной, счастья и благополучно доехать и прошу всех вас, товарищи, почтить ее память вставанием.

И все молча встали.

А позднее я узнала, что после моего отъезда тот же самый комитет постановил меня арестовать, как буржуйку и контрреволюционерку, но я уже была в Москве»[959].

И начался новый этап в жизни Александры Толстой, Татьяны Сухотиной и их братьев – Сергея, Льва, Ильи и Михаила.

В сентябре 1918 года монастырь был закрыт, а братии было предписано освободить помещения: новая власть решила преобразовать обитель в карательное учреждение. В Советской России старая пенитенциарная система была сломана, спешно создавалась новая: в мае 1918 года были организованы первые концентрационные лагеря – места массового принудительного заключения. Новоспасский концлагерь был открыт в апреле 1919 года для содержания «политического и долгосрочного элемента». При реорганизации монастыря в концлагерь в склепе первых Романовых, давших начало царскому роду, разместили карцер, куда представители новой власти отправляли провинившихся женщин.

В женском концлагере богослужения не были отменены, но совершались только в больничном храме Святителя Николая Чудотворца, монашеская же община в это время «продолжала существовать в виде приходской общины Во имя Всемилостивого Спаса»[991]. В Новоспасский монастырь были заключены крещеные и некрещеные, верующие и неверующие, канонически исповедовавшие православную веру и сектантки. Рушились вековые устои государства, и в хаосе послереволюционных лет совершенно особое значение обрело самостояние отдельного человека.

Начало истории самостояния Александры Львовны Толстой знаменательно. Главный вход в Новоспасский монастырь – святые врата, они «символически уподоблялись тесным вратам спасения, через которые „многие поищут войти, но не возмогут“» (Лк. 13: 24). Попав сюда, арестантка Александра Толстая испытала особые чувства, о чем записала в дневнике: «Не будучи православной, я все же никогда не могла отрешиться от какого-то чувства, привитого еще с детства, благоговения при виде кладбища, монастыря. Чувствуется какой-то покой душевный, равновесие…»[992] Спустя годы тот же врезавшийся в память эпизод был подан ею отчасти иначе: «Кладбище. Старые, облезлые памятники, белые уютные стены низких монастырских домов, тенистые деревья с обмытыми блестящими листьями, горьковато-сладкий запах тополя. Странно. Как будто я здесь была когда-то? Нет, место незнакомое, но ощущение торжественного покоя, уюта то же, как бывает только в монастырях. Вспомнилось, как в далеком детстве я ездила с матерью к Троице-Сергию»[993]. В последнем описании появились не только цветопись того лета и оставшийся в памяти запах, но и весьма важное припоминание о поездке с Софьей Андреевной в Троице-Сергиеву лавру.

Первые слова, что услышала Толстая, оказавшись в монастыре, были руганью: «Шкура подзаборная, мать твою…» В книге «Дочь» она, конечно же, не стала дословно воспроизводить услышанное. Ей врезалась в память сцена: «Из-за угла, растрепанные, потные, с перекошенными злобой лицами, выскочили две женщины. Более пожилая, вцепившись в волосы молодой, сзади старалась прижать ее руки. Молодая, не переставая изрыгать отвратительные ругательства, мотая головой, точно огрызаясь, изо всех сил и руками, и зубами старалась отбиться»[994].

Новоприбывшую поселили в келью братского корпуса. Александру Львовну определили в одну из трех комнат общей камеры. Здесь, как она позднее узнала от бывшего монастырского звонаря, еще недавно «жил праведный старец архимандрит Пантелеймон», а теперь он «ютился где-то за стенами монастыря»[995].

В дневнике 1920 года остались сдержанные заметки Толстой о сокамерницах, с которыми ее свела судьба. В книге «Дочь» о них сказано подробнее, и особым светом пронизано описание тети Лизы, которая произвела на Толстую «впечатление человека верующего, сильного духом». В восприятии Александры Толстой эта женщина была «одной из тех крестьян самородков-сектантов, которых так высоко ценил отец»[996].

Александра Львовна вспоминала:

«Я толкнула дверь и очутилась в низкой светлой квартирке. И опять пахнуло спокойствием монастыря от этих чистых крошечных комнат, печей из старинного, с синими ободками кафеля, белых стен, некрашеных, как у нас в деревне, полов. Высокая, со смуглым лицом старушка, в ситцевом, подвязанном под подбородком сереньком платочке и ситцевом же черном с белыми крапинками платье, встала с койки и поклонилась.

– Тетя Лиза! – сказала ей Александра Федоровна[997]. – Это дочь Толстого, вы про него слыхали?

– Слыхала, – ответила она просто, – наши единоверцы очень даже уважают его. Вот где с дочкой его привел Господь увидеться! – И она снова поклонилась и села.

Лицо спокойное, благородное, светлая и радостная улыбка, во всем облике что-то важное, значительное.

„Это лицо не преступницы, а святой, – подумала я, – за что она может сидеть?“»

Тетю Лизу обвинили незаконно, не разбираясь в ситуации (соседка-самогонщица перенесла аппарат в ее сарай, где его и нашла нагрянувшая милиция). Полгода без суда и следствия она отсидела в концлагере, ни на что не жалуясь: «Ну да везде Бог, Его святая воля». Тетя Лиза приняла скопчество[998] еще в юности и, несмотря на искушения, выдержала строгий обет. Вместе с сестрой воспитывала сирот. Они собирали их по деревням, одно время заботились о проживающих у них пятнадцати сиротах. И даже в голодные революционные годы сестры продолжали воспитывать сирот: «Вязальная машина у нас есть, трех коз держим, с десяток кур, – вот и живем». Спустя годы Александра Львовна в книге «Дочь» заострила внимание на своей реакции на рассказ этой женщины о прожитой жизни:

«Я смотрю на ее сухое скуластое лицо с повязанным на голове ситцевым, всегда чистым сереньким платочком, на ее черную с белыми крапинками ситцевую кофту навыпуск, такую же юбку в сборках, смотрю в ее умные черные глаза, такие спокойные и чистые, и мне делается неловко и стыдно за себя, за свою жизнь…

Да, ей немного надо, а если надо, то не для себя, для других»[999].

Помещали в концентрационные лагеря в чем-либо провинившихся перед властью и политических, а также потенциально опасных для нее людей из-за их родственных связей. Срок пребывания последних был определен окончанием Гражданской войны. В числе первых, с кем встретилась прибывшая в лагерь Александра Толстая, была баронесса, фрейлина[1000] Тамара Александровна Каульбарс, попавшая в заключение в качестве заложницы: ее отец, бывший генерал-губернатор Одессы (1916), видный военный деятель Российской империи, генерал от кавалерии А. В. Каульбарс, с октября 1918 года находился на Юге России в Добровольческой армии, а с февраля следующего года был утвержден в ее резерве. Осенью 1920 года внешний облик и одежда его дочери поразили Толстую: «Вид ужасный, желтая арестантская куртка, старая, позеленевшая от времени юбка, кое-где выдранная клочьями, стоптанные самодельные туфли, из-под которых выглядывают голые пятки»[1001].

Новоспасский монастырь. 1911–1912

Женщины, которых увидела Александра Львовна, были очень плохо одеты: «…у многих нет двух смен белья, но и этому помочь нельзя, так как одежды также не присылают со складов, а если и присылают, то, прежде чем она доходит до арестованных, ее сортирует администрация: комендант, кладовщик и прочие, отбирая себе хорошее, крепкое белье и заменяя присланное никуда не годным тряпьем»[1002].

Уже в первый лагерный вечер Толстая заметила, что «дочь губернатора налила кипятку в громадную эмалированную кружку и пила его без сахара, с корочкой отвратительного тюремного хлеба». Староста Александра Федоровна пояснила новенькой ситуацию: «Уж от голода распухать стала, а все другим раздает, – сказала она, и в глазах ее засветилась ласка, – и масло, и сахар – все»[1003]. Александра Толстая растерялась: «В душе росло недоумение. Где я? Что это? Скит, обитель? Кто эти удивительные, кроткие и ласковые женщины?»[1004]

В тот же день Толстая познакомилась с еще одной баронессой – Елизаветой Владимировной Корф[1005]. Осенью 1920 года в небольшом по своей территории Новоспасском лагере содержались, как отметила А. Л. Толстая, триста заключенных. Социальный мир предстал перед дочерью писателя необычайно пестрым. В первый для Александры Львовны лагерный вечер за столом сидели «семь женщин, женщин, не имеющих между собой ничего общего, – разных сословий, разных интересов, вкусов, развития»[1006].

Арестант, утративший свободу, оказывается перед неизбежностью коренной перемены своих привычек и образа жизни. Реакция Александры Толстой на быт была, конечно же, острее, чем у людей из народа: дворянам сложнее было приспосабливаться к новым условиям – будь то тюремная или лагерная камера. Александра Львовна, правда, прошла Первую мировую войну, однако с трудностями тюремно-лагерной жизни она столкнулась впервые.

В московском концлагере не всем хватало кроватей и матрацев. Александра Толстая отметила, что в архиерейском доме разместили сифилитичек и устроили карантин: «Здесь нет матрацев, спят прямо на полу. Тут помещаются новенькие и живут здесь несколько недель, пока не освободятся места в камерах». Это было «отвратительное грязное помещение»[1007].

В сохранившемся протоколе осмотра от 23 ноября 1920 года представителем Управления лагерями принудительных работ было среди прочего отмечено: «…3) Во всех камерах заключенных развешены иконы и разная церковная утварь. 4) Во всех без исключения камерах грязь. 5) В карцерах – грязь: несмотря на мое распоряжение поставить в карцер койку и печь, означенное не выполнено»[1008].

Узник всегда помнит о пище. Герой Достоевского, к примеру, вспоминает: «Щи же были очень неказисты. Они варились в общем котле, слегка заправлялись крупой и, особенно в будние дни, были жидкие, тощие. Меня ужаснуло в них огромное количество тараканов. Арестанты же не обращали на это никакого внимания»[1009]. Однако тем, у кого были деньги, было легче: они могли обходиться без казенной пищи и поддерживать себя купленной едой. В 1920 году, во время военного коммунизма и продолжающейся Гражданской войны, положение московских узниц было куда более тяжелым. «К обеду, – вспоминала Толстая, – давали суп, чаще всего из очистков мороженой картошки. И так как промыть мокрую, мягкую, иногда полугнилую картошку было трудно, суп был с землей, приходилось ждать, пока грязь осядет на дно чашки»[1010]. Заключенные женщины были официально переведены на голодный паек, их выручали передачи от родственников и друзей, а также от Красного Креста. Но в то время голодно было и в самой Москве.

В 1931 году, в самом начале своей эмигрантской жизни в США, Александра Львовна посетила старейшую в штате Калифорния тюрьму Сент-Квентин (San Quentin), в то время одну из самых больших тюрем страны. Заключенные в первую очередь спросили ее, как кормили в советской тюрьме и каким было ее спальное место. Александре Львовне пришлось «объяснить, что такое вобла и как надо было бить рыбу обо что-то твердое, прежде чем можно было ее укусить». Выслушав, чем кормили женщин в советской тюрьме и концлагере, переглянувшиеся между собой заключенные заметили: «А мы получаем даже мороженое по воскресеньям». В своем рассказе Александра Львовна не сгущала красок: она не сообщила, что в концлагере воблу приходилось бить о могильные плиты, что однажды в тюрьме испортился водопровод и арестанток с утра до вечера продержали без воды, накормив при этом в обед вместо супа селедкой.

Гостья из России поведала своим американским слушателям, что о кроватях и речи не было:

«– Не было кроватей. Нары. Три плохо сбитые доски. Тоненькие тюфяки, набитые стружками, которые проваливались в широкие щели, края больно резали тело. Я подкладывала под бок подушку, а то образовывались пролежни.

– А у нас удобные кровати, – сказали заключенные».

Затем А. Л. Толстую повели в женскую столовую[1011], поразившую ее:

«Чистота, светло, раздавали суп, на второе какое-то мясо с зеленью. „Как в ресторане“, – подумала я. И невольно воображение рисовало советские тюрьмы…

Нам позволили посетить и некоторые камеры пожизненно заключенных. Одна камера меня особенно поразила. Это была чистенькая, светлая комнатка. На окне с решетками распевала канарейка. Повсюду множество книг, чистая, удобная кровать»[1012].

Удивительно, что так было в самые тяжелые годы Великой депрессии[1013]. И Лубянка, и Новоспасский же монастырь начала 1920-х годов были для заключенных женщин адом.

Вождь пролетарской революции В. И. Ленин, высоко оценивший каторжную книгу Достоевского, был убежден в коренном изменении положения вещей в стране свершившейся революции: «„Записки из Мертвого дома“ 〈…〉 являются непревзойденным произведением русской и мировой художественной литературы, так замечательно отразившим не только каторгу, но и „Мертвый дом“, в котором жил русский народ при царях из дома Романовых»[1014]. Однако, читая дневники и воспоминания Александры Толстой, не можешь не прийти к выводу: мало что изменилось.

Более того – стало хуже. В первые годы новой власти, в обстановке продолжающейся Гражданской войны наступил хаос. Варварским было и разграбление гробниц и имущества Новоспасского монастыря[1015]: ночью воровки в поисках драгоценностей разбивали склепы, вскрывали гробы, второпях раскидывали кости усопших. Александра Львовна уже в первую ночь своего пребывания в монастыре стала свидетельницей этого:

«Среди ночи я проснулась. Где-то, казалось под самыми нашими окнами, стучали железом по камню, точно ломом пробивали каменную стену. Гулко раздавались удары среди тишины ночи, мешая спать. 〈…〉 Стучали ломами, слышно было, как визжали железные лопаты о камни. Мне чудилось, что происходит что-то жуткое, нехорошее, оно лезло в душу, томило…

Наутро я спросила старосту, что это был за стук, точно ломали что-то и копали.

– И ломали, и копали – все было, – ответила она, – девчонки тут, все больше из проституток, могилы разрывают, ищут драгоценностей. Надзиратели обязаны гонять, днем неудобно, ну так они по ночам. Должно быть, надзиратели тоже какой-нибудь интерес имеют, вот и смотрят на это сквозь пальцы…

Говорит спокойно, не волнуясь, как о чем-то привычном.

– Но надо это как-нибудь прекратить, сказать коменданту…

Она насмешливо улыбнулась:

– Да, надо бы… А впрочем, не стоит, обозлятся уголовные…

– Разве находят что-нибудь?

– Как же, находят. Золотые кольца, браслеты, кресты. Богатое ведь кладбище, старинное.

Я вышла во двор. Почти все свободное от построек место занимало кладбище. Должно быть, прежде оно действительно было очень богатое, теперь оно представляло из себя страшный вид разрушения и грязи. Недалеко от входа в монастырь, слева, – могила княжны Таракановой[1016], дальше – простой каменный склеп первых Романовых[1017]. На мраморной черной плите, разложив деньги, две женщины играли в карты, тут же рядом развороченная могила – куски дерева, человеческие кости, перемешанные со свежей землей и камнями.

– Девчонки ночью разворочали, – просто сказала мне одна из женщин на мой вопросительный взгляд. Здесь ко всему привыкли, ничем не удивишь.

– А грех? – сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

– Какой грех? Им теперь этого ничего не нужно, – и она ткнула пальцем в кости, – а девчонки погуляют. Да сегодня, кажись, ничего и не нашли, – добавила она с деловитым сожалением.

Никто не возмущался, все были спокойны, безучастны.

Почему же меня это так волнует? Расстроенное воображение, нервы?

На следующую ночь я опять не могла спать, снова, когда весь лагерь погрузился в сон, – стуки, удары лома и лопаты о камень. И так продолжалось несколько дней»[1018].

Об этом написано в книге «Дочь», а в дневнике Толстая указала и другие подробности: «Здесь ночью так называемые бандитки разбили склеп Шаховских[1019], пробили гроб и разбросали кости и черепа покойников, ища золото. Я ходила смотреть на этот склеп. Над склепом нечто вроде часовни, в часовне икона Божией Матери. Здесь я застала двух женщин, играющих в карты»[1020].

Однако вскоре ночные стуки прекратились.

«Но началось другое, не менее жуткое, – вспоминала Александра Львовна. – Вечером, когда наступали сумерки, раздавались страшные, нечеловеческие крики. Казалось, это были вопли припадочных, безумных, потерявших всякую власть над собой женщин. В исступлении они бились головами о стены, не слушая криков надзирателей, уговоров своих товарок.

Кокаинистки, с отравленными табаком и алкоголем организмами, почти все крайние истерички, „девчонки“ не выдержали этого ежедневного ворошения человеческих скелетов и черепов, срывания колец с кистей рук с присохшими на них остатками кожи. Мертвецы преследовали их, они видели их тени, слышали их упреки, их мучили галлюцинации. Ежедневно, как только смеркалось, они видели, как мутной тенью под окнами проплывала человеческая фигура. Она останавливалась у окна, принимала определенные формы монаха в серой рясе и медленно сквозь железные решетки вплывала в камеру.

Женщины бросались в разные стороны, падали на пол, закрывая лицо руками. Наступала общая истерика, острое помешательство, пронзительные визги перемешивались со стоном и жутким хохотом, от ужаса у меня шевелились волосы на голове, немели ноги.

Нигде нервы не расшатываются так, как в заключении. Сумасшествие молниеносной заразой перекинулось в другие камеры»[1021].

Грабили монастырь не только заключенные, но и начальство. Комендант лагеря на ночь отправлял в город на промысел особенно одаренную воровку, часть добычи которой предназначалась ему. Комендант[1022] распоряжался шить платья из церковных одеяний для своих любовниц-заключенных, грабил монастырскую ризницу. Староста Александра Федоровна Платонова рассказала Толстой, что он весьма преуспел в этом и почти все распродал: «Да уж теперь и нет ничего. Знаете, какой крест спустил? Золотой, пять фунтов весу. А это уж так, – сказала она, глядя на дорогую материю и на найденный на полу золотой крест, – архиерейская одежда осталась»[1023].

Советская власть пыталась противостоять воровству на местах, в декабрьском донесении Московского управления принудработ «военному следователю в. трибунала» под грифом «Секретно» отмечено: «При новом коменданте лагеря тов. Скудревиче были обнаружены еще преступления, выразившиеся в хищении и изготовлении для своей жены, заключенной Н.-Спасского лагеря, гр. Никитцевой, платьев из церковных принадлежностей Н.-Спасского монастыря. 2-е дело на 6 листах на гр. Крейс в дополнение к пересланному делу из М. Ч. К. переслано в особую сессию Совнарсуда за № О/С от 4/ХII – 20 г.»[1024].

Однако разграбление гробниц продолжалось и в последующие годы. В 1922 году монахи Братства во имя Преображения Господня[1025] при Новоспасском монастыре обратились к председателю Всероссийского центрального исполнительного комитета М. И. Калинину с заявлением в защиту монастырских ценностей, где было отмечено: «Во время работы комиссии по отборке ценностей[1026] сама комиссия наблюдала случай разрытия могилы заключенными, причем мраморное надгробие было разрушено, а гроб сожжен. И это случай не единичный. Услышьте нашу просьбу, Великий Вождь Русской Республики!»[1027]

В восприятии заключенной Александры Толстой разграбление монастыря комендантом лагеря и воровство бандитки Жоржика, дележ награбленного с ним были явлениями одного порядка. «Да, теперь царство Жоржиков. Жоржики развернулись во всю широту своей натуры. Им есть место в Советской республике, им вольно и легко живется».

13 октября Толстая записала в дневнике:

«Проснулась рано. Все в камере спят. Лежала и думала. Думала о том, как близки между собой по своему духовному развитию Жоржики и большевики. Большевики насилием хотят достигнуть материального равенства людей. Берут силой у богатого, отдают бедному.

Жоржик тоже берет у богатого себе и другим.

– Я бедных не обижаю, – говорила она, – я только у богатого граблю, а с бедными делюсь.

И действительно, когда Жоржик возвращается с добычей, она все раздает своим товаркам.

Бога нет, говорят большевики, „кто в Бога верит, не может быть коммунистом“, пишет Бухарин в своей „Азбуке коммунизма“[1028]. Следовательно, нет всех тех духовных нравственных начал, во имя которых человеку надлежит стремиться к высшему благу. Есть жизнь тела, и вот для этой жизни большевики стремятся к равенству, не понимая того, что оно недостижимо, тогда как если ставить идеалом стремление к совершенству, то этим самым нельзя допустить равенства, оно приходит само собой»[1029].

В Советской России все разом стали гражданами. Теперь и графиня Александра Львовна Толстая – гражданка, а ее инициалы и фамилию представители новой власти либо искажали по причине своей неграмотности, либо писали с ошибками по невнимательности. Так, в постановлении Политбюро ЦК РКП(б) об аресте дочери Льва Толстого Александры от 15 мая 1920 года была допущена ошибка: «Поручить т. Агранову закончить дело С. Л. Толстой не позже недельного срока и о результатах доложить в Оргбюро»[1030]. На Лубянке, а позднее и в Новоспасском лагере в качестве гражданок оказались спекулянтки, воровки, самогонщицы, жены офицеров, ушедших к белым, проститутки, бандитки, кокаинистки, крестьянки и аристократки. Состав заключенных с течением времени менялся: в ноябре в концлагере появилась «знаменитая мошенница, баронесса фон Штейн[1031], по прозвищу Сонька Золотая Ручка»[1032].

Немаловажен в таком случае вопрос о характере общения между заключенными. Воспоминания Александры Толстой свидетельствуют об отсутствии остроты в отношениях между бывшими дворянками и низами. Во время Первой мировой войны социальная и политическая рознь еще давали себя знать: врач-социалистка, как помним, заставляла графиню А. Л. Толстую, попавшую к ней в подчинение, работать за троих. В Новоспасском концлагере, судя по записям Александры Львовны, не было случаев злобы и мести в отношении дворян со стороны воровок и проституток. Но не было и единения.

Я. С. Агранов

Дамы, еще совсем недавно принадлежавшие к высшему обществу Российской империи, сторонились других арестанток. Как-то в воскресенье, в день свиданий, заключенные собрались у ворот, поблизости от которых были захоронения. Толстая вспоминала: «Проститутка Зинка нацепила на голову могильный венок и выплясывала около ворот, напевая похабную песню, кое-где около памятников и на плитах сидели по двое, разговаривали. В дальнем уголке на выступе памятника сидела баронесса Корф с другой старушкой, приятельницей, которая каждое воскресенье приходила к ней, принося скромную передачу, главное – немножко кофе, без которого баронесса не могла существовать. Обе они сидели прямые, высохшие, подобранные, точно боясь запачкаться окружающей их физической и моральной грязью. До меня долетали обрывки французских фраз»[1033]. Однако отгородиться от заключенных, как это пыталась сделать баронесса Корф, не представлялось Толстой возможным: она хорошо понимала, что все вместе они стали отверженными.

Александра Львовна, ожидая посетителей и во время встреч, испытывала сложные чувства:

«Иногда, – вспоминала она, – приходила сестра Таня, она, так же как баронесса, входила, точно платье подбирала, боясь запачкаться… Лицо ее выражало брезгливость, отвращение. Она старалась не замечать грубо намалеванных лиц, не слышать грязных слов. 〈…〉 Сестра казалась мне существом другого мира, и я мучилась вдвойне. Когда она уходила и захлопывались за ней тяжелые ворота, я чувствовала облегчение.

Но приходило воскресенье, и мы снова ждали, ждали всю неделю и волновались. В ночь с субботы на воскресенье не могли спать от волнения».

Судьба уравняла баронессу Каульбарс, выборную старосту лагеря Александру Федоровну Платонову и какую-нибудь проститутку Дуньку: они «были лишены и этой радости, у них не было в Москве ни родных, ни знакомых»[1034].

Л. Н. Толстой на протяжении всей своей жизни был близок к народу (он относил к нему крестьянство), любил народ, служил ему и был его адвокатом. Он чрезвычайно остро, и особенно в поздний период жизни, ощущал невыносимо тяжелое положение русского народа, и об этом он писал в ряде своих произведений. В начале 1880-х годов он участвовал в переписи населения в Москве, знакомясь с жизнью самых обездоленных слоев, а в начале 1890-х годов выступил организатором общественного движения по спасению от голода крестьян Тульской, Рязанской, Орловской губерний.

В письме от 24 ноября 1894 года Толстой изложил свою программу по преодолению кризисного положения в стране: «Если бы новый царь[1035] спросил у меня, что бы я ему посоветовал делать, я бы сказал ему: употребите свою неограниченную власть на уничтожение земельной собственности в России и введите систему единого налога, а затем откажитесь от власти и дайте народу свободу управления»[1036].

Вместе с тем поздний Толстой сомневался не только в возможности усовершенствовать существующее государственное управление, он не возлагал надежды и на любой другой тип государственной организации, связывая изменения в современном мире в первую очередь с личным почином человека. «Ждать сверху какого-либо изменения и улучшения никак нельзя, и не могу отделаться от мысли, что оно и не нужно. Все в нас самих, и мы свободны, если только живем истинной жизнью»[1037], – рассуждал Толстой в письме от 12 марта 1895 года.

Однако сам он до 1891 года оставался помещиком, а после разделения своего имущества между детьми и женой продолжал, как бы ни было это мучительно для него, принадлежать к миру господ. В такой ситуации у писателя сложилось глубокое и острое чувство вины перед народом.

У заключенной в лагере Александры Толстой, конечно же, не было пренебрежительно-надменного отношения к проституткам, воровкам и бандиткам. Более того, она испытывала, как и отец, чувство вины перед окружающими ее женщинами из простонародья. Как-то заключенных погнали на работу. Некоторые политические, в том числе Толстая, пошли по собственному желанию им помогать. Женщины разгружали вагоны с дровами, каждой приходилось в одиночку раз за разом перетаскивать очередное двухметровое бревно. Одна проститутка больно ударила бревном мешавшую ей Толстую в спину, однако та не ответила ни на удар, ни на последовавшую ругань. Более того, в эти минуты Александра Львовна впервые, как помечено ею в дневнике 1920 года, испытала новое чувство – «радость унижения». И свое тюремное заключение, и лагерные горести дочь Льва Толстого приняла как вполне заслуженное возмездие: «…я ясно сознаю всю виновность своей праздной, пустой и греховной жизни прошлого»[1038].

Братский корпус в Новоспасском монастыре. Фото Н. Г. Михновец

Однако с годами понимание этого случая изменилось. В книге «Дочь» Александра Львовна развернула воспоминание о нем несколько иначе. Теперь она сняла акцент с чувства собственной вины перед народом и подробнее описала саму проститутку, «кривую Дуньку», с которой после полученного удара бревном стала таскать бревна, а потом присела отдохнуть. В позднем описании Толстой легкая досада была связана с окриком милиционера в собственный адрес. Он кричал ей: «Сволочь гладкая! Я вам посижу! Мать вашу!..»[1039]

В Новоспасском лагере Толстая столкнулась с неизвестными ей ранее сторонами жизни. Новое знание вызывало у нее удивление и горечь. Однако стоит обратить внимание на разницу в описаниях, существующую между дневниковыми записями и более поздней книгой «Дочь». К примеру, в книге Толстая особое внимание уделила бандитке Жоржику, при этом первоначальное, выраженное в дневниковых записях неприязненное отношение к матерой воровке здесь утратило остроту. Отдаленный же по времени рассказ о похождениях этой не лишенной таланта женщины свидетельствует, что Александру Львовну скорее заинтересовала ее остроумная находчивость и редкостная предприимчивость. В дневнике Александра Толстая не раз отмечала то, что ее шокировало. Один раз упомянула о бабе по имени Петр Иванович, по виду которой трудно было понять, мужчина это или женщина: «Лицо грубое, животное, короткая шея, широкие плечи, стриженая, примасленные волосы, грубый голос. У Петра Ивановича и сожительница есть…»[1040] Александра Львовна увидела жизнь проституток, наркоманок, воровок в самом неприглядном виде: «Здесь сосредоточены типы, созданные революцией, здесь квинтэссенция тех ужасов, извращений, преступлений, которые всплыли под влиянием разрухи, безверия, отсутствия какого бы то ни было нравственного начала»[1041].

Фрагменты надгробий разрушенного некрополя Новоспасского монастыря. Фото Н. Г. Михновец

Любопытно, что спустя годы заметка о бабе по имени Петр Иванович в книгу «Дочь» уже не вошла. Важно, что увиденное в концлагере Толстая не приняла за сущностное в народе.

Позднее, в 1936 году, в Париже появилась критическая статья А. Льдова, где он весьма резко высказался в связи с тюремно-лагерными воспоминаниями А. Л. Толстой, опубликованными в эмигрантском журнале «Современные записки»:

«В ее статье привлекает интерес не столько самый материал, фактический или фантастический, сколько психология дочери великого русского писателя и упрямой последовательницы его философских и политических ошибок. Нас никак не может удивлять то, что огромное историческое учение, которое мы разделяем, оказалось не по разуму графине Толстой в силу ее классовой и личной ограниченности. Гораздо более удивителен тот факт, что и толстовство, которое она исповедует, на практике пришлось ей не по плечу. В самом деле, узнав, что большая часть заключенных лагеря уголовные и проститутки, она восклицает: „Какой ужас!“ – и с гадливостью добавляет: „С ними, вот с такими мне придется сидеть три года“. К ним, к „таким“ она относится без всякого сожаления, но с презрением и злобой, забывая, что эти „такие“ порождены тем старым миром и обществом, к которым она принадлежала, ложью морали этого общества и дикостью его отношений, с гениальной и беспощадной ясностью обнаженными ее отцом. Допустим, что, не будучи марксисткой, А. Толстая может об этом не подозревать. Но после „Воскресения“ презрение и ненависть дочери Льва Толстого к Катюшам Масловым не могут не казаться чудовищными. Зато, обращаясь к политическим заключенным, близким ей по классовому признаку, она начинает писать елеем вместо чернил. При этом обнаруживается, что классовая солидарность и общественные связи приобретают в А. Толстой характер преувеличенный даже для людей ее среды, из которой она, казалось, должна была бы выделяться, и имеют наивно мещанский и смешной вид. А. Толстая рассказывает, как обрадовалась, услышав, что она дочь Льва Николаевича Толстого, одна из заключенных, но, когда та назвалась в свою очередь, автор воспоминаний радостно переспрашивает: „Дочь бывшего губернатора?“ – и после утвердительного ответа откровенно заключает: „Я снова совсем уже по-другому взглянула на нее“. Знакомясь с другой женщиной, сообщившей, что ее зовут Елизавета Владимировна Корф, Толстая находит нужным воскликнуть: „Баронесса Корф?“ Подобные признаки, по-видимому, помогают графине Толстой определить свое отношение к людям, оказываются несложными руководящими принципами ее поведения. Все это, впрочем, мало удивительно. Те, кто читали развязные воспоминания А. Толстой об ее отце, не станут требовать душевной мудрости, чуткости, гибкости и какой-нибудь особой углубленности от этой грубоватой, самоуверенной и недалекой женщины»[1042].

Оставим на совести А. Льдова чрезвычайно резкую характеристику Александры Толстой. И подчеркнем, что сравнение материалов дневниковых записей и книги «Дочь» делают его публицистические заявления неубедительными. Критик свалил вину за произошедшую в России революционную катастрофу на дворян, рассуждая в ближайшей социально-исторической перспективе. Александра Толстая 1930-х годов была далека от подобного рода рассуждений, тяжелые годы испытаний в Советской России 1920-х годов помогли ей преодолеть мучительное чувство вины перед народом и глубже понять его. Пережитое еще больше утвердило ее на пути деятельного служения русскому народу. Непререкаем для нее был личный почин, о котором в свое время писал отец.

В Новоспасском концлагере представителями советской власти проводилась идеологическая работа. Однажды товарищ Энтина, выделившая из заключенных Александру Толстую и приходившая беседовать с ней, заговорила о крестьянах, пытаясь убедить слушательницу в правильности политики новой власти. Речь шла о помощи крестьянам со стороны рабочих.

Нужно вспомнить о ситуации того времени. В 1920 году война на западе и юге Советской России, упадок сельского хозяйства, неурожай в Поволжье и центральных областях Европейской России грозили молодой стране голодом. В этой обстановке особое внимание власти было уделено заготовительной работе с целью снабжения продовольствием Красной армии и городского пролетариата. Заготовки сельскохозяйственной продукции осуществлялись за счет продразверстки: крестьяне сдавали государству установленную норму продуктов по установленным государством ценам. Фактически же сельскохозяйственные продукты забирали у крестьян бесплатно и отнимали не только излишки, но и жизненно необходимое. Продразверстка в 1920 году распространялась не только на хлеб и зернофураж, но и на картофель и мясо, а к концу года – на всю сельхозпродукцию. Нарастающее недовольство крестьян, с одной стороны, и жесткое подавление новой властью сопротивления – с другой, могли перерасти в острый конфликт между крестьянством и большевиками. Руководство Советской России понимало эту опасность, и по инициативе Центрального комитета РКП (б) летом состоялось Всероссийское совещание по работе в деревне, на котором было решено провести «Неделю крестьянина» по всей республике с целью сближения рабочих и крестьян. Десятки тысяч рабочих в течение нескольких дней «ремонтировали сельскохозяйственный инвентарь, оборудовали кузницы, выплавляли и отправляли крестьянам металлические изделия»[1043].

Понятно, что масштаб проблемы и принимаемые советской властью меры были несоизмеримы. Однако революционерке Энтиной предпринятая акция представлялась весьма и весьма успешной. «О, сколько мы достигли в эту неделю, какого сближения с крестьянами, как поняли друг друга!» – восклицала она. Александра Львовна, услышав столь оптимистичное заявление, сделала в дневнике важную помету: «Да, товарищ Энтина хочет в течение недели понять крестьянина. А может быть, и научить его чему-то. Она еще не знает, что крестьянство – серый, темный мужик – вскормило, вспоило и продолжает кормить и поить ее, товарища Энтину, она еще не знает, что мужик есть наша основа, наша сила, наша надежда… И что не ей, безграмотной узколобой евреечке, учить его… Бедная Энтина!»[1044] Во время встреч с большевичкой Энтиной поднималась и тема революционного насилия.

Еще в 1886 году американский журналист Дж. Кеннан поведал Л. Н. Толстому об ужасах, имевших место в сибирской ссылке и на каторге: после увиденного в Сибири прежде лояльный к российской власти журналист встал на сторону революционеров. «Наконец я спросил его, – вспоминал Кеннан, – не считает ли он, что сопротивление такому притеснению оправданно». Толстой ответил: «Это зависит от того, что понимать под сопротивлением. Если вы имеете в виду убеждение, спор, протест, я отвечу – да. Если вы имеете в виду насилие – нет. Я не думаю, что насильственное противление злу насилием оправданно при любых обстоятельствах 〈…〉 Я не сомневаюсь, – сказал он, – что мужество и сила этих людей поистине героические, но методы их неразумные, и я не могу сочувствовать им»[1045].

Вид трапезной храма Христа Спасителя во время изъятия церковных ценностей. 1922

Революционные методы борьбы с властью были неприемлемы для Л. Н. Толстого: «Не только русское, но всякое правительство я считаю сложным, освященным преданием и обычаем учреждением для совершения посредством насилия безнаказанно самых ужасных преступлений, убийств, ограблений, спаивания, одурения, развращения, эксплуатации народа богатыми и властвующими; и потому полагаю, что все усилия людей, желающих улучшить общественную жизнь, должны быть направлены на освобождение себя от правительств, зло и, главное, ненужность которых становятся в наше время все более и более очевидными. Достигается, по моему мнению, эта цель одним, только одним-единственным средством: внутренним религиозно-нравственным совершенствованием отдельных лиц»[1046].

Статья Л. Н. Толстого «Об общественном движении в России» (1905) заканчивается следующей мыслью: «Да, все дело в том, что есть что-то, что разобщает людей, и что нет связи между людьми. Все дело в том, чтобы устранить то, что разобщает людей, и поставить на это место то, что соединяет их. Разобщает же людей всякая внешняя, насильническая форма правления, соединяет же их одно: отношение к Богу и стремление к Нему, потому что Бог один для всех и отношение всех людей к Богу одно и то же. Хотят или не хотят признавать это люди, перед всеми нами стоит один и тот же идеал высшего совершенствования, и только стремление к нему уничтожает разобщение и приближает нас друг к другу»[1047].

Лев Толстой, автор романа «Воскресение», обладал редким историческим чутьем, у него был живой интерес к обновляющейся жизни России конца XIX века. Нарастающие революционные настроения были одной из важных ее примет. И в своем последнем романе Толстой создал образы революционеров. У писателя не было однозначного отношения к грядущим переменам, масштаб которых он предвидел, его мысли о революционерах были глубоки и проницательны и не утратили этого качества до сегодняшнего дня.

В романе «Воскресение» революционер Крыльцов заявляет, размышляя о средствах борьбы с угнетателями:

«Мы спорим, что лучше, – злобно хмурясь, сказал он, – прежде образовать народ, а потом изменить формы жизни, или прежде изменить формы жизни, и потом – как бороться: мирной пропагандой, террором? Спорим, да. А они (угнетатели, защитники царского режима. – Н. М.) не спорят, они знают свое дело, им совершенно все равно, погибнут, не погибнут десятки – сотни людей, да каких людей! 〈…〉 Не то мы делали, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться… и уничтожать их. Да.

– Да ведь они тоже люди, – сказал Нехлюдов.

– Нет, это не люди, – те, которые могут делать то, что они делают… Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся…»[1048]

Поразительно: в Новоспасском концлагере в разговоре Александры Толстой с товарищем Энтиной романный диалог в существе своем отчасти повторился и, больше того, был продолжен. В первые послереволюционные годы стало очевидным, что большевики изменяли формы российской жизни, сформулировав идею Красного террора и активно «образовывая» не примкнувший к ним народ «пулей и штыком». Ранее, 30 августа 1918 года, в связи с покушением Ф. Каплан на Ленина ВЦИК призвал рабочий класс сплотиться и ответить «беспощадным массовым террором против всех врагов революции»[1049]. 5 сентября 1918 года было принято постановление Совета народных комиссаров о «Красном терроре» с целью защиты Советской республики от классовых врагов. Этот акт понимался как ответный на Белый террор.

Александра Львовна спросила товарища Энтину, почему во имя народа новая власть убивает этот же народ: «Но ведь теперь, продолжая войну гражданскую, вы уничтожаете рабочих и крестьян, которые и составляют главный элемент в ваших войсках и в войсках Врангеля и поляков…»[1050] Однако собеседница была убеждена, что нужно безоговорочно избавляться от тех, кто не поддерживает новую власть. «Да, да, убиваем и будем убивать, – горячо и злобно повторила Энтина, – будем убивать, пока они не поймут великого лозунга „Пролетарии всех стран, объединяйтесь!“». В ответ Александра Толстая указала ей на неизбежность следующих репрессий: «Значит, вы все-таки учите пулей и штыком крестьян и рабочих иноземных государств этому лозунгу. Ну а крестьянин, имеющий землю, лошадь, корову, свиней, овец и прочее, он пролетарий?» И услышала в ответ вполне определенное, несущее угрозу: «Нет»[1051]. По контексту этого разговора получилось, что конфликт между государством и крестьянством в будущем неизбежен, а его разрешение принесет серьезные потрясения, что и случилось в конце 1920-х годов во время насильственной коллективизации и агрессивного раскулачивания.

Товарищ Энтина несколько раз приходила беседовать с Толстой, установление гармоничного сообщества людей она относила к не столь далекому будущему. Когда дочь Толстого сказала, что отрицает убийство вообще, молодая женщина ответила: «И мы, коммунисты, также. Мы употребляем убийство как временную меру, для того чтобы достигнуть такого рая на земле, при котором убийство и насилие не будет нужно»[1052].

Подруга А. Л. Толстой, Т. А. Шауфус, будучи сестрой милосердия Красного Креста, обратилась к Ф. Э. Дзержинскому с просьбой о разрешении создать комиссию под эгидой Красного Креста для расследования несправедливых приговоров и получила резкий отказ. Железный Феликс, основатель и глава ВЧК, сказал, что он сам ежедневно подписывает множество смертных приговоров и, вытащив фотографию своего маленького сына в красивом морском костюмчике, добавил: «Если бы понадобилось, я и его приказал бы расстрелять»[1053]. Дзержинский упомянул своего единственного ребенка.

Старых большевиков ужаснули большевистские методы борьбы. Знаменитая революционерка Вера Фигнер не приняла новую власть: «Вы спрашиваете – что делать? Нужна революция. Да, снова революция. Но наша задача слишком грандиозна. Революция слишком необычна, и надо серьезно готовиться к ней. Что толку, если снова угнетенные сядут на место бывших властников? Они сами будут зверьми, даже, может быть, худшими… Нам надо сегодня же начать серьезную и воспитательную работу над собой, звать к ней других… Когда человек поймет в человеке, что он высокая индивидуальность, что он большая ценность, что он свободен так же, как и другой, тогда только станут обновленными наши взаимоотношения, только тогда совершится последняя светлая духовная революция и навсегда отпадут заржавленные цепи»[1054].

Врастание Александры Львовны в жизнь простых людей, ее усиливающееся внимание к человеку из народа, поиск душевного равновесия в обстановке культурных, идеологических и социальных катаклизмов первых послереволюционных лет, категорическое неприятие Красного террора и стойкое духовное противостояние ему, возрождение религиозного чувства и укрепление в православной вере свидетельствуют о том, что мысль Льва Толстого о нравственном совершенствовании как единственной возможности на пути к изменению жизни людей представляется малоприменимой к любому конкретному историческому событию (ближний план жизни), однако в перспективе большого времени (дальний план бытия) она воспринимается иначе и начинает звучать убедительнее.

В Новоспасском концлагере Александра Львовна занялась просветительской деятельностью. В начале сентября 1920 года ее выбрали председателем школьной секции, в лагере планировали открыть школу. Надо заметить, что режим в московских концлагерях был не таким строгим, как в тюрьмах: разрешалось выходить за пределы лагеря, а в отдельных случаях и жить в другом месте. В письме от 19 сентября 1920 года она сообщала: «Одно только хуже – отпуска совсем прекращены, иногда можно пойти в город на несколько часов, но уже без ночевки. Школа наша функционирует вовсю. На днях достала волшебный фонарь [1055]〈…〉 Думаю организовать вечерние лекции»[1056]. Дочь Толстого надеялась, что, «работая в школе и вообще занимаясь с заключенными, так называемыми падшими женщинами, можно как-то добраться до их души и что-то для них сделать»[1057].

На отдельные категории заключенных возлагалась трудовая повинность. В ноябре 1920 года Александру Львовну отправили на принудительные работы в город. Чем она могла заняться? В годы, предшествовавшие заключению, она, как помним, интересовалась лечебным делом, потом овладевала новыми формами хозяйствования, во время Первой мировой войны была не только медицинской сестрой, но и организатором первой медицинской помощи. В первые послереволюционные годы она освоила текстологические и редакторские навыки для работы с рукописями, готовя к изданию первое полное собрание сочинений Л. Н. Толстого. Александра Львовна очень многое умела делать, вместе с тем в Новоспасском монастыре при распределении по объектам сложилась парадоксальная ситуация:

«Несколько человек приехали из автотранспорта комиссариата народного продовольствия. Политических вызвали в контору и записывали их профессии: делопроизводитель, счетовод, чертежник.

– Ваша профессия? – спросили у меня.

Вот тебе и раз. Мне никогда и в голову не приходило, что у меня нет профессии. Чем я в жизни занималась? Редактирование, сельское хозяйство, организационная работа, кооперативы… Все не годится.

– Говорите что-нибудь, – шепнула мне армянка, – на свободу ведь отпустят.

– Машинистка, – крикнула я»[1058].

И Александра Львовна начала исполнять обязанности машинистки в Управлении автотранспортом Наркомпрода, контора располагалась на углу Тверской и Газетного переулка. Работающих заключенных неплохо кормили, они получили относительную свободу, Александра Львовна ночевала дома, однажды пошла на Толстовский вечер, где выступал В. Ф. Булгаков[1059]. Толстая вспоминала и о самом вечере, посвященном десятилетию со дня смерти ее отца, и о настигшей ее расплате за проявленное самовольство:

«Как всегда, горячо и смело он говорил о моем отце, о насилиях большевиков, о смертных казнях и вдруг, совершенно неожиданно, упомянул, что здесь, в зале, присутствует арестованная и находящаяся сейчас на принудительных работах дочь Толстого.

Трудовая повинность. «Бывшие» на уборке снега. 1918

Через несколько дней зеленый грузовик снова отвез меня в Новоспасский лагерь. Прокурор республики Крыленко, узнав, что меня командировали на принудительные работы и что я присутствовала на Толстовском вечере, рассердился, велел меня немедленно водворить обратно в лагерь и держать там под „строжайшим надзором“.

Я надеялась, что в лагерь мне возвращаться не придется, и новое заключение показалось мне особенно тяжким»[1060].

Александра Толстая, находясь в отчаянном положении, решилась добиваться освобождения и написала в середине декабря письмо В. И. Ленину[1061], которое не было отправлено, сохранился его черновик:

«Владимир Ильич! Если я вредна России – вышлите меня за границу[1062]. Если я вредна и там – то, признавая право одного человека лишать жизни другого, расстреляйте меня как вредного члена Советской республики. Но не заставляйте меня влачить жизнь паразита, запертого в 4 стенах с проститутками, воровками, бандитками.

Я пишу, потому что, повторяю, верю Вам и чувствую, что Вы поверите мне и поймете, что тяжесть моего положения не в том, что я живу в клетушке, питаясь помоями, и даже не то, что я лишена внешней свободы. Тяжесть положения моего главным образом в том, что я лишена возможности работать»[1063].

Деятельная и бунтарская натура Толстой давала о себе знать. Накануне Рождества Александра Львовна, отстаивая права заключенных, выразила коменданту протест: женщин держали впроголодь. За это она была наказана: ее поставили дежурить на кухню на два дня. В день Рождества на глазах у Толстой одна из кухарок стала привычно делить продукты на две половины: одна часть предназначалась заключенным, а вторая – коменданту и служащим. Александра Львовна приказала:

«– Не надо резать. Все это пойдет на заключенных. Администрации ничего не полагается.

Кухарки ворчали, бранились, но я, как цербер, следила за продуктами, поступавшими в кухню, и настояла на своем. В первый день Рождества заключенные получили хороший обед.

Но комендант смотрел на меня волком. Заключенные качали головами:

– Не простит он вам этого. Не сможет теперь отомстить, потом сорвет.

Да я и сама чувствовала, что положение мое в лагере должно было измениться. Прежде мне разрешали иногда ходить в город: в Наркомпрос за волшебным фонарем для лекций, к зубному врачу. Комендант ценил мою работу по организации тюремной школы и устройству лекций. В его отчетах, вероятно, немало писалось о культурно-просветительной работе Новоспасского лагеря.

Теперь я была на подозрении»[1064].

Ее опасения оправдались, в письме от 30 декабря 1920 года к сестре Татьяне она заметила: «Здесь, в лагере, заделалась актеркой и дирижером хора, учительницей, истопником и дровоколом – и время летит быстро, хотя в город лишена возможности ходить»[1065].

Об освобождении А. Л. Толстой из концлагеря активно хлопотали. Коммунистка Энтина, считавшая, что Александра Львовна на свободе будет «приносить гораздо больше пользы трудящимся», обратилась с просьбой к А. М. Коллонтай[1066]. Та вызвала к себе заключенную, и потом на заседании ЦКП было решено ходатайствовать за нее перед ВЦИКом. В защиту Александры Львовны выступили и яснополянские крестьяне. «Трое ходоков из Ясной Поляны и двух соседних деревень приехали в Москву к Калинину хлопотать за меня», – вспоминала Толстая.

В начале 1921 года у нее наконец-то появилась возможность покинуть монастырь (при этом обвинение в антисоветской деятельности еще не было снято)[1067]. С этого времени Александра Львовна вернулась к заботам по сохранению Ясной Поляны. По-видимому, именно в первой половине этого года она сумела попасть на прием к М. И. Калинину[1068] – и увидела, что более совестливые представители высшего ранга советской власти были рады обманываться насчет сложившегося положения вещей. М. И. Калинин встретил ее вопросом:

«– Выпустили? Опять теперь начнете контрреволюцией заниматься?

– Не занималась и не буду, Михаил Иванович!

Калинин посмотрел на меня испытующе:

– Ну расскажите, как наши места заключения? Хороши дома отдыха, правда?

М. И. Калинин. 1920

– Нет…

– Ну, вы избалованы очень! Привыкли жить в роскоши, по-барски… А представьте себе, как себя чувствует рабочий, пролетарий в такой обстановке с театром, библиотекой…

– Плохо, Михаил Иванович! Кормят впроголодь, камеры не отапливаются, обращаются жестоко… Да позвольте, я вам расскажу…

– Но вы же сами, кажется, занимались просвещением в лагере, устраивали школу, лекции. Ничего подобного ведь не было в старых тюрьмах! Мы заботимся о том, чтобы из наших мест заключения выходили сознательные, грамотные люди…

Я пыталась возражать, рассказать всероссийскому старосте о тюремных порядках, но это было совершенно бесполезно. Ему были неприятны мои возражения и не хотелось менять созданное им раз навсегда представление о лагерях и тюрьмах.

„Совсем как старое правительство, – подумала я, – обманывают и себя, и других! И как скоро этот полуграмотный человек, недавно вышедший из рабочей среды, усвоил психологию власть имущих“.

– Ну конечно, если и есть некоторые недочеты, то все же в общем и целом наши места заключения нельзя сравнить ни с какими другими в мире.

„Ни с какими другими в мире по жестокости, бесчеловечности“, – думала я, но молчала. Мне часто приходилось обращаться к Калинину с просьбами, вытаскивать из тюрем ни в чем не повинных людей.

– Вот, говорят, люди голодают, продовольствия нет, – продолжал староста, – на днях я решил сам проверить, пошел в столовую, тут же, на Моховой, инкогнито конечно. Так знаете ли, что мне подали? Расстегаи, осетрину под белым соусом, и недорого…

Я засмеялась.

Опять неуверенный взгляд.

– Чему же вы смеетесь?

– Неужели вы серьезно думаете, Михаил Иванович, что вас не узнали? Ведь портреты ваши висят решительно всюду.

– Не думаю, – пробормотал он недовольно, – ну вот скажите, чем вы сами питаетесь? Что у вас на обед сегодня?

– Жареная картошка на рыбьем жире.

– А еще?

– Сегодня больше ничего, а иногда бывают щи, пшенная каша.

Я видела, что Калинину было неловко, что я вру»[1069].

Калинин понял, что обычно у его посетительницы негусто на столе.

В 1920-е годы изменилось отношение А. Л. Толстой к священникам. Оказавшись в Новоспасском монастыре, Александра Толстая, как помним, с долей эпатажа подчеркнула в дневниковой записи, что не считает себя православной; она в тот момент хорошо помнила и то, что ее отца отлучили от церкви. Однако послереволюционная действительность, тюремно-лагерные встречи, а затем и более поздние впечатления укрепили ее веру и изменили отношение к священникам, обреченным новой властью на страдания и смерть за веру.

Однажды на Лубянке ее вместе с сокамерницами повели на допрос, и она столкнулась со священником: «Тихо, едва передвигая ноги, по лестнице навстречу нам поднимался белый как лунь священник в серой поношенной рясе, подпоясанной ремнем. Впереди и сзади шли два красноармейца с винтовками. Мы столкнулись на тесной площадке и поневоле остановились, давая друг другу дорогу. Страдание, смирение, глубокое понимание было в голубых старческих, устремленных на нас глазах. Он хотел сказать что-то, губы зашевелились, но слова замерли на устах, и он низко нам поклонился. И мы все шестеро низко, в пояс, поклонились ему. Сгорбившись, охраняемый винтовками старец побрел наверх»[1070].

В 1922 году Толстая, уже освобожденная из заключения, хлопотала за священников, приговоренных к расстрелу: «Это было во время изъятия ценностей из церквей, когда в некоторых местах выведенные из терпения прихожане встретили комсомольцев и красноармейцев камнями и не дали грабить церкви. На это советская власть ответила страшным террором. Особенно пострадали священники. Самые стойкие и мужественные из них были расстреляны». Один профессор, сидевший в камере вместе с приговоренными к смерти священниками, рассказал Александре Львовне об их последних днях: «Зная, что после того, как их расстреляют, некому будет похоронить их по православному обряду, священники соборовали друг друга, затем каждый из них ложился на койку и его отпевали, как покойника. Профессор не мог рассказывать этой сцены без слез. Вышел из тюрьмы другим человеком: старым, разбитым, почти душевнобольным. Его спасла вера. Он сделался глубоко религиозным».

Этот рассказ Толстая передала М. И. Калинину:

«Не помню, что я говорила Калинину. Помню, что говорила много, спазмы давили горло. Стояли мы друг против друга в приемной.

Калинин хмурился и молчал.

– Вы не можете подписать смертного приговора! Не можете вы убить семь старых, совершенно не опасных вам, беззащитных людей!

– Что вы меня мучаете?! – вдруг воскликнул Калинин. – Бесполезно! Я ничего не могу сделать. Почем вы знаете, может быть, я только один и был против их расстрела! Я ничего не могу сделать!»[1071]

Репрессивная машина Советского государства набирала ход.

Для пишущего о тяжелейших испытаниях, выпавших на его долю, сложно найти точку равновесия в изображении драматических событий, вызвавших острую эмоциональную реакцию.

Достоевский, автор «Записок из Мертвого дома», нашел такую точку. Лев Толстой дал высокую оценку этому произведению, в письме своему другу Н. Н. Страхову от 26 сентября 1880 года он поделился, перечитав книгу, своим восхищенным чувством: «На днях нездоровилось, и я читал Мертвый дом. Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительная – искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался. Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люблю»[1072]. Лев Толстой уловил чрезвычайно важную особенность книги Достоевского: казалось бы, сцены, рождающие и в очевидце, и в читателе тяжелые чувства, а в отдельных моментах и состояния ужаса и безысходности, тем не менее уравновешены «искренней, естественной и христианской точкой зрения».

Тюремно-лагерные тексты Александры Толстой свидетельствует о чрезвычайной сложности обретения ею подобной позиции[1073]. Для Льва Толстого, создававшего тюремные сцены в романе «Воскресение», такая проблема не была актуальна, а перед Александрой Толстой, как когда-то перед Достоевским, она стояла: оба прошли страшные испытания, оба многое увидели. Сцены, которые описывала Александра Львовна, рождали в ней возмущение, протест, негодование, а иногда и отчаяние. Однако она напряженно искала выход, точку опоры, старалась обрести душевное равновесие, иначе ей грозило погружение в беспросветную тьму. И Толстая искала проблески, и они укрепляли ее душевные силы.

Александра Львовна, находясь в заключении, писала сестре Татьяне полные оптимизма письма. Таким, например, было тюремное письмо от 7 мая 1920 года: «Милые мои Таня и Варя[1074] и маленькая Таничка! Вчера у меня был большой праздник. Все мои товарищи по камере вспомнили мои именины, и я, проснувшись, у койки нашла кучу подарков: тут был вышитый гладью мешочек, сахар, папиросы, стихи. 〈…〉 Вся камера украшена цветами, решетка вся покрыта черемухой. Я чувствовала себя не в тюрьме, а на празднестве. Мы ухитрились тихонько попеть и даже потанцевать. День проходит быстро, утром гимнастика, потом ходьба по камере, потом чтение вслух… разговоры. Вот и все. Писать уже больше нельзя, темно. Я только хотела сказать маленькой Таничке: жизнь прекрасна (даже здесь, в тюрьме), жизнь послана нам Богом для служения Ему и людям, и если это поймешь, то вопроса зачем жить? – быть не может. Вот мой ответ на ее вопрос. А про себя скажу, что минутами здесь ярче еще и счастье чувствую, как хорошо жить на свете»[1075].

Александра Львовна крепилась, уверяя близких и прежде всего саму себя, что беда не столь страшна, как кажется.

Преодолевая тяжесть испытаний и переживаний, Александра Львовна написала в тюрьме исполненную светом душевной радости главу «Весна», описав предшествовавшую ее тюремно-лагерным мытарствам московскую сцену случайной встречи с детьми. Приведем несколько фрагментов из этой главы:

«Люди шли по мостовой, таща за собой санки, или несли мешки, сумки, прозванные „авоськами“ – авось что-нибудь раздобудут, – кусочек масла, конины, сухую воблу или селедку.

С рисунка И. А. Владимирова «Конвоирование заключенных». 1918–1919

〈…〉 Я чувствовала себя так, как, вероятно, чувствует себя скотина, когда после долгой холодной зимы истощился корм. Лохматые коровы исхудали, ослабели и с нетерпением ждут весны.

Было ощущение противной пустоты в голове и желудке, внутри все дрожало от голода и слабости.

Небольшую краюшку хлеба, которая у меня оставалась до получки, надо было распределить на несколько дней.

– Как жалко, что мы не обрастаем шерстью, как животные. Я все время зябну, – говорила мне моя знакомая, княжна Мышецкая[1076], – по крайней мере, тепло было бы.

〈…〉 Всюду, куда ни пойдешь, темы разговоров были об арестах, о продовольствии, где что можно достать, о дровах, которые были так необходимы, чтобы не замерзнуть в нетопленых домах.

С рисунка И. А. Владимирова «Женщины везут дрова». 1920

Тяжело было слушать разговоры об арестах, когда я как-то ранней весной в марте зашла в книгоиздательство „Задруга“[1077]. Обыски, аресты, каждую почти ночь. Сегодня арестовали одного, завтра другого; возможно, что послезавтра арестуют меня… Гораздо интереснее было то, что в „Задруге“ выдавались членам правления дрова.

〈…〉 Писатели, профессора, ученые, сотрудники „Задруги“ уже разбирали дрова, укладывали их на санки. Спешили увозить, пока еще оставался снег на мостовой.

Со мной были только маленькие санки. Восьмушку дров, которые мне полагались, я не могла поднять.

– Пожалуйста, – попросила я сторожа, – отложите мои дрова в сторону, я за ними приду.

– Куда я их сложу? Видите, весь двор завален?..

Делать было нечего. Я попросила нашу молодую машинистку из Толстовского товарищества помочь. Мы взяли двое саней, погрузили дрова, увязали их и повезли. Мягкий, смешанный с навозом снег месился под полозьями. Местами полозья скрипели по оголенным булыжникам. Я тащила свои сани с трудом. Усиленно билось сердце, подкашивались ноги. Тошнило. Когда я вспоминала о нескольких лепешках на какаовом масле, которые надо было растянуть на несколько дней, – тошнота усиливалась.

Мы двигались медленно, то и дело останавливались, чтобы передохнуть. Так было жарко, что я расстегнула свою кожаную куртку. Пот валил с меня градом, застилая глаза.

– Будь она проклята, эта жизнь!

Сил не было. Хотелось сесть прямо в этот грязный снег и горько заплакать, как в детстве.

На Никитской улице, по которой мы поднимались, играли дети. Им было весело. Они кричали, смеялись, перебрасывались снежками. Маленький, толстенький, краснощекий мальчуган ручонками в зеленых варежках ухватился за мои санки.

– Пусти! – закричала я сердито. – Тяжело и без тебя!

Но он не отпускал веревку и, крепко ухватившись за нее, пошел рядом со мной. Остальные дети побежали за ним.

Маленькая девочка в грязном белом капоре подбежала к нам:

– Мы вам поможем! – и, повернувшись к другим детям, возмущенно закричала: – Ну, чего же вы стоите?

Дети с минуту колебались, а затем всей гурьбой бросились к санкам.

– Ну, давайте все вместе!

И вдруг санки покатились: дети толкали сзади, с боков, тянули за веревку. Веревка, несколько секунд назад резавшая мне плечи, ослабела. Пришлось ускорить шаг, я уже почти бежала.

– Стойте, стойте! – кричу.

На перекрестке санки подкатились к большой луже.

– Остоложней, остоложней! – кричала девочка в белом капоре. Щечки у нее разгорелись. Глаза сверкали из-под белого капора. Она чувствовала себя во главе всей этой детворы. Но дети ее уже не слышали. Они были слишком увлечены.

– Мы не лазбилаем, – кричали зеленые рукавички, – тяни!.. Раз!..

Веревка на моих плечах совсем ослабела, санки дернулись и ударились о край водомоины. Плеск – и весь наш драгоценный груз оказался в воде.

Дети окружили санки. На несколько минут наступило молчание.

– Вот тебе и лаз! – воскликнула, разводя руками, совсем как взрослая, девочка в белом капоре.

– Чего стоите, только время тратите! – крикнул мальчик, который казался старше других. – Раз, два, три!

– Мишка! Черт! Ногу мне отдавил!

– Не беда! До свадьбы заживет!

Не успела я ухватиться за край санок, как послышался второй всплеск – и санки стали на место. Еще общее усилие – и мы вытащили санки из воды. Вторые санки перевезли через лужу с большой осторожностью.

– Дети! – сказала я. – Спасибо вам, идите теперь домой, а то заблудитесь.

– Вот еще что выдумали, – презрительно фыркнула белый капор, ухватив крошечными ручонками грубую веревку и зашагав рядом со мной, – что выдумали! Я одна каждой день в детский сад хожу!

– А я один в лавку хожу!

– А я к тетке, я знаю, где она живет!

– Мы вам дрова до места довезем, – сказал старший мальчик.

– И лазглузим, – добавил мальчик в зеленых рукавичках.

– Конечно лазглузим, – поспешно подтвердил белый капор.

И они, играя, вывезли санки в гору до самых Никитских Ворот и не хотели уходить домой, пока дрова не были разгружены и убраны в сарай. А кончив, они, сидя на дровах, с громадным аппетитом поедали мои лепешки на какаовом масле. Я смотрела на них, и давно не испытанное чувство радости наполняло мою душу. Я была счастлива, я чувствовала весну»[1078]. Повторим, эту замечательную главу Александра Львовна написала в тюрьме, позднее она выделяла ее, говоря о своей книге «Дочь», и называла любимой.

Через годы, в начале своей американской жизни, Толстая писала тюремно-лагерные воспоминания, находясь в гостях в чикагском доме мисс Мэри Смит, где сложилась совершенно особая обстановка: дочь Толстого описывала прошедшее под музыку Шопена в исполнении другой мисс Смит – Элеоноры. «Я сказала ей как-то, что музыка всегда вдохновляла моего отца, особенно Шопен, и что я унаследовала эту черту от отца. Под влиянием музыки полет мысли выше, яснее, образы ярче. И мисс Элеонора каждое утро играла мне, большею частью Шопена и Моцарта, а я писала под ее музыку». Музыка давала возможность преодолеть остроту оживающих воспоминаний, подняться над безысходностью прошлого и понять его как преходящее, уверовать в существование глубинных основ бытия, открывающих возможность грядущих перемен к лучшему.

Спустя годы пережитое когда-то в тюремно-лагерное время, порой как непристойное, неожиданно обретало смешную сторону. Толстая писала:

«Иногда мои хозяйки помогали, когда я искала английские слова или выражения, так как писала я по-английски. Но один раз мы все зашли в тупик, и пришлось нам обратиться за помощью к… истопнику.

Дело в том, что в этой главе книги я описывала скверную ругань и драку двух проституток в тюремном лагере, где я отсиживала свое наказание. Но хотя в русских тюрьмах я в совершенстве изучала весь лексикон ругательств, английских ругательских слов я совершенно не знаю. Старушки переглянулись между собой и оказались еще более беспомощными, чем я. А истопник, когда старушки его спросили, рассмеялся, закрыв рот рукой, и сказал: „Perhaps «bitch» is good enough“ (Может быть, „сука“ достаточно хорошо). Так „bitch“ и осталась в книге»[1079].

Драматическое и смешное уравновешивали друг друга, и появлялись силы и надежда на лучшее в дальнейшей жизни.

Вместе с тем Толстая-эмигрантка не отказалась от описания самых тяжелых случаев в жизни московского концлагеря. Однажды дочь Толстого была свидетельницей крайнего отчаяния человека – юной девушки Нади. Ее история, по-видимому, была обычной для военного времени: «Она жила с семьей в пограничной полосе, в Западном крае. Почему-то она оказалась оторванной oт семьи, и, когда пробиралась домой, ее схватили красные и обвинили в шпионаже. Ей было шестнадцать лет, она училась в пятом классе гимназии»[1080]. Душа юной Нади, попавшей сначала в водоворот войны, а потом в тюрьму, где ее поочередно насиловали надзиратели, была опустошена, гимназистка из хорошей семьи была оглушена обрушившимся на нее новым невыносимым знанием и глубиной разврата. Каким-то образом Надя, с чьей-то помощью пристрастившаяся к кокаину, попала в московский Новоспасский монастырь в концлагерь. Баронесса Каульбарс попыталась возродить в ее душе надежду, однако услышала в ответ: «Неправда, неправда все это! Если Бог существует, разве Он допустил бы!.. Ха, ха, ха! Сказали тоже, Бог… ха, ха, ха!» Александра Львовна спустя годы вспоминала услышанное: «И долго в ушах звенел безумный, истерический хохот отравленной кокаином девушки, потрясая душу беспросветным ужасом»[1081].

И все же духовный взор мемуаристки был обращен к лучшему в людях тех страшных послереволюционных лет. В 1966 году в нью-йоркской студии «Радио Свобода» Александру Львовну спросили, почему она дала книге название «Проблески во тьме»[1082], и услышали в ответ: «Видите ли, тьма – это, конечно, советская действительность, жестокость советская, которую просто трудно описать, нельзя описать, потому что это было все так ужасно, когда чекисты топтали беременную женщину в Ясной Поляне, она потом выкинула, потому что отнимали последний хлеб у нее. И в этой тьме, в этой жестокости и непроглядной тьме столько было проблесков, даже, я скажу, как я описываю в этой книге, в надзирателях. Даже солдаты, которые вели священника из тюрьмы ГПУ, говорили: „За что его, такого старого? Что он им сделал?“ Эти проблески были в детях, эти проблески были в крестьянах, эти проблески даже, я скажу, были в самих руководителях, потому что в каждом человеке есть хорошее. Они это заглушают своими партийными убеждениями, стараются быть жестокими, но на самом деле душа человеческая жива даже в самых злых советчиках. И вот эти проблески давали возможность, силу и энергию продолжить работу. Если бы не это растягивание[1083] моей совести, я бы из России никогда не уехала. Если бы мне дали спокойно жить, делать то, что я считаю нужным, не попирать взгляды моего отца, я бы осталась, потому что русский народ я всегда любила, люблю, никогда не забуду, и никогда не забуду ни Россию, ни русского народа, который так любил мой отец и который я продолжаю любить до сих пор»[1084].

Александра Толстая. 1950-е

Встречи с людьми, неугодными советской власти, навсегда остались в памяти Александры Толстой. В интервью, данном в 1962 году в нью-йоркской студии «Радио Свобода», она подчеркнула: «Я знала и тюрьму ГПУ[1085], и лагерь Новоспасский, где я провела несколько месяцев. Я встретила там самых лучших людей, цвет русской интеллигенции, культуры…»[1086]

Была в этой истории и другая, чрезвычайно много объясняющая в последующей жизни младшей дочери Толстого сторона: в застенках Лубянки и в буднях Новоспасского монастыря Александра Львовна узнала изнанку становящейся советской власти и до конца своих дней оставалась ее несгибаемым противником.

Рукописи неизданных произведений переписывали и фотографировали, хранили их в разных местах. Все это было продиктовано стремлением сохранить толстовское наследие в непредсказуемое военно-революционное время. Одну из копий послали в Стэнфордский университет, в Калифорнию.

Очень многое смогли сделать. Александра Львовна подвела итоги: «За эти годы были разобраны, каталогизированы, переписаны, сверены с текстом и частью сфотографированы рукописи, хранящиеся в Румянцевском музее. Многие произведения были проредактированы и подготовлены к печати»[1167]. Речь шла о произведениях Л. Н. Толстого первого периода (от детского и юношеского опытов, начиная с 1835 года по 1880-й). В голодные и страшные годы небольшая кучка интеллигентов вопреки всему совершила подвиг во имя культуры.

В те же годы В. Г. Чертков вместе с организованной им редакционной группой занимался подготовкой текстов произведений Л. Н. Толстого, созданных после 1880 года. Чертков, повторим, рассчитывал на финансовую поддержку советской власти[1168].

В 1923 году издательство «Задруга» было закрыто решением сверху. Перед Александрой Толстой встала необходимость начать переговоры с В. Г. Чертковым по вопросу о будущем готовящегося издания. И было понятно, что Полное собрание сочинений будет печатать Госиздат. Иметь дело с большевиками Александре Львовне не хотелось, в дальнейшем она не откажется от работы, но все же постепенно будет отходить от дел по подготовке издания.

Татьяна Львовна летом 1919 года все больше тяготилась ходом яснополянской жизни. В середине июля в Москве была на несколько дней арестована Александра, но вскоре выпущена. По всей видимости, Софья Андреевна об этом не знала. В Москве решался вопрос о восстановлении дома в Хамовниках[1169]. Т. Л. Сухотина была встревожена известием о передаче петроградского музея Л. Н. Толстого в ведение Академии наук и стала возлагать надежды на организацию центрального музея в Москве. О возможности сотрудничества с новой властью на этот раз она рассуждала следующим образом: «Денег у большевиков много, перед Толстым они преклоняются. А брать ли деньги для музея от большевистского правительства или от какого-нибудь иного – безразлично. Деньги – всегда деньги, и правительство – всегда правительство. То есть деньги всегда будут орудием насилия, а правительство будет всегда представителем насилия. Как только будет создан центральный музей, так в него притекут все маленькие музеи и даже вещи, рукописи, коллекции из частных рук»[1170]. В связи с вопросом о хамовническом доме в августе в Ясную Поляну приехал В. Ф. Булгаков для совещания с вдовой писателя и его старшей дочерью. «Таня, – с тревогой написала С. А. Толстая, – стала поговаривать чаще о выезде из Ясной Поляны. Ненавидит она Сергеенко-отца, задавила ее семья Оболенских: шум от детей, забота о еде, одиночество и пр. – все это ей в тягость, и я ее понимаю. Но грустна перспектива моего одиночества без двух Татьян моих»[1171]. По-видимому, сложным было душевное состояние и матери, и старшей дочери. Софья Андреевна писала: «Грустно и одиноко живется. Таня-дочь со мной чужда и холодна, и это очень тяжело. Никого я так не любила»[1172].

Уже 5 сентября поползли слухи, что в деревне Ясная Поляна будут размещены красноармейцы, и на следующий день прибыло много солдат. В первые числа месяца в Туле находился М. И. Калинин, затем выезжал в деревни, где могли развернуться военные действия. Он пожаловал на автомобиле и в Ясную Поляну.

Татьяна Львовна не сразу согласилась принять высокого гостя и провести экскурсию по яснополянскому дому. Однако при встрече приехавший деятель неожиданно произвел на нее весьма благоприятное впечатление. «Калинин оказался совсем не таким, каким я себе его представляла. Первое впечатление скорее симпатичное: умное, спокойное мужицкое лицо. Лет 45-ти, в очках, в черной русской рубашке, в пиджаке и сапогах», – описала она начало встречи. Затем воссоздала ход экскурсии, проведенной для московского гостя, и содержание беседы с ним: «Пошли в комнаты отца. Там Калинин так просто и с таким интересом все разглядывал и обо всем расспрашивал, что совершенно покорил мое сердце. У него хорошие манеры умного мужика: достойные, неторопливые, уважительные. Рассматривал косу отца. Спрашивал, почему такая большая. Я ответила: „У нас все такие. Все мужики такими косят“. – „Нет, у нас короче и круче. Я еще прошлым летом дома косил“. – „В Тверской губернии?“ – „Да. У меня и сейчас там надел“. Рассказала я ему все о том, что есть в комнатах отца, как рассказываю всем: и о Г. Джордже, и об Эдисоне, который отказался от заказа сделать электрическое кресло для казней, т. к. считал, что один человек не имеет права отнять жизнь у другого, и о Сютаеве, который спрашивал у старосты, куда он денет деньги, взятые за подати, и который говорил, что „на войско и на тюрьмы я тебе денег не дам“, который говорил, что „все в табе, все в любве“, и о М. А. Шмидт, которая говорила, что болезни и страдания Бог посылает любя, и о зеленой палочке, которую Николенька зарыл в Заказе[1173]. И многое другое. И он все слушал очень внимательно и изредка делал вопросы»[1174].

Через несколько дней после визита Калинина к Ясной Поляне приблизились военные действия: Деникин наступал, 20 сентября был взят Курск[1175]. В это время перевес был на стороне белых.

В конце сентября в яснополянский дом приехали красноармейцы и сначала потребовали дать помещение эскадронному командиру, а затем – уже ночью – и полковому. Пришлось поселить представителей командного состава в бывшем кабинете Л. Н. Толстого. Поздней ночью Сухотина размышляла над вопросом, правильно ли размещать военных в доме человека, выступавшего против войны. И рассудила: кров нуждающимся предоставить необходимо. Но это решение не означает, что она отступает от своей твердой позиции в порицании войны и насилия. Сейчас самое главное – исполнить долг перед близким кругом яснополянцев и домом: «Постараться охранить их от неприятностей и разрушений»[1176]. Однако утром она узнала, что над домом водружен красный флаг. И удивительно, Татьяна Львовна, очень сдержанный человек, выразила решительный протест, обосновав его так: в ходе военных действий дом становился мишенью.

«Я написала записку полковому командиру, прося его прийти ко мне. Он тотчас же пришел. 〈…〉 Сказала, что мы не могли не пустить их ночью, как людей, просящих приюта, но что я считаю, что пребывание их, как военной организации, в этом доме недопустимо. Он ответил, что они не сами приехали, а их прислали. Я поспешила сказать, что я это отлично знаю и их лично ни в чем не обвиняю. Тогда он попросил позволения остаться до завтрашнего дня. Я ответила, что это само собой разумеется, и просила его снять красный флаг. Он что-то хотел возразить, но я поспешила очень решительно и настойчиво перебить его:

– Нет. Уж это, пожалуйста, сделайте. И сделайте сейчас же»[1177].

Знамя было незамедлительно снято.

Белые взяли Воронеж. 30 сентября, в свои именины, Софья Андреевна записала: «Грозят сражением в Ясной Поляне – как только придет Деникин. До чего дожили! Говорят, что снаряды могут нас всех убить и разрушить наш дом»[1178]. Потом начались переговоры и хлопоты об удалении военных из Ясной Поляны. 7 октября прошел слух, что «Деникин в Мценске или близ него»[1179]. 8 октября было проведено экстренное заседание правления Общества «Ясная Поляна» с участием Т. Л. Сухотиной, на котором было составлено обращение к советской власти с целью защитить усадьбу. В Москву отправился Высокомирный, он сумел убедить Бонч-Бруевича и Енукидзе в необходимости принять срочные меры.

9 октября началась подготовка к возможному сражению под Тулой, устанавливали проволочные заграждения. 13 октября белыми был взят Орел. Согласно постановлению Президиума ВЦИК, принятому в ответ на поступившее ходатайство, воины 21-го кавалерийского полка 16 октября были выведены из Ясной Поляны, а в ставку Деникина отправлено сообщение об этом. Старались заблаговременно исключить Ясную Поляну из планов военных сражений.

17 октября Софья Андреевна записала: «Погода пасмурная и холодная, 5 гр. В доме холодно, окна не вставлены, печи не починены. Грозит война и сражение близ Ясной Поляны»[1180]. На следующий день приехала дочь Саша. 19 октября Софья Андреевна в последний раз сделала запись в дневнике: «Было совещание, как оградить Ясную Поляну от погрома и грабежа. Ничего еще не решили. По шоссе тянутся на Тулу обозы, волы, люди. Говорят, что это беженцы из Орла и с юга»[1181]. Однако 20 октября стало последним днем пребывания белых в Орле. Еще шли ожесточенные бои, но белые все-таки утратили стратегическую инициативу и начали отступление. Угроза попасть в котел войны миновала Ясную Поляну.

Старая графиня С. А. Толстая, помыв окна на холодном ветру, простыла и заболела. Она умирала, пролежав десять дней, от скоротечного воспаления легких. Софья Андреевна попросила прощения у находящихся возле нее детей – сына Сергея[1182], дочерей Татьяны и Александры. Она скончалась 4 ноября в Ясной Поляне в возрасте семидесяти пяти лет. Ее похоронили на Кочаковском кладбище рядом с дочерью Машей.

После ее смерти Сергей, Татьяна и Александра нашли адресованное им письмо матери от 14 июля 1919 года, где были строки: «Прощайте, милые, любимые мной, мои дети, особенно любимая больше всех на свете дочь моя Таня, которую прошу простить меня за все то тяжелое, что ей пришлось пережить от меня. Прости и ты меня, дочь Саша, что я невольно недостаточно дала тебе любви, и благодарю тебя за твое доброе отношение ко мне за все последнее время»[1183].

Могилы С. А. Толстой и ее сестры Т. А. Кузминской на Кочаковском кладбище. Фото Н. Г. Михновец

Завершилась богатая событиями жизнь много любившей и много страдавшей женщины. Женщины, которую любил Л. Н. Толстой.

В Ясной Поляне по-прежнему заправлял Сергеенко. Однажды терпение у Александры Львовны лопнуло, она налетела и накричала на «благодетеля», затем отправилась в Москву и записалась на прием к наркому просвещения А. В. Луначарскому. Сама аудиенция ее глубоко поразила: нарком позировал двум художникам, в разговоре с посетительницей разыгрывал роль министра. «И, играя, Луначарский упивался своим положением, властью, любовался собой и жадно следил за впечатлением, которое производил на окружающих», – вспоминала она. Нарком молниеносно решил проблему. А. Л. Толстая отметила неожиданный поворот событий: «Не успела я опомниться, как уже держала в руках бумагу с назначением меня полномочным комиссаром Ясной Поляны»[1184]. Это случилось в ноябре 1919 года. Александра Толстая вернулась в Ясную и незамедлительно выдворила из нее «благодетеля» Сергеенко.

Деятельность Александры Львовны была связана и с Ясной Поляной, и с Москвой. В конце 1919 – начале 1920 года Александра Толстая и В. Ф. Булгаков от имени правления Толстовского общества в Москве решали вопросы о судьбе Толстовского музея и дома Л. Н. Толстого в Хамовниках. Добивались, чтобы они были приняты в ведение Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса. В марте 1920 года Толстовский музей получил ордер на владение особняком на Пречистенке, 11[1185]. В апреле В. И. Ленин подписал декрет о национализации дома Л. Н. Толстого в Москве. Литературный музей (на Пречистенке) и музей-усадьба Хамовники были объединены в один музей[1186], директором стал В. Ф. Булгаков. В ноябре музей на Пречистенке был открыт, С. Л. Толстой осуществил официальную церемонию его передачи от Толстовского общества государству. В ноябре 1921 года был открыт музей-усадьба Л. Н. Толстого «Хамовники»[1187].

В Ясной Поляне хозяйственные заботы по-прежнему лежали на Татьяне Львовне. В письме к сестре Александре от 1 мая 1920 года она описывала положение дел: «Дела у нас помаленьку двигаются. Я достала 60 мотков проволоки для огородки, и, если бы вовремя об этом подумала бы, нам 1 мая могли бы огородить всю усадьбу. 〈…〉 Кое-как скотина дотянула до подножного корма и теперь поправляется на траве. У моих окон ходят Весна, Акцизная и Пава и беспрерывно жуют. Коровы тоже настолько оправились, что теперь каждый из всех живущих в Ясной, 69 человек, получает по бутылке молока. Правда, кроме этого, почти ничего нет. Картофель кончился. Капуста стала какая-то тухлая. А гречневую крупу дают только тяжелым работникам. И это соблюдается очень строго. 〈…〉 Заказала я доски для надписей, заказала шкаф для архива, но очень трудно чего-либо добиться. Все сеют 〈…〉 Зеленя[1188] очень плохи везде. Сегодня ночью прошел хороший дождик, но вряд ли что-либо поправит, так как сгнили корни от зимних оттепелей. У нас, думаю, часть пересевать просом»[1189].

В 1920–1925 годах у Татьяны Львовны появился еще один вид деятельности: писать близким и навещать их в местах заключения, просить у советской власти за кого-либо, попавшего под суд, отправленного в тюрьму, в концлагерь и т. д. Это было небезопасно: в ходатайствах надо было отстаивать правоту своих требований, явно не отвечающих политике власти. К этой деятельности подключилась и племянница Соня (дочь брата Андрея).

Сергей Сухотин, пасынок Т. Л. Сухотиной, отбывал тюремное наказание в Таганской тюрьме с 1918 по 1921 год[1190]. Татьяна Львовна приходила к нему, бывая в Москве. В 1920 году с конца марта по май Александра Львовна, как помним, сидела на Лубянке, будучи под следствием. Татьяна Львовна 12 апреля ответила на оптимистичное письмо Саши (та не посвящала близких в тяготы своих тюремных испытаний):

«Какую радость принесло сегодня письмо твое, милый дружок Саша! Я не переставая думаю о тебе и беспокоюсь за твое физическое и душевное состояние. Боюсь, чтобы ты не поймала какой-нибудь болезни, боюсь, чтобы тебе не было холодно и голодно… А за душевное состояние боялась еще больше. Мне казалось, что ты не готова к тюрьме, да еще к одинокой. Очень, очень рада тому, что ты бодра; это меня обрадовало и успокоило. Это хороший духовный экзамен». Понятно, что Татьяна Львовна и вообразить не могла, с чем пришлось столкнуться сестре. Письмо завершала так: «Сейчас написала твой адрес и подумала: что бы сказал папаша, кабы мог видеть то, что с тобой случилось. Крепко тебя целую. Все, все тебя целуют, любят и ждут. Таня»[1191].

Двадцатилетняя племянница Соня Толстая в меру сил помогала тетке Александре. Одно из свидетельств этого – письмо А. Л. Толстой к ней от 2 апреля 1920 года:

«Милая Сонечка! Сижу я хорошо, камера наша светлая, теплая. Все же я простудилась, возобновился мой всегдашний бронхит, но вчера дали лекарства, и как будто кашель стал меньше. Присылайте побольше харчей: хлеба, каши, сахара, чая, кофе и, главное, папирос и книг. Не забывайте белье, простыни, наволочки, носовые платки. Целую всех, настроение у меня бодрое, даже веселое. Любящая тебя тетка»[1192].

Софья Толстая – внучка Л. Н. Толстого. 1928

1 мая Татьяна Львовна делилась с младшей сестрой надеждами и планами: «Милая Саша, села писать тебе, а вместе с тем надеюсь на то, что, может быть, вдруг завтра ты с Сережей[1193] приедешь в Ясную. Из Москвы все пишут, чтобы я не приезжала, что тебя, наверное, после следствия выпустят. А я очень к тебе стремлюсь и, если бы меня не удерживали, давно бы была в Москве. Кроме желания тебя видеть, мне хотелось из-за Сережи (пасынка) побывать в Москве, а также надо было бы в Коллегию показаться. Ждем на автомобиле Енукидзе. Он собирается в один из ближайших праздников»[1194]. Именно Енукидзе позднее сыграл важную роль в деле освобождения С. М. Сухотина. В конце того же письма Татьяна Львовна поделилась своими переживаниями: «Мне постоянно стыдно, что у меня хороша постель и что я на свободе, когда ты в заключении»[1195].

В июне-июле 1920 года Александра Толстая была на свободе, приезжала в Ясную Поляну и возвращалась в Москву. Однажды вслед ей Татьяна Львовна написала, сообщая о хозяйственных делах и тут же вопрошая о близкой знакомой толстовской семьи – Софье Александровне Стахович (Зосе), попавшей весной в тюрьму[1196]:

«Сашок, ты увезла одну из смет. Помнишь – у Серебровского ты ее положила в свой портфель? Она не нужна мне пока. Но не забудь ее привезти. Сегодня возят доски с Косой Горы. Одна перевозка 100 досок и 120 тесин – станет около 30 000 р., жутко платить такие деньги. 〈…〉 В Новосильском уезде мука стоит 40 тыс. за пуд. Рожь совсем не взошла. 60 тыс. человек из Новосильского уезда уехали куда глаза глядят.

Что сделать для Зоси?

Были инженеры насчет дороги, дренажа и ремонта. Обещали опять быть сегодня и тотчас же приступить к работам, но не приехали»[1197].

Четырнадцатилетняя Таня Сухотина отреагировала на затяжное отсутствие любимой тетки Саши весной и надеялась на ее очередной и скорый приезд в Ясную, упоминала и о С. А. Стахович: «А гитары все еще лежат у мамá в кабинете, и всё ждут, что ты на них будешь играть. Все-таки до твоего приезда надо будет их убрать, а то запылятся. Но надеюсь, что твоя гитара недолго будет лежать в футляре, не так долго, как в тот раз. 〈…〉 Wells страшно беспокоится о Софье Александровне. Так что, пожалуйста, тетка, когда ты будешь писать к нам в Ясную, пиши, что знаешь о С. А., вообще, что ей нужно. Wells ухитрится ей послать»[1198].

С конца августа Александра Львовна была заключена в Новоспасский монастырь. В ноябре Татьяна Львовна ездила в Москву хлопотать за нее и Софью Александровну Стахович (Зосю). 4 января 1921 года Сухотина написала племяннице Соне:

«Дорогая Сонечка, спасибо, дружок мой, за то, что исполнила мою просьбу. А у меня готова уже другая. Узнай теперь имя Джерзинского. Так ли я пишу его фамилию? Это не для тети Саши, а по другому делу.

Посылаю тебе написанное мною письмо к Крыленко. Если ты чувствуешь в себе возможность искренно и горячо сказать за Сашу от себя несколько слов Крыленко, то снеси письмо сама. Это будет лучше. А если ты не чувствуешь в себе желание и возможность сказать убедительно и красноречиво – как ты сумела бы, если бы чувствовала настроение, – то лучше пошли письмо по почте заказным. Если ты понесешь его сама, то переговори с Крыленко о практической стороне: если нельзя вполне освободить ее, то нельзя ли взять на поруки? У меня есть коммунисты, которые за нее поручаются. Или же нельзя ли ее откомандировать в Ясную?..»[1199]

Кабинет Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. 1908

Позднее Татьяне Львовне приходилось в отдельных случаях отказывать просителям. Она хорошо понимала: если будет хлопотать за многочисленных людей, которым грозил небольшой тюремный срок, то скоро исчерпает расположение Калинина и Енукидзе и уже ничего не сможет сделать для осужденных на смертную казнь.

Успокоиться же в связи с происходящим не могла, 19 августа 1924 года написала младшей сестре: «Милая Сашенька 〈…〉 такая гнетущая тоска. Что сказать не могу 〈…〉 Мучает меня та бессмысленная жестокость, которая производится нашим совершенно ослепшим правительством»[1200]. Затем писала об его очередной жертве из их близких знакомых.

Комната С. А. Толстой в Ясной Поляне. 1908

Музейный сотрудник В. А. Жданов вспоминал: «Как дочери, ей были открыты двери в правительственных кругах. И не было, пожалуй, случая, чтобы не удовлетворяли ее просьбы. Татьяна Львовна любила повторять: „Это делает не Татьяна, а Львовна“»[1201]. Именно в эти года Татьяна Львовна стала подписываться двойной фамилией: Сухотина-Толстая.

После концлагеря, в начале 1921 года, Александра находилась без содержания под стражей. Получив возможность проживать в московской квартире и продолжая ходить на принудительные работы, она вернулась к многоплановой толстовской деятельности: включилась в работу Товарищества по изучению творений Л. Н. Толстого, решала вопросы, связанные с Ясной Поляной. В первую очередь она обратилась к Калинину. У нее уже был готов план: большой яснополянский дом должен быть освобожден от проживающих в нем и восстановлен в том виде, каким был в момент ухода отца из Ясной Поляны, «леса же с могилой, парк – должны быть объявлены заповедником»[1202]. Калинин ее поддержал и попросил предоставить проект. Воображение Александры Толстой, обсуждавшей его с близкими людьми, рисовало самые широкие перспективы: строительство больниц, школ, народных домов, решение транспортных проблем для разворачивания экскурсионной работы и т. д. В поздней книге «Дочь» А. Л. Толстая точно указала на исходную драматическую коллизию, углублявшуюся в последующие годы ее яснополянской деятельности: «Трудность составления проекта заключалась в том, что надо было сделать его приемлемым для большевиков и не отступить от основных толстовских идей»[1203].

Позднее Александра Львовна напишет: «В то время я еще наивно верила в возможность созидательной работы»[1204]. В конце марта 1921 года она обратилась с письмом в Народный комиссариат земледелия к В. В. Осинскому о необходимости передачи хозяйства Ясной Поляны в ведение Наркомпроса с одновременным учреждением там трудовой коммуны[1205]. В мае Александра Львовна набирала сотрудников в штат. Сергей Сухотин, выпущенный из тюрьмы и находящийся на принудительных работах без содержания под стражей, был принят ею в качестве коменданта Ясной Поляны[1206]; филолог Вениамин Булгаков, родной брат В. Ф. Булгакова, – ответственным за культурно-просветительную работу. 16 мая она с уверенностью пишет старшей сестре Татьяне, что Ясная Поляна со временем станет «единственным в России настоящим культурным уголком и… жизнь там будет в высшей степени интересна и полезна людям»[1207].

10 июня А. Л. Толстая присутствовала на заседании ВЦИК, 13 июня декретом ВЦИК усадьба Ясная Поляна была национализирована. Планировалось, что Ясная Поляна станет крупным культурно-просветительским центром и в ней будет создан музей. Все мероприятия будут находиться в ведении Наркомпроса. Отдельно в декрете оговаривалось: «Поля, огороды, луга, яблочные сады Ясной Поляны обрабатываются последователями Толстого под наблюдением Народного комиссариата земледелия по усовершенствованным методам, с тем чтобы хозяйство являлось опытно-показательным для посетителей Ясной Поляны и крестьян»[1208]. Александра Львовна была назначена хранителем музея-усадьбы.

Она немедленно приступила к работе. Через несколько дней, 22 июня, направила письмо в Коллегию Народного комиссариата продовольствия с просьбой организовать специальный отряд в связи с планируемым фронтом работ: «Во исполнение постановления Президиума ВЦИК 〈…〉 необходимо тотчас же приступить к крупной ремонтной и строительной работе 〈…〉 дома-музея 〈…〉 перекладывать все печи 〈…〉 перестилать полы, вновь построить террасу по точному образцу старой 〈…〉 двери и подоконники, устроить канализацию и водопровод: затем ремонтировать и восстанавливать надворные постройки 〈…〉 построить помещение для ночлега экскурсантов, приезжающих издалека иногда в числе нескольких десятков человек, с чайной и столовой. 〈…〉 Засим будет следовать постройка школы 2-й ступени и художественно-промышленной школы с общежитием, лекционного зала-театра, нового помещения для библиотеки-читальни и т. д.»[1209].

Александре Львовне эта масштабная деятельность была по душе и по плечу. В. Ф. Булгаков по впечатлениям от ее деятельности в первые годы после смерти отца создал портрет, в котором выделил одну из главных особенностей младшей дочери Толстого – она была созидателем: «И еще любила Александра Львовна строиться, организовывать. Купит старый дом, сломает его и возводит на его месте новый, вся в планах и расчетах, готовая чуть ли не сама бревна таскать, как Петр Великий на верфи. Это шло уже от избытка ее энергии»[1210]. С лета Александра Львовна включалась в очень трудную деятельность по ремонту и строительству, по созданию культурного центра в Ясной Поляне.

Пригласительный билет на открытие музея-усадьбы Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. 1921

Однако проблемы были заложены уже в самом декрете: Ясная Поляна (усадьба и дом-музей) были подчинены двум ведомствам: кроме того, узаконивались создание и деятельность толстовской коммуны. Александра Толстая отвечала за все сразу. Быстро выяснилось, что появившиеся коммунары работать не умели и не хотели. Несколько месяцев они провели в усадьбе, но в какой-то момент у Толстой и служащих лопнуло терпение, и было решено организовать трудовую сельскохозяйственную артель из служащих. На радость всем, коммунары покинули Ясную Поляну.

В это же время в самой советской стране происходили существенные изменения: 15 марта 1921 года Х съезд РКП (б) отменил политику военного коммунизма и утвердил новую экономическую политику (нэп). Государственные учреждения переходили на самоокупаемость. В начале 1922 года Александре Львовне было понятно, что кредит, ассигнованный Наркомпросом, мал, что составленная смета будет удовлетворена в незначительном размере, а сотрудники Ясной Поляны, снятые Наркомпродом с пайков, должны «найти возможность не только существовать, но и продолжать печатную деятельность исключительно на доходы с земли, сада и огорода Ясной Поляны»[1211].

Н. Л. Оболенский продолжал управлять хозяйством, то есть ничего не делал. Однако в новой экономической ситуации «Оболенский с семьей, часть его помощников должны были потерять должности и уехать»[1212], и в начале августа Оболенского уже не было в Ясной Поляне. «И когда он уехал – я узнала, что он продал все продовольствие, весь урожай этого года в свою пользу, амбары были пусты. Служащих музея, школ (а не деревню) кормить было нечем, – вспоминала Толстая в 1971 году. – Я сказала об этом Луначарскому, Луначарский позвонил в Комиссариат продовольствия, и я получила два вагона[1213]. Там была мука, крупа, рис, соль и пять осетров. Везли мы продовольствие с Сережей Сухотиным [1214]〈…〉 пять дней. Спали на полу или на мешках с мукой». Еще в Москве Калинин в ответ на просьбу Толстой выделил 20 пудов соли, рассказав ей, что «недавно ездил на юг, прихватил с собой на всякий случай вагон соли». Именно последнее решило ситуацию со свежими осетрами, которые за эти пять дней могли протухнуть в душном вагоне. «Осетров, – продолжала вспоминать Александра Львовна, – мы изнутри натерли солью, отчего ладони болели и потрескались, но привезли осетров в чудном виде. Служащие и все живущие были сыты. Тетенька Татьяна Андреевна была в восторге от осетров. Всего на усадьбе было около тридцати человек, и мы прожили до нового урожая, не голодая»[1215].

Голод в Поволжье. Раздача еды из лечебно-питательного поезда № 3. Самарская губ. 1921

Деятельность Александры Львовны, конечно же, не ограничивалась Ясной Поляной. В 1921–1922 годах в Крыму, на Волге, на Урале был страшный голод, это была крупная гуманитарная катастрофа. Решением советского правительства в 1921 году, когда голод охватил обширные территории, особенно Поволжье, был организован Всероссийский комитет помощи голодающим во главе с председателем Президиума московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Л. Б. Каменевым. Надежды возлагались на помощь из Западной Европы и США, с сентября начала свою деятельность Американская администрация помощи (American Relief Administration, ARA), в страну стало поступать продовольствие для детей и больных, большую роль в организации помощи сыграл Герберт Гувер[1216] (позднее его деятельность будет важна и для Толстовского фонда).

Часть интеллигенции, включая А. Л. Толстую, откликнулась на общую беду и включилась, желая быть полезными голодающим, в совместную с большевиками работу. Интеллигенция вряд ли знала, что в августе В. И. Ленин выступил за немедленный роспуск этого комитета, за арест и ссылку его лидеров. Александра Толстая приехала на первое заседание, где уже собрались доктора, адвокаты, экономисты, профессора, ученые. На фоне всех внешне выделялась старая революционерка Вера Николаевна Фигнер. Ждали Каменева, но он почему-то не приехал, вместо него появились вооруженные чекисты, которые арестовали всех присутствующих (кроме двух, в их числе В. Н. Фигнер) и доставили в ЧК, кто-то из арестованных отсидел на Лубянке несколько дней, а кто-то и несколько месяцев. Причин ареста никто не объяснял, в прессе же писали о контрреволюционном подполье. Смягчение приговоров оказалось возможным благодаря вмешательству в ситуацию авторитетных лиц. На этот раз Александра Львовна Толстая пробыла в заключении недолгое время и, к счастью, была сразу предупреждена о «наседке», то есть об осведомителе.

В последующие годы Александра Львовна, ранее уже познавшая тюремно-лагерную жизнь, занялась правозащитной деятельностью. «Когда я приезжала в Москву, телефон звонил с утра до вечера. По ошибке арестовали профессора; земский врач находился под угрозой ссылки; схватили заведующего музеем из аристократов; разгоняли бывший монастырь, превратившийся в трудовую коммуну; ссылали кого-то за сатиру против советской власти; священнику грозили расстрелом за слишком сильное воздействие на паству; собирались снести церковь, где венчался Пушкин…» За церковь ходатайствовала у П. Г. Смидовича, заместителя Калинина. Ходила к Енукидзе. Чаще всего обращалась к Калинину и Менжинскому. К последнему однажды пришла вместе с В. Н. Фигнер. Вдвоем хлопотали за арестованных членов издательства «Задруга»[1217]. Причину любезного отношения к себе со стороны Менжинского Александра Львовна объясняла так: «А может быть, этих, у власти стоящих людей, могущих каждую минуту раздавить меня, забавляла моя откровенность, граничащая с дерзостью, которой я сама себя тешила, разговаривая с ними»[1218].

В Ясной Поляне у Александры Львовны было много забот. Она работала в артели, осваивая новые виды сельскохозяйственных работ. Все артельщики знали, что только благодаря собственному труду они смогут прокормиться зимой. «Работали охотно и дружно»[1219], – вспоминала Александра Львовна. Она положительно оценивала опыт тяжелой работы: «Я же и до сих пор с радостью вспоминаю о ней. Легко и просто совершилось для меня это „опрощение“[1220], которого так мучительно и безрезультатно мы добивались в прежние времена. Совершилось просто, потому что это было действительно необходимо»[1221].

Организовала новую яснополянскую школу в одной из частей дома, построенного еще дедом Л. Н. Толстого – Н. С. Волконским[1222]. Здание находилось в очень плохом состоянии, но его смогли подремонтировать, чтобы начались занятия: школьников учили ремеслу и грамоте. Особой популярностью у деревенских ребят пользовались мастерские, где они постигали мастерство столяров и плотников. А. Л. Толстая добилась официального статуса для школы, которую зачислили в сеть школ Главсоцвоса. Ее назначили заведующей школой и определили жалованье. Тогда же не только утвердили штат, но и выделили небольшие деньги на оборудование и постройку новой школы. «Я ушла с головой в это дело, и чем дальше, тем больше оно увлекало меня. Появлялись новые сотрудники; все они, так же как и я, со страстью отдавались новой организации. Мы не считали часов, не жалели сил, с утра до поздней ночи мы вертелись в бешеном водовороте». Раздумывая над причинами такой самоотверженности людей, Толстая пришла к замечательным выводам. Вот ход ее рассуждений:

«Думаю, что ни в одной стране люди не работают с такой безудержной, бескорыстной страстью, как в России. После революции это свойство русской интеллигенции еще усилилось. Только благодаря оставшейся в России интеллигенции не погибла русская культура: уцелели кое-какие традиции, сохранились некоторые памятники искусства и старины, существуют еще научные труды, литературные изыскания.

Чем объяснить эту страсть к работе? Массовым гипнозом? Инстинктивным желанием противопоставить творчество большевистскому разрушению? Или просто чувством самосохранения, боязнью остановиться, подумать, осознать? Может быть, в этом и кроется главная причина этой неустанной деятельности? Можно ли делать, дышать, жить, если вдруг поймешь, что вся твоя работа – только вода на большевистское мельничное колесо, что лишь туже затягивается петля на шее народа и что то, что ты сегодня спас, завтра разрушится?

Для того чтобы так работать – надо или быть героями, или не думать»[1223].

Александра Львовна, отдавая все силы школе, видела, что крестьяне без особого желания отпускали туда детей. Позднее она поняла причину: «Может быть, крестьяне чувствовали то, что мне и в голову тогда не приходило: что школа оторвет от них ребят, воспитает новых, чуждых семье людей»[1224].

Вспоминала о смешных случаях. Как-то ученик на вопрос о том, кто такие большевики Ленин и Троцкий, мгновенно отреагировал частушкой:

Ехал Ленин на телеге,А телега-то без колес.Куда, черт плешивый, едешь?Ликвизировать овес![1225]

Слушатели громко хохотали.

О дальнейшем в истории школьного дела А. Л. Толстая писала: «Осенью 1923 года Еврейско-американское общество через своего представителя г-на Розена пожертвовала 10 000 рублей на первые 4 класса нашей будущей девятилетки. Старшие классы продолжали обучаться в деревенской избе. В то же самое время мы получили от советского правительства первое ассигнование на школу-памятник»[1226]. Еще Александре Львовне удалось организовать амбулаторию, четыре детских сада, решить штатный вопрос (участковым врачом стала М. А. Саввиных-Абакумова, с которой Александру связывали военные воспоминания). Перечисление общественно-полезных дел, осуществляемых дочерью Толстого, можно продолжать.

Дом Н. С. Волконского. Фото Н. Г. Михновец

Все начинания А. Л. Толстой поддерживали центральные органы власти, местные же, тульские, начальники были глубоко раздражены успешным ходом дел в Ясной Поляне. Ими была развернута настоящая травля. Особенно усердствовал заведующий Тульской совпартшколой[1227] Чернявский. На Ясную Поляну посыпались ревизии одна за другой. 20 апреля 1924 года в тульской газете «Коммунар»[1228] вышла в свет статья «Старые замашки уцелели». Автор публикации, некто В. Горемыка, писал: «Бывшая усадьба Л. Н. Толстого Ясная Поляна в настоящее время превратилась в теплое гнездышко для разных „бывших людей“. 〈…〉 Во главе этой компании стоит Александра Львовна Толстая». Автор был уверен, что не мешало бы «осадить всплывшие наверх старые барские нравы»[1229].

Александра Толстая ответила письмом в газету «Коммунар», указав, что с осени 1923 года в Ясной Поляне было проведено четыре ревизии, которые основательно обследовали работу администрации и рядовых служащих. Статью завершила приглашением в Ясную Поляну, с тем чтобы любой приехавший мог на месте изучить проведенную работу.

Т. Л. Сухотина отреагировала на следующую публикацию в тульской газете «Коммунар», озаглавленную «Тайна яснополянского двора» и перепечатанную в центральной газете «Правда» под названием «В Ясной Поляне». Она обратилась с письмом к редактору «Правды» Н. И. Бухарину, встав на защиту якобы барствующих Толстых и их близких, а также сестры Александры[1230]. Татьяна Львовна была встревожена из-за газетной шумихи и попросила младшую сестру прислушаться к ней и критически взглянуть на свою деятельность во избежание подобных ситуаций в будущем. Т. Л. Сухотина писала:

«Ты никогда не следовала моим советам и с презрением относишься к моим административным способностям, что, к сожалению, ты не раз высказывала именно тем, кому этого не следовало слышать. Но не в этом дело. Ты совершенно права в том, что я плохой администратор. Но я в вопросах принципиальных неплохой судья. И если ты постараешься вспомнить: ни разу я не давала совета, который был бы ошибочен в делах принципиальных.

Так же и со школой: вся эта затея – печальная ошибка. Можно только делать то дело, которому вполне сочувствуешь. Ты как-то обмолвилась, что ты три года работала „по-большевистски“. Тем хуже. Ты не можешь работать по-большевистски. И это прекрасно знает наше правительство. Поэтому, если ты затеяла их дело, вполне понятно, что они хотят взять его в свои руки, находя, что они его сделают лучше. 〈…〉 Надо делать дело, которое только ты можешь делать. Ты скажешь, что нападки не из-за школы одной. Да, но чем менее уязвимых мест, тем лучше»[1231].

Татьяна Львовна глубже взглянула на события и указала на причину произошедшего: у компромисса между Александрой и новой властью есть вполне определенные пределы, ибо цели у них разные.

Между тем травля продолжалась. В 1924 году, выступая на празднике лесонасаждения, заведующий гублесотделом среди прочего сказал: «Сейчас, когда международные капиталисты точат зубы на пролетариат, нам особенно важно обратить внимание на наших внутренних врагов. Товарищи! Мы не расправились еще с гидрой контрреволюции! Они здесь, среди нас! Незачем нам далеко ходить, товарищи! Уничтожайте эти контрреволюционные элементы у себя под боком! Вот сейчас, перед нами, – и он указал на темнеющие липы парка усадьбы Ясная Поляна, – в этой самой усадьбе приютилась вся эта сволочь со сволочью, бывшей графиней Толстой, во главе. Граждане Ясной Поляны, вы должны помочь нам искоренить…»[1232]

Ситуация была и опасной, и вредоносной: среди служащих началось разложение, по ночам по парку разгуливала молодежь, она ругалась и сквернословила, проходя под окнами толстовского дома. И это понятно: Чернявский «призывал молодежь громить буржуев Ясной Поляны».

И все-таки Александра Львовна, у которой в это время начало серьезно сдавать сердце, устояла и сумела отвести угрозу: она обратилась к Калинину. Была организована ревизия от ВЦИКа, которая на месте разбиралась с клеветой на А. Л. Толстую и ее деятельность. Ей, к примеру, среди прочего вменялось, что она организовала в день своих именин, 23 апреля, вечеринку, где все веселились до утра, распивая вино. Толстой пришлось выслушивать вопросы и отвечать на них:

«– Сколько было выпито вина?

– Две бутылки портвейна.

– Сколько было человек?

– Больше тридцати»[1233].

Комментарии со стороны членов ревизионной комиссии были бы излишними, все и так было ясно. И здесь надо сказать об одном важнейшем свойстве младшей дочери Льва Толстого. О нем замечательно написал В. Ф. Булгаков. С Александрой Львовной его связывали непростые отношения, вместе с тем он оставил о ней вполне доброжелательные воспоминания: «Александра Львовна была малообразованным и не столь глубоким и умным, как Татьяна Львовна, но все же в достаточной мере приятным и одаренным человеком. То, чего ей не хватало – глубины и светского лоска, – она возмещала способностью бурного, искрящегося веселья и живой общительности. С ней никогда и никому не было скучно. Любое общество при ней оживлялось. 〈…〉 Гитара, цыганские романсы, веселые игры, интересные предприятия с целью поразвлечься – вот была ее стихия. И что замечательнее всего, стихия эта всегда была чистая. Никакого намека на моральную распущенность, на двусмысленность, на несдержанность языка, на все то, на что так легко сбиваются веселящиеся люди, и мужчины, и даже женщины, не могло быть и в помине около Александры Львовны! Не потому, чтобы она лишена была способности чувства и увлечения, но вследствие какого-то особого, присущего именно ее натуре свойства, – свойства, которое, пожалуй, можно было бы назвать моральным здоровьем»[1234].

Ревизия ВЦИК сняла с Толстой все клеветнические обвинения. И Александра Львовна, и яснополянское дело были спасены.

Однако вскоре пришли другие проблемы: постепенно разворачивался процесс советизации школы, и нужно было решать новые вопросы. В яснополянской школе на какое-то время сумели оттянуть создание пионерской и комсомольской организаций. И устоять А. Л. Толстой помог один советский декрет. Она пояснила: «ВЦИК разрешил организацию толстовской коммуны и распространение в какой-то форме толстовских идей. И Ленин сказал: „Советская власть может позволить себе роскошь в СССР иметь толстовский уголок“. И каждому местному коммунисту, щерящему зубы на Ясную Поляну, я неизменно приводила эти слова „всемогущего“. Они действовали, особенно в первые годы»[1235]. Но впоследствии ей и коллективу учителей все труднее было противостоять процессу идеологизации школьного преподавания, милитаристской и антирелигиозной пропаганде. Так, комсомольцы-школьники требовали для себя организации уголка безбожника, распевали около церкви кощунственные песни. Именно тогда Александра Львовна начала сомневаться, правильно ли она поступила, отдав столько сил организации школ.

Она находила отдушину в музейной деятельности. Однако и здесь постепенно происходили существенные перемены: «Коммунисты требовали марксистского освещения Толстого на даче объяснений в толстовских музеях»[1236]. Вдобавок ко всему еще и яснополянские крестьяне обращались к А. Л. Толстой за помощью, пытаясь противостоять напору партийцев и комсомольцев, и она должна была заниматься общественной работой. Энергии, упорству, стойкости, мужеству и бесстрашию Александры Толстой и через десятилетия остается только изумляться.

У Татьяны Львовны подрастала дочь Таня, и необходимо было заниматься ее образованием. Еще весной 1920 года в Ясной Поляне жил профессор А. Е. Грузинский. «Ты права, говоря, что у него нет обычной профессорской узости и тупости, – писала о нем Татьяна Львовна сестре. – Он широко образованный и во многих областях умный человек. Я попросила его давать уроки литературы Тане»[1237]. Сначала Таня противилась им, но потом была от уроков в восторге. К осени английская гувернантка Wells покинула Ясную Поляну, и Татьяна Львовна записала в дневнике о пятнадцатилетней дочери: «С отъездом Wells очень трудно ввести ее в правильное русло жизни. Учить ее почти не приходится; искала в Москве учительницу и не нашла. Сама могу учить только языкам»[1238]. Татьяне Львовне предстояло решить назревший вопрос об образовании и будущем дочери.

Духовное становление Татьяны-младшей происходило в сложное время. 7 июня 1921 года Таня записала в дневнике свою молитву, обращенную к Богу: «Помоги мне сделать так, чтобы людям было приятно жить со мной и чтобы я своей маленькой, ничтожной жизнью хоть чуточку принесла бы пользу огромному человечеству – океану, хоть оставила бы еле заметный следочек. Помоги, поддержи меня, Господи, и не бросай меня!»[1239]

В сентябре Татьяна Львовна, передав груз ответственности по сохранению Ясной Поляны младшей сестре, переехала из Ясной Поляны в Москву. Две Татьяны поселились на Поварской улице в доме родственников Михаила Сергеевича Сухотина по линии первой жены – в «доме Ростовых» (Поварская, 52/55)[1240]. Этот дом когда-то принадлежал барону М. Л. Боде-Колычёву, здесь жили его дочери, одна из которых вышла за М. С. Сухотина, а вторая за графа и художника Ф. Л. Соллогуба. Племянница М. С. Сухотина вспоминала: «Тетя Таня, смеясь, говорила, что первая жена ее мужа жила во дворце, а вторая на конюшне. Из этих конюшен были сделаны маленькие квартирки»[1241].

Татьяна Львовна начала работать с В. Ф. Булгаковым в Толстовском музее, возглавила комиссию по восстановлению обстановки в Хамовниках. В 1922 году она открыла студию живописи и рисования (Лопухинский переулок, 8)[1242]. В письме к племяннице А. И. Толстой она так охарактеризовала свою нынешнюю жизнь: «Я страшно занята. Помимо уроков французского и английского и домашней работы я устроила студию рисования и живописи, в которой преподаю через день от 6 до 10 вечера. Это очень интересно, но и очень утомительно. У меня уже около 20 учеников, и школа моя зарегистрирована. Пока в смысле материальном я имею только убыток, так как оборудование стоило около 2-х миллиардов, но надеюсь, что со временем что-нибудь заработаю». Она заботилась не только о себе и дочке, но и о других: «Мы здесь тоже затеваем работы для бедных „буржуек“. Девочки Татариновы, Соня Перфильева с двумя детьми и еще многие не умеют сами ничего устроить, а очень нуждаются в заработке. Трудно только сбывать, особенно когда еще нет клиентуры»[1243].

И все-таки в Москве Татьяна Львовна вновь оказалась в привычном для нее широком круге общения – литераторов и художников. В 1923 году вышла ее книга «Друзья и гости Ясной Поляны». В. Ф. Булгаков высоко оценил это сочинение: «Татьяна Львовна была даровита как писательница и как художница. Ей принадлежит прекрасная книжка „Гости Ясной Поляны“». И добавил: «У нас с Татьяной Львовной были всегда самые дружеские, легкие по естественности и непринужденности своей, ничем не замутненные отношения»[1244].

Однако их общение резко оборвалось: 10 февраля 1923 года было принято решение о высылке В. Ф. Булгакова за пределы РСФСР на три года[1245]. Его публичные выступления и общественная деятельность шли вразрез с политикой Советов. Для Татьяны Львовны пришло время заступиться за него, и 23 февраля она написала заместителю председателя Совета народных комиссаров и председателю Моссовета Л. Б. Каменеву:

«Многоуважаемый Лев Борисович!

Пишу к Вам по поводу высылки заведующего „Толстовским музеем“ Валентина Федоровича Булгакова. Говорить я буду только от своего лица, хотя меня звали участвовать в коллективном протесте. Но я противница коллективных выступлений, особенно обращенных к безличному учреждению, как правительство.

В. Ф. Булгаков. 1916

Вас же, от которого хоть отчасти зависит отмена приговора, – я знаю лично. В те редкие свидания, которые я имела с Вами, я чувствовала в Вас доброжелательное отношение ко мне (вероятно, ради моего отца), которому я искренно отвечала.

Поэтому я пишу к Вам, как человек к человеку, и хочу сказать Вам, что карать за исповедание и выражение вечных истин – недостойно правительства, поставившего среди своих лозунгов принципы свободы, равенства и братства.

Всякие политические системы и между прочими та, в которую наше правительство хочет втиснуть нашу огромную, многогранную родину, – канут в вечность. Учение же добра, истины, любви и единения останется вечным.

Неизвестно, насколько высылка Булгакова явится для него наказанием. Таким людям везде и всегда хорошо, потому что они везде нужны. Но для его друзей и для меня лично это будет потеря друга, единомышленника и драгоценного помощника по любимому делу. Для нашего же правительства высылка его ляжет пятном, за которое многие осудят его. Еще я хотела сказать Вам, что Булгаков распродает все свое необходимое имущество: все расходы по визам для себя и семьи, а также и по паспорту его жены – возложены на него. Я хотела просить Вас, Лев Борисович, если уж высылка его неизбежна, – хотя бы снять с него эти непосильные расходы.

Вот все, что я хотела сказать Вам. Простите, если Вам это неприятно. Я ничего, кроме самых доброжелательных чувств, не имею и очень жалею, если Вас обидела»[1246].

Круг друзей Л. Н. Толстого, текстологи и музейщики выразили Валентину Булгакову свою солидарность, сфотографировавшись с ним перед отъездом. На памятной фотографии запечатлены более тридцати человек, среди них С. А. Стахович, Т. Л. Сухотина, А. Б. Гольденвейзер, И. И. Горбунов-Посадов, П. И. Бирюков, Н. Н. Гусев, К. С. Шохор-Троцкий, В. А. Жданов, В. Г. Чертков и другие. Это, несомненно, было выражение протеста.

30 марта В. Ф. Булгаков с семьей отправился в Чехословакию. Советская власть не сдержала своего решения: въезд в СССР был закрыт для него до августа 1948 года. В Европе жизненный путь Булгакова будет сложен, в годы Второй мировой войны он познает тюрьму и лагерь для интернированных советских граждан. После отъезда Валентина Федоровича директором Толстовского музея была назначена Татьяна Львовна Сухотина. Она переехала в дом, расположенный рядом с музеем, и заняла большую комнату.

Все годы ее московская жизнь сопровождалась материальными трудностями и разнообразными заботами. Татьяна Львовна делилась переживаниями с младшей сестрой: «Такая гнетущая тоска, что сказать не могу. И не знаю, чем ее объяснить. Все то, что меня мучает, было и прежде. Но теперь это режет сердце, а прежде было чувство, что все можно победить и что все „образуется“. Мучает меня то, что Таня необразованна, нездорова, в страшной опасности дурного поведения, без сильных нравственных устоев. 〈…〉 Мучает – не мучает, а гнетет постоянное отсутствие денег. Ни выстирать белья, ни почистить зубы, ни купить необходимый „Боржом“ или пару чулок – ничего нельзя». Тут же она написала и о душевной радости от прочтения книги Р. Роллана о Ганди, и о его влиянии на индийский народ, оптимистично заключая: «Идет сильная волна „непротивленческого“ движения, такая сильная, что чувствуется, что в ней будущая мощь и что только она сможет принести истинную свободу». Но затем мысленно вернулась к заботам текущего дня: «Хотелось бы участвовать во всем этом, а приходится бегать по магазинам и предлагать всякие никому ни на что не нужные и не продающиеся вещи, стирать свое тряпье и за деньги переписывать (это сейчас Таня делает) бездарные сочинения. Таня поступила в музей служить». Потом обратилась к особенностям своего нынешнего общения с сестрой и дочерью: «Бедная Сашка! Ты привыкла, что я тебя осуждаю! Нет. Я не осуждаю. А часто болею за то, что ты делаешь не совсем так, как мне казалось бы нужным. Ты иначе не можешь, я понимаю. Но и я не могу не иметь своих взглядов. Так же и с Таней. Я понимаю, почему она такая, какая есть: почему так, а не иначе смотрит на вещи, и не могу ее за это осуждать. Но и никак не могу одобрять. Могу только болеть душой за нее, так же, как иногда и за тебя». И завершала письмо: «Студии своей я еще не начинала, начну с 1 сентября. Сейчас я одна в музее – все сотрудники разъехались. А дела всегда много»[1247].

В. А. Жданов, один из сотрудников музея, вспоминал о Татьяне Львовне Сухотиной как о директоре: «Ни в какой степени она не была администратором. У Татьяны Львовны не проявилось начальнического тона. Работа, главным образом собирательская, была напряженной. Мы увлекались поиском картин, подлинных писем Толстого, старинной мебели для выставочных зал. 〈…〉 Ни разу я не видел Татьяну Львовну небрежно одетую, растерянною, не помню ее озлобленной или хотя бы неудержно раздраженной. Она была очень сдержанна и замкнута, но расположена к людям и помогала им»[1248].

У Александры Львовны было свое понимание характера взаимоотношений начальника и подчиненных. Об этом с добродушной иронией Татьяна Львовна писала брату Сергею: «Саша-чудачка, она мне писала, что у нас в музее слишком по-семейному. Я этого добивалась с самого начала очень сознательно: чтобы у нас в музее и с музейным отделом, и с месткомом все было дружно, близко и открыто. Я всегда, когда могу, нарушаю официальность и перехожу на человеческие отношения. И Саша меня в этом упрекает. Очень мало она размышляет, а думает, что и другие действуют по инерции. Я по опыту всей жизни пришла к тому, что дело делается только из-за любви к делу и большие дела делаются маленькими людьми (маленькими не по их ценности, а по их скромности), и в нашем музее были люди, любящие свое дело»[1249].

Через несколько дней и уже в письме к сотруднику В. А. Жданову вновь вернулась к теме созидаемых ею отношений в музее: «В нашей музейной работе самое дорогое для меня была наша близость, интимность, отсутствие официальности. Это то, что я всегда стараюсь ввести во всякое общение с людьми»[1250].

В 1925 году у Татьяны Львовны появилась возможность совершить лекционное турне по Европе. В марте она отправилась туда вместе с дочерью. Вслед ей Н. Н. Гусев написал: «Александра Львовна изо всех сил старается на пользу музея и Ясной Поляны»[1251]. 29 мая Александра сообщает старшей сестре: «С юбилеем потихоньку двигаем. Думаю, что кое-что сделано будет. Самое важное то, что в РКИ, где прошел весь проект, во главу угла поставили 1-е полное собрание сочинений, относительно концентрации рукописей слабовато. Основное возражение, что в Толстовском музее нет ученых сил. 〈…〉 Много горя и нужды кругом. Игоря Владимировича[1252] выслали в Соловки, детей Коли[1253] отправили за границу, сам он здоров, но хворал. Сейчас еду в Ясную, там, говорят, засуха, все выгорает. 〈…〉 Приезжайте скорее. Все-таки думаю, что как иногда нам ни тяжело, но мы нужны кому-то и делаем дело. Я так и знала, что эмигранты произведут на тебя тяжелое впечатление. Это люди, из жизни выкинутые, никчемушные, только здесь и можно жить и работать»[1254].

У Т. Л. Сухотиной был свой взгляд на музейную деятельность младшей сестры, в том числе на начавшуюся подготовку к столетию со дня рождения отца, и 17 июня она с обеспокоенностью написала брату Сергею: «…поведение Саши в музее приводит большинство моих сотрудников в полное отчаяние. Я получила письма от четырех разных лиц, которые друг от друга скрывали свои письма ко мне, с мольбами об ускорении моего приезда, если я не хочу, чтобы все погибло. 〈…〉 Столетнее чествование, по их мнению, уже настолько скомпрометировано, что его поднять уже нельзя. 〈…〉 У Саши ужасно несчастная черта характера – это окружать себя людьми совершенно низкого разбора. 〈…〉 Саше обещала, уезжая, никогда с ней не ссориться. И я это сдержу – мне это не трудно, но не могу не осуждать ее поступков и не болеть за нее. Она на очень плохом пути. Все то, за что она берется, – она запутывает и не доводит до конца. Дело издания сочинений отца тоже, я боюсь, не увидит света. 〈…〉 Саша теперь вся в Ясной Поляне и в школе – и потому все дела издания ее теперь меньше интересуют. А это жаль. Это дело спешное и, по-моему, сейчас самое важное»[1255]. Татьяна Львовна заметила брату, что он может показать это письмо Александре. И все же любопытен ответ Сергея Львовича. Из сохранившегося письма следует, что письмо Татьяны его огорчило: он уловил в ее отношении к Саше «некоторое недоброжелательство, какую-то ревность»[1256].

Саша между тем ждала сестру: «Приезжала бы ты скорее домой, вместо того чтобы еще там, на чужой стороне, создавать себе жизнь нисколько не легче, чем здесь. Здесь хоть дело полезное делается, а там как-то не представляю себе смысла существования»[1257].

Сестры поддерживали переписку, согласно откликались на беды в большой толстовской семье. В 1925 году у их племянницы Сони, после развода с Сергеем Сухотиным вышедшей замуж за поэта Сергея Есенина, случилась большая беда: в декабре Есенин покончил с собой. Тетки откликнулись. 30 декабря сорокаоднолетняя Александра Львовна написала из Ясной Поляны племяннице, днем ранее уехавшей в Ленинград за телом мужа:

«Соня, родная моя!

Я знаю о том, что случилось, по радио. Девочка моя, близкая, дорогая. Хочется написать тебе, что, не зная никаких подробностей, я знаю, чувствую, что ты страдаешь ужасно, и прошу тебя как человек, знающий жизнь больше тебя, как только сможешь… сейчас же приезжай сюда, где вся атмосфера среди природы, тишины, с ее спокойным, рабочим настроением, не связанная с прошлым твоей жизни, – будет для тебя целебной. Ты сможешь здесь целый день быть одна с природой, книгами или с своей старой теткой, которая тебя любит и сумеет, насколько возможно, обставить твою жизнь так, чтобы тебе окружающее не было в тягость… Приезжай, родная! Твоя тетка»[1258].

Через полгода Татьяна Львовна писала племяннице, возвращаясь к трагическому событию:

«Соня, не думай, милая, что я о тебе не думала, когда слышала всю печальную историю с Есениным. Ты знаешь, как я равнодушна к стихам, особенно к современным. Но то, что его душа была так больна, что могла только жить, заливаясь вином, а потом потеряла уже всякую возможность продолжать жить, и что тебе пришлось жить рядом с этой больной душой и страдать за нее и вместе с ней, – к этому я не могу быть равнодушной. И я много о тебе думала и болела за тебя душой. Трудная выпала тебе доля»[1259].

С. А. Толстая-Есенина и С. А. Есенин. 1925

Тетка была права, много лет спустя, в 1948 году, Софья Толстая-Есенина вышла замуж еще раз, но счастья в личной жизни так и не обрела.

Подготовка юбилейных мероприятий и торжеств в честь столетия со дня рождения Л. Н. Толстого и их проведение имели богатую предысторию. «Не только опасность превратиться в обыкновенные советские учреждения, но и опасность разгрома постоянно висела над толстовскими учреждениями» – именно так Александра Львовна охарактеризовала сложившуюся обстановку вокруг Ясной Поляны и Толстовского музея в Москве. Правда, Ясная Поляна находилась в худшем положении: она оказалась «под постоянным наблюдением нескольких десятков местных коммунистов»[1260]. В этой ситуации еще в 1926 году идея празднования столетнего юбилея Л. Н. Толстого зародилась в качестве защиты толстовских музеев.

План был масштабным: начать выпуск Полного собрания сочинений, в Москве реорганизовать Толстовский музей, в Ясной Поляне отремонтировать здания (дома-музея, флигеля, а также бывшего скотного двора, построенного Волконским), восстановить дом-музей, каким он был в 1910 году, построить школу-памятник Л. Н. Толстому, больницу, общежитие для учителей и другое.

На все это требовались немалые деньги, Наркомпрос же был ограничен в средствах. На первых порах решительную роль сыграла деловая сметка Александры Толстой. Она самостоятельно распределила выделенные комитетом деньги: закупила рощу в Калужской губернии[1261] и распорядилась заготовить дрова, организовала работу по выделке и обжигу кирпича. Это значительно уменьшило стоимость строительства, Наркомпрос же был поставлен перед фактом, а возразить ничего не смог. Темп жизни А. Л. Толстой был стремительным. Она вспоминала: «Я металась со сметами между Ясной Поляной и Москвой. С одного заседания на другое. То по издательству Полного собрания сочинений, то по Толстовскому музею, то по Товариществу изучения творений Толстого, в Ясной Поляне школьные совещания сменялись совещаниями по детским садам, по музею, по организации больницы»[1262].

И все-таки денег катастрофически не хватало. Александра Толстая стала настойчиво добиваться встречи с И. В. Сталиным и была в этом успешна. ЦК партии размещался тогда в одном из переулков около Никольской[1263]. Толстая попала в небольшую приемную с кабинетами трех секретарей: Сталина (первый секретарь), Кагановича (второй секретарь), Смирнова (третий секретарь). Вошла в «громадную длинную комнату», в конце которой стоял письменный стол. Сталин встал и пошел посетительнице навстречу, затем пригласил садиться и подал ей стул. Толстая рассказала ему о предстоящем юбилее и поставила вопрос так: либо начнутся необходимые ассигнования, либо она снимает с себя ответственность за осуществление намеченного плана. И Сталин ответил:

«– Сумму, которую юбилейный комитет просит, – не дадим. Но кое-что сделаем. Скажите, какую минимальную сумму нужно, чтобы осуществить ну… самое необходимое».

Толстая мгновенно отреагировала:

«Как я вспомнила, комитет первоначально запросил около миллиона рублей. Я быстро прикинула, что нам нужно в первую очередь: достроить школу, больницу, общежитие для учителей, ремонтировать такие-то здания, – и сказала ему.

– Хорошо, постараемся».

Позднее Толстая составила портрет высокого партийного деятеля: «По внешности Сталин мне напомнил унтера из бывших гвардейцев или жандармского офицера. Густые, как носили именно такого типа военные, усы, правильные черты лица, узкий лоб, упрямый энергичный подбородок, могучее сложение и совершенно не большевистская любезность»[1264].

Сталин был вежлив и любезен с Александрой Толстой, проводил ее до двери, а затем исполнил все ее просьбы.

Постепенно решался вопрос об издании Полного собрания сочинений Толстого. В 1926 году еще продолжали свою работу Товарищество по изучению творений Л. Н. Толстого и редакционная группа В. Г. Черткова. Изучали материалы не только двух основных рукописных фондов, но и хранящиеся в других архивах[1265]. Затем две редакции были объединены, и сформировался редакционный комитет, председателем которого стал В. Г. Чертков. «Кооперативное товарищество» было ликвидировано. Редакторская работа сосредоточилась в главной редакции юбилейного издания Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого. И тут Александра Толстая решительно изменила свою позицию в отношении издания. «Но с момента перехода нашего дела к государству я перестала им интересоваться», – сказала она, подытожив редакционно-издательский период своей жизни[1266].

С 1928 года В. Г. Чертков занимал должность главного редактора юбилейного издания Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого в 90 томах[1267]. В деле создания этого культурного памятника его вклад огромен. В 1928 году вышел первый том, а через тридцать лет, в 1958-м, задуманное было практически полностью осуществлено. Ко времени кончины В. Г. Черткова в 1936 году были готовы и подписаны им к печати 72 тома.

Первый том, увидевший свет 10 сентября 1928 года и приуроченный к столетию со дня рождения Л. Н. Толстого, открывала вступительная статья «От главного редактора». Ее начало указывало на исключительное положение В. Г. Черткова в деле публикации толстовских произведений: «Лев Николаевич Толстой лично попросил меня пересмотреть после его смерти оставшиеся неизданными его рукописи и напечатать, как он выразился, „то, что этого заслуживает“». Однако затем Чертков подчеркнул масштаб поставленной задачи: не выбирать, а напечать «решительно» всё, вышедшее из-под пера писателя. «Лев Николаевич никак не предполагал, что будет опубликовано все, что он когда-либо написал»[1268].

В. Г. Чертков. 1928

Вместе с тем Чертков оговаривал, что определенная выборка при работе с массой черновых материалов все-таки неизбежна: не все они будут представлены целиком в случае повторов. Главный редактор подчеркнул: согласно завещанию Л. Н. Толстого, каждый том «становится всеобщим достоянием, и по отношению к его содержанию отпадают всякие ограничительные права собственности»[1269]. В редакционный комитет первого тома вошли А. Е. Грузинский, Н. К. Гудзий, Н. Н. Гусев, Н. К. Пиксанов, Н. С. Родионов, П. Н. Сакулин, В. И. Срезневский, А. Л. Толстая, М. А. Цявловский, К. С. Шохор-Троцкий.

У А. Л. Толстой сложилось весьма критическое отношение к юбилейному изданию: оно не способствовало широкому распространению религиозно-философских работ ее отца и было малодоступным для людей. В мемуарной книге «Дочь» она писала:

«Издание Толстого было одним из тех многочисленных дел, которые громко рекламируются, но, в сущности, не делаются большевиками. С одной стороны, большевики запрещали народным библиотекам и школам держать книги Толстого; религиозно-философские статьи и „Круг чтения“ сделались библиографической редкостью, с другой – большевики взялись издавать 90-томное собрание сочинений Толстого, которое, в конце концов, за шесть лет свелось к выпуску в количестве 1000 экземпляров нескольких томов.

И кто же может купить это Полное собрание, стоящее около 300 рублей? Иностранцы? Сами большевики? Разумеется, ни рабочий, ни крестьянин, ни голодающий интеллигент. Поэтому с точки зрения распространения идей Толстого издание это не имело бы никакого значения»[1270].

Александра Львовна была права. Ее имя было указано в числе других участников редакционного комитета издания с 1928 по 1938 год (за это время в свет вышло более тридцати томов). Забегая вперед, скажем, что в 1929 году она покинула Россию. Позднее на титульных листах десятков томов, поступивших в публичные библиотеки СССР, имя А. Л. Толстой было самым тщательным образом зачеркнуто. Справедливости ради надо сказать, что со временем замазали и имена других создателей юбилейного издания.

Столетие со дня рождения Л. Н. Толстого праздновалось в СССР на государственном уровне, масштабно, в журналах и газетах были напечатаны многочисленные статьи, проводились различные мероприятия. Это была идеологическая акция. «Большевики, – полагала А. Л. Толстая, – смотрели на этот юбилей как на средство пропаганды за границей…»[1271] Советская власть уверенно обозначила для своих граждан и для международного сообщества приоритеты как в области культуры, так и в сфере внутренней и внешней политики.

Еще в январе 1928 года в журнале «Огонек» была опубликована статья наркома просвещения А. В. Луначарского «Предстоящее чествование Льва Толстого». Автор указал в ней главные правительственные ориентиры в деле предстоящего создания монументального образа советского Л. Н. Толстого: «Мы будем чествовать в Толстом одного из величайших художников нашей литературы. Мы будем чествовать в нем человека глубокой совести, сделавшей его голос одним из честнейших голосов, когда-либо звучавших на свете. Мы будем чествовать в нем смелого революционера, который мощно потрясал колонны, поддерживающие государственный порядок общества и церкви современных правящих классов».

Затем в статье шли руководящие указания, от каких взглядов Толстого надо решительно отказаться, что необходимо подправить и уточнить: «Мы будем разъяснять все преимущество боевого коммунистического учения и пути над толстовской утопией „непротивленчества“. Мы укажем на глубокую ошибочность суждений Толстого о культуре и неумение его выделить среди множества отрицательных черт этой культуры, приобретшей классовый характер, ее могучие, положительные стороны, на которых зиждется все наше строительство. Приветствуя яркую борьбу Толстого с попами, мы в то же время укажем, что маленький кусочек этого попа остался в самом Толстом потому, что из крестьянина-индивидуалиста в высшей степени медленно испаряются остатки религиозных верований».

Луначарский продемонстрировал достижения советской власти в деле упрочения культурной памяти о русском гении, перечислив сделанное за последние годы в Ясной Поляне под руководством Александры Толстой. Он писал: «Но подлинным памятником Толстому должны быть прежде всего те учреждения, которые носят его имя и близки его идеям. Нам уже удалось, между прочим, благодаря неутомимой деятельности Александры Львовны Толстой, превратить Ясную Поляну в довольно изрядную станцию культурного воздействия на население. Там строится большая школа, развертывается школа-мастерская, имеется Народный дом, ведется всесторонняя работа с населением и учителями, съезжающимися со всех сторон. Этот культурный центр в связи с юбилеем Толстого должен быть усилен. Комитет предполагает обратиться к правительству с просьбой о специальных ассигнованиях на укрепление и расширение этой своеобразной культурной станции. К участию в этом деле в особенности привлечены члены комитета, представляющие Тульский исполком и Яснополянский сельсовет».

А. В. Луначарский

Завершая статью, Луначарский напрямую обратился к эмигрантам и ожидаемым гостям из-за рубежа: «Нет никакого сомнения, что в эти дни в Москву прихлынет достаточное количество иностранцев. Пусть они увидят наш импозантный, светлый и в то же время честный, не допускающий никаких недоразумений праздник по поводу столетия со дня рождения великого писателя, пусть они увидят, как умеем мы анализировать культурное наследие и вместе с тем чтить его, пользоваться им, расскажут об этом повсюду, чтобы замолчала ехидная клевета о нашем отрыве от всего прошлого, о нашей сектантской узости, о нашем невнимании к тончайшим проявлениям культуры и о прочих наших мнимых пороках, которые нам нисколько не присущи»[1272]. Статья Луначарского, конечно же, носила программный характер.

Юбилейные торжества 1928 года проходили в Москве и в Ясной Поляне, руководил ими А. В. Луначарский. Длилось празднество неделю и носило официозный характер. Большое значение придавалось участию зарубежных гостей, особые надежды возлагались на приезд Ромена Роллана, Махатмы Ганди, Эптона Синклера. Не все приехали, около сорока человек составили иностранную делегацию, в нее вошли: Бернгард Келлерман, Стефан Цвейг, Альварес дель Вайо, поэты из Эстонии, Грузии, Персии. Наиболее многочисленным было представительство Чехословакии: доктор Маковицкий-младший, К. Велеминский, члены московской дипломатической миссии. Все гости должны были увидеть, как почитается в молодой советской стране писатель Л. Н. Толстой.

Словак Карел Велеминский, знавший и любивший Л. Н. Толстого, написал весьма любопытный очерк о юбилейных событиях. Он отметил пропагандистский характер всех проводимых властью мероприятий: с самого начала на торжествах присутствовало огромное количество фотографов, кинооператоров и журналистов, которые должны были осветить происходящее в советских газетах и в радиотрансляциях. В первый день больше шести часов длилось торжественное заседание в Большом театре, на котором бесперебойно один оратор сменял другого, на второй день в Музее изобразительных искусств[1273] открылась выставка, богатая разнообразными толстовскими материалами. Далее участники посетили дом писателя в Хамовниках и Толстовский музей на Пречистенке, но самой главной была поездка в Ясную Поляну.

Туда отправились иностранные делегаты, дипломаты, русские профессора, писатели и актеры. Всего человек сто, их возглавили А. В. Луначарский и О. Каменева. Природа, однако, не поддержала тщательно распланированное празднование: загодя несколько дней лил не переставая дождь, и приехавшие попали под непрекращающийся ливень, который, по словам Велеминского, превратил «мягкую яснополянскую почву в непроходимое болото». На вокзале гостей встретила Александра Львовна Толстая, «в высоких деревенских сапогах, в грубом непромокаемом плаще». В этот день она была организатором и связующим звеном, «ее широкое лицо с пенсне на носу то и дело повсюду мелькало»[1274].

Не все прошло по разработанному сверху плану. На торжественном заседании сначала весьма неудачно выступил председатель Тульского губисполкома, от волнения он так и не справился со своей речью: повторялся, заикался, сбивался, вдобавок не смог довести ее до конца и сел. Выступила и А. Л. Толстая. Сохранилась машинопись ее речи, где были следующие слова: «…Я думаю, есть нечто, что может объединять всех нас, людей 〈…〉 разных верований, съехавшихся из разных мест, – это уважение ко Л. Н. за его искания правды, за его любовь ко всему человечеству…»[1275]

А затем произошло незапланированное. Прекрасную речь произнес словак Велеминский, завершив ее обращением к советскому правительству. Он призывал «разрешить дочери Толстого, Александре Львовне, вести работу в музее и в школе Ясной Поляны, следуя заветам отца…». И тут, мгновенно отреагировав на ситуацию, слово взяла Александра Львовна. Она явно рисковала, о чем написала в воспоминаниях: «Пан или пропал, – думала я, – или они признают слова Ленина, что Ясную Поляну в память Л. Н. Толстого освобождают от коммунистической, антирелигиозной пропаганды, или же будут проводить, как и всюду, сталинскую политику». И Александра Львовна начала говорить.

Однако ее решительно прервал Луначарский, заявив: «Мы не боимся 〈…〉 что ученики яснополянской школы будут воспитываться в толстовском духе, столь противном нашим принципам. Мы глубоко убеждены, что молодежь из этой школы поступит в наши вузы, перемелется по-нашему, по-коммунистическому. Мы вытравим из них весь этот толстовский дух и создадим из них воинствующих партийцев, которые пополнят наши ряды и поддержат наше социалистическое правительство». Эта спонтанно прозвучавшая речь наркома продемонстрировала уже хорошо к тому времени продуманную программу борьбы с инакомыслием, ничего хорошего в будущем для яснополянской школы она не предвещала.

Но во время церемонии официального открытия школы Луначарский неожиданно преобразился и в нем заговорил, как отметила А. Л. Толстая, «живой человек». «Это была прекрасная, вдохновенная, искренняя и прочувствованная речь. Несколько раз звучный голос Луначарского прерывался от волнения»[1276]. Вместе с тем Александре Львовне виделось в нем, как и при первой встрече в 1919 году, нечто театральное.

Сохранилась и машинопись заключительного слова А. Л. Толстой на торжественном заседании по случаю открытия школы имени Льва Толстого в Ясной Поляне: «…школа имени Л. Н. Толстого должна отличаться от всех школ. Советское правительство чрезвычайно чутко относится к памяти Л. Н., и благодаря этой чуткости в Яснополянской школе не проводится военизация, как в других школах, – этот предмет у нас отсутствует. Затем второй вопрос – хотя Л. Н. был противником православной веры и боролся всячески с церковностью, со всем тем, что она налагала на истинную веру, – он верил в Бога, и потому у нас в школе никогда не проводилась и, думаю, и в дальнейшем не будет проводиться пропаганда безбожия…»[1277] Из воспоминаний А. Л. Толстой не ясно, удалось ли ей все это сказать, но очевидно и важно другое: у дочери Толстого была собственная программа действий.

В Москве состоялся торжественный вечер в Политехническом институте. Здесь собрались и выступали ближайшие друзья Толстого: В. Г. Чертков, И. И. Горбунов-Посадов, Н. Н. Апостолов, Н. Н. Гусев. Было очень много слушателей. Собрание шло вразрез с пышным государственным официозом. Так выступила, по мнению того же Велеминского, «тихая оппозиция».

Гость-словак описал вечер, особо выделив одно выступление: «Напряжение в зале настигло апогея, когда писатель Горбунов-Посадов как бы от имени Толстого огласил четыре просьбы к „товарищам коммунистическим братьям“: 1) отменить смертную казнь; 2) не портить молодые души милитаристской пропагандой в школах; 3) ослабить алкогольный мор, распространяющийся благодаря продаже алкогольных напитков в государственных магазинах; 4) уменьшить тяжесть налогов на крестьянские хозяйства». Последовали бурные аплодисменты участников, в советской же печати и в отдельных устных заявлениях появились лишь сдержанные комментарии. То и другое, по мнению Велеминского, свидетельствовало: «…такие акции при нынешнем режиме, безусловно, из ряда вон выходящее явление». Он же заметил: «Иностранная журналистика потом все это, наоборот, преувеличила и подавала как проявление нарастающего в России недовольства»[1278].

Написанное Велеминским является замечательным свидетельством процесса формирования советского мифа о Толстом. Главное заключалось в том, что Льва Толстого жестко ограничили, буквально очертили сферой художественной литературы. Великий Л. Н. Толстой – художник, публицист, философ, общественный деятель и властитель дум – провозглашался исключительно литератором, исключительно создателем художественных произведений. Однако и здесь устанавливались рамки: далеко не все произведения были известны советскому читателю и зрителю. В таком случае представление о художественном творчестве Л. Н. Толстого, действительно, можно было легко «кроить», моделировать на свой лад. Вот что отметил Велеминский: «…произведения самого Толстого остались почти недоступными. Новое официальное издание сочинений Толстого (в Государственном издательстве) лишь частично восполняло этот пробел. Все другое, кроме художественных произведений, было изъято и недоступно читателям. Театры в последний момент подготовили постановки некоторых пьес, причем самую сильную из них, „Власть тьмы“, отодвинули на задний план»[1279]. По существу, Л. Н. Толстой «отрицался как мыслитель», как религиозный мыслитель! Сам толстовский дух, судя по заявлению А. В. Луначарского, был глубоко чужд советской власти. Но Л. Н. Толстой ей все-таки был нужен, и прежде всего в пропагандистских целях.

Нельзя не согласиться с Велеминским, что официальные празднования были «несоразмерны подлинному значению всего оставленного Толстым будущим поколениям»[1280]. Нельзя не признать, что созданный и затем поддерживаемый в течение нескольких десятилетий советский миф о Толстом значительно уже гения Льва Толстого. Сменяющие друг друга поколения советских людей не знали о толстовском переводе четырех Евангелий, о религиозно-философских трудах «О жизни» и «В чем моя вера?», о книге «Путь жизни» и о многом другом. При этом, может быть, и не читали ленинскую статью, но, безусловно, откликались на ее название: «Лев Толстой как зеркало русской революции».

Велеминский справедливо настаивал: «Толстой был рупором русского недоверия властям, неприятия насильственных методов утверждения власти, он был выразителем антимилитаристских настроений, выступал против окостенелой, формализованной церкви, против чрезмерного возвеличивания культуры. Он был выразителем настроений земледельческой деревни, не признававшей промышленный город»[1281]. В адрес же советской власти из уст того же Велеминского как одного из свидетелей юбилейных торжеств прозвучало: «Ошибки и односторонность нынешнего режима не могут заглушить голос Толстого», «поверхностный советский атеизм не в силах победить яснополянского философа»[1282]. И все же в последующие десятилетия советской властью было много сделано в создании удобного для нее образа Л. Н. Толстого.

В 1927 году Александра Толстая была в очередной раз на приеме у Калинина, в беседе они разошлись по вопросу о том, как бы оценил Л. Н. Толстой нынешние достижения советской власти. Позднее она сказала, вспомнив о разгоревшемся споре, что «в то время, хотя уже начала восходить звезда Сталина, можно было еще говорить много свободней, чем в последующие годы»[1283]. Начало сталинской политики относится к 1926–1929 годам. Усиливалось давление партийных органов на школьное образование, Толстая не могла с этим мириться. Ей пытались внушить, что необходимо «употребить учение Толстого как орудие антирелигиозной пропаганды». Губпартком решил организовать партийную ячейку в самой Ясной Поляне. Ее секретарем был назначен присланный из Тулы товарищ Трофимов. Он побаивался и ненавидел Толстую. В ее память врезалась одна сцена:

«Ох, гражданка Толстая, – как-то сказал он мне, поигрывая револьвером в черной кобуре, не в силах сдержать своей злобы, – была бы моя воля, застрелил бы я вас на месте, рука бы не дрогнула. И чего Центр смотрит?!»[1284]

Эта сцена глубоко символична: страна находилась в преддверии сталинских репрессий. От них пострадали и неугодные власти, и сами ее представители. Когда-то Александру Толстую допрашивал Агранов; в зале Политехнического музея на заседании суда по делу Тактического центра она слушала выступление внезапно появившегося военкома Льва Троцкого, который обладал неограниченной властью и под руководством которого «были расстреляны тысячи»; видела Крыленко, читала Бухарина, писала Осинскому, лично встречалась с Енукидзе, Калининым, Коллонтай, Халатовым, Менжинским, Эпштейном. Ко многим обращалась с ходатайствами и Т. Л. Сухотина-Толстая. В 1930-е годы многие из стоявших у власти были репрессированы: Л. Б. Каменев расстрелян в 1936-м, А. С. Енукидзе – в 1937-м, Н. И. Бухарин, Н. В. Крыленко, Я. С. Агранов, В. В. Осинский, А. Б. Халатов, М. С. Эпштейн – в 1938-м. Лев Троцкий был сначала изгнан из Советской России, а затем и убит в 1940 году в Мексике.

В 1929 году Александре Львовне было понятно, что время компромиссов с советской властью для нее заканчивается. Ранней весной ей не спалось, и она пошла на могилу к отцу. «Здесь был покой. Все остальное – ложь, фальшь. И я создала все это его именем, именем того, кого я любила больше всего и всех на свете». Эта мысль пронзила ее: «…я ни о чем не думала, но чувствовала, знала, что жить во лжи я больше не могу»[1285].

Многое менялось в Москве, об этом она написала Булгакову: «В Толстовском музее царствует Гусев. Это было так все последнее время. Я ничего не могла поделать, потому что для того, чтобы его взять в руки, надо было переехать жить в Москву и там произвести страшный переворот. Он величает себя директором и, для того чтобы удержаться, старается быть в миленьких у властвующих. При нем находится некий литератор, коммунист Вешнев – несчастное, безличное, худосочное существо, пока еще не вредящее музею». Однако уже «поднимался вопрос о марксистском объяснении Толстого в музее»[1286]. Яснополянская школа, несмотря на все усилия А. Л. Толстой, неуклонно осовечивалась. И в музее, и в школе работать стало мучительно.

В Ленинграде решался вопрос о судьбе бывшего Музея Л. Н. Толстого в Петербурге: либо его ликвидируют, либо включат на правах отдела в Литературный музей Пушкинского Дома[1287]. А. Л. Толстая полагала, что необходимо сохранить самостоятельность Толстовского музея. 8 февраля она написала директору Пушкинского Дома Сергею Федоровичу Платонову, спрашивая о его позиции в создавшейся ситуации:

Торжественное заседание в Колонном Зале Дома Союзов в Москве в честь 125-летнего юбилея Толстого. 1953

«Неделю тому назад в ученом совете Толстовского музея мною был поставлен этот вопрос[1288]. Присутствовало трое членов б〈ывшего〉 Петербургского Толстовского общества: К. С. Шохор-Троцкий, С. А. Стахович и я, затем проф. И. И. Гливенко, И. И. Горбунов-Посадов, С. Л. Толстой, Н. Н. Гусев и мн. другие. Совет рассмотрел ответ, присланный мне через Срезневского, Президиума Академии наук и единогласно признал, что раз вообще вопрос поднимается о ликвидации Толстовского музея, решен он или нет, мы должны высказать свое мнение, которое состоит в том, чтобы считать необходимым принять все меры к тому, чтобы сохранить Ленинградский Толстовский музей в его неприкосновенном виде. 〈…〉 Совет считает, что, если Академия наук откажется от музея, надо поднять вопрос о том, чтобы Главнаука приняла музей в свое ведение, считая его отделением Московского центрального музея, каковыми являются „Ясная Поляна“ и дом Л. Н. Толстого»[1289].

Сообщение об открытии Толстовского музея в Петербурге. 1911

Сохранился черновик ответного письма С. Ф. Платонова, из которого следовало, что ему в случае вхождения музея в Пушкинский Дом импонировала идея распределения его материалов по разным отделениям. Вопрос о самостоятельности музея, таким образом, снимался[1290]. 27 сентября 1929 года Президиум АН СССР постановил необходимым включение Толстовского музея в состав Пушкинского Дома. 4 октября В. И. Срезневский, надеясь на помощь и поддержку А. Л. Толстой, вопрошал в письме к ней: «Как спасти музей?»[1291]

Однако его послание уже не застало Толстую, в это время она ехала через всю Россию в Японию для чтения лекций о Л. Н. Толстом.

В конце года в письме Т. И. Полнеру, эмигрировавшему еще в 1919 году, А. Л. Толстая подвела итоги своего советского опыта:

«Теперь вы, эмигранты, может быть, спросите нас, живших все время под угрозой тюрем, спасавших друг друга, спасавших остатки русской культуры: Ну что вы там, советские граждане, спасли хоть одну часовенку XVII века? Да, спасли. Но мы издерганы, измучены, в нас нет живого нерва. Мы лгали, спасая, мы подлаживались частенько… Мы делали то, что было нам отвратительно. Мы работали по 16 часов в сутки. Мы напуганы террором, мы измучены нищенством, мы исстрадались страданиями мужиков, рабочих, страданиями лишенцев…

И вот я позорно бежала. Нет, не позорно. Я почувствовала, что моя совесть, которая растягивалась, как резинка, может погибнуть. Дальше тянуться некуда. Я уехала»[1292].

«Я уехала поздно ночью, – писала она в книге «Дочь». – Меня провожали только несколько человек из самых близких моих служащих. Все сели. Кто-то всхлипнул. Я не могла говорить и изо всех сил удерживала рыдание и слезы, застилавшие глаза. 〈…〉 Мы проехали той же дорогой, минуя главный дом, по которой почти двадцать лет тому назад уехал навсегда из Ясной Поляны мой отец: мимо яблочного сада, по плотине мимо большого пруда, мимо школы, больницы…

На кого я все это оставлю? Вернусь ли я?

Нет, лучше не думать, не смотреть… Сломать все, чем жила… сразу»[1293].

Это произошло в октябре.

В ноябре в Ясной Поляне открылась больница, строительство которой было начато Александрой Львовной Толстой, – сделанное ею для людей продолжало жить.

В 1928 году сюрреалистическая живопись становится центром внимания, к ней приходит успех. Именно здесь, на модернистском Монпарнасе, старшая дочь Толстого попыталась собрать близких ей по духу и эстетическим предпочтениям российских художников-эмигрантов. Так, 27 марта 1929 года она отправила по пути из Рима в Париж открытку А. Н. Бенуа: «Многоуважаемый Александр Николаевич! Я просила Лидию Эрастовну Родзянко быть у Вас и лично рассказать Вам о деле, которое я затеваю. Если оно Вас заинтересует – то милости просим 2 апреля в пять часов дня ко мне… Это будет для нас честью, помощью и удовольствием»[1352].

В 1920-е годы Париж, как известно, стал культурным центром российской эмиграции. Свое согласие сотрудничать дали Т. Л. Сухотиной известные художники Н. Д. Милиоти, М. В. Добужинский, К. А. Коровин, И. Я. Билибин, Б. Д. Григорьев, А. Н. Бенуа, Л. Э. Родзянко, В. И. Шухаев[1353]. В академии стала преподавать и Александра Михайловна, внучка Л. Н. Толстого. 6 июня 1929 года, в день рождения А. С. Пушкина, ставший для эмигрантов Днем русской культуры, Русская художественная академия (Русская школа живописи) была открыта. Заведение предлагало практические занятия и лекции, а также курсы по прикладному искусству.

Правда, в Париже, на Монпарнасе, с 1910 года уже существовала Русская академия художницы Марии Ивановны Васильевой, приехавшей во Францию еще в 1907 году и посещавшей Академию Матисса и академию «Ла Палетт»[1354]. Здесь же в 1912 году художница организовала Свободную русскую академию, которую затем стали называть Академией Марии Васильевой[1355] и которая помогала русским художникам освоиться в Париже. «…Васильева не просто хотела, но умела помочь, поддержать, накормить; в сущности, она многих спасала. Увлекающаяся и решительная, она обладала фантастической энергией и редко не добивалась своего. 〈…〉…в Академии и знаменитой столовой, cantine, собирался весь артистический Монпарнас (и не только артистический – сюда с удовольствием приходили и политики, даже Ленин и Троцкий!)»[1356]. На стенах столовой висели работы Шагала, Модильяни, Леже, Пикассо. В связи с васильевской академией можно говорить о предвоенной волне художников из Российской империи, увлеченных новыми идеями и формами. Немаловажно, что они были выходцами из демократической среды, из социальных низов (достаточно вспомнить историю Хаима Сутина).

Академия же Сухотиной собирала послереволюционных эмигрантов, изначально принадлежавших к иной социальной среде и переехавших из Советской России в другую страну отнюдь не в поисках нового искусства. На фоне современного артистического Монпарнаса эти представители русского искусства рубежа XIX–XX столетий были вполне традиционны. Открытие академии – весьма смелый и рискованный шаг со стороны Т. Л. Сухотиной. Это был поступок.

Понятно, что дочь Толстого не ставила перед собой задачу интегрироваться в современное искусство, скорее – фактически – сопротивлялась ему и отстаивала собственные (в духе своего отца) представления об искусстве. В любом случае параллельно сюрреалистическому движению, ибо столь разные культурные миры Монпарнаса вряд ли пересекались, она выстраивала другую самоценную духовную реальность.

Сама Татьяна Львовна тоже начала преподавать, обучая рисунку. Талантливая рисовальщица вернулась к своему любимому занятию. В контексте эстетических исканий того времени, выраженных в живописных полотнах и манифестах модернистов, интересны ее размышления о самом предмете изображения.

Сначала вспомним о годах ученичества старшей дочери Толстого. Среди ее учителей особое место занимал художник Н. Н. Ге, близкий друг отца. В беседах со стареющим художником, отличавшимся молодостью духа, она восходила к высотам прекрасного. Двадцатидвухлетняя Татьяна записывала в дневнике: «Ге, который, когда рисует, сидит далеко от своего рисунка, глаза его улыбаются, торчат его белые волосы, и он кричит во всю глотку: „Voila un tableau!“[1357] Он – один из редких художников, в произведениях которого видно вдохновение. Форма иногда немного груба и не отделана, но это оттого, что он перестал хорошо видеть, а содержание в его вещах всегда удивительно сильно и трогательно. Когда он развесил свои эскизы углем (иллюстрации к Евангелию) и рассказывал нам смысл их, то что-то мне подступило к горлу. Мне плакать хотелось от восторга и даже казалось, что слезы – это мало слишком, что есть какое-то высшее выражение своего умиления и восторга не словами и не слезами. Так же я чувствовала, когда читала „Чем люди живы“, когда в университете читали „Много ли человеку земли нужно“, когда я целый день провела в Третьяковской галерее перед „Христом в пустыне“ Крамского и каждый раз, как я читаю или вижу что-нибудь прекрасное»[1358].

Татьяна беседовала с Ге по вопросам веры. Он убеждал ее: мало поступать хорошо, нужно духовное основание, из которого вытекали бы ее поступки[1359]. И она не отворачивалась от трудных вопросов, помечала важное из услышанного от Николая Ге: «Дедушка очень хорошую вещь сказал, а именно – что ему ясно чувствуется, что Бог живет им, то есть каждым человеком, и что поэтому это орудие – человек – должно быть так чисто и совершенно, как только возможно, и что это большая ошибка, когда люди делают дурное и говорят, что это не дурно, потому что это приносит вред только им самим: это дурно, потому что портит то, в чем живет Бог»[1360].

М. И. Васильева. 1922

Затем искусствоведческое знание молодой художницы расширилось. Еще в феврале 1894 года Татьяна Толстая, приехав в Париж помогать находившемуся там на лечении больному брату Льву, посещала частные художественные мастерские и общалась с несколькими художницами, писавшими для Салона[1361]. И сразу же обратила внимание на перенесение современными художниками акцента с содержания на форму; отцу написала: «…и все это произвело на меня грустное впечатление. Effets de lumière, effet de teintes – effets[1362] всевозможные, так что под конец спрашиваешь себя: где же тут искусство? и что общего у искусства с этими исканиями эффектов? Никто не говорит о содержаниях картин и как-то совестно об этом заговаривать, а все старание положено на внешнюю сторону, и на нее они молятся. Нет, не дай Бог жить в Париже»[1363].

Н. Н. Ге в мастерской за работой над картиной «Распятие». 1892

В тот год, еще перед отъездом в Париж, Татьяна увидела произведение Николая Ге «Распятие», затем, находясь уже в поезде, проезжавшем польские земли, она выразила свое понимание этой картины, записав в дневнике: «Два креста, и не креста, а Т, третьего не видно. Так что Христос не в центре картины, а центр находится между ним и разбойником. Представлена та минута, когда Христос умирает. Уже это не живой человек, а вместе с тем голова еще поднята и тело еще не совсем ослабло. Разбойник повернул к нему голову, и, видя, что этот человек, единственный, который когда-либо сказал ему слово любви, умирает, что он лишается этого друга, которого только что приобрел, он в ужасе, и у него вырывается крик отчаяния. Это очень сильно и ново. Оба распятые человека стоят на земле. Разбойник не пригвожден, а прикручен веревками. Он очень хорошо написан, но я должна сказать, что на меня это не произвело сильного впечатления. Мне это жаль. Это потеря свежести, душевной впечатлительности. Папа расплакался, увидав это, и они с Ге обнимались в прихожей и оба плакали»[1364]. Своей интересной интерпретацией Татьяна откликнулась на духовное содержание полотна, а не на технику и форму. Она, правда, поняла, что сама не так остро отреагировала на картину, как отец, и это встревожило ее. Но и в этом случае речь для нее шла только о содержании картины.

Приехав в Париж, Татьяна посетила Лувр и восхитилась красотой греческой скульптуры. «Это останется навсегда»[1365], – записала она в своем дневнике 1894 года. Татьяна Львовна уверена: теперешние художники, пишущие умышленно «без рисунка и перспективы, сгинут с лица земли, потому что нельзя игнорировать то, что до них сделано, и возвращаться к примитивности»[1366].

Затем художница сходила на выставку-продажу картин и возмутилась увиденным: «Но что за картины! Все это безумное, бессмысленное искание чего-нибудь нового, и только два-три пейзажа немного передают природу, а остальные – лубочные, скверные картины: ярко-зеленые деревья, обведенные широким черным контуром, невероятно синее небо и красные крыши. А лица! Это невероятно! Меня это возмущает, смущает, поражает, приводит в недоумение. Я смотрю во все глаза, думаю во все мозги, стараюсь что-нибудь найти, понять, но ничего, ничего. Конец миру пришел»[1367]. По мнению Татьяны Толстой, для современных художников центр переместился с поиска смысла жизни на искание чего-либо нового.

Через несколько дней Татьяна Львовна побывала на выставке «символистов, импрессионистов и неоимпрессионистов» (в последнем случае она имела в виду пуантилистов). Посмотрела в галерее Дюран-Рюэля[1368] картины К. Писсарро, Э. Мане, К. Моне, О. Ренуара, А. Сислея и других авторов. Однако мнение русской посетительницы не изменилось. «Первая выставка Камиля Писсарро еще понятная, хотя рисунка нет, содержания нет и колорит самый невероятный», – пометила она в дневнике. После выставки Писсарро отправилась на символистов. «Долго смотрела, не расспрашивая никого и стараясь сама догадаться, в чем дело, но это свыше человеческого соображения». О персональной выставке «неоимпрессиониста» Татьяна Львовна высказалась, не назвав имени художника, довольно жестко: «Бессмыслица тоже такая же, если не большая»[1369].

Поль Дюран-Рюэль в своей картинной галерее. 1910

Обширную выдержку из дневника старшей дочери о посещении нескольких парижских выставок Лев Толстой поместил в Х главу своего эстетического трактата «Что такое искусство?», опубликованного на рубеже 1897–1898 годов. Впечатления дочери подтвердили его представления о современном искусстве[1370]: оно не способствует объединению людей. «Настоящее произведение искусства, – писал он, – делает то, что в сознании воспринимающего уничтожается разделение между ним и художником, и не только между ним и художником, но и между ним и всеми людьми, которые воспринимают то же произведение искусства. В этом-то освобождении личности от своего отделения от других людей, от своего одиночества, в этом-то слиянии личности с другими и заключается главная привлекательная сила и свойство искусства»[1371].

Художник, по Толстому, «заражает» своего читателя, зрителя или слушателя тем чувством, которое пережил сам. Толстому принадлежит замечательная многосоставная мысль: «Для того чтобы человек мог произвести истинный предмет искусства, нужно много условий. Нужно, чтобы человек этот стоял на уровне высшего для своего времени миросозерцания, чтобы он пережил чувство и имел желание и возможность передать его и при этом еще имел талантливость к какому-либо роду искусств»[1372].

У Толстого был религиозный взгляд на искусство. «Под религиозными взглядами, – писал он, – я разумею ответ на основной и самый важный для человека вопрос: каков смысл той жизни, которую должен прожить человек»[1373].

Содержание, о котором неустанно говорила Татьяна Львовна, появляется – согласно Толстому – в работе художника, который находится «на уровне высшего для своего времени миросозерцания». Это высшее миросозерцание имело для нее религиозно-духовную сущность. Новое же качество художественной формы, ее возрастающую – внутреннюю – напряженность в импрессионистских и постимпрессионистских картинах Татьяна Толстая не уловила. Глубинная причина этого, по-видимому, заключалась в том, что ей изначально были чужды какие-либо проявления западного индивидуализма.

Перед нами, несомненно, свидетельство культурного диалога. «В искусстве импрессионистов, – пишет М. Ю. Герман, – с особой остротой реализовалось важнейшее качество, отличающее европейское (особенно французское) искусство от русского: поиск и реализация истины, но не морали, что способствует сохранению эстетической функции искусства и оставляет нравственные оценки зрителю, вольному искать в картине или новелле назидательные выводы»[1374]. По мнению современного искусствоведа, принципиальное завоевание импрессионизма заключается в утверждении автономной ценности искусства. Подобное понимание цели, предназначения искусства импрессионистами было чуждо Толстым – отцу и дочери.

Сама Татьяна Львовна в 1880–1910-е годы писала автопортреты, рисовала своих родителей, братьев и сестер, мужа и дочь, друзей и знакомых Толстых: художников, писателей, музыкантов (Н. Н. Ге, И. Е. Репина, Л. О. Пастернака, И. С. Тургенева, А. А. Фета, С. И. Танеева), а также яснополянских крестьян. Ряд ее живописных работ крестьянского цикла, по мнению искусствоведа нашего времени, «отличает колористическое решение. Яркие цветовые соотношения крестьянской одежды: красные сарафаны и юбки, холщовые рубашки с пестрой вышивкой, разноцветные фартуки, бусы и платки, загорелые, обветренные лица с жизненной достоверностью передают типы тульских крестьянок»[1375].

Фотокопия портрета Л. Н. Толстого работы Т. Л. Сухотиной. 1910

Татьяна Львовна создала около трех десятков графических портретов Л. Н. Толстого, представляющих минуты его отдыха и круг его разнообразных занятий. Одна из самых известных ее работ – карандашный портрет «Толстой за работой», датированный 10 марта 1910 года.

Прошли годы, и Татьяна Львовна стала жить в Париже (как не вспомнить ее прежнее восклицание: «Нет, не дай Бог жить в Париже»!) и вернулась к своим размышлениям:

«Иногда мне приходят следующие мысли: стоит ли теперь учить живописи? Что выражает теперь художник? Обнаженную женщину? Букет цветов? Уродливый портрет? Зачем все это?

Прежде, когда была религия, человек приносил в дар Богу все то, что было в его душе самого высокого, чистого, лучшего.

Музыка, архитектура и живопись жили только в церквах, как жертвоприношение. А какой теперь Бог у большинства людей?

На днях я ездила в Невер на лекцию. Приехала туда в 4 часа дня. Взяла комнату в Hotel de la Paix против вокзала, разложилась и пошла купить кое-что, чтобы сварить себе к обеду.

Так как я слышала, что в Неверском монастыре можно видеть „Блаженную Бернадетту“, которая будто бы открыла Лурд[1376], то я пошла навестить этот монастырь. Двое, у которых я спрашивала дорогу, сначала переспросили: „Quel couvent? Quelle chapelle?“[1377] – а потом, усмехнувшись, ответили: „Oh, celle-la“[1378]. И указали дорогу». И она нашла часовню, увидела красивое и спокойное лицо «совершенно» неразложившейся блаженной Бернадетты.

Все в целом побудило Татьяну Львовну к размышлениям о суетности и мимолетности сегодняшнего мирского дня и о вневременном счастье и покое: «Я постояла и пошла назад мимо шляпок, фотографий и т. п. И думала, что пусть в этой религии много суеверия, много ненужного – но насколько „блаженная Бернадетта“ действительно счастливее мирских людей. Жизнь в совершенствовании своей божественной сущности, в работе среди природы, в борьбе со страстями, неизбежно приносящими горе и бедствия, – насколько она разумнее и счастливее нашей суетной жизни с удовлетворением бесконечных ненужных мирских потребностей. Вечером была лекция, и после лекции концерт. Театр переполнен. Цветы, аплодисменты, слова: „Vous avez sue unir toutes les parties, toutes les haines“[1379] – и т. д. Вечером пригласили ужинать. Отказалась и ушла спать»[1380].

Служба у мощей святой Бернадетты в Невере. 1925

Татьяна Львовна не обольщалась сиюминутными восторгами в свой адрес, а мирские сложности старалась принимать со смирением. За месяц до открытия академии записала: «Начинаю не на шутку бояться за судьбу академии. Деньги все вышли, и мало надежд на новые поступления. Учеников записалось очень мало. С таким количеством не стоит начинать. 〈…〉 Я слишком понадеялась на свои силы. Я стара и занята бесчисленным количеством дел»[1381].

Желание посетить монастырь и размышления об истинном смысле человеческого существования («Жизнь в совершенствовании своей божественной сущности, в работе среди природы, в борьбе со страстями, неизбежно приносящими горе и бедствия») рождались в ответ на тенденции современного искусства.

Другой отклик со стороны Татьяны Львовны на современные полотна вряд ли был возможен: в ее понимании человек имел божественную природу, а человек эпохи модернизма был оставлен на самого себя.

Между тем материальные сложности вносили в жизнь свои коррективы. 6 мая 1929 года, на второй день Пасхи, Татьяна Львовна сначала вспомнила о московском празднике Пасхи своей юности, потом невольно сравнила его с парижским:

«Вспоминались прежние приготовления: задолго до Пасхи приготовлялось белое платье, красились самые разнообразные яйца, шли разговоры о том, где быть у заутрени. Выбиралась церковь, куда ехало большинство знакомых. Обсуждался вопрос, кого пригласить разговляться. 〈…〉 В 12-м часу ночи мы с мама́ шли одеваться и приказывали запрягать карету. Сергей Петрович[1382] надевал ливрею, и мы ехали обыкновенно в дворцовую церковь в Кремль. Мама́ ее любила по воспоминаниям детства. Это был приход Берсов. И там она венчалась. 〈…〉 После заутрени ехали домой. Там был приготовлен „пасхальный стол“ с куличами, пасхами, окороком, заливной осетриной, пестрыми яйцами и т. д. Все ели нездоровую, тяжелую пищу и под утро расходились спать.

Папа́ никогда не участвовал ни в приготовлениях, ни в поездке в церковь, ни в ночном разговенье. Мы к этому привыкли, не удивлялись и не спрашивали ни у него, ни у себя причины этого. У мама́ была такая крепкая уверенность в том, что все это необходимо, что мы, дети, подчинялись. Конечно, мы у заутрени не молились и не верили в воскресение Христа. Но в необходимости соблюдения обряда мы не сомневались.

Может быть, поэтому вчера, когда я готовила и накрывала свой и Танин скромный завтрак в нашей маленькой кухоньке, мне было немножко грустно. Вареный рис и жареная картошка – вот наш „menu“ вчерашний. Стаканы из-под горчицы, старая клеенка в виде скатерти.

Я не жалуюсь. Но иногда грустно. А главное, обидно, что нет времени на дело, которое, может быть, одна я могла бы сделать. Сколько хочется и надо описать. Начала переводить на английский язык свои детские воспоминания. Начала лекцию „Толстой и мир“. Заказана лекция „Tolstoi sur la bonte“[1383]. Это – для „Semaine de la bonte“[1384].

Эта последняя мне не очень по душе: bonte[1385] есть следствие религиозного взгляда на жизнь – результат, а не источник.

Хочется в академии прочесть лекцию о Ге. Главная мысль: творчество заражает и живет, если художник горит любовью. А приходится подметать, стелить постели, готовить завтрак, обед, мыть посуду. Денег нет совсем. Живем на ту тысячу, которую Таня получает[1386], и на деньги, которые платят трое жильцов. Иногда перепадают гонорары за лекции. Но это немного. И часто я читаю бесплатно. Это приятнее.

Дела академии пугают. Затрачены те 250 000 фр., которые дала Loup Mayrisch[1387]. Учеников нет еще. Помещение не вполне готово, предстоят еще расходы, а денег нет. Приходится просить посторонней помощи, а это тяжело. Я написала двоим и ничего не получила в ответ»[1388].

Ученики были такими же безденежными эмигрантами. Сергей Михайлович Толстой вспоминал: один из учеников, в будущем «знаменитый реставратор икон, буквально умирал с голоду. „Не выбрасывайте натюрморт, – просила тетя Таня в начале занятий, – он оставлен для М. О.“; и он брал „натюрморт“ с собой: селедку или другие продукты, если они были съедобны»[1389]. Вместе с тем ученики со временем сумели отстоять себя. В Русскую академию поступил двадцатисемилетний Леонид Успенский, ставший впоследствии иконописцем и видным специалистом по иконописи[1390].

Татьяна Львовна старалась, проводя домашние вечера, объединить художников-эмигрантов. Известный портретист Б. Д. Григорьев, ставший в 1930 году профессором академии, писал: «Глубокоуважаемая Татьяна Львовна, поздравляю Вас с Новым годом. Надеюсь, Вы уже снова в Париже, работаете пока и без меня новых балов не устраиваете. Когда у Вас будут балы, непременно скажите мне – приеду поглядеть на Толстых, да и на всех, кто у Вас бывает. Какой славный вечер я провел у Вас…»[1391]

Занимаясь делами академии, Татьяна Львовна не оставляла своего главного – толстовского – дела. Она не только читала лекции, но и начала участвовать в дискуссиях.

Сухотина вела обширную переписку, поддерживала отношения с почитателями творчества отца. В мае 1927 года, приехав в Швейцарию, чтобы выступить с докладами в Цюрихе и Женеве, она побывала в Монтрё в гостях у Ромена Роллана, ранее обратившегося к ней с просьбой указать на неточности в его книге «Жизнь Толстого», которую он задумал переиздать к юбилею писателя. В октябре 1927 года Роллан писал ей: «Я был потрясен Вашей лекцией о Вашем отце и матери, так восхищен и покорен прозвучавшей в ней беспристрастностью, что не мог не рассказать о ней моим друзьям, а именно главному редактору журнала „Europe“. Горячо убеждая его попросить Вашего разрешения опубликовать эту лекцию». Французский писатель хотел, чтобы статья вышла в юбилейном толстовском номере и противостояла атмосфере, сложившейся в Париже среди интеллигенции. «В любом случае я желаю, – писал он, – чтобы Ваша статья была широко опубликована, чтобы закрыть рты тяжелой и лживой болтовне, которая не замедлит распространиться в большом изобилии в будущем году»[1392].

В 1928 году Татьяна Львовна приняла деятельное участие в подготовке юбилея отца[1393], опубликовала полученные ею письма от отца и статью «О смерти моего отца»[1394], основанную на материале прочитанных за последние годы лекций. Высоко оценил эту статью Андре Моруа, написав ей, что рассказ о смерти отца «прекрасен» и он прочел его с «глубоким волнением»[1395].

Обложка книги Т. И. Полнера. 1928

Обложка издания, подготовленного Ю. И. Айхенвальдом. 1925

К семейной драме Толстых интерес в европейском обществе со временем не ослабевал. Возникает вопрос: с чем это связано?

О 1920-х годах современный историк литературы Е. Пономарев писал: «Центральный мотив всей эмигрантской литературы – исключительная сложность Толстого. По мнению практически всех авторов, дать исчерпывающее определение Толстого невозможно. 〈…〉 С этой же точки зрения по-новому рассматривается семейная трагедия Толстых. О ней пишут по обе стороны границы. Ю. И. Айхенвальд публикует в 1925 году в Берлине книгу под заглавием „Две жены“, в которой соединяет воспоминания С. А. Толстой и А. Г. Достоевской. Т. И. Полнер выпускает книгу „Лев Толстой и его жена. История одной любви“. В Москве выходит исследование В. А. Жданова „Любовь в жизни Льва Толстого“. Общим является стремление примирить правду Толстого с правдой его жены»[1396].

Однако в целом культурная ситуация была сложнее. «С другой стороны, – как отмечает тот же историк литературы, – по окончании Гражданской войны в эмиграции усиливается критическое отношение к Толстому – к его нравственной проповеди и социальной теории. Многие деятели эмиграции говорят о необходимости борьбы с идеями Толстого, сыгравшими, по их мнению, далеко не последнюю роль в разрушении России. 〈…〉…восприятие Толстого как идейного предшественника революции было распространено в эмиграции долгие годы»[1397].

В 1920-е годы в Европе появились многочисленные статьи и книги о Л. Н. Толстом, проходили диспуты. В феврале 1926 года отметили 15 лет со дня кончины Л. Н. Толстого, на Толстовском вечере выступила Сухотина-Толстая, Куприн, Бальмонт, Хирьяков, Саломон[1398]. В марте 1927 года Татьяна Львовна писала брату Сергею: «Здесь в Сорбонне каждую пятницу проф. Кульман читает лекцию студентам о Льве Толстом. Это длится уже второй год. Я иногда хожу слушать и всякий раз возмущаюсь до глубины души тупостью, непониманием и искажением личности и взглядов Толстого. Поистине „глуп как профессор“, как говаривал отец. А еще на днях слушала лекцию Ив. Бунина о том, как он был толстовцем. Это было очень трогательно, хотя и без сочувствия к толстовству»[1399].

28 января 1930 года состоялось толстовское заседание Франко-русской студии, свои доклады прочли тот же Николай Кульман, Станислас Фюме, а в дискуссии приняли участие Татьяна Сухотина-Толстая, Николай Бердяев, Марк Слоним, Кирилл Зайцев, священник Леон Жилле и др.[1400] Во время этих диспутов не раз возникало напряжение: выступающие по-разному оценивали значение и религиозно-философские взгляды Льва Толстого. В центре тех споров стояли важнейшие для людей переворотившегося мира вопросы. И старшая дочь продолжала нести свою вахту, принимая восторженные отклики о Толстом и отражая ожесточенные нападки на него.

Старшие дети Толстых заботились о памяти не только отца, но и матери. Сергей Львович прислал из Москвы копию с дневника С. А. Толстой со времени ее замужества. Рукопись была сопровождена его предисловием и комментарием. Предполагалось, что в Москве дневник будет издан в августе 1928 года, и старшие дети, Сергей и Татьяна, решили опередить появление плохих переводов с русского на европейские языки (между Советской Россией и европейскими странами не было литературной конвенции) и одновременно опубликовать дневник в Европе. Татьяна Львовна полагала, что можно сделать перевод на чешский язык и издать его в Чехословакии, а на французский язык она переведет дневник сама. Впрочем, брат и сестра беспокоились напрасно: в Москве издание дневника растянулось на несколько лет: он выходил частями – в 1928 (первая часть), 1929 (вторая часть), 1932 (третья часть), 1936 (четвертая часть) годах[1401].

В дневниковой записи от 22 мая 1929 года Татьяна Львовна отметила:

«Вчера в „Последних новостях“ был фельетон о дневнике матери, второй части. В последнее время в воздухе носится не только оправдание, но сочувствие ей и в противовес осуждение отца.

Когда я взялась ее публично защищать – я не сделала этого.

Обложка книги В. А. Жданова. 1928

Обложка книги А. Л. Толстой. 1928

Конечно, отец был тысячу раз прав, когда отказывался кому-либо когда-либо возражать на все клеветы, нападки, подделки.

Можно молчать, когда на тебя нападают. Но когда нападают, не понимая, на самых близких и любимых людей – трудно молчать. А со стороны подбивают: „Вы не имеете права молчать. Всякий скажет, что если дети молчат – значит говорят и пишут правду“»[1402].

Николай Гусев совершенно справедливо полагал, что из всех детей Татьяна Львовна – самый объективный свидетель драматичного разлада между родителями. «Я считаю Вас не только лучшим, но единственным знатоком Софьи Андреевны и ее отношений ко Л. Н., – писал он 11 мая 1927-го из Москвы. – Никто не мог так ясно и тонко в ней разобраться, как Вы, потому что Вы женщина… притом близкая и состоявшая с ней, несмотря на разницу лет, на равной ноге»[1403].

Прочитав третью часть дневника матери, Татьяна писала брату в Москву: «Страдала она несомненно, но что нужно было ей, чтобы не страдать, – невозможно придумать. При всяких условиях, во всякой обстановке, при всяком к ней отношении она нашла бы причины для страдания и выставления себя мученицей.

Издание дневников С. А. Толстой. 1928–1929

Если читать этот дневник между строк, то чувствуется, какая иногда поднималась в ней ненависть к папá и как иногда она думала о его смерти как об освобождении. Как только наступала опасность – так она пугалась.

А он ее нежно и глубоко любил. И только потому он раньше не ушел. Раздражала она его неистово. И немудрено. Надо было иметь огромный запас терпения, чтобы выносить ее приставания, ее желание выставить себя, с одной стороны, несчастной жертвой, отдающей всю жизнь злому, противному мужу; а с другой – моложавой, с высокими стремлениями „милашкой“.

Но отец видел ее положительные стороны, которые были ему трогательны: ее усилия превозмогать свои дурные стороны, ее старания быть лучше. И она была ему бесконечно жалка. Не люби он ее – давно бы ушел из дома.

Есть неточности и, главное, фальшивое освещение многих фактов в ее дневнике. Между прочим, по ее крымскому дневнику выходит, что она почти исключительно одна ходила за отцом, тогда как у нас всех было впечатление, что она меньше нас всех дежурила у него и ходила за ним.

Я как будто ее осуждаю. Нет. Как при ее жизни, так и теперь я ее любила и люблю, и глубоко жалела и жалею ее. И главное, не могу ее считать ответственной, поэтому мне легко ее не осуждать»[1404].

Во время работы брата над дневником матери 1910 года, который Татьяна Львовна ранее не читала, она писала Сергею Львовичу: «Я думаю, что ты сумеешь беспристрастно осветить все положение. Мы с тобой потому могли правильно судить, что, во-первых, мы любили и мать, и отца (чего нельзя сказать об остальных детях); и во-вторых, потому что для нас материальная сторона не имела значения. Конечно, мы оба заслуживаем одного упрека: это то, что мы недостаточно активно вмешивались в махинации Черткова и Саши. В жизнь же родителей надо было вмешиваться только для того, чтобы дать им сговориться между собой без всяких посредников и „отстранителей“ матери»[1405].

Все сказанное Татьяной Львовной – ценнейшее свидетельство сути происходивших в Ясной Поляне событий. Это правда, являющаяся правдой. Татьяна Львовна убеждала старшего брата не оставлять работу над воспоминаниями: «Может быть, ты никаких новых событий не опишешь. Но освещение очень драгоценно»[1406].

11 июля 1930 года Татьяна писала брату Сергею, что полученные за перевод дневника матери деньги – его и свою доли – она израсходовала: «У меня умирала основанная мною школа живописи за недостатком денег, и я должна была вложить в нее все, что у меня было своего и чужого. Школа тем не менее умерла»[1407].

В конце августа 1930 года академия прекратила свое существование. Вместе с тем Татьяна Львовна и в последующие годы пыталась помочь своим бывшим преподавателям. Она предложила Николаю Дмитриевичу Милиоти устроить совместную с Ф. А. Малявиным выставку в Риме. Идея не была осуществлена, но Милиоти побывал у дочери Толстого в Риме. Потом он обращался к ней за помощью, испытывая серьезные материальные затруднения. В одном из последних своих писем к дочери Толстого он написал: «…Вы из какой-то страны правды, которую открыл Толстой, которого я нежно люблю и идеи которого, несмотря на все несходство наших жизней, мне кажутся истиной»[1408].

В парижские годы Татьяна Львовна не раз выезжала в Италию, в 1926 году прочла лекцию в Филологическом обществе Милана, в 1929 году посетила с культурно-просветительской программой Турин, Милан и Рим[1409]. На одной из лекций состоялось знакомство Татьяны Львовны с итальянским славистом Этторе Ло Гатто. Позднее он не без иронии вспоминал: «Я отличился на этом вечере, задав ей щекотливый вопрос: каково было отношение детей к печальному конфликту между Львом Николаевичем и Софьей Андреевной и кого они поддерживали»[1410]. В 1928 году Татьяна Львовна попросила его вывезти из Советской России коробку с ее бумагами, перепиской и дневниками. Все это ей необходимо было для дальнейшей работы над лекциями, переводами и книгами об отце и о семье.

В дневниковой записи от 2 мая 1929 года Татьяна Львовна отметила:

«Я в молодости хотела быть художницей, писательницей, актрисой, пианисткой. Иногда хотела быть сподвижницей, а иногда львицей, покорительницей сердец и хозяйкой артистического салона, иногда просто женой и матерью.

Но всегда, в продолжение всей жизни – впереди всего стояло дело отца и его работа. Делала я ее плохо по мелкости своей природы, иногда небрежно – жизнь уносила, – но никогда я не усомнилась в том, что это дело должно быть для меня самым важным»[1411].

И вновь Лев Толстой словно протянул руку помощи своей дочери и внучке. Зимой 1928 года Татьяна Татьяновна много играла в театре, а летом ее пригласили сыграть в Лондоне на английском языке Анютку в толстовской пьесе «Власть тьмы». Она поступила в труппу Жоржа и Людмилы Питоевых. «Роли у меня были маленькие, – вспоминала Т. М. Альбертини-Сухотина, – я была молода. Однако это было чудесное время в моей жизни»[1412]. Питоев поставил спектакль «Живой труп», который имел успех во многом благодаря Татьяне Львовне: она «согласилась представлять пьесу перед началом спектакля». Затем, в 1929 году, труппа отправилась на гастроли в Бельгию, Швейцарию и Италию[1413], где произошло судьбоносное событие в жизни двух Татьян: «В Риме знаменитый журналист Луиджи Альбертини, бывший директор газеты „Коррьере делла сера“, пригласил актеров к себе во дворец, расположенный напротив дворца Квиринал[1414]. Его сын Леонардо, доктор юридических наук, влюбился в Танечку и через несколько месяцев женился на ней»[1415].

Начинался новый этап в жизни Татьяны Львовны и ее дочери.

Крутым был поворот и в жизни Александры Львовны, правда она, в отличие от старшей сестры, шагнула в неизвестность – в точном смысле этого слова. В конце лета 1929 года Александра получила телеграмму из Японии: газета «Осака майнити симбун» приглашала ее приехать для чтения лекций о Толстом. Александра сумела убедить власти в необходимости командировки, и ее отпустили, ограничив срок пребывания в Японии 1 января 1930 года. И осенью А. Толстая вместе с приятельницей по Яснополянской школе Ольгой Петровной Христианович и ее дочкой Машей (Тусей) отправилась в противоположную от Москвы сторону – в Японию[1416]. Минуя железнодорожные станции с пустыми буфетами, они колесили по грязной и нищей Советской России. В тот год движение людских потоков было интенсивным: кто-то по своей воле или вопреки ей ехал строить Магнитку (в стране был взят курс на индустриализацию), кулацкие семьи следовали на север Урала и в Сибирь – кто без права на переписку, а кто и без права на жилье и работу (разворачивалась коллективизация, сопровождавшаяся подобными следствиями).

Испытав многочисленные трудности в дороге и добравшись до места назначения, Александра Львовна изумилась: «Я и не представляла себе, что Россия так отстала от цивилизации». Познакомившись с реалиями японской жизни, она воскликнула: «Какой контраст с советской нищетой!»[1417] Здесь на каждом шагу все – другое: вот увидела студенток и тут же отметила: «У нас в России сейчас нет таких чистых, детских лиц»[1418]. Восточная страна-красавица явилась перед ней как праздничный и сказочный мир.

А. Л. Толстая в Японии. 1929

Глубина потрясения от встречи с новой культурой была такой, что и спустя годы написанный Александрой Толстой рассказ «Волшебная страна Япония» предстает как яркое сиюминутное впечатление. Часть повествования – пристальное всматривание в предметы, в особенности устройства внутренних помещений, в обычаи и ритуалы чаепития, приветствий и расставаний. Мир японской культуры был воссоздан ею любовно и талантливо.

О своем решении покинуть Советскую Россию Толстая писала: «Оставаться же я могла только при условии, если бы можно было сесть в тюрьму. Потому что на свободе в России могут теперь жить только люди или ничего не делающие, таких почти нет, или подлецы. Садиться в тюрьму было страшно. Но на свободе жить там невыносимо! Я думаю, что скоро там будут пытаться запрещать дышать!»[1419]

В Японии же Александра Львовна ощутила себя иначе:

«Ну, милая моя старая сестра, – хотя и молодая сестра стала совсем седая, – пишу тебе из Токио. Урра! Пишу тебе свободно, не думая о том, что за каждое лишнее слово могут посадить в тюрьму или лишить места. Как хорошо дышать, как хорошо ходить по улицам свободно, есть настоящий хлеб без карточек, покупать что хочешь, если есть немножечко денег в кармане, не думать о том, чем прикрыться.

Хожу по улицам и улыбаюсь, как влюбленная, как старая дура, как сумасшедшая»[1420].

Близкой по духу была реакция старшей сестры на европейскую жизнь: «И как это ни странно – здесь чувствуешь себя ближе со всеми, чем на своей родине, где в каждом чужом человеке подозреваешь шпиона или во всяком случае недоброжелателя»[1421].

В Японии необычным было все. Как-то вечером к Александре Львовне пришли сельские учителя местной школы, где семь лет они учат разным предметам, подготавливая к средней школе. Она передала запомнившееся:

«Всего японцы учатся 18 лет.

– Какой же главный предмет в школе? – спросили мы.

– Мораль.

– Что это такое?

– Буквальный перевод – это учение о том, как должен поступать человек. У нас такое правило: если даже ученик хорошо выдержит экзамены по всем предметам, но не выдержит экзамена по морали, он не может больше учиться, и тогда ему будет трудно, почти невозможно найти службу. Мораль – это самый главный предмет.

– Как же он преподается?

– Сначала в самой простой, легкой форме, постепенно углубляется, расширяется, в университетах это уже философия Конфуция, Лао-Тзе»[1422].

И все-таки, что особенно глубоко поразило Александру Львовну в культуре Японии?

Чайная церемония удивляла ее своей неспешностью, движения молодой японки – своей размеренностью и плавностью. Изумленной русской гостье объяснили, что все это полезно для морального развития: «приучает молчать и сосредоточиваться», созерцать.

В Японии для приехавших из России женщин «открылась возможность понимания действительно прекрасного». Здесь Александра Львовна впервые услышала такое определение красоты: это «ценность вещи», которая «чаще сокрыта в глубине, чем выражена на поверхности». Знакомый японец взялся объяснить ей значение слова «сибуи»: «Представьте себе вечер, закат, озеро, вода совершенно неподвижна. И вот тишину и покой нарушает всплеск. Лягушка прыгнула в озеро. На поверхности вода расходится в круг – шире, шире. Это и есть „сибуи“».

И Александра Львовна со временем начала улавливать то, на что раньше внимания не обращала:

«Одна японская дама подарила мне черную простую лакированную коробочку. Когда я открыла ее, на внутренней стороне крышки был изумительно тонкий рисунок золотом. Подкладка на хаори – верхней одежде японцев – всегда красивее, чем верх. Самураи никогда не выставляли напоказ ценные лезвия сабель, а прятали их в ножны.

По-моему, дом Ёкой-сан[1423] – несомненно „сибуи“ – построен из нестроганого потемневшего дерева.

– Я привез его с одного северного острова, – сказал он. – Это простой крестьянский дом, но ему семьсот лет.

В каждой комнате разная отделка. В одной – причудливо изогнутый бамбук, в другой – красное, или камфорное, дерево, в третьей токонома[1424] отделялась необыкновенно живописным деревом в коре. Ни в чем нет симметрии, и вместе с тем во всем – полная гармония»[1425].

Целиком же «захватили» Александру Львовну японская музыка и живопись. Она испытала сильное впечатление на концерте. Затем посетила выставку:

«Сначала я попала в отделение европейской живописи. Я никак не ожидала того, что увидела. Передо мной были те же пестрые пейзажи, голые женщины, натюрморты – все, что я видела на многих европейских выставках. Здесь не было ничего оригинального, самобытного, японского. Я невольно была разочарована. Неужели это и есть настоящая японская живопись, о которой мне приходилось слышать как об искусстве совсем своеобразном? И только попав в другое здание, я нашла то, что ожидала, и даже больше того.

Первое, что бросилось в глаза, – рыбы. Среди полуфантастических морских водорослей прозрачные, голубоватые рыбы. Я видела, как, уставив глаза в одну точку, они мерно шевелили жабрами. А вот другая картина – цветет вишня, сакура. Безлистная, покрытая тяжелыми розовыми цветами ветка изогнулась, по ней порхают маленькие разноцветные птички… У меня разбегаются глаза. Что это? Туман, вы чувствуете, как вас пронизывает едкая сырость, едва вырисовывается лодка, на борту люди в странных соломенных одеждах, и на задранном кверху носу – птицы с длинными клювами.

– Рыбная ловля, – говорит заведующий. – Это птицы кармеранты, они ловят рыб. Вам нравится?

– Да, очень. – Я стою как зачарованная, мне не хочется уходить.

А вот японский натюрморт. В корзине синие, серебристые рыбы. Одна наполовину выскочила из корзины, изогнулась, чешуя серебром отливает на солнце».

На другой выставке Александра Львовна проверила свое впечатление, и оно получило подтверждение: «То же ощущение чего-то прекрасного, тонкого и изящного. Нежные, едва заметные линии дают картине необычайную легкость и воздушность». Возможно, вспомнив свою старшую сестру-художницу, она сделала оговорку: «…я не художница и высказываю здесь только непосредственные чувства»[1426].

У Татьяны Львовны, посещавшей еще в начале 1890-х годов парижские выставки, такой контакт с чужой культурой так и не возник. В главном же сестры были едины: в живописных произведениях, будь то французские или японские творения, обеим оказалось близко нечто глубинное, сущностное и гармоничное. Поразившее Александру Львовну в японской живописи как бы приоткрывало ей внутреннюю, глубинную гармонию бытия. Гармонию, доступную человеку-созерцателю.

«В Японии, – продолжила Александра Львовна свое мысленное путешествие по самым ярким впечатлениям от увиденного, – мне пришлось познакомиться еще с новым искусством, до сих пор совсем мне незнакомым, – с искусством созидания дома. Мы, русские, за редким исключением, привыкли небрежно относиться к обстановке своего жилища. Форма для нас стоит всегда на втором плане, и русские люди точно стесняются позаботиться об окружающих их предметах. Тем более поражает нас сложная обдуманность каждой мелочи японского дома. Это не роскошь европейского или американского жилища, где все приноровлено к внешнему удобству. Нет! Японский дом скорее неудобен для жилья изнеженного европеизированного человека, но все дышит в нем строгой чистотой и скромностью! Его богатства никогда не бросаются в глаза. На первый взгляд, дом крестьянина ничем не отличается от дома богача, и только опытный глаз может постепенно оценить скромные на вид богатства: драгоценное дерево, старинную посуду, камни, растения, привезенные с далеких гор. Каждая вещь в доме, каждое деревцо и камень имеют свою длинную историю. Мы привыкли подходить к предметам с вопросом: удобно, неудобно? красиво или некрасиво? Созерцательный взгляд японца смотрит куда-то по ту сторону красоты и удобства. Мы видим огромный камень в саду, с углублением, наполненным водой для омовения при входе в домик для чайной церемонии, и думаем, каких огромных усилий стоило перевезти сюда этот камень и не проще ли было приспособить для омовения что-либо другое? А углубленный взгляд японца видит за этим камнем водопад в далеких горах, который, тысячелетиями падая с высоты, выдолбил в нем углубление. В прудике, под полукруглым мостиком, лежит огромная каменная черепаха. Золотые рыбки, играя, проплывают между ее кривыми лапами. Она почти незаметна там, в тенистой глубине, и не каждый, гуляя по саду, обратит на нее внимание. Но тем сильнее будет поражен тот, который ее заметит, поражен скромностью хозяина, поместившего драгоценную тысячелетнюю вещь в такое укромное место. По-видимому, в этом и заключается вся тонкость японского творчества: прекрасное, драгоценное не должно кидаться в глаза»[1427].

Улица в районе Синдзюку, Токио. 1930-е. Открытка

Поражает готовность Александры Львовны – воительницы по своей натуре – погрузиться в малознакомое и манящее состояние созерцания. Возможно, оно начало открываться ей и даже – несмотря на многочисленные испытания последующих лет, которым Александре Львовне пришлось решительно противостоять, – укрепилось в ней, не случайно в старости самым любимым ее занятием была рыбалка.

Вид на улицу Хирокодзи в районе Уэно, Токио. 1930-е. Открытка

В Японии Александра Толстая провела 20 месяцев – почти два года. По прибытии в страну она подписала договор с газетами «Осака майнити симбун» и «Токио нити-нити», свое лекционное турне начала с Токио. Японцы, с которыми она знакомилась, читали и любили Толстого и как автора романа «Воскресение», и как религиозного мыслителя (они были знакомы с его трудами «Так что же нам делать?», «Царство Божие внутри нас», «Не убий» и др.). Для японцев Толстой был человеком-антитезой: он выступал против войны и против государственной власти, призывал жить своим трудом[1428]. «Среди русских редко встречается такое знание и любовь к моему отцу, как среди этих как будто чужих мне людей»[1429], – отметила она. Один японец дал прочесть ей свое стихотворение, посвященное Толстому, там были такие строки:

    …семена, посеянные великим старцем,Укрепились в почве Страны восходящего солнца.Пусть прорастают семена, пусть растут листья![1430]

У Л. Н. Толстого были свои знакомые и последователи в Японии. Александра Львовна встречалась с ними, и вновь перед ней встал вопрос о соотношении идеала и жизни. Дочь Толстого общалась с Масутаро Кониси, которого впервые увидела в Ясной Поляне еще в детстве, а потом на похоронах отца в 1910 году. Познакомилась с токийским издателем Сигэо Иванами[1431], он занимался изданием Полного собрания сочинений русского писателя в Японии, а позднее опубликовал и ее книгу об отце. Иванами с юности увлекся учением Толстого. Он «был вегетарианцем, вел простой образ жизни, исповедуя принцип непротивления злу насилием. С годами юношеский пыл несколько остыл, жизнь заставила Иванами-сан отказаться от воплощения идей Толстого в жизнь, но он навсегда сохранил к нему любовь и благодарность за его благотворное влияние»[1432].

Судьба другого толстовского последователя сложилась иначе. Толстая писала:

«…я видела в японцах глубокую веру, желание подвига, жертвы для веры. И так же как ради вопросов чести японец способен произвести над собой харакири, точно так же он не задумается сломать свою жизнь, если убедится в истинности того или иного вероисповедания или учения.

– Мой второй сын – последователь вашего отца, – рассказывал мне старик Кониси-сан грустным, убитым голосом. – Живет один высоко в горах, по железной дороге проехать туда нельзя, страшная глушь. Он иногда приезжает к нам, но редко. Мать очень страдает за него, жалеет…

– Чем же он занимается?

– Корзины плетет. Заработок небольшой, да и тот почти весь отдает. Все, что человек сделает для другого, к нему вернется, – говорит он. – Если отдашь последний рис, кто-нибудь предложит тебе работу; если отдашь последние бобы, тебе дадут риса. – Старик вздохнул. – Очень плохо живет, ест одни овощи, бобы, рис, и то не всегда… – И опустил голову. Видно было, что не только одной матери жалко сына. – Я очень почитаю вашего отца, – точно извиняясь, добавил он, – но я не понимаю, зачем из-за любви к нему юноша должен сломать свою жизнь»[1433].

А. Л. Толстая, О. П. Христианович с дочкой и М. Кониси

Жизнь поворачивалась разными гранями. Гостьи из России общались с сотрудником газеты «Токио нити-нити»:

«Мы любили старика Идзюми-сан. Он был такой свой – русский, что мы забывали, что это человек другой расы, другой культуры. Может быть, это было потому, что он так долго прожил в России?

По-русски он говорил плохо, так что мы все – и Ольга Петровна, и Туся, и я – покатывались на него со смеху.

Идзюми-сан часто бранил меня за неделовитость, непрактичность.

– Толстая-сан, – говорил он, – большой дурак.

Я делала вид, что обижаюсь.

– Почему же, Идзюми-сан?

– Вот деньги делать не умеет, большой дурак. Граф тоже был большой дурак. – Увидав недоумение на моем лице, прибавил: – Вот большой умный дурак. Ничего не надо, ничего не надо, все раздавает! Большой дурак! – И, широко открывая рот и показывая полный рот золотых зубов, хохотал.

– А вы умный, Идзюми-сан?

– Я очень вумный, очень хитрый.

– А деньги умеете добывать?

– Деньги у меня мало, денег нету!

Один раз старик пришел грустный-грустный.

– Что с вами, Идзюми-сан?

– Вот я – „Живой труп“. Старший сын, нехороший сын… учиться не хочет, сакэ пьет, все деньги давай, давай… Я хочу, как живой труп, уйти из дома… Нe хочу семья, жена, дети… вот уйду…

Но это бывало редко. Он постоянно шутил, смеялся, коверкая русский язык, и смеялся не только над нами, но и над самим собой»[1434].

В начале мая 1930 года Александра Львовна встретилась с представителями общины «Иттоэн»[1435], созданной четверть века назад в честь ее отца. Слово «иттоэн» означает «один фонарь». Человека призывали пожертвовать хотя бы одним бумажным фонарем ради своей веры. Гости пришли с тем, чтобы пригласить дочь Толстого в древний город Киото прочесть лекцию:

«– Мы живем его мыслями, исповедуем его учение и стараемся жить так, как он советовал. Нам хотелось бы узнать про него как можно больше, узнать то, что не написано в книгах.

Я была уверена, что скромное общество это устроит лекцию для небольшой группы в маленьком помещении, и когда вместе с Куродой-сан, которого „Иттоэн“ пригласила переводчиком, мы подъехали к громадному зданию и наш автомобиль врезался в движущуюся пеструю толпу – я была поражена. Зал, вмещавший тысячи три людей[1436], был переполнен. Девушки-студентки, студенты сидели рядами на полу, стояли в проходах, на эстраде. Распорядители, члены общества в обтрепанных одеждах, с радостными, веселыми лицами носились по залу, рассаживая публику.

До лекции еще оставалось полчаса. Председатель „Иттоэн“ – красивый высокий старик – пригласил нас с Куродой пить чай. Он рассказал нам, какое влияние имел на него мой отец.

– Когда я прочел „Исповедь“ и „В чем моя вера“, я понял, что не могу жить по-прежнему… Я решил попытаться жить так, как учил Толстой, в труде и простоте. Пожалуйста, когда вы придете к нам, не говорите: я приехала, а скажите: я вернулась».

После лекции поехали за город, туда, где обосновалась община. И вечером Александра Львовна выслушала рассказ о ней: «Теперь всех членов общества около тысячи. Здесь, на этом клочке в три с половиной десятины, живут около ста пятидесяти человек. Жизнь их полна лишений, они не пьют, не курят, все вегетарианцы, едят самый дешевый, черный, необрушенный рис[1437]».

Многое стало яснее Александре Львовне после ответов председателя общины на вопросы, переведенные ее помощником:

«– Какие же права у вашего общества? – спросил Курода-сан.

– У нас нет прав, – со сдержанной торжественностью ответил председатель, – у нас только обязанности.

Меня интересовало, считают ли они себя христианами.

– Мы не называем себя ни христианами, ни буддистами, ни таосистами. Из всех религий мы берем то, что ближе нам по духу, что имеет смысл, что помогает жить.

– Как мой отец, – сказала я. И указала ему, что в своих книгах „Круг чтения“ и „Путь жизни“ отец пытался собрать воедино сущность всех учений мира[1438].

– Вот почему ваш отец так близок нам.

– Но чем вы живете? – интересовался Курода-сан. – Как могут 150 человек жить с трех с половиной десятин земли?

Председатель усмехнулся:

– Мы часто читаем сказку об Иване-дураке[1439]. Трем листья, сыпется золото, но оно нам не нужно. Мы всегда сыты, всегда довольны, и все у нас есть. Нам подарили эту землю, построили нам эти дома, мастерские.

– Вам приходится работать на стороне?

– Да, приходится, но с тех, которые нас не понимают, мы не берем платы, нам дают деньги только те, которые понимают нас и сочувствуют нам.

– Ну, вот завтра мне нужен работник?

– Мы пришлем его вам.

– И вы пошлете работника кому угодно?

– Да, если нас попросят об этом. Чаще всего мы чистим уборные, потому что никто не любит это делать»[1440].

На следующий день после утренней молитвы на рабочих местах председатель остановил внимание Толстой на одних тружениках:

«– Это аристократы, – сказал председатель, указывая на группу людей, кирками разрыхляющих землю. – Они пришли к нам работать, чтобы узнать, как люди живут в бедности и труде, никто не знает их имен, кроме меня. Вон человек, – и председатель указал на тонкого, красивого японца в грубом рабочем кимоно, с белой повязкой на голове, – один из самых богатых людей в Японии. Он все роздал и пришел к нам. А вот тот, пониже, с лопатой, кончил два факультета…

Мне ужасно хотелось подойти к ним, поговорить. Но я не могла говорить без переводчика, да и слишком было нас много.

По дороге обратно мы зашли в красивый японский дом. Председатель повел нас наверх, в чистую, пустую, залитую солнцем, прозрачную комнату. Один лишь ярко-красный мак в глиняной вазе украшал ее. Председатель раздвинул дверцы в стене, и мы увидали что-то вроде алтаря, в глубине алтаря – портрет моего отца, а над ним круг.

– Это наш герб, – сказал председатель. – Это означает всё, то есть бесконечность, или ничто – ноль. Комната эта для всякого, кто желает сосредоточиться на самом себе, кто хочет думать о Свете, то есть Боге, любить доброту»[1441].

Увиденное подталкивало Александру Толстую к размышлениям, 24 июля 1930 года она писала:

«Что такое философия моего отца? Это есть толкование христианского учения, затемненного веками таинствами, обрядами и проч. Кажется, собственной философии у отца никогда и не было. Изучив все религии, он во всех нашел одни и те же основы и принял их.

Вот, например, „Круг чтения“. 〈…〉 Это попытка соединить воедино все религии.

Истина – назови ее религией, философской, житейской мудростью – всегда проста, она не требует учености, но вместе с тем, чтобы ее найти, нужно пройти громадный жизненный путь, как мой отец, промучиться столько, сколько он мучился, изучить все религии мира…»[1442]

А. Л. Толстая среди японских студентов

В Японии Александра Львовна впервые занялась лекционной деятельностью. Давалась она ей с большим трудом, 2 апреля 1930 года Александра писала своей сестре Татьяне: «Лекции читать я ненавижу, это для меня самое большое мучение. Я прочла их около 15, но больших, платных, четыре. Прошли они довольно хорошо, хотя приспособиться к японцам очень трудно, они всё воспринимают по-своему, вся психология, всё у них другое, чем у нас. Много интересного. В религии много своеобразного – полная свобода, и борются между собой три религии – буддизм, шинтоизм и христианство. Но молодежь уже увлекается атеизмом, марксизмом и т. п. пагубными идеями»[1443]. Набирали силу революционные настроения: «Здесь увлечены революцией, и в Японии признаком хорошего тона считается сочувствие большевикам!»[1444] – писала А. Л. Толстая. Она с сожалением отметила, что японская молодежь «как-то наивно верит в русскую революцию и старается подражать ей…»[1445].

Наблюдая за происходящим в японском обществе, Александра Толстая мысленно обращалась к прошлому и настоящему своей родины:

«Почему я так люблю огороды, крестьянские избы, дворы, пахнущие соломой, навозом, амбары, спокойных загорелых людей, с утра до ночи работающих?

Может быть, отец заразил меня своей любовью к деревне? Именно любовью, а не рассуждениями о том, что крестьянский труд самый необходимый, честный, что крестьянин всех нас кормит.

Это я осознала уже гораздо позднее, в молодости эти рассуждения на меня не действовали. А любовь его к мужику, крестьянину и простой жизни была такова, что не могла не повлиять на меня. И хотя японское сельское хозяйство, крестьяне, дома, как и всё в Японии, – не похоже ни на что виденное мною прежде, все-таки, глядя на широкие, скуластые, загорелые лица женщин, сажающих рис, на пахаря в широкой соломенной шляпе, я чувствовала то же, что чувствовала всегда к швейцарскому, французскому, американскому фермеру, русскому, японскому крестьянину, – уважение к настоящей, бесспорной, безыскусственной сущности его. Спокойная серьезность, терпение, чувство собственного достоинства, закаленность, его здоровая красота – выражают эту его сущность, точно крестьяне, сливаясь с землей, с природой, с солнцем, впитывают в себя часть их чудесной мощи.

И странное дело. И здесь, как, должно быть, и на всем земном шаре, именно эти люди, необходимость труда которых совершенно очевидна для всех, самые обездоленные, обиженные. Я никогда не видала, чтобы так работали, как японцы, с раннего утра до позднего вечера! И как работают!»[1446]

Однако никто, как полагала Александра Львовна, не задумывается над этим бедственным положением, которое к тому же ухудшается. Социалисты, считала она, не знают крестьянской жизни, они убеждены, что отдают свою жизнь во имя народа, но сами остаются всего лишь отвлеченными теоретиками. Так было в России, то же самое дочь Толстого увидела и на Востоке: «Японские социалисты-революционеры будут организовывать стачки, юнионы (союзы), скажут вам все про условия труда рабочих: заработная плата, жилищные условия, часы и условия работы и проч., – но спросите их про заработок крестьянина, про цену на рис, табак, коконы. Они не знают, а если и знают, то только теоретически, жизнь крестьян бесконечно чужда и далека им»[1447]. Социалистическая революция в России и установившаяся советская власть не опирались, по мысли Александры Львовны, на почву народной жизни, и эта беспочвенность во времена сталинской коллективизации обернулась террором, который по всей стране обрушился на крестьянские семьи.

Однажды Александра столкнулась с японской писательницей, симпатизировавшей большевикам и не желавшей слушать о жизни крестьян в Советской России, подвергшихся репрессиям: «Ссылают не крестьян, а кулаков. И хорошо делают! Надо в порошок стереть всех тех, которые мешают советской власти!» В ответ Александра спросила ее: «Но почему вы думаете, что именно вы, ваша партия имеют право карать? Почему именно вы знаете, что лучше народу?…»[1448] Однако писательница не реагировала на эти вопросы.

Кроме тяжелого положения японского крестьянства, Александру Львовну со временем начало настораживать и другое: тяжелейший труд рикш, а также положение тех, кто относился к париям японского народа. И она не могла не выражать свое протестное недоумение в связи с шокировавшими ее встречами, но тут же ловила себя на мысли: «Неужели меня испортила революция? Неужели, когда я смотрю на толстого европейца, воняющего толстой сигарой, я испытываю злобу большевика-пролетария?»[1449]

С одной стороны, человек, увидевший социальную несправедливость, готов был дать действенно-революционный ответ. С другой стороны, учение отца, в чем убеждали Александру Львовну японские встречи, сложно соотносится с мирской жизнью человека. Оно не ведет к преодолению нищеты и бесправия, не согласуется с общим течением жизни современных людей. Александра Львовна не могла не понимать, как труден путь, на который однажды сама встала и по которому продолжала идти. Важно, что к Толстой пришла уверенность в целесообразности ее деятельности в Японии, где нарастали революционные настроения: «Но… в противовес этому сильно развивается христианство, и вот в этих-то кругах я и стараюсь вращаться и помогаю им отвращать молодежь от марксистского влияния»[1450].

Не затихал диалог между детьми Льва Николаевича Толстого. В 1930 году Лев Львович начал публиковать в парижских газетах новую серию статей об отце. По-своему описывала жизнь Ясной Поляны и Александра Львовна.

В апреле 1930 года, работая над воспоминаниями, Александра Толстая сообщила старшей сестре, что ей тяжело: она понимает, что и Татьяна, и Сергей опять будут бранить ее, ибо свой мемуарный текст она пишет «без утайки, без прикрас». Однако Александра Львовна полагала, что имеет на это право: в семейной истории отца и матери последних лет есть вещи, которые знала только она одна. Примириться с «ложными толкованиями» современников об отце она не могла: память о нем была ей дороже всего. И Александра Львовна определила свое кредо: «Мне кажется, если я с любовью, без злобы напишу все, что я знаю, голую правду, я не погрешу ни перед кем!»[1451]

Книга А. Л. Толстой «Воспоминания о Толстом» была издана в 1930 году в Токио в переводе на японский язык профессором Ясуги. Мемуары увидели свет и в парижском журнале «Современные записки»[1452]. Брат Илья Львович, живший в США, написал ей, выразив в ответ на европейскую публикацию резкое осуждение.

«И, получив от него письмо, – поделилась Александра Львовна со старшей сестрой, – я проревела три ночи и написала ему три письма и выписала выдержки из дневника мамá, чтобы показать ему, что нового я ничего не написала, только осветила в другом виде всю эту историю. А потом я долго думала. У меня есть теперь такие думы, не то думы, не то молитвы. Это всегда теперь, когда мне очень тяжко. А тяжко было так, как бывает, когда я вспоминаю все грехи и гадости. 〈…〉 И я написала ему только, что если я вам, старшим, сделала больно, то прошу вас простить меня ради Христа. Я не хотела дурного. Я хотела написать так, чтобы видны были страдания отца, но я мать не не люблю, а теперь с жалостью и любовью вспоминаю. И вторую часть записок начинаю так: Таня и Сережа знали тогда, что главное завещание было не то, которое отец написал о своих сочинениях и об авторском праве, а в том, чтобы пожалеть мать. Я это поняла гораздо позднее.

Бедная ты моя старушка! Я знала, что больно тебе будет! А сколько я над книгой слез пролила. Ты еще не читала про Ваничку! Но я не могла писать наполовину, не могла… 〈…〉

Хочешь, дальше читай, возьми у Мельгунова, у него рукопись, вычеркивай, что тяжело, что не надо. Но боюсь, что опять заболеешь… Может быть, дальше нехорошо. Прости меня тогда, но пойми… Главное, что у меня есть сестра, ты понимаешь: есть любящая старая сестра, и я не одна на этом одиноком страшном свете! И неправда, что ты мне мало давала в детстве. Ты и Маша были самыми светлыми, радостными воспоминаниями в моем тяжелом детстве!

Вот и опять закапала. Страсть как я стала плаксива. Беда!»[1453]

Между тем и у Александры Львовны появились вопросы к старшей сестре Татьяне и брату Сергею. Она написала Татьяне, что не поддерживает публикацию Сергеем Львовичем дневников матери, где та стремилась оправдать себя, а о муже говорила плохо. Как-то Александра Львовна выразила свое устойчивое представление: «Есть, по-моему, два сорта людей: одни – всегда всем уступающие, жертвующие, всегда всем обязанные, всегда перед всеми виноватые. Таков был мой отец. Он был виноват перед матерью, Чертковым, Гусевым, сыновьями, мужиками – всеми. И есть другие: они никогда не видят жертвы, а принимают ее как должное. Они всегда перед всеми правы, все должны им, все перед ними виноваты… Это мама, Чертков, некоторые сыновья…»[1454]

Сергей Львович спросил у младшей сестры, хотела ли она получить гонорар за это издание[1455]. Александра Львовна, нуждающаяся в средствах, отказалась, уточнив, что ее решение распространяется не только на советское издание, но и на предполагающееся заграничное. Причитающиеся же ей деньги попросила отдать «кому-нибудь из своих» – тем, кому они особенно нужны.

Свою книгу для издательства Иванами Александра писала в маленьком местечке Асия, расположенном между Осакой и Кобе. Александра Львовна приехала жить в Асию 23 января 1930 года. «Префектура Хёго, уезд Муко, деревня Сэйдо, Хама-Асия, Нисисиндэн 4437 – это адрес маленькой рыбачьей деревеньки на берегу моря. Александра снимала там дом за сорок иен в месяц»[1456].

В Кобе жил ее знакомый, Федор Дмитриевич Морозов, эмигрант. Он, занимаясь производством кондитерских изделий с шоколадом, открыл здесь в 1925 году европейский кондитерский магазин.[1457] Толстая вместе с Ольгой Петровной и Марией прожили в Асии до 14 сентября 1930 года.

Бытовая жизнь россиянок в Японии была весьма скромной. Александра Львовна вспоминала о том времени:

«Человек, потерявший богатство, лишившийся привычной, удобной обстановки, испытывает то же, что человек, лишившийся теплой шубы. Без шубы ему легко, но надо работать, чтобы согреться.

Нам было легко, мы ничем не были связаны. Жили где хотели, как хотели, согревались той или иной работой: писали статьи, давали уроки, я читала лекции, организовали курсы русского языка под Токио, в бойком месте Синдзюку. Но бывали полосы, когда работы не было, и тогда согреваться было трудно.

Квартал Асакуса в Токио. Открытка. 1930-е

Потребности свои мы довели до минимума. Жили в крошечном, в две комнатки, домике, ели рыбу, куриные и телячьи почки и печенки (японцы не едят внутренностей животных и продают их за гроши), рис, фрукты „на тарелочках“. Этого я нигде раньше не видела. Если яблоки, груши, бананы хоть немного помяты, с пятнами, они откладываются на тарелочки и продаются по счету за гроши. Очень часто эти фрукты даже вкуснее, потому что они спелее, чем те, которые дороже. Долларов на сорок мы не только ухитрялись втроем жить, но и платили за Тусину американскую школу.

Но и сорок долларов временами нам трудно было заработать»[1458].

Александра Львовна и ее спутницы стоически переносили бытовые трудности.

Осенью 1930 года россиянки выехали в Токио, где поселились в районе Сиба в Минамитэра-мати[1459]. Японский автор книги об Александре Толстой пояснил обстановку того времени: «Сразу же по прибытии в столицу она подала заявление на имя начальника полицейского надзора. В те годы в Японии участились инциденты, связанные с коммунистами, и ужесточился полицейский контроль, обычным делом стали налеты полиции на штабы коммунистов и их аресты. Чтобы продолжать жить в Японии без проблем, Александра, приехавшая из главного рассадника коммунизма, должна была каким-то способом убедить власти в своей лояльности»[1460].

Весной 1931 года Александра писала старшей сестре из Токио о том, что дает вместе с Ольгой Петровной уроки русского[1461], в свободное же время они пишут о Японии и о большевизме, а сама она еще подрабатывает в японских журналах. «В смысле нужды я, кажется, еще никогда так не жила, но совсем не чувствую этой тяжести. Правда, что и мне, так же как и Сергуне[1462], часто нельзя выйти, п〈отому〉 ч〈то〉 нет чулок, шляпы, перчаток, но от этого я не несчастна, а скорее наоборот – легко, ничто не давит»[1463]. Скупые бытовые подробности говорят об уровне обнищания россиянок.

Весной 1931 года на конвертах писем, отправленных Татьяне Львовне в Рим, был указан новый адрес Александры Толстой: Токио-фу, Нака-Такаидо 32. Произошло замечательное событие: Кониси и русист-литературовед Масао Ёнэкава, заботившиеся об Александре Толстой и ее спутницах и обеспокоенные их бытовыми неурядицами, решили построить дом[1464]. В него и переехали женщины. Это был маленький домик в три крохотные комнаты. Из мебели – стол и три стула. И все-таки бытовая жизнь начинала налаживаться.

Через несколько десятилетий Александра Львовна лаконично выскажет итоговое впечатление: «20 месяцев Японии. Нищета. Лекции. Чужой народ. Непонятный язык. Вместо букв – иероглифы. Вместо окон – бумага. И только постепенно находятся люди, которые в продолжение этих 20 месяцев делаются близкими, понятными, дружественными»[1465].

Срок пребывания Толстой в Японии был продлен советской стороной до 1 марта 1930 года по ее просьбе: она мотивировала задержку необходимостью завершить работу над книгой для токийского издательства. В марте же Александра Львовна стала предпринимать необходимые действия, чтобы эмигрировать в Канаду. Для этого ей потребовалось японское удостоверение беженки, однако, как выяснилось, сначала Толстая должна была получить в консульстве СССР удостоверение об отказе от советского гражданства. Такой ход событий был для нее нежелательным: она пыталась сохранить в тайне от советской власти свое намерение эмигрировать.

Александра Львовна обратилась к духоборам[1466], чтобы они помогли ей перебраться в Канаду, но от них пришел отрицательный ответ. Оставалось американское консульство, куда она и последовала. Однако сразу выяснилось, что получить визу сложно: для въезда в США требовалось предъявить три тысячи долларов (по тысяче на человека). Таких денег у россиянок не было. И Александре Толстой посоветовали начать переговоры с властями американских городов о чтении лекций: в случае получения приглашений она сможет не доказывать свою финансовую состоятельность и получить визу. Потом случился курьез: из Канады подоспело письмо от человека, который предлагал Александре Львовне выйти за него замуж. Так, по его мнению, он помог бы ей избежать возвращения в СССР. Впрочем, он надеялся и на обустройство совместной семейной жизни. Александра Львовна, не раздумывая, отказалась.

В октябре 1930 года истекал срок действия советских паспортов, к концу года командированных ждали в Москве. Время шло, а Толстая не возвращалась, и в феврале 1931 года генеральный консул СССР в Токио пригласил ее к себе на прием. Александре Львовне вновь напомнили о сроке ее пребывания в Японии, в ответ она написала заявление в адрес Народного комиссариата просвещения СССР, где сообщила, что главной причиной ее нежелания покинуть Японию является невозможность продолжать работу в память отца на родине.

После отказа вернуться в СССР положение Александры Львовны в Японии коренным образом изменилось. Она вспоминала: «…интерес к нам пропал и сменился снисходительной жалостью. Из „полноправных“ граждан Советской России мы превратились в „беженцев“. Мы оказались „беспаспортными“, бесправными». Тяжело было и то, что «часть японской интеллигенции была против своего микадо[1467], против военной партии, охраняющей японский монархический строй, и, как бы в противовес консерваторам, видела спасение в коммунизме»[1468].

Однако разрешилось все неожиданно быстро и весьма благополучно. По-видимому, помогли обширные связи Алин Майриш, которая по своим делам приехала из Европы в Японию и разыскала Александру по просьбе Татьяны Львовны. 25 апреля 1931 года американским посольством в Японии Александре Львовне Толстой была выдана карточка иммигрантки с разрешением на въезд в США с 30 июля того же года. В мае Александра Толстая сообщила сестре в Рим, что все трое – она, Ольга Петровна и Мария – получили визы, что в Америке она будет читать лекции, а следующей весной обязательно приедет в Чехословакию. А потом наконец-то они смогут встретиться. Деньги на билеты до США для всех троих дала все та же Алин Майриш.

Квартал Асакуса в Токио. Открытка. 1930-е

Советская власть попыталась вмешаться в ситуацию, Толстую начали разыскивать. В город Кобэ к Федору Морозову, знакомому Александры Львовны, явился интересовавшийся ею человек, но было уже поздно: в это время Александра Толстая пересекала на пароходе Тихий океан. Начинался следующий этап жизни младшей дочери Л. Н. Толстого.

В конце апреля 1930 года шестидесятипятилетняя Татьяна Львовна отправилась с дочерью в Рим. Две Татьяны приехали в страну Муссолини: с 1922 по 1943 год он был премьер-министром Италии. Со временем, не сразу, и его имя появится в нашем повествовании.

8 октября 1930 года состоялась свадьба Татьяны Михайловны Сухотиной и Леонардо Джузеппе Альбертини. Молодые поселились вблизи виллы Боргезе, через год у них родился сын Луиджи. Татьяна Львовна стала жить неподалеку в маленькой квартире с садом на Виа Пинчиана (via di Porta Pinciana), где постаралась воссоздать атмосферу московского дома в Хамовниках. Зимой 1931 года Татьяна Михайловна, ожидавшая своего первенца, еще больше сблизилась с матерью. «Много времени бываю с мамá – мы с ней стали еще как-то ближе и дружней», – писала она[1469].

Еще накануне свадьбы дочери Татьяна Львовна писала брату Сергею, с облегчением подводя черту под прожитыми годами в Париже: «Наша трудовая жизнь была очень хороша. Мы видели много доброты и помощи и сами помогали чем могли. Никогда не завидовали никому и не мечтали о богатстве»[1470]. И вот нужда разом сменилась богатством, неуверенность в завтрашнем дне – размеренным укладом жизни. Со своим благополучным периодом жизни Татьяна Львовна соотнесла французскую пословицу «Lex peuples hereureux n’ont pas d’histoire»[1471].

Представление о счастье было связано для нее с дочерью. Еще в конце 1932 года тяжело заболевшая Татьяна Львовна задумалась о скорой смерти:

Татьяна Михайловна Сухотина

«Труд мой кончился. Началась болезнь. Ну что ж? Я не жалуюсь.

Я прожила невероятно незаслуженно счастливую и интересную жизнь. И удачливую. И так продолжается.

Самое мое большое счастье теперь – это Таня. И пусть она знает, если эти строки попадутся ей в руки, что я это счастье ценила и ценю каждую минуту своей жизни. Я никогда не умею ей это оказать. Не умею показать ей своей огромной любви и благодарности за всю ту незаслуженную любовь, заботу, которую она мне показывает»[1472].

Тогда болезнь миновала, и Татьяна Львовна выздоровела.

Несколько лет, с 1934-го по 1937-й, в холодное время года Татьяна Львовна жила в Риме на одном из его семи холмов – Авентине. Дом (via Aventina, 15), в котором она снимала скромную квартиру, стоял высоко. Она писала брату Сергею об уникальных особенностях его расположения: «…изо всех окон дивный вид: с одной стороны видны термы Каракаллы, via Appia, Сastelli Romani, Monte Cavo, Rocca di Papa… а с другой стороны – весь Рим, собор Петра и др.»[1473]. Дом дочери Тани был неподалеку, с его крыши можно было слушать музыку: под открытым небом на развалинах цирка Максимус (Circus Maximus) давали симфонические концерты, а на развалинах терм Каракаллы шли оперы. На эти концерты собирались несколько тысяч людей. «Здесь прямо оргия музыки»[1474], – с удивлением говорила Татьяна Львовна.

«Лето, – писал Сергей Михайлович Толстой про тетку и семью Альбертини, – они проводили в Пьемон-а-Парелла в имении деда Леонардо по материнской линии, писателя Джакоза[1475], или в Альпах в Грессоне, городе, расположенном у подножия Монт-Роз»[1476]. А также в Торре-ин-Пьетра под Римом, а иногда у родственников Леонардо Альбертини на Капри.

В письмах Татьяны Львовны разных лет итальянской жизни к брату Сергею есть несколько бытовых и пейзажных зарисовок. «Живу в своей квартире – в пьемонтской деревушке у здешних крестьян. Но их дома мало похожи на наши: у меня каменный пол, штукатуреная стена, электрический свет, звонок для девушки, камин, и Leonardo мне поставил ванну с колонкой, которая топится дровами»[1477]. Около дома Татьяна Львовна завела небольшой огород. Или из другого письма: «Страна здесь дивная: перед моими окнами расстилается Долина Аосты с ее замками, холмами, покрытыми лесами, речкой, бесконечными виноградниками и фруктовыми садами». Она любила собирать орехи и грибы. «Скоро пойдут грибы, – писала Татьяна Львовна, – тогда я совсем погибну. Ничего из того, что я собираю, я сама есть не могу, но вот „охота пуще неволи“»[1478]. Она жила отдельно от дочери и внуков, но не проходило дня, чтобы они не виделись. В связи с Торре-ин-Пьетра писала: «В имении (Альбертини. – Н. М.) громадный средневековый замок, весь расписанный фресками. Это за 26 километров от Рима»[1479]. Замок (Castello di Torre in Pietra) был собственностью отца Леонардо, сенатора Луиджи Альбертини, с 1926 года[1480].

Фрагмент фресковой живописи в Кастелло ди Торре-ин-Пьетра

Татьяна Львовна с интересом наблюдала за деревенскими жителями: «Никогда не слышно ругани, никогда не видно пьяных. Все всегда приветливы, любезны, одолжительны. Я очень полюбила эту страну и этот народ»[1481]. Спустя годы повторилась: «Я их чем больше знаю, тем больше люблю: добрый, терпеливый, красивый, чистый и необычайно любезный народ, особенно тот, что называется „простой народ“»[1482].

В 1934 году в семье Альбертини родилась дочь Анна, прожившая всего два года, в 1937-м – Марта, а в 1948-м – Кристина. Татьяна Львовна большое внимание уделяла своим внукам. Еще в январе 1933 года Татьяна-младшая писала Булгакову об особых чувствах своей матери к внуку Луиджи: «Мама совсем от него без ума, и они так трогательны вместе!»[1483] Позднее она же вспоминала: «Мои дети очень любили свою „бабу“ – так они ее звали. Прежде всего, в ней поражало сочетание принципов, которые могли казаться непреклонными, пуританскими и излишне строгими, с внутренней исключительной открытостью души, с интересом к молодежи, желанием понять и разделить ее интересы. Действительно, она умела быть с молодыми на одном уровне, казалось, их присутствие ее пленяет. Она давали им высказаться, не осуждала. Но ее взгляд был красноречив. Она всех очаровывала живостью своего ума и веселостью. Я думала, что ее жизнерадостность была серьезной. Однако порою неудержимый смех овладевал ею, моими кузинами и мной. Смех моей матери был настолько заразительным, что, даже не понимая, чему она смеется, мы все же смеялись»[1484].

Замок Кастелло ди Торре-ин-Пьетра

Многочисленные родственники Сухотиной-Толстой, разбросанные по Европе, испытывали материальную нужду. Из Чехословакии, как и в предыдущие годы, приходили письма от племянницы Марии с просьбой о помощи, и в 1937 году Татьяна Львовна попросила Булгакова разобраться, в чем дело, а о своем положении написала: «Я сейчас без гроша, с долгами и помочь ей не могу, но со временем у меня будет эта возможность. Но у меня пропасть народа, более нуждающегося, хотя бы Вера Кузминская, кот〈орая〉 питается исключительно тем, что она подбирает после базаров, и многие другие»[1485]. Татьяна Альбертини-Сухотина вряд ли могла свободно распоряжаться капиталом своего мужа, наличие большого количества нуждающихся родственников, по-видимому, не раз ставило ее в сложное положение.

Судя по письмам Татьяны Львовны к брату Сергею, в финансовом отношении она старалась не зависеть от семьи Альбертини, получала пенсию, а также старалась материально поддержать себя, занимаясь издательскими проектами и изредка продавая свои работы как вязальщицы и художницы. 19 марта 1941 года семидесятишестилетняя Сухотина писала брату: «И я кругом в долгу. Но я скрываю это от Leonardo. Моя квартира со всем тем, что она уносит, стоит слишком дорого – 700 лир в месяц, а я получаю 2100 лир. Прирабатываю кое-что писанием и вязанием»[1486]. В следующем послании в Москву Татьяна Львовна с долей иронии писала о себе: «Михаил Сергеевич[1487] говаривал: прежде чем входить в депансы[1488] и садиться в дилижансы, сосчитай свои финансы. Это то, чего я не умею делать»[1489].

У Татьяны Львовны были постоянные посетители, в гости к ней несколько раз приезжал Лев Львович. Временами он испытывал крайние материальные затруднения, и Татьяна Львовна старалась помочь брату. В январе 1938 года она охарактеризовала гостившего у нее «несчастного» брата Льва как «одинокого, старого, никем не любимого, морально неуклюжего» человека[1490]. Неустроенной была и жизнь его последнего сына – шестнадцатилетнего Ивана (Жана), попавшегося на воровстве. «Я украл, чтобы поесть…» – заявил он. Скандал был громким: внук Льва Толстого – вор! Об этом трубили и европейские, и советские газеты[1491]. Две Татьяны собирались принять участие в расходах на его образование, но что-то не сложилось. Татьяна Львовна очень радовалась за талантливых и деятельных сыновей брата Михаила, сумевших найти свое место в жизни. Размышляя о них, она, собственно, повторила суждение своего отца по поводу сыновей – Льва, Андрея, Михаила: наследство не пойдет им на пользу. Татьяна Львовна писала: «Один англичанин высчитал, что наследство Толстого (сочинения, переводы, театры, фильмы и т. д.) принесло бы наследникам 6 миллионов фунтов. Вряд ли эти ребята, мои племянники, вышли бы такими дельными и нужными людьми, обладай они этими миллионами»[1492].

Татьяна Львовна продолжала жить в привычной с яснополянских времен обстановке широкого круга общения. Племянник Сергей Михайлович, часто бывавший в гостях, отметил, что «в доме Альбертини собиралась интеллектуальная и аристократическая элита страны». Здесь он увидел писателя Альберто Моравиа, дирижера Артуро Тосканини, пианиста Владимира Горовица.

Однако светскому общению молодой человек предпочитал задушевные встречи с тетушкой в ее римской квартире, и он запечатлел некоторые подробности поведения Татьяны Львовны: «Очень опрятная, аккуратная, одетая просто, но элегантно, она проводила каждое утро много времени за туалетом. Она говорила: „Чем старше становишься, тем больше надо следить за собой“. Ее квартира, посвященная памяти отца, была маленьким музеем, наполненным вырезками из газет, книгами о Толстом, которые она получала со всех концов света. 〈…〉 Она была само понимание, остерегалась выдавать безапелляционные суждения или поучать из страха нарушить духовные принципы, которые она ставила превыше всего». Племяннику запомнились особенности жизненной позиции тетушки: «Она выработала себе очень мудрую философию жизни, взяв лучшее, что было в учении отца, и оставив в стороне все, что казалось ей неважным. Долгая жизнь научила ее находить счастье в настоящем, радоваться каждому дарованному дню, принимать с благодарностью радость, а горе – со смирением»[1493].

Переезд из Парижа на новое место жительства не вызвал ностальгических воспоминаний о России, Татьяна Львовна уже привыкла жить в Европе. «Представьте себе, что у меня нет никакой тоски по родине, – писала она 30 июля 1930 года В. Ф. Булгакову. – Никогда ее не было, когда я еще с Мих〈аилом〉 Серг〈еевичем〉 живала месяцами за границей. Тогда я думала, что это потому, что всегда могу вернуться. Но оказывается, что и теперь, когда я не могу вернуться, меня в Россию не тянет. Жаль бедного старика Сережу[1494], которого не выпускают»[1495]. Один раз в письме брату Сергею она замешкалась, пытаясь подобрать русское слово, необходимое для точного выражения своей мысли: «Я так привыкла говорить и писать по-французски, что иногда беру французский лексикон, чтобы отыскать слово»[1496]. Правда, настроения были разными, в 1935 году Татьяна Львовна писала брату Сергею в Москву: «Я часто думаю – как странно, что я никогда уже Ясной не увижу. А как бы я вдруг почувствовала себя дома, легко, тепло, спокойно в своей комнате над девичьей или с корзинкой в Абрамовской посадке[1497] за подберезниками. Иногда попался бы толстый белый гриб с седой шапочкой; земляника запоздалая на жидких стеблях в тени берез, серые крутобокие сыроежки… Видно, „где родился, там и пригодился“. Но не думай, что я тоскую. Но я не могу не чувствовать, что я в чужой стране. Моя кума Марфа Кубарева во многом мне ближе, чем многие здешние дамы. Но „все в табе“. Везде можно давать любовь, и везде это приносит те же результаты»[1498].

В 1937 году, отдыхая в Грессоне в маленьком, снятом на лето домике, Татьяна Львовна записывала для самой себя о минутах одиночества: «Зачем я пишу?.. чем меньше я вижу людей, тем больше у меня остается незанятого времени. А потом хочется пожаловаться до конца. Дневники потому всегда мрачные, что это убежище, куда сносятся все грустные мысли, но которые некому сказать»[1499]. И в то же время она продолжала рисовать, и появились работы «Дача Альбертини», «Из моего окна», «Цветок», «Моя гостиная» и др.

В отношении себя Татьяна Львовна всегда оставалась строга. В 1932 году она записала:

«Мне 68 лет. Пора переходить на умирание.

Как жизнь пролетела. Я все собиралась начинать жить, что-то делать, мне все казалось, что я должна и могу сделать что-то очень большое: написать что-то замечательное, сделаться великим портретистом, иметь большое и решающее влияние на человеческие души в смысле уничтожения насилия войны и торжества любви людей между собой. Я чувствовала и продолжаю чувствовать в себе все эти силы и возможности. Но всегда была и есть как бы маленькая стенка, которая мешает вырваться наружу этим стремлениям. Кажется, стоит только ее сломать, как из меня польется могучий поток духовных сил.

Стенка эта – непростительная бездеятельность. И еще – привычка считать важным пустяки. Вместо того чтобы сесть и писать, мне представляется необходимым сначала переменить белые воротнички на платье или выгладить ленту для шеи. А впрочем… Вероятно, я ничего не была бы в состоянии сделать большого, и, может быть, хорошо, что я на это не рассчитывала. Иногда пыталась… Но у меня не было того, что нужно для гения или хотя бы таланта… „Le genie c’est la patience“[1500]. У меня нет выдержки и настойчивости. Что виновато – характер? Воспитание? Самовоспитание?»[1501]

Однако за два последних десятилетия своей жизни (1940–1950-е годы) Татьяна Львовна сделала очень много. В Италии ей пришлось начинать свое толстовское дело как бы с нуля. В Риме не сразу сформировался круг общения старшей дочери Толстого. Она писала Н. Н. Гусеву в ноябре 1931 года: «Моя внутренняя жизнь довольно одинока – единомышленников вокруг меня нет. Иногда порадует меня кто-нибудь совпадением с какой-нибудь областью толстовского мышления (как на днях итальянец Джоржиа или живущий сейчас у меня друг и последователь Ганди, индус); но это и не нужно, и невозможно. У Бога обителей много, и нет нужды всем толкаться в одну»[1502]. Однако, как и в Париже, общение с выдающимися людьми своего времени продолжалось. Она сообщила брату Сергею о встречах с Рабиндранатом Тагором и Ганди: «Я встречала этого величавого, красивого старца в Париже. А здесь, в Риме, я познакомилась несколько лет назад с Ганди. Это очаровательный веселый маленький старичок – мудрости непомерной. Все наши европейские философы кажутся такими беспочвенными, путаными болтунами в сравнении с этой твердой как скала, непоколебимой и глубокой мудростью»[1503]. Татьяна Львовна общалась с Этторе Ло Гатто[1504] и Вячеславом Ивановым. Для русского поэта и философа она даже подыскала на Авентине квартиру, которая стала последней на пути его эмигрантских странствий. Однажды семья Иванова оказалась в сложном положении. Муссолини, занятый преобразованием облика Рима, имел обыкновение лично указывать на то или иное строение, которое должно пойти на слом. Однажды его взор упал на дом, где снимали жилье Ивановы, и тем пришлось подыскивать новое пристанище. Татьяна Львовна, узнав об этом, вспомнила, что недалеко от нее, на via Leon Battista Albertia, сдается жилье, о чем незамедлительно сообщила дочери философа. Сухотина-Толстая позвонила хозяйке этого жилья. После чего та, встретившись со своими будущими квартиросъемщиками, сообщила: «Мне звонила тут одна графиня. Я, по правде сказать, ее не знаю, но она вас очень горячо рекомендовала»[1505].

В Риме Татьяна Львовна «играла заметную роль в культурной жизни русской общины, посещала храм русских католиков византийско-славянского (синодального) обряда Святого Антония Аббата (египетского подвижника Антония Великого), выступала на собраниях русских эмигрантов в „Руссикуме“ 〈…〉 6 июня 1938 года Татьяна Львовна вместе с группой русских паломников была принята на аудиенции папой Пием XI»[1506].

Татьяна Львовна продолжала исполнять главное – толстовское – дело своей жизни. В 1930-е годы «Толстой вновь, как в 1920-е годы, становится знаменем эмиграции в ее борьбе за сохранение русской культуры»[1507]. В 1934 году дочь Толстого была избрана римским членом-корреспондентом Русского культурно-исторического музея[1508], созданного в Чехословакии по инициативе В. Ф. Булгакова.

Мемориальная доска на доме в Риме, где жил Вяч. Иванов. Фото Н. Г. Михновец

О встречах с интеллектуалами она писала: «У меня несколько друзей замечательных толстоведов среди итальянцев. Они так знают – все произведения, всю обстановку, всю жизнь, все окружение Толстого, что, пожалуй, мне за ними не угнаться»[1509].

Татьяна Львовна занималась эпистолярным материалом, о многом вспоминала, что-то начинала видеть иначе. В мае 1939 года она написала брату в Москву: «Вчера на ночь взяла том писем отца и прочла его письмо к тебе и твое к нему, кажется, в первый раз. Оба очень трогательны. Я иногда думаю, что он любил нас больше, чем мы это сознавали. Мы видели его жизнь такой полной, такой насыщенной его работой и его отношением к разным последователям, что нам казалось, что мы составляли для него „une quantité negligeable“[1510]. А это было неверно. И если бы мы это сознавали при его жизни – мы иначе к нему относились бы – не старались бы „s’effacer“[1511] (не знаю, как перевести) перед ним, были бы смелее, принимали бы большее участие в его жизни…»[1512]

В другом послании к Сергею Львовичу читаем о ее новом и запоздалом понимании отношений в семье Толстых между старшими детьми и родителями: «Сегодня взяла письма матери к отцу посмотреть. Сколько у нее было к тебе нежности от начала до конца. А какая я была противная, ленивая, эгоистичная! Ох, сколько бы в своей жизни изменила! Что делать! Хоть под конец не нагрешить!»[1513] Она мысленно возвращалась к перипетиям в отношениях родителей. Думая о материнской истории с Танеевым, писала брату Сергею: «Ты мог бы сказать, что вопрос, насколько это было увлечение человеком или его музыкой, – трудно решить, и на это только она могла бы ответить. Во всяком случае это заставляло страдать нашего отца»[1514]. Про драму последних лет жизни родителей писала: «Ах, как часто я вспоминаю это тяжелое время и мысленно поправляю свое поведение в нем, но тщетно и поздно»[1515].

С августа 1935 года началось сотрудничество Татьяны Сухотиной-Толстой с итальянским издательством Мондадори[1516]. В то время Татьяна Львовна была намерена опубликовать дневник своей матери. До сих пор в архивах этого издательства хранятся деловые письма (1935–1949) старшей дочери Толстого на французском языке.

Ло Гатто выполнил просьбу Сухотиной. «При содействии итальянского посла мне удалось, – писал он, – доставить ящик в Рим, благодаря чему Татьяна Львовна при моем посредничестве имела возможность опубликовать „Autobiografia dall lettere“[1517] отца, а также свой „Дневник“»[1518]. Сам же Ло Гатто готовил примечания к толстовским письмам. И он оставил воспоминания о совместной работе со старшей дочерью писателя: «Если мои встречи с Татьяной Львовной на via di Porta Pinciana в Риме с некоторым преувеличением можно назвать встречами с Львом Николаевичем, то устные комментарии Татьяны Львовны отождествлялись с темой того или иного письма. Это было настолько интересно, что я не единожды делал записи ее комментариев»[1519].

Татьяна Львовна Сухотина. 1940-е

Итальянский филолог отметил особенности подхода дочери к материалу: «…в моей памяти осталось твердое убеждение, что если она и расходилась с ним (с отцом. – Н. М.), то чрезвычайно редко, ведь в разговоре со мной, после того как мы сблизились благодаря совместной работе, она не обошла бы молчанием какое-либо серьезное разногласие. Правда, в выборе писем она руководствовалась стремлением представить те из них, которые носят наиболее автобиографический характер (и название книги было выбрано ею), и во многих письмах исключила некоторые слишком уж интимные подробности…»[1520] По мнению Сухотиной-Толстой, зафиксированному славистом, «значение переписки целиком заключается в раскрытии напряженности жизни и деятельности человека, который даже на пороге смерти не переставал интересоваться всем и всеми, а не только собою и собственной совестью, как могли заключить некоторые, правда, лишь немногие – из писем»[1521].

В 1954 году толстовская «Автобиография в письмах», подготовленная Сухотиной и Ло Гатто, была опубликована, к тому времен Татьяны Львовны уже не было в живых. Итальянский славист отметил, что у некоторых критиков зародилось сомнение, «стоило ли при выборе писем публиковать сугубо личные и интимные подробности». И он вспомнил, что во время совместной работы с дочерью Толстого у него появлялись такого же рода раздумья, но «Татьяна Львовна возразила, обратив мое внимание на то, что кое-какие подробности ею исключены, те, что остались, имеют большую психологическую ценность именно для autobiografia. При этом она сослалась на автобиографии различных русских деятелей, среди них – хорошо это помню – на автобиографию XVII века протопопа Аввакума…»[1522].

Ло Гатто с большим интересом относился к самой дочери Толстого: «…я очень часто бывал у Татьяны Львовны – с годами она все больше походила на отца физически, что всякому бросалось в глаза, и духовно»[1523].

Художник Милиоти, в 1932 году побывав в гостях у Татьяны Львовны в Риме, написал ее портрет, высоко затем оцененный французскими и русскими художниками. Портретист «не польстил», по его собственному выражению, самой Татьяне Толстой – его задача заключалась в другом: он постарался уловить и передать сходство дочери с отцом. А. Н. Бенуа, увидев в парижском ателье Милиоти этот портрет в 1935 году, отреагировал именно на эту особенность созданного образа. Об этом Милиоти и сообщил в Рим: его гость сказал, что портрет «не только похож, но просто страшно: приделать бороду белую – Толстой!». И тот же Милиоти пояснил: «Вы ведь для меня, как, верно, для многих, самое большое из жизни, что осталось от Льва Толстого. А ведь все мы живем с его печатью в сердце всю жизнь, согласные или несогласные, – вся прежняя хорошая русская жизнь освящена его образом»[1524].

Татьяна Львовна переписывалась с Н. Н. Гусевым с 1925 по 1948 год, практически весь французский и итальянский периоды своей жизни. Все ее письма были сердечными и открытыми. Гусев отвечал ей тем же, 9 января 1930 года он писал: «Из всех Толстых Вы мне ближе всех; в Вас больше, чем в ком-либо, чувствуется частица Толстого»[1525]. Еще в парижский период жизни Татьяна Львовна поделилась с ним своими размышлениями:

«Я вся живу в отце. Все говорят, что я очень на него похожа. Я всегда была похожа на мать. А м〈ожет〉 б〈ыть〉, это постоянное внутреннее общение с ним делает меня и внешне похожей на него.

Меня часто просят говорить о нем, и это заставляет меня еще и еще углубляться в его мысль»[1526].

Татьяна Львовна очень точно обозначила причину происходящих в ней и в ее внешности глубоких перемен.

Прослеживается удивительная закономерность: в детях Толстого, достигших старости, то и дело улавливали сходство с отцом. Так произошло с Татьяной Львовной, с Ильей Львовичем, которого в 1931 году после долгой разлуки увидела в Нью-Йорке Александра Львовна, так позднее воспринимали и ее саму. Исключением был брат Лев: он продолжал страстно критиковать отца.

Возможно, эффект толстовского про-явления в Татьяне, Илье, Александре объяснялся всего лишь исходным желанием смотрящих: от художника-портретиста до самых разных посетителей. Вместе с тем в целом создается впечатление, что Толстой словно проступал в лицах своих детей, обращенных к нему и его слову с любовью и желанием понять. Он был и для них, и для многих эмигрантов не только символом русской жизни, но и неколебимой духовной основой.

За пределами родины Татьяна и Александра Львовны пережили потрясения первых лет эмиграции, освоили новые виды деятельности – читали лекции, выступали на диспутах, много писали. Своей жизнью они выверяли учение отца, много и напряженно думали, вчитываясь в его строки, вглядываясь в прожитые с ним годы, продолжали осмыслять семейную драму родителей, раз за разом мучительно переживая ее. Дети Льва Николаевича и Софьи Андреевны Толстых, оказавшиеся в разных странах мира, спорили и ссорились, но всегда писали друг другу, так или иначе – были вместе.

Александра Львовна вспоминала:

«1938 год. Настроение подавленное. Я устала физически. Но, несмотря на тяжелый труд, на материальные неудобства, тесные помещения, отсутствие ванны, скудную одежду, я все же люблю свою ферму…

Полученная из Европы телеграмма в корне изменила мою жизнь. Телеграмма эта извещала меня о приезде Татианы Алексеевны Шауфус, с которой я не виделась 18 лет.

Я встретила ее на маленькой станции Мериден[1570], расположенной в 15 милях от фермы. Татиана Алексеевна была страшно огорчена моей ветхой одеждой и заметила, что на ногах у меня разные чулки, парных у меня тогда не было»[1571].

Позднее Александра Львовна очень любила вспоминать и не раз рассказывала в своих интервью об этом событии, круто повернувшем всю ее американскую жизнь.

Наступило время представить Татьяну Алексеевну Шауфус[1572], однажды уже упомянутую нами. Татьяна Алексеевна родилась в Киеве, училась в Киевском институте благородных девиц и Дрезденской консерватории (класс фортепиано). Сестры милосердия Т. А. Шауфус и А. Л. Толстая познакомились во время Первой мировой войны. Затем их жизненные пути то расходились, то пересекались. В июле 1919 года ВЧК разоблачила так называемую подпольную антисоветскую организацию «Белый Крест», дело которой стало частью расследования деятельности Тактического центра[1573]. По «белокрестовскому» делу сестры милосердия Шауфус и Ксения Андреевна Родзянко были арестованы в Петрограде[1574] в апреле 1920 года и приговорены к заключению в концлагерь города Иванова. В 1922 году благодаря усилиям Е. П. Пешковой, жены Максима Горького (первой и единственной законной), они были освобождены по амнистии. Потом стали работать медсестрами в больнице Сергиева Посада, откуда и приезжали к Толстой в гости. Александра Толстая вспоминала: «…Я знала Татьяну Алексеевну еще по Москве: она и ее друг Ксения Андреевна Родзянко, обе краснокрестовские сестры милосердия, любили приходить ко мне в Мерзляковский пер., где была штаб-квартира Общества изучения творений Л. Н. Толстого…»[1575]

В 1928 году Шауфус и Родзянко вновь арестованы: они входили в окружение отца Павла Флоренского и вместе с ним проходили по сергиевопосадскому делу[1576]. Сидели в Бутырской тюрьме. По решению коллегии ОГПУ они были приговорены к ссылке в Казахстан, но по явному недоразумению со стороны представителей власти высланы в Ленинград[1577]. Однако уже в декабре 1929 года были в очередной раз арестованы и в сентябре 1930 года приговорены к трем годам с высылкой в Иркутскую область. Там они работали в сибирских деревнях во время эпидемии сыпного тифа. В целом Шауфус провела в советских тюрьмах и лагерях более пяти лет.

В 1931 году Е. П. Пешковой удалось добиться невероятного: не только освобождения нескольких десятков осужденных по сергиевопосадскому делу, но и разрешения на их выезд за границу. Отец Павел Флоренский, проходивший и арестованный по этому делу, отказался от такой возможности, что в конечном итоге, после второго ареста в 1933 году, стоило ему жизни. Он был расстрелян в 1937 году.

Шауфус и Родзянко выехали в Европу. С конца 1933 года жили в Париже, а в феврале 1934 года переехали в Чехословакию, где служили в Комитете помощи беженцам, под руководством Алисы, дочери президента Масарика. Спустя годы одна из медсестер вспоминала о службе в Чехословакии: «Старшей над нами была Татьяна Алексеевна Шауфус, женщина деловая, собранная, немногословная. Ее недолюбливали за прямолинейность в общении, а мне она очень нравилась. На фоне озлобленных настроений и отчаяния Татьяна Алексеевна проявляла твердость духа, воли и мужества»[1578]. Затем Американский Красный Крест пригласил Шауфус в США, куда она прибыла в 1938 году и начала работать в Национальном христианском комитете. К. А. Родзянко вернулась во Францию.

У встретившихся в США подруг, Толстой и Шауфус, возникла идея создать Комитет помощи беженцам. И они ее осуществили: весной следующего года организовали Толстовский фонд. В это напряженное время Александре Львовне уже было не до писем. «От Санчика, – писала Т. Л. Сухотина в Москву в марте 1939 года, – давно ничего не имела»[1579]. 15 апреля в США (штат Нью-Йорк) была официально зарегистрирована неправительственная благотворительная организация – Толстовский фонд (Tolstoy Foundation), имевший целью оказание помощи русским эмигрантам[1580].

Ранней весной этого года организаторы фонда собрались в нью-йоркской квартире Бориса Александровича Бахметьева – бывшего российского посла в США, назначенного Временным правительством в апреле 1917 года и сохранявшего свой пост в течение последующих пяти лет, представляя уже несуществующую страну. После 1922 года он занялся предпринимательской деятельностью и достиг на этом поприще больших успехов; кроме того, он был серьезным ученым-гидродинамиком, профессором Колумбийского университета. В 1936 году Б. А. Бахметьев основал Гуманитарный фонд, затем был его директором и главным спонсором[1581]. У истоков Толстовского фонда стояли также композитор и пианист С. В. Рахманинов, профессор М. И. Ростовцев, русский летчик Б. В. Сергиевский, графиня С. В. Панина, доктор Колтон (друг бывшего президента Г. Гувера), присяжный поверенный В. Э. Гревс, Т. А. Шауфус. Первым почетным председателем фонда стал экс-президент США Герберт Гувер[1582]. Среди деятелей, также принимавших участие в создании и работе фонда, были авиаконструктор И. И. Сикорский, князь С. С. Белосельский-Белозерский, Л. Ф. Магеровский, П. А. Сорокин, К. Г. Белоусов.

Возглавила организацию Александра Львовна Толстая – дочь великого русского писателя.

Как отметил С. М. Толстой, «источником фонда стали: пожертвования щедрых слушателей лекций тети Саши, ежегодные кампании в прессе по сбору средств, вклады правительства США, ООН, Эмиграционного комитета, католических организаций и других общественных организаций»[1583].

Александра Львовна вместе с Татьяной Алексеевной Шауфус принялась за работу. В 1941 году произошло два важных события. В марте А. Л. Толстая получила сертификат натурализации[1584] (этот акт был сопровожден ее отказом от титула графини). Затем состоялось настоящее чудо: в полном распоряжении Александры Толстой оказалась ферма и 74 акра земли в Рокленде (штат Нью-Йорк) – Валлей-Коттедж (Valley Cottage). Это была благотворительная акция Мэри Стиллман Харкнес по отношению к Толстовскому фонду: Александра Толстая, предоставившая документы о его финансовой деятельности, убедила американку в бескорыстии своих помыслов (организационные расходы Толстовского фонда не превышали трех процентов). Возникла юридическая проблема с передачей недвижимого имущества в дар частному лицу, но она была разрешена сделкой купли-продажи. Владелица фермы запросила символическую сумму в один доллар, и Александра Толстая ее выплатила.

Женщины начали подготовку фермы к приему нуждающихся в крове соотечественников. «Первое время в распоряжении организаторов фермы был лишь старенький „форд“, принадлежавший Александре Львовне и Татьяне Алексеевне. Затем приобрели небольшой фордовский грузовик. Взяли на выплату небольшой трактор, на котором часто работала Александра Львовна, вспахивая и бороня землю под огороды, культивируя растения, сгребая сено. Кроме премированной свиньи, получили в подарок двух коров с громадной фермы Нью-Хемпшайр»[1585]. Вскоре появились первые обитатели, с началом военных действий в Европе их круг стал расширяться.

А. Л. Толстая на ферме в Валлей-Коттедже. 1940-е

Разразившаяся война в Европе ослабляла или разрывала связи между людьми. Татьяна Львовна, боясь не успеть сказать главные слова любимому брату Сергею, написала 18 июня 1940 года в Москву:

«Но в эти страшные дни хочу проститься с тобой и сказать, какой радостью было общение с тобой и личное, и в последнее время и письменное.

По ночам гудят сирены – и мы, проснувшись, одеваемся и идем в нижний этаж. 〈…〉 Окна все занавешены синей бумагой. Ночью соблюдается полная тишина. Не думала я, что придется быть в воюющей стране. Мне совсем за себя не страшно.

А. Л. Толстая и М. Кнутсон за работой на ферме в Валлей-Коттедже. 1940-е

Итак, Сережа, прощай! Напиши сейчас же, хотя коротко. Я тоже буду писать. Но возможно, что это будет затруднительно и что сегодняшнее письмо будет последним. Целую тебя, дорогой друг. Благодарю за все, что от тебя получила, а это очень много, и прошу у тебя прощения за все то, в чем могла быть перед тобой виноватой, от самого того времени, когда ты прятался от меня под фортепиано; когда ты был Гольгой[1586]; когда ты был либеральным студентом и до последнего, сегодняшнего дня. 〈…〉

Но мы, кажется, никогда вольно друг друга не обижали. И что самое радостное в наших отношениях, это то, что мы одинаково смотрели и, думаю, смотрим на самые важные жизненные вопросы. Меня это особенно радовало во время драмы наших родителей»[1587].

Через месяц писала: «Сердце болит за то, что происходит, но, видно, закон истории таков, что цивилизации доходят до известной вершины и потом идут на убыль. Папа говорил, что „пусть цивилизация идет к чертовой матери, только музыки жалко“. Нет, а мне и много другого жалко»[1588].

Рядом с Татьяной время от времени был другой ее брат – Лев, но с ним, как всегда, было связано много сложного. Дело в том, что Лев Львович Толстой симпатизировал Гитлеру и Муссолини[1589]. Последнему он подарил машинопись своей книги «Правда о моем отце» на французском языке («La vérité sur mon pére») и писал письма, на рубеже 1937–1938 годов выслал партитуру военного марша, а в 1942-м – свою фотографию с надписью и машинописную копию своего очерка «Отмена войн и строительство мира. Очерк о происхождении войны и средствах ее упразднения»[1590]. Будучи скульптором, Лев Львович сделал бронзовый бюст итальянского диктатора и лично вручил его, после чего этот бюст был помещен в резиденции дуче – на вилле Торлония. Лев Львович предполагал сделать мраморную копию своей работы и разместить ее в римском Музее современного искусства. Задуманное не осуществилось, однако Лев Львович сумел-таки получить заказ: в 1937 году лепил бюсты родителей Муссолини. В те годы сын Толстого безуспешно пытался найти в Италии постоянную работу, мечтал получать небольшую пенсию и провести остаток дней в этой стране. Муссолини же отнесся к сыну Л. Н. Толстого весьма сдержанно.

По-видимому, Татьяна Львовна, принимавшая у себя брата, оказалась в весьма сложном положении: семья Альбертини не поддерживала режим Муссолини. Дочь Татьяны Львовны вспоминала, что «во время Второй мировой войны им с мужем приходилось ежедневно менять место ночлега, опасаясь облавы фашистов, которых ненавидела вся семья. Дети – Луиджи и Марта – жили в это время с бабушкой Татьяной Львовной»[1591].

И сама Татьяна Львовна записала в дневнике: «Прекрасный народ итальянцы. Всегда приветливые, вежливые, любезные и сердечные, никакой вульгарности… Самый вульгарный из них всех – это их вождь. И он готовит печальное поколение. Милитаризация и привычка к самой грубой лести, обязательной по отношению к вождю, ничего хорошего не принесут. Души грубеют и привыкают к фальши. Жалко!»[1592]

Татьяна Львовна с внучкой Мартой

В то же время в США Александра Львовна делала первые шаги на ниве благотворительной деятельности. Русским военнопленным в Финляндии Толстовский фонд отправил посылок на «34 000 долларов: кроме того, по просьбе самих военнопленных, выслал 5000 Библий и 5000 крестиков»[1593].

2 марта 1940 года Александра Львовна писала сестре Татьяне: «Часто думаю: может быть, вся жизнь эта будет где-то, куда уйдем проноситься такими же смутными волнами воспоминаний, как теперь вспоминается детство, будет отсеиваться только добро, любовь, как сейчас, вспоминая прошлое, блестит ярким золотом все чудесное и прекрасное, а злое, плохое скрывается, прячется, точно его и не было совсем. 〈…〉 Первый год почувствовала себя старой. И вот между лекциями и работой Комитета, завтраками, обедами (то, что так не люблю) вдруг приходит в голову: „Сложить бы руки, и уснуть, и больше не мучиться“. На этих днях говорила о России и Финляндии, об ужасах, творимых дьяволом одержимыми правителями России. О горе финнов и горе сотни тысяч семей русских юношей, погибших ни за что. 〈…〉 М[ожет] б[ыть], потому, что так остро чувствую свою русскость и боль за русских, волей-неволей судьба наложила на меня сейчас задачу объединять русских здесь, в Америке. Со всех сторон сейчас люди идут, предлагают помочь, точно чувствуют, что надо объединиться в такую тяжелую минуту. 〈…〉 Много горя, нищеты и много добра вижу в людях. Много у меня затей: празднование Чайковского – 100-летие: концерт с Кусевицким в Карнеги[1594], балет Монте-Карло[1595], Онегинский бал и проч. Издание 23 отцовских сказок в будущем году и мн[огое] др. Очень устаю, главное – это одевание и улыбки светским дамам… Навоз куриный было легче чистить… Но терплю ради дела…»[1596]

Потом ситуация в США изменилась: гитлеровская Германия напала на Советский Союз, кто-то из русских эмигрантов стал надеяться на освобождение родины от большевизма, а кто-то, напротив, начал симпатизировать советской власти, выступившей против Гитлера. Александра Львовна осмысляла происходящие события иначе, 6 декабря 1941 года она записала в дневнике: «Англия объявила войну Финляндии. Да, слепы те, кот[орые] думают, что немцы „освободят“ Россию, слепы те, кот[орые] ищут опоры в советских разбойниках. Прав только Христос – „Не убий“, – и правы апостолы Его – мой отец в том числе. „Иван дурак“… Ах, если бы не умные, а дураки правили миром!»[1597]

Из всех детей Толстого ближе всего к водовороту военных событий оказались Сергей и Татьяна: Сергей жил в Москве, знал, как обошлись фашисты с Ясной Поляной[1598], Татьяна – в Риме. Михаил находился в Марокко, Лев – в нейтральной Швеции. В конце августа 1944 года Татьяна Львовна сообщала брату Сергею: «…пишу (конечно, только об отце) и даже занимаюсь живописью: выставляла и продала несколько nature mortes». И встревоженно добавила: «О Саше уже несколько лет ничего не знаю». А закончила письмо трогательным обращением к брату: «Живи! И хотя, вероятно, мы никогда не увидимся, а все-таки радостно знать, что ты еще мыкаешься на этой земле. Прощай!»[1599]

Осенью 1944 года в московском Музее Л. Н. Толстого после одиннадцати лет перерыва получили письмо из Рима, в котором Татьяна Львовна сообщала, что активно занимается издательской деятельностью, много пишет об отце. Она заметила: «От войны мы почти не пострадали материально, но морально тяжело»[1600]. В апреле 1945 года она писала Лине, жене брата Михаила, в Марокко: «Война удручает, и я думаю, что мы не отдаем себе отчета в том, насколько эта постоянная, ежедневная, ежеминутная тяжесть влияет на наше настроение. То, что делают немцы, невероятно по своей жестокости и бессознательности. Я не хочу пачкать своей души ненавистью и желанием мести. Моя няня Мария Афанасьевна говорила мне, когда я сердилась на кого-нибудь: „Не надо, Таничка, это тебя лукавый испытывает. Он хочет, чтобы ты злилась, он этому радуется“. Я не хочу радовать „лукавого“ и только поражаюсь и недоумеваю перед бессознательным садизмом немцев»[1601]. Татьяна Львовна оставалась верна себе: с одной стороны, называла вещи своими именами (сотворенное немцами можно было определить только одним словом – «садизм»), а с другой – верила в некую незыблемость основ сознательной жизни людей и потому этот садизм представляла себе как «бессознательный».

В 1944 году Александра Львовна тяжело болела и нуждалась в средствах[1602], и ей казалось, что жизнь ее на исходе, а за последние годы так ничего и не удалось сделать. В дневнике от 7 августа 1944 года она записала: «…Проспала еще 3 года[1603]. 60 лет. Слава Богу, скоро конец, Господи, прости». Александра Львовна подводила неутешительные для себя итоги: «Все, что было дано Тобою, похоронено по 3-му разряду. А знаю, что Ты дал, и дал много. И даже то светлое, что умела давать людям, – тоже похоронено».

Александру Львовну беспокоило происходящее как в эмигрантской среде, так и в собственно американской жизни: «Клуб „Победа“: Мещерские, Путятины: „Сталин – великий вождь“. Запрещено что-либо говорить против Советов. Condert senator не мог говорить по radio того, что хотел. Цензура выпустила. Побивают Гитлера вместе с Сталиным. А дальше что? Снабжают деньгами, продовольствием, орудиями одного разбойника, чтобы победить другого[1604]. Разбойник стал таким сильным и могущественным, что победить его уже нельзя. Он будущий властелин мира. Что же делать? Ничего. Убеждать себя, что он не разбойник, а освободитель мира, борющийся за мировую свободу. Если мир перестанет так верить, то в каких же он будет дураках? За что пролилось это море крови? За что? Неужели не опомнятся? Если не опомнятся – мировое рабство. Боже мой, как веселятся сатаны!»[1605]

Александра Толстая смотрела на ход мировых событий, не вставая ни на одну из враждующих сторон. В срезе выбранной ею позиции все представало вполне определенным образом: один тиран борется с другим, а союзники, помогая одному из них, поддерживают тиранию, они говорят о грядущей свободе, а на самом деле скатываются в мировое рабство. Для А. Л. Толстой зло, творимое советской властью, всегда оставалось только злом.

Позиция Александры Толстой во многом не была близка племяннику Илье, сыну Андрея Львовича. Еще в 1923 году он был выслан из Советской России в Англию за отказ служить в Красной армии. Позднее переехал в США, а во время Второй мировой войны ушел добровольцем в армию США. Летом 1943 года он написал родной сестре Соне (С. А. Толстой-Есениной) в СССР в ответ на полученную от нее книгу о времени варварского пребывания фашистов в Ясной Поляне и о восстановительных работах в усадьбе 1942 года:

«Я уже больше года в американской армии в чине капитана и сейчас в Китае. 〈…〉 Уже давно хотел работать для войны 〈…〉 Родиной горжусь и всегда в нее верил, когда многие в мире осуждали ее. Еще в 24-м году я публично это сказал, и меня газеты и капиталисты чуть не заели. А теперь они и рты разинули. У нас хороший президент[1606], и он глаза Америке открыл, как никто…

Тетку[1607] вижу редко и часто ее ругаю за ее болтовню и взгляды… А силы и энергии у нее много, и много помогает. Танечка[1608] приехала раз с мужем на недолго. Очень радостно было. Он милейший человек и сельский хозяин. Муссолини их сильно ненавидит…

Не говорю даже тебе, что я чувствую в сердце и как страдаю, почти что физически, за тот ужас, который переживает Родина и великий народ русский. Подумай! Социалистическая идея и уклад Союза дают надежду и возможное спасение хромому и гнилому экономическому капиталистическому укладу всего мира. А теперь, кроме того, Красная Армия спасает весь свет[1609] от самого ужасного рабства в истории человечества…»[1610]

Любовь к родине и у Александры Львовны, и у племянника Ильи одна, пути ее реализации – разные.

С мая 1945 начался новый этап в деятельности Толстовского фонда, помогавшего русским перемещенным лицам в Европе. Перемещенные лица (от английского термина «displaced person», в сокращении DP, по-русски звучит как «ди-пи») – люди, вынужденные покинуть место своего постоянного проживания в результате масштабного природного или культурного катаклизма. 1 мая А. Л. Толстая выступила с письмом-обращением, где просила о пожертвованиях на посылки с едой для них.

В марте 1946 года бывший премьер-министр Великобритании У. Черчилль произнес речь в Фултоне (США), в которой заявил, что в Европе опущен «железный занавес»: часть государств Центральной и Восточной Европы оказались в зоне советского влияния. С фултонской речи началась холодная война, которая продлилась более сорока лет. Эта война во многом определила содержание деятельности и успехи Толстовского фонда.

В июне 1946 года в Валлей-Коттедже на ферму («Рид фарм») прибыли первые «ди-пи» (тогда этот статус еще не был закреплен за ними в США законодательно), и, как отметила А. Л. Толстая, «спокойная, размеренная жизнь на „Рид фарм“ нарушилась»[1611].

Ритм и тон писем Александры Львовны сделался другим – деловым и энергичным. В начале июля ей исполнилось шестьдесят два года, она интенсивно трудилась: начала работу над книгой «Отец», призвав на помощь графиню С. В. Панину, продолжала заниматься хозяйством на ферме, где одних только кур и цыплят было 1200, ежедневно ездила в нью-йоркский офис Толстовского фонда (там работали шесть сотрудников). Нагрузка на Толстую, неустанно хлопотавшую по делам русских, оказавшихся в беде, увеличивалась: Татьяна Шауфус должна была вскоре уехать в Европу по делам перемещенных лиц.

Валлей-Коттедж. Дом престарелых для русских эмигрантов. 1940-е

В 1947 году был открыт Европейский офис Толстовского фонда в Мюнхене. Нужно заметить, что в том же году было создано Центральное разведывательное управление (ЦРУ). В недавно опубликованной на русском языке книге Фрэнсис С. Сондерс «ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны» читаем: «Американская разведка долго прибегала к имени Толстого как символу „свободы личности“. Это связано с днями, когда еще существовало Управление стратегических служб и эмигрант Илья Толстой, внук известного романиста, был сотрудником этого управления. Другие члены семьи Толстого поддерживали регулярные отношения с Советом по психологической стратегии в начале 1950-х и получали средства от ЦРУ для своего Мюнхенского Фонда Толстого. В 1953 году Ч. Д. Джексон отметил в своих записях, что пообещал одному просителю позвонить Фрэнку Линдси (бывшему заместителю Уизнера, перешедшему в Фонд Форда)[1612] насчет выделения средств для Фонда Толстого»[1613].

С какого-то времени представители Толстовского фонда и, по всей видимости, Татьяна Шауфус начали сотрудничать с ЦРУ. В условиях начала холодной войны к благородной благотворительной деятельности Толстовского фонда было обращено внимание этой новой, еще только набирающей силу структуры: через офисы фонда проходили тысячи иммигрантов, и новое управление, стоявшее на защите интересов США, было, безусловно, заинтересовано в контроле этого процесса.

Толстовский фонд встал на защиту невозвращенцев. В 1948 году журналист Владимир Зензинов привез на толстовскую ферму Оксану Степановну Косенкину (в других источниках: Касенкину, Косьенкину) – пятидесятидвухлетнюю учительницу школы при посольстве СССР в США (Нью-Йорк). Летом из Москвы пришел приказ о закрытии учебного заведения и о возвращении педагогического состава на родину. Накануне отъезда Косенкина решила остаться в США и благодаря случайной (или очень хорошо спланированной) встрече с русскими эмигрантами обратилась к Зензинову за помощью, приехав в редакцию «Нового русского слова». У нее были американские паспорт и виза, срок последней заканчивался через год. Зензинов сочувственно отнесся к просьбе советской учительницы и попросил А. Л. Толстую принять перебежчицу. Та согласилась, и Оксана Степановна отправилась в предложенное ей укрытие – на ферму, где прожила около недели, помогая на кухне. При этом новоявленная работница оказалась весьма непоследовательной: она тайком отправила письмо на имя генерального консула СССР, где последней фразой было: «Умоляю Вас, еще раз умоляю, не дайте мне возможности погибнуть здесь. Я обезволена»[1614].

В результате место ее пребывания сразу сделалось известным, и 7 августа на ферме появилась машина с советскими дипломатическими номерами, операцию по «вызволению» Косенкиной возглавил генконсул Яков Миронович Ломакин. Оксана Петровна сама приняла решение сесть в приехавшую за ней машину, о чем сказала подоспевшей к месту событий Александре Толстой. В тот же день Ломакин созвал экстренную пресс-конференцию, в которой приняла участие и учительница, подтвердившая свое желание вернуться на родину. Присутствующим было показано ее письмо. Советская сторона настаивала на том, что на толстовской ферме Косенкина, гражданка СССР, была подвергнута медикаментозному и психологическому воздействию. Ее якобы удерживали. Генконсул потребовал возбудить судебный процесс.

На следующий день на первых полосах американских газет предстала история о похищении советской учительницы бывшими белогвардейцами («The Kosenkina story»). В прессе выступил и Карл Мундт, член Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, требуя разобраться в происшествии в контексте вопроса о шпионской деятельности СССР.

На ферме незамедлительно появились американские следователи, у которых были весьма серьезные вопросы к Александре Львовне. Ситуация была малопонятной как для американских представителей власти, так и для Толстой. Напрашивалась мысль, что имела место провокация, разработанная советскими спецслужбами; но возможно, к этому делу приложила руку и американская сторона.

Через несколько дней угроза, нависшая над А. Л. Толстой, миновала. 12 августа Косенкина попыталась то ли бежать из советского консульства, то ли покончить жизнь самоубийством. Американская и советская версии произошедшего существенно расходятся, и до сих пор непонятно, кто у кого похитил женщину. Учительница, пытаясь скрыться то ли от русских, то ли от американцев, спускалась с третьего этажа из окна советского консульства, но поскользнулась и полетела вниз. В тяжелом состоянии О. Косенкина была доставлена в больницу и уже там приняла окончательное решение не покидать США, о чем 13 августа в присутствии Зензинова заявила известному американскому журналисту Исааку Дону Левину. Американские корреспонденты строчили статьи о совершенном ею прыжке к свободе. Инцидент завершился тем, что О. Косенкина осталась жить в США (в 1956 году получила американское гражданство), в 1957 году даже выступила на радио с призывом к народам СССР противостоять тирании. Последнюю часть своей жизни провела во Флориде.

Документы по делу Косенкиной хранились в американских архивах 50 лет как строго секретные. В 1998 году какая-то их часть стала доступной. Вместе с тем до сих пор не все понятно в этих событиях: стояла ли за ними хорошо спланированная провокация, предпринятая одной из конфликтующих сторон, спонтанно ли сложилась цепочка происшествий. По сей день остаются вопросы. Если, к примеру, верны сведения Косенкиной, решившей остаться в США, о муже, репрессированном в 1937 году, то неясно, как ее выпустили из СССР для работы при дипломатической службе. Есть и второй вопрос, и он уже другого плана и масштаба: не была ли как-то связана ее американская история с развитием международно-политического кризиса вокруг Берлина (24 июня советская сторона блокировала Западный Берлин, западная же сторона ответила воздушным коридором, призванным восполнить отсутствие наземной связи с оккупационными зонами союзников; углубляющееся противостояние Запада и СССР ставило под угрозу возможность дальнейших переговоров о судьбе послевоенной Германии, а в таком случае события вели к расколу Германии и к ее втягиванию в холодную войну).

Публикация в газете «Сандей миррор». 8 августа 1948 г. На фотографии О. С. Косенкина и дипломат Я. М. Ломакин

История Косенкиной обернулась против советского дипломата, 18 августа 1948 года в газете «Правда» было опубликовано заявление Ломакина, в котором была изложена общая канва событий. При этом А. Л. Толстая была названа «главарем» белогвардейской организации, а нервный срыв Косенкиной, приведший к падению с третьего этажа, объяснен ее боязнью вновь попасть в руки «белогвардейских извергов». Американская сторона предложила свою трактовку события, и 19 августа президент Трумэн объявил советского генконсула персоной нон грата, и Я. М. Ломакин покинул США. Любопытно, что по прибытии на родину он не был подвергнут репрессиям. В итоге ситуацией с участием советской учительницы был нанесен удар по международному престижу СССР, а противоречия между США и СССР обострились до предела: консульские отношения были разорваны на длительное время – до начала 1970-х годов.

История Косенкиной лежит в основе громкого скандала, относящегося к началу холодной войны, а имя Александры Толстой стало одним из центральных в советско-американском инциденте. В США ее судьба могла измениться коренным образом в случае признания факта насильственного похищения и удерживания Косенкиной на ферме. И если – в результате всех этих событий – преследований Толстой со стороны американских властей не последовало, то советская власть повела себя иначе: в сентябре 1948 года Александра Львовна была объявлена предателем родины.

За деятельностью Толстовского фонда и лично Александры Львовны Толстой многие годы пристально наблюдали в Советском Союзе. Одним из средств борьбы советской власти с Александрой Толстой стали ее родственники. 21 сентября 1948 года в газете «Правда», главном партийном органе страны, было опубликовано письмо в редакцию под названием: «Протест членов семьи Льва Николаевича Толстого против шпионской деятельности изменницы Родины А. Толстой в Америке».

Письмо это представляло собой большую статью, подписанную директором Государственного музея Л. Н. Толстого АН СССР Софьей Толстой (С. А. Толстой-Есениной), а также внуками и правнуками писателя, вернувшимися из эмиграции в СССР после Второй мировой войны.

Нападкам подверглась и Александра Львовна, и возглавляемая ею организация. «Мы, – писали авторы текста, – категорически против использования имени Л. Н. Толстого так называемым „Толстовским фондом“, который состоит из политических мертвецов, шпионов и убийц. 〈…〉 Что общего между Толстым и преступной деятельностью „Рид фарм“? Звериная ненависть к советскому народу заставила изменницу Родины А. Толстую, бежавшую из Советского Союза, прикрыться именем великого писателя».

Советскую власть Александра Толстая, действительно, люто ненавидела, но не до потери человеческого облика, а русский народ, каким его представляла, любила, повторим, неизменно. В газетной публикации ферма была названа «белогвардейским притоном», Алекcандра Львовна была лишена отчества, а ее попытки помочь своим соотечественникам определены как «гнусные»; кроме этого, ей приписывались и «мерзкие поступки». Один из двух финальных абзацев гласил: «Мы призываем всех честных людей мира вместе с нами осудить и заклеймить позором грязный притон Александры Толстой, опозорившей имя своего великого отца». Заявление: «Имя организатора „Рид фарм“ А. Толстой давно забыто советским народом»[1615] – было программным: в СССР имя Александры Толстой должно было быть раз и навсегда предано забвению.

Лев Толстой с внуками Илюшей и Соней (детьми Андрея Львовича). 1909

В 1909 году Лев Толстой написал текст «Молитва внучке Сонечке» (позднее она стала С. А. Толстой-Есениной):

«Богом велено всем людям одно дело: то, чтобы они любили друг друга. Делу этому надо учиться.

А чтобы учиться этому делу, надо первое: не позволять себе думать дурное о ком бы то ни было; второе: не говорить ни о ком дурного; и третье: не делать другому того, чего себе не хочешь.

Кто научится этому, тот будет любить всех людей, какие бы они ни были, и узнает самую большую радость на свете – радость любви.

Буду же всеми силами учиться этому»[1616].

Дед оставил завещание, предполагающее великий и не знающий завершения труд ученичества – любить другого человека. Внучка, Софья Толстая, чрезвычайно много сделала для восстановления Ясной Поляны после ее освобождения от фашистов, вся ее жизнь была отдана служению великому деду. Мы не знаем, в какие условия была поставлена Софья Толстая-Есенина и другие советские Толстые, подписавшие текст письма[1617]. Не нам их судить. После сентября 1948 года размолвка на долгие десятилетия разделила Толстых на американских и советских.

И все же стоит задаться вопросом, кто на самом деле стоял за этим письмом? С. А. Толстой-Есениной в тексте письма, как представляется, принадлежала только та часть, где подробно и убедительно рассказывалось об изданиях произведений Л. Н. Толстого и о музейной деятельности, связанной с его жизнью и творчеством, в СССР.

Очевидно, что основная и главная часть письма составлялась не Толстыми. По существу, письмо стало официальным заявлением советской власти в адрес американской.

В этом программном документе было несколько основных положений. Первое: за антисоветской деятельностью Толстовского фонда явно стоят «политические гангстеры реакционной Америки – Мундт, Эдгар Гувер, Томас и др.». Второе: Л. Н. Толстой неделим на западного и советского. Он – неотъемлемая часть советской жизни (американский фонд, следовательно, не может носить его имени): Лев Толстой был критиком господствующего класса Российской империи, а также сторонником свержения социального строя и защитником простого народа. «Не этих ли бывших князей Белосельских, Белозерских, проходимцев Зензиновых, Вейнбаумов, бандитов Вонсяцких в свое время называл Толстой „паразитами жизни“, – вопрошал Некто (назовем его так). – Своей страстной обличительной деятельностью он содействовал борьбе за новый справедливый общественный строй!» Третье: «Великий Л. Н. Толстой учил нас любить и защищать нашу страну». В-четвертых, была выражена твердая уверенность: «Наш великий народ давно выбросил за борт, предал забвению те ничтожные существа, которые объединяются в „Толстовском фонде“, гнездятся в притоне „Рид фарм“ и все еще смеют называть себя русскими»[1618]. Бывшие соотечественники безоговорочно были вычеркнуты не только из числа русского народа, но и из жизни (они объявлялись мертвецами и трупами).

В письме были перечислены имена весьма примечательные, знаменательна и сама последовательность перечисления. Карл Мундт – конгрессмен, инициатор закона 1948 года «Об обмене в сфере информации и образования» (U.S. Information and Educational Exchange Act of 1948; так называемый Закон Смита – Мундта), разрешающего пропагандистскую деятельность за пределами США, разделившего пропаганду на внутреннюю и внешнюю. Мундт был последовательным сторонником радиостанции «Голос Америки», впервые вышедшей в эфир в 1942 году. Ее русскоязычный отдел, представлявший приоритетное направление, работал с 1947 года – с начала ожесточенного противостояния СССР и США на информационно-пропагандистском поле. Закон Смита – Мундта имел много следствий, одно из них заключалось в том, что «для распространения информации о США предполагалось использовать все современные средства коммуникации – прессу, радио, фильмы, обменные программы, выставки»[1619]. Эдгар Гувер – директор Федерального бюро расследований (ФБР) с 1924 года, одна из центральных фигур политического истеблишмента США.

Публикация в газете «Правда». 21 сентября 1948 г.

В письме говорилось и о «бывших князьях Белосельских, Белозерских», и вряд ли читатели-партийцы (крестьянин и рабочий) увидели в этом намеренную ошибку, имеющую издевательский характер. Они вряд ли знали, о ком идет речь. А шла она о князе С. С. Белосельском-Белозерском – потомке древнейшего дворянского рода, выдающемся представителе первой аристократической волны русской эмиграции в США, лидере русской антикоммунистической диаспоры. Настоящим адресатам высказывания – заокеанским деятелям и своим «бывшим» гражданам – сделанной ошибкой указали: на родине и этот человек, и его род уже преданы забвению.

М. Е. Вейнбаум был главным редактором газеты «Новое русское слово», крупнейшего периодического издания на русском языке в США. В. М. Зензинов – его сотрудником. Особенно важно упоминание «бандитов Вонсяцких». Имелся в виду Анастасий Андреевич Вонсяцкий и русский фашизм, основоположником которого он был. В 1930-е годы Вонсяцкий возглавлял немногочисленную и состоящую из белоэмигрантов, проживающих в США, Всероссийскую фашистскую организацию, уповавшую на освобождение России от Сталина, ГПУ и колхозов с опорой на национальную гордость русского народа, на его чувство национального самосохранения и на его лучшие исторические традиции. Еще А. А. Вонсяцкий был убежденным монархистом. В 1948 году любой советский гражданин чрезвычайно остро и безоговорочно осуждал все, связанное с фашизмом. На это и рассчитывали – в случае знания о русском фашизме – партийные авторы письма: кто после ужасов Второй мировой войны будет разделять фашизм на немецкий, итальянский и русский? Правда, возникают вопросы: насколько советские люди 1940-х годов были в курсе такого исторического явления, как русский фашизм? Не устарела ли сама отсылка к Вонсяцкому? Дело в том, что в 1942 году его национал-революционная партия была запрещена властями США, а в 1946 году, уже после отсидки в американской тюрьме за шпионаж, Вонсяцкий и вовсе отошел от дел.

Но дело все-таки в другом: какое отношение к русскому фашизму, к Вонсяцкому имела Александра Львовна? Ответ: никакого! Вместе с тем автору публикации в «Правде» потребовался именно Вонсяцкий, который должен был придать самые выразительные краски обличительному полотну, где один за другим представали ярые антисоветчики и антисталинисты, фашисты, а в центре была помещена Толстая. Так в порывах идеологических фантазий Некто создал живописную картину, в ней скреплялись, цементировались в единое целое белоэмигрантская и фашистская темы. В идеале эта картина должна была произвести очень сильное впечатление на людей, только что переживших ужасы войны с фашизмом.

Было очевидно: Александра Львовна невольно попала в эпицентр разворачивающейся холодной войны, а затем – по факту энергичной и неустанной деятельности Толстовского фонда – стала весьма активной и очень влиятельной ее участницей.

В Рим к Татьяне Львовне Сухотиной-Толстой отправился заместитель министра иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко. По-видимому, это случилось в 1949 году, за год до ее смерти. После нанесения визита старшей дочери Толстого высокопоставленный деятель написал статью, в которой резко противопоставил двух дочерей Льва Толстого. Александра Толстая, писал он, «немало сделала в угоду тем кругам русской белоэмиграции, которые не без поощрения наиболее враждебных сил американской реакции занимались постоянной клеветой в адрес советского народа. Это происходило во время, когда лучшие его сыны и дочери сначала преградили путь фашистскому агрессору, а затем поставили его на колени. Александра Львовна в отведенной ей резиденции организовала нечто вроде убежища и пыталась туда всячески заманивать советских людей, используя в качестве приманки нетленное имя ее отца. Разумеется, успеха она в этом „деле“ не достигла. Два человека – Татьяна и Александра, близкие, даже очень близкие ко Льву Николаевичу, но какая гигантская пропасть их разделяла! Они шли по жизни двумя разными путями. 〈…〉 Она – эта вторая – все время старалась „оторвать“ Льва Толстого и память о нем от нашей страны, от его родины, от его народа, видя в нем только графа и проглядев человека-исполина, человека-гуманиста»[1620].

Александра Толстая с племянницей Соней. 1900-е

Для выполнения этой ответственной римской миссии, по-видимому, не случайно был выбран именно А. А. Громыко: с 1939-го по 1943 год он работал советником полномочного представительства СССР в США, в начале 1943-го стал послом СССР в США, заменив М. М. Литвинова. На этой должности он оставался до 1946 года, следующие два года занимал пост постоянного представителя СССР при ООН. О трудах Толстовского фонда и лично Александры Львовны он был очень хорошо осведомлен, и, по-видимому, эта деятельность принесла ему как видному советскому дипломату сталинского времени немало хлопот.

Открытая идеологическая борьба за Л. Н. Толстого началась еще в юбилейном 1928 году: «Торжественное празднование столетия Толстого в Москве было политическим жестом – советское правительство заявило о том, что оно считает себя идейным наследником Толстого»[1621]. Идеологическая война продолжалась долгие годы. Напомним слова из недавно опубликованной книги: «Американская разведка долго прибегала к имени Толстого как символу „свободы личности“». Миру были явлены «советский Толстой» и «западный Толстой» – два диаметрально противоположных образа-символа.

Александра Львовна Толстая находилась на переднем плане этой борьбы, с 1948 года она перестала существовать для СССР: о ней нельзя было упоминать в научных статьях, на литературных экскурсиях и в музейных экспозициях. В мемуарах купировались фрагменты, где говорилось о ней, имя А. Л. Толстой было вымарано в изданиях, фотографии с ее изображением изымались[1622]. Противопоставление советской стороной двух родных сестер оказалось частью идеологической борьбы двух систем.

Старшая дочь Толстого, Татьяна Львовна, много работала в последнее десятилетие своей жизни – в 1940-е годы. 6 февраля 1941 года она поделилась со старшим братом Сергеем радостью: «Мне заказали очень интересную для меня работу: составить антологию из малоизвестных сочинений Толстого: отрывков из религиозно-философских сочинений, целые рассказы, неоконченные сочинения, варианты. К этому должна быть написана объяснительная статья и маленькое предисловие к каждому отрывку или рассказу»[1623]. И она принялась за дело. Начав работать с имеющимися в ее распоряжении материалами, Татьяна Львовна не всегда была довольна качеством переводов толстовских текстов в Европе. Во французских переводах ей встречались грубые ошибки, как-то в письме брату Сергею Татьяна Львовна указала на одну из них, переводящую толстовское высказывание из области духовной в сугубо материальную: «Например, в дневнике Толстого накануне свадьбы он пишет о желании „богатства“. Французские переводчики – писатель Andre Pierre, который знает по-русски, и Vladimir Pozner – русский еврей – переводят „desir de richesse“(!). И потому всякие комментаторы будут писать, что Толстой перед женитьбой мечтал о богатстве. Вот уж „traduttore – tradittore“»[1624].

Объявление о выступлении А. Л. Толстой «Опасности коммунизма»

Дело комментирования увлекло ее. Уже в марте она делилась с Сергеем Львовичем возникающими вопросами и сомнениями в связи с незавершенным романом «Декабристы»[1625]: «Мне помнится, отец говорил о том, что в их программе было цареубийство, но что на самом деле это было введено только для того, чтобы члены этого движения не могли бы идти на попятный. Помнишь ли ты это? И знаешь ли об этом? Но эта подробность не важна, и возможно, что я ее не помещу»[1626]. В мае писала брату Сергею: «Я с увлечением занимаюсь заказанной работой и нахожу иногда очень нужные и интересные сюрпризы: так на днях нашла, что „Записки сумасшедшего“[1627] первоначально назывались „Записками несумасшедшего“ и много в этом роде»[1628]. В 1942 году в Милане вышли в свет рассказы и воспоминания Л. Н. Толстого, собранные и проиллюстрированные Татьяной Львовной.

Весной 1945 года Н. Н. Гусев, продолжая работать в Москве над вопросами биографии Л. Н. Толстого, попросил Татьяну Львовну сделать выписки об отце из ее дневника, о существовании которого он знал (хранил его в архиве до передачи текста в Европу). Татьяна Львовна, откликнувшись на просьбу, достала свой дневник, но сделать выдержки не смогла: «Это оказалось невозможным, так как нет, я думаю, страницы, в которой я не упомянула бы о нем. Я дала этот дневник прочесть своему другу поэту Вячеславу Иванову, и он пришел в восторг от этого „документа огромной важности“, и убеждает меня его непременно издать, и написал к нему предисловие. Я еще не решила – сделаю ли я это, очень уж пуста и легкомысленна я была, и весь дневник полон разных влюблений, которые сменялись одно другим без перерыва»[1629].

Затем Татьяна Львовна принялась за работу, которую иногда прерывала болезнь. «Я долго и мучительно хворала», – написала она Сергею Львовичу в январе 1947 года. И добавила: «Во время болезни почему-то много вспоминала детство…»[1630] В июле сообщила Николаю Гусеву: «Я пролежала пять месяцев в постели этой зимой от печени и плеврита, и теперь мы с Таней и ее семьей в Капри до конца августа»[1631]. В период между этими двумя письмами она вернулась к занятиям и в конце мая поделилась с братом Сергеем своими размышлениями и событиями: «К старости люди идут или к одному, или к другому полюсу – или делаются эгоистичными, злыми идиотами, или, сохраняя умственную свежесть, нравственно продвигаются вперед. Про себя скажу, что, хотя не олицетворяю первого типа, – не очень близко подхожу и ко второму. Но не отчаиваюсь. 〈…〉 Сейчас продала свой дневник (с большими купюрами) одной английской фирме и должна сказать, что это меня немного мучает. Не знаю – хорошо ли я сделала». Затем обосновала принятое решение: «…подумала, что, во-первых, интересны отношения отца, т. е. Л. Толстого к дочери, и, во-вторых, поучительно видеть, как из очень пустой девушки вышло существо мыслящее и стремящееся к добру. Не очень значительное, но и не очень плохое»[1632].

«Дневник» Сухотиной-Толстой был впервые опубликован на английском языке в Лондоне (1950), затем в Нью-Йорке (1951), на французском языке в Париже (1953). К последнему изданию предисловие написал Андре Моруа; по его мнению, «она согласилась, потому что главным делом своей жизни считала сохранение и распространение идей отца»[1633].

Итальянский славист Э. Ло Гатто сравнил книги двух сестер – Татьяны и Александры («Дневник» и, по всей вероятности, «Отец»): «…держа в руках французское издание „Дневника“, я понял, сколь верно было наблюдение Моруа о ее характере, о том, как умела она поддерживать неослабевающий интерес в собеседнике к своим рассказам „о самом главном“: о жизни, смерти, любви, долге, раскрывая, сколь сильным было влияние на нее отца. В пространной биографии, опубликованной ее сестрой Александрой Львовной, дана общая картина мира, над которым возвышалась колоссальная фигура Толстого, человека и писателя, но его более интимный мир, который дано было узнать из уст Татьяны Львовны, мне дороже, поскольку он описан более живыми красками»[1634].

Собор Святого Петра в Риме. 1920-е

4 ноября 1946 года восьмидесятидвухлетняя Татьяна Львовна писала брату в Москву: «Жив ли ты? Я еще жива и немного работаю. 〈…〉…хочется сидеть одной и думать или наслаждаться природой и искусством. 〈…〉…делаю выборку отцовских писем для перевода на итальянский язык… кончила биографию (до женитьбы отца), которая печатается по-итальянски и по-шведски. Я бы хотела напечатать свои детские воспоминания»[1635]. В 1948 году в Милане была опубликована ее книга «Лев Толстой: от детства до брака». Посмертно, в 1954 году, вышла в свет подготовленная Т. Л. Сухотиной и Э. Ло Гатто книга Л. Н. Толстого, представившая биографию писателя по его письмам. В Италии на рубеже XX–XXI веков вновь появились ее книги[1636].

За эмигрантские годы Татьяна Львовна собрала домашний музей в память об отце: фотографии, книги о Толстом на разных языках. У нее сохранились и его личные вещи, записи его голоса и даже волосы с его бороды. Во время болезни летом и осенью 1937 года она попыталась решить вопрос о месте размещения этих материалов и предметов, за помощью обратившись к своему другу филологу Андре Мазону и к В. Ф. Булгакову. Последний посоветовал ей передать вещи в Россию. Но Татьяна Львовна не согласилась, полагая, что там и так многое осталось. «Мне хотелось бы за границей основать ядро толстовских реликвий, из которых со временем образовался бы толстовский музей. 〈…〉 Во всяком случае, я не передавать хочу свои вещи, а завещать»[1637], – писала она В. Ф. Булгакову. Собрание поступило в парижский Институт славянских языков, в ведение профессора А. Мазона. Спустя много лет Татьяна Альбертини-Сухотина передала часть вещей своей матери в московский музей-усадьбу Л. Н. Толстого в Хамовниках.

Вид на Форум и Колизей в Риме. 1950-е

Татьяна Львовна, как и прежде, поддерживала семейные связи. Из детей Толстых к концу 1945 года остались только старшие, Сергей и Татьяна, а также младшая Александра. Михаил Львович умер в октябре 1944-го, Лев Львович – в октябре 1945-го. 10 ноября 1946 года Татьяна писала брату Сергею: «Итак, ты перевалил за 83, а я за 82 года. Думали ли мы, когда ты был Гольга, что мы до этих лет доживем и будем еще мыслящими существами?» Про сестру добавила: «Бедная Саша, кажется, очень раскаивается во многом. Ей американцы заказали биографию отца, и она берет мою как первую часть, собирается сюда весной»[1638]. Сведений, увиделись ли сестры, нет.

Татьяна Львовна вспоминала о собственной семье, о муже Михаиле Сухотине: «Я часто о нем думаю и очень осуждаю себя за свое поведение с ним. Он был очень добрым человеком, и мы могли бы жить еще гораздо счастливее, чем жили. Я была очень избалована любовью окружающих и своим успехом, эгоистически требовала от него внимания и любви, мало давая ему взамен: Pazienza! – как говорят мои милые итальяшки, – теперь ничего не поправишь и никого ничему не научишь!»[1639]

Размышляла и о семье Альбертини. Про дочь писала: «…она много и дельно работает в Красном Кресте и в УНРА – это американская помощь пострадавшим от войны»[1640]. О Леонардо: «Мой зять очень оригинальный человек: он не только скромен, но он смиренный, о себе самого низкого мнения. Леонардо необычайно щедр и гуманен с рабочими (их около 1000 человек), и любим и уважаем ими – хоть все это делается с каждым годом труднее. Сами же Альбертини живут сравнительно скромно – вроде как мы жили в Хамовниках: кое в чем скромнее, кое в чем роскошнее»[1641]. Это было одно из последних писем брату, в декабре 1947 года он умер. Последние годы доживала и она.

Еще в конце 1932 года тяжело заболевшая Татьяна Львовна задумалась о скорой смерти. Тогда болезнь миновала, и Татьяна Львовна выздоровела. Но тяжелые болезни приходили вновь, 8 ноября 1940 года Татьяна Львовна поставила брата Сергея в известность: была при смерти. Весной того же года писала ему: «Я, как и ты и как, вероятно, все люди нашего возраста, постоянно вспоминаю прошлое. Вдруг – без всякой видимой причины встает картина какого-нибудь бывшего события или просто положения – и опять его переживаешь. Конца не боюсь и не зову. Часто напряженно стараюсь понять, что такое смерть. Знакомлюсь с нею, но не понимаю ее»[1642].

В 1950 году Татьяна Львовна Сухотина-Толстая перед смертью написала своей дочери: «Танюша, милая, я не боюсь смерти, и если я буду в сознании, то надеюсь ее достойно и мужественно встретить. Я не зову ее. Ты окружила меня такой любовью и лаской и вся моя жизнь такая счастливая, что бежать от нее я не стремлюсь. Я не заслужила такой светлой и радостной старости, какую создали для меня ты, Луиджи, Марта и Леонардо[1643]. Вы можете с полным правом сказать себе, что вам не в чем упрекнуть себя по отношению ко мне. И то, что вы до сих пор счастливы, – способствует и моему счастью»[1644].

В то время Татьяне Львовне представилось, что уже она познакомилась со своей последней гостьей. Но потом болезнь на какое-то время отступила, а умирающая огорчилась: вновь надо будет готовиться к последнему испытанию. Бросается в глаза общее в поведении Ильи Львовича и Татьяны Львовны: они не хотели принимать обезболивающие средства, туманящие сознание в последние дни, часы и мгновения жизни.

Любопытно, что таким духовным выбором старшие дети Толстого помогают точнее понять заключительные страницы повести «Смерть Ивана Ильича». В последние дни и часы пространство дома заполнил крик умирающего «У-у-у…». Этот крик был невыносим для домашних. И он свидетельствовал: умирающий не смог преодолеть чувство обиды к окружающим (умирать почему-то именно ему!). Иван Ильич словно упрекал своих близких, но главное – сам духовно был закрыт от события смерти. Когда же он впервые в жизни задумался о ближнем, пожалел и жену, и сына – ему открылось нечто новое, ранее неведомое. И в это мгновение его наконец-то одолела физическая смерть, и началась духовная жизнь как жизнь вечная.

Татьяна Львовна Сухотина. 1940-е

И брат, и сестра Толстые изначально осознанно восходили духом своим к событию смерти, преодолевая физические страдания душевной стойкостью. Для Ильи и Татьяны был важен сам акт перехода в мир иной, высший.

История прожитой Татьяной Львовной жизни показывает: старшая дочь Льва Толстого была человеком неизменного устойчивого душевного равновесия. По-видимому, ее перу принадлежит исполненная мудрости притча, приложенная к одному из ее писем к Валентину Булгакову:

«Один человек написал книгу и дал ее читать своим друзьям с просьбой, чтобы всякий подчеркивал синим карандашом те места, которые им особенно нравятся.

Когда все друзья прочли книгу, она оказалась вся подчеркнута синим карандашом, так как разные места нравились разным людям.

Тогда человек дал ту же книгу своим друзьям с просьбой подчеркивать красным карандашом те места, которые им не нравятся.

Когда автор получил обратно свою книгу – она была вся подчеркнута красным карандашом, так как разные места не нравились разным людям»[1645].

Татьяна Львовна не была человеком резкого жеста, резкого поступка. При этом ее всегда отличала твердость хорошо взвешенной позиции. Старшая дочь Толстого прожила в сложном мире личных взаимоотношений и исторических событий и, оставаясь верной себе, каждый раз находила свое место в меняющейся действительности и даже преобразовывала ее, пусть и для узкого круга близких людей: и во Франции, и в Италии воссоздавая по возможности столь дорогой для нее толстовский семейный мир. В старости из всех детей Льва Николаевича и Софьи Андреевны Толстых только Татьяна жила счастливой семейной жизнью.

Татьяна Михайловна Альбертини вспоминала: «Старость моей матери была ясной и счастливой. Она жила с мыслью о родине. Она старела в ее любимом городе Риме. Она делала то, что считала самым важным делом жизни, – отдавать, отдавать всю себя людям. Отдавать свою любовь, свои знания, доброту всем тем, кто в этом нуждается. И как это, по счастью, бывает – ей отвечали полной взаимностью. Моя мать говорила, что, старея, она обрела счастье и внутренний мир, о которых не ведала в своей юности. Она говорила, что долгая жизнь учит находить счастье в настоящем, радоваться каждому дарованному дню, радость принимать с благодарностью, огорчение – со смирением. Она любила повторять мне слова своего отца: „Глубокая печаль, сведение счетов со своей душой не проходит бесследно; они толкают тебя вперед, и ты сможешь подняться над всем, что тебя беспокоит сегодня“»[1646].

В 1950-е годы Александра Толстая выступила единственной представительницей семьи Льва Николаевича и Софьи Андреевны Толстых: Татьяна умерла 21 сентября 1950 года.

Писательница Н. Н. Берберова приехала в США в том же году. Позднее она вспоминала: «Первым человеком, которого мне хотелось увидеть и узнать, была А. Л. Толстая». И Берберова отправилась на прием к ней в офис Толстовского фонда, где ей пришлось подождать минут двадцать, после чего наконец-то открылась дверь кабинета и на посетительницу «строго посмотрела сквозь толстые очки очень полная, но какая-то ладная, мускулистая, подтянутая особа с широким лицом, гладко причесанная, со следами „породы“ и особой тщательностью в одежде: ясно было при первом взгляде на нее, что все на ней добротное, чистое, даже хрустящее, выутюженное, как и она сама, с блестящим от хорошего мыла лицом, с лакированными бесцветным лаком ногтями и черепаховыми гребнями в старомодной прическе»[1647]. Это была Александра Львовна Толстая.

Могила Ф. М. Сухотина и Т. Л. Сухотиной на римском кладбище Тестаччо

Затем состоялось беседа, и Александра Львовна пригласила гостью к себе домой. Просматривая фотографии, приехавшая на ферму Берберова выделила одну малоизвестную и многоговорящую. На ней был запечатлены отец и дочь: «…он в кресле, за год или за два до смерти, она – подле него; он обеими руками держит ее широкие, сильные руки, сжимает их, кажется, изо всех сил, а лицо его поднято, и он смотрит ей в глаза, в близорукие, светлые девичьи глаза, своими колючими, страстными глазами, смотрит и не может оторваться, смотрит, и наглядеться не может, и рук не может разнять. На ней – корсет, галстучек, часики, ей замуж пора. А он вцепился и не пускает»[1648].

После первой встречи последовали другие, Берберова вспоминала:

«Я гостила у нее несколько раз. Вечерами, на закате, она выезжала на лодке на озеро ловить рыбу. Я сидела на веслах и смотрела на ее могучий, не женский силуэт, устойчивый, в плаще с капюшоном, когда она, стоя на носу спиной ко мне, закидывала удочку, удивляясь, почему я не умею ловить рыбу, не умею играть в карты, не умею петь на два голоса, играть в четыре руки, танцевать вальс, как его танцевала когда-то молодежь в хамовническом доме (пока он не запретил). Она всему этому бралась меня учить. Более всего неспособной я оказалась к картам. После рыбной ловли мы садились в гостиной в большом доме (она жила в маленьком, и там же останавливалась и я), выходили две древние старушки, жившие на ферме на покое, и вчетвером мы садились за „канасту“[1649]. Я никак не могла уловить, что от меня требовалось, а так как игра шла с партнером, а партнером моим была обычно А. Л., то она сердилась на меня, называла „африканской бестолочью“ и говорила, что мне нужно в нос продеть кольцо (это же говорил и Горький когда-то). Но А. Л. сама играла так хорошо, что мы почти всегда были с ней в выигрыше.

– Вот видите! – говорила я ей. – А вы говорите!

– Африканская бестолочь, – отвечала она. – Серьгу вам в нос. Варвар»[1650].

Берберова оставила воспоминания о повседневной жизни Александры Толстой, помогающие полнее представить эту героическую женщину: «В доме появился первый телевизор[1651], и после карт мы с ней садились в кресла и смотрели какой-нибудь фильм, иногда неплохой, иногда глупый. Ее отрывали по делу заведующая хозяйством, управляющий домом, ее звали к телефону. Она крупными шагами спешила обратно, бросала свое тяжелое холеное тело в кресло. „Кто убил? Еще неизвестно? А злючку разоблачили? А красавец не женился еще?“ Заложив ногу на ногу, закуривала папиросу. Когда на экране появлялись собаки, ее лабрадоры, лежавшие на ковре между нами, начинали рычать, и она говорила: „Вот дураки! На болонку зубы скалят. Того и гляди всех старушек перебудят“»[1652].

Любопытно берберовское понимание места и роли Льва Толстого в жизни младшей дочери:

«У нее были две собаки, он и она, черные красавцы-лабрадоры, которых она очень любила и которые любили ее. Однажды, когда я приехала, она призналась мне, что была так занята, что сегодня не успела расчесать им шерсть. Мы разложили собак на полу, сели тут же и щеткой и гребнем стали их расчесывать. Это продолжалось долго. Но когда мы кончили и встали, собаки не захотели нас отпустить: им это понравилось и они требовали, чтобы это продолжалось без конца. Они толкали нас, ложились нам под ноги, со вздохом лезли к нам на колени, клали лапы нам на плечи, заглядывали в глаза, тыкали головы нам в руки, махали хвостами по лицу. И мы снова и снова чесали их, чистили щеткой их мохнатые твердые животы, их шелковые хвосты и умные крутые головы. Соскучившись по животным, я наслаждалась в тот вечер не меньше их. „Как бы он (отец. – Н. М.) наслаждался вместе с нами, – сказала она вдруг, распутывая какой-то клок, свалявшийся под одним из хвостов, – это было одним из любимых его занятий!“

Он был с ней повсюду. Ей было 27 лет, когда он умер, и 40 лет она прожила без него – целую жизнь. Но он был в ней жив, она не собиралась переоценивать свои чувства к нему, или пересматривать их взаимные отношения, или стараться со стороны взглянуть на него „трезво“ – эти возможности она просто игнорировала. Все люди рано или поздно начинают судить своих отцов и матерей – одни в 15, другие в 25, третьи в 50 лет, но А. Л., судившей и осудившей свою мать (а позже снова внутренне примирившейся с ней), и в голову не могло прийти взглянуть на него иными глазами, чем теми, какими она смотрела в годы молодости».

Берберова попыталась усложнить ситуацию, задавав вопрос: «„Ну а дневник его. Скажите, что вы думаете об этой ранней записи (1855 год), когда он, двадцатисемилетний, говорит, что хотел бы стать провозвестником новой религии?“ Она ничего не думала. Напомнить ей о его записи 1851 года я не посмела (первая запись 4 марта 1855 года. Вторая – 24 ноября 1851 года)[1653]. Я понимала, что и на этот вопрос мне ответа не будет»[1654]. Иначе и быть не могло: отец «был в ней жив», он был смыслом ее жизни.

В 1950-е годы сложился семейный круг «американских» Толстых. Племянники Иван и Петр (Михайловичи) существенно помогали в деле обустройства фермы, которая сделалась процветающей. В гости к Александре Львовне приезжали и другие племянники и племянницы – дети Ильи, Андрея и Михаила. Сергей Михайлович Толстой писал про тетю: «…она любила приглашать нас в свой маленький дом. Она садилась за маленькое пианино, и начинался импровизированный концерт. У моей двоюродной сестры Веры был прекрасный голос – контральто. Мои братья Иван, Владимир, Петр и двоюродный брат Илья пели басом и баритоном[1655]. Тетя Саша мастерски им аккомпанировала. Цыганские романсы, русские народные песни, яснополянские песни исполнялись до глубокой ночи»[1656].

Племянник Сергей отметил: «…единственное развлечение, которое она себе позволяла, это ездить на уик-энд на соседнее озеро, а в отпуск во Флориду к своей племяннице Вере». Александра Львовна очень любила рыбную ловлю, и однажды она несказанно удивила племянника. Сергей позвонил, нельзя ли ему приехать в гости, и неожиданно получил отказ. Может быть, тетя заболела? «Нет, – ответила она, – но я должна отдохнуть немного, я всю ночь ловила рыбу»[1657].

Замечательны свидетельства Сергея Михайловича: «Тетя Саша жила очень скромно. Она обедала со своими сотрудниками, на себя расходовала только самое необходимое. 〈…〉 Она была добрая, прямолинейная, страстная, она иногда сердилась, но от нее исходил такой большой шарм и убежденность, которые никого не оставляли равнодушным»[1658].

Александра Львовна продолжала активно вмешиваться в общественную жизнь США, Европы и Советского Союза.

По окончании Второй мировой войны союзникам нужно было решать вопросы, связанные с военнопленными. Но были и другие вопросы. Во время войны в фашистскую Германию на принудительные работы было свезено несколько миллионов человек, в том числе из СССР. После победы эти люди должны были вернуться на родину. Согласно ялтинским соглашениям февраля 1945 года репатриации подлежали военнопленные и гражданские лица, насильственно удерживаемые в Германии. В ходе послевоенных лет союзниками передавались СССР советские граждане: узники фашистских лагерей, люди, угнанные на принудительные работы, а также те, кто в конце войны уходил вместе с немцами с оккупированных территорий, – полицаи и уголовники, противники сталинской власти и беженцы. Вместе с тем процесс передачи коснулся и эмигрантов первой волны, не являвшихся советскими гражданами. Выдаче были подвергнуты и сражавшиеся на стороне фашистской Германии – солдаты Русского корпуса и Русской освободительной армии под командованием перешедшего на сторону нацистов генерала А. А. Власова. В одном котле оказались миллионы людей самых разных судеб и устремлений. Всего союзниками было передано СССР более двух миллионов граждан.

С. А. Толстая-Есенина на веранде яснополянского дома с группой военных. 1942

Судьбами оторванных от своей родины людей и организацией их отъезда занимались в Европе специальные международные организации. Советские граждане возвращались на родину не только в добровольном, но и в принудительном порядке. Многие из них не желали ехать в СССР, опасаясь сталинских репрессий. К сожалению, их опасения были оправданными.

«Ди-пи» были размещены в специальных лагерях (DP camp), в европейской зоне, подконтрольной американцам и англичанам. Судьба людей, которые хотели бы избежать репатриации, зависела от позиции Запада: передаст он их СССР либо предоставит кров. Особенно остро вопрос о выдаче стоял для тех, кто воевал на стороне гитлеровцев.

Первоначально союзники, особенно англичане, неукоснительно следовали ялтинским договоренностям, однако падение «железного занавеса» сказалось на ходе дальнейших событий: с 1947-го по 1951 год часть «ди-пи» смогла переехать в США, Канаду, Австралию и Латинскую Америку.

Это была одна из драматических страниц послевоенного времени. Сначала Запад должен был убедиться в необходимости отказа от прежних договоренностей. Изменению его позиции способствовали происходившие события. В Европе прокатилась волна многочисленных самоубийств среди людей, оказавшихся перед неотвратимостью возвращения в Советский Союз. Широкую огласку в мире получили устрашающие истории послевоенных репрессий в СССР: от кровавых расправ, расстрелов до размещения прибывших на родину по лагерям ГУЛАГа. И Запад начал игнорировать запросы от своего недавнего союзника о выдаче граждан. Александра Толстая принадлежала к тем, кто горячо поддержал новый курс, вступившись за соотечественников. Ей «потребовалось два года невероятных усилий, чтобы наконец в США в 1948 году был принят „Закон о перемещенных лицах“, по которому США принимали 205 тысяч беженцев[1659] из Европы до 1 января 1952 года. В 1948 году Толстовский фонд заключил соглашение с Church World Service и Госдепартаментом США о совместных действиях по освобождению русских из лагерей „ди-пи“ и переезду их в США, тем самым исключив возможность их насильственной репатриации в СССР»[1660].

Находящиеся в Европе советские люди, ожидая решения своих судеб и страшась встречи с родиной, шли на всевозможные ухищрения. Они осуществляли побеги из «ди-пи»-лагерей, затем обращались в консульские отделы стран, с которыми связывали надежды на дальнейшую жизнь, а при заполнении анкет изменяли или меняли свои фамилии, указывали другую национальную принадлежность и т. д. «У большинства бывших советских граждан все документы оказывались всегда „сгоревшими“»[1661], – поясняли ситуацию в Толстовском фонде. И они добивались своего: получали статус «ди-пи», переезжали в другие страны. Однако через несколько лет истории с обманом иммиграционных властей вскрывались (записавшийся чехом не говорил на чешском языке и т. д.), и люди попадали на Западе под подозрение и привлекались к суду.

В этой сложной обстановке Толстовский фонд продолжал бороться за соотечественников. 9 марта 1951 года А. Л. Толстая выступила в сенатской Комиссии по делам иммиграции в США, где говорила: «После окончания войны все те, кто предпочел свободу, стали жить в надежде, что им будет дана возможность переехать в какую-либо свободную страну, где они смогут начать честное, трудовое существование. Вместо этого они стали жить в атмосфере лжи, сокрытия своего прошлого, как загнанные звери. В 1947 году им был дан статус „ди-пи“, и вот сейчас, 1950 и 1951 г., их отстраняют как опасный элемент. Пять с половиной лет нищеты, неизвестного будущего – и постоянный страх! Бесчисленные допросы, анкеты – и крушение всех надежд!»[1662] В конечном итоге в США – благодаря вмешательству многих весьма влиятельных лиц – стали учитывать исключительные обстоятельства, обусловившие для «ди-пи» необходимость подделки документов[1663]. В 1957 году Толстая написала статью «О березовцах», имея в виду всех «ди-пи», которые по закону от 11 сентября того же года были реабилитированы и получили полноправное американское гражданство[1664]. В тексте были такие строки: «Сотрудники Толстовского фонда, восемь лет хлопотавшие перед конгрессом о проведении этого закона, радуются этому событию вместе с „березовцами“ и от души их поздравляют…»[1665]

В 1951 году Толстовский фонд добился, чтобы в США смогли прибыть калмыки. После 1917 года они эмигрировали из России в Европу. По окончании Второй мировой войны, боясь насильственного переселения в СССР, покинули приютившие их страны и отправились в часть Германии, занятую союзниками. Затем попытались оставить Европу, однако несколько стран отказали им в гражданстве, в том числе и США, где в то время был запрещен въезд для выходцев из Азии. Александра Толстая развернула в американской прессе кампанию в поддержку калмыков. Толстовский фонд участвовал в судебном процессе по делу получения американского гражданства одной из калмыцких семей. В результате Верховный суд США признал, что калмыцкий народ принадлежит к европейской культуре.

В 1952 году большинство международных организаций в Германии по делам беженцев свернуло свою деятельность, однако «Европейское представительство Толстовского фонда еще продолжало свою активность: к началу 1954 года оно зарегистрировало более 10 000 новых кандидатов»[1666]. К 1954 году благодаря Толстовскому фонду в США было перевезено 13 000 «ди-пи». В целом же усилием нескольких общественных организаций 213 388 человек[1667] обрели новую родину.

Толстовский фонд и А. Л. Толстая помогали русским, вставая, в частности, на защиту тех соотечественников, которые в годы Второй мировой войны сражались на стороне фашистской Германии против большевиков и сталинского режима. А. Л. Толстая и Т. А. Шауфус очень много сделали для Русского корпуса, солдатами и офицерами которого были белоэмигранты. В 1979 году в эмигрантском журнале «Наши вести» было отмечено, что на ферме Толстой «нашли свой первый приют и бывшие чины Русского корпуса во главе со своим командиром полковником А. И. Рогожиным, приехавшие из Австрии в 1951 году»[1668].

В связи с этим важно помнить о позиции А. Л. Толстой как последовательно антикоммунистической и антисталинской. Александра Толстая была бескомпромиссным врагом советской власти. В основе же ее общественной деятельности, подчеркнем, лежала неизменная любовь к русскому народу.

Она разграничивала русский народ и советскую власть, и это имело для нее принципиальное значение. 12 июля 1950 года Александра Львовна Толстая подала докладную записку в Государственный департамент со следующими вопросами:

«Почему американцы не делают резкого различия между русским народом и коммунистическим правительством?

Почему говорят: русская агрессия?

Почему говорят: русские сбили американских летчиков? Русские инспирируют агрессию в Корее?

Но ведь русские никогда не нападают, никого не мучают – они сами являются жертвами агрессии диктаторов… Кремлевское правительство не является представителем русского народа…»[1669]

Все долгие годы своей эмигрантской жизни в США Толстая в духе идей отца служила делу спасения русского народа, живущего в современной Советской России и за ее пределами. В годы же нагнетаемого на Западе антикоммунизма Александра Львовна настаивала на различии между национальной идентичностью русского народа, всегда ощущая себя его неотъемлемой частью, – и советской идеологией.

И все-таки в отдельные исторические моменты поток интенсивно меняющейся жизни относит подобные разграничения в область отвлеченно-теоретическую.

Рекламный плакат, приглашающий посетить СССР. 1935

В 1940–1950-е годы представления о России у соотечественников Александры Толстой (имеем в виду и послереволюционных эмигрантов, кто был мысленно и сердечно обращен к своей утраченной родине, и тех, кто был неразрывно связан с ней в советское время) были разными. Эти расхождения во взглядах углублялись со временем еще и тем, что постепенно происходила смена поколений. Так, к примеру, во Второй мировой войне участвовали молодые люди, родившиеся уже после 1917 года (до 1926 года включительно). В идеологическом плане советская молодежь в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет (на момент 1941 года) уже была другая: в СССР мощно работала пропагандистская машина. Кроме того, все, происходившее в Советской стране, нельзя было свести к безусловно и однозначно негативному. Молодое поколение, ушедшее на войну, «не долюбив, не докурив последней папиросы»[1670], защищало свою родину. В любом случае для новых поколений – военных и послевоенных – советских людей между родиной и советской властью различие не было проведено столь жестко, как для эмигрантов первой волны и Александры Толстой в частности.

1940-е годы свидетельствуют: уже на новом историческом витке продолжала разворачиваться гражданская война, жестокость которой не имела пределов. Эта война и сейчас вряд ли до конца исчерпана: должно пройти большое время, чтобы народ, столкнувшийся с ужасами войны и многомиллионными людскими потерями, задумался о судьбе тех, кто воевал, надеясь вернуть свою утраченную родину, на стороне Гитлера – на стороне врагов. Когда-то Александра Толстая протянула руку помощи и им[1671], воспринимая соотечественников как борцов с ненавистной ей властью большевиков. Этот поступок и занятая А. Л. Толстой позиция относятся к той странице в истории нашего отечества, где до сих пор пролегает жесткая линия, разводящая людей по разные стороны.

Нельзя забывать и то, что в истории неуклонно разворачиваются два процесса: центростремительный (память) и центробежный (забвение). Что-то в памяти о прошлом для людей наступившего времени заостряется, что-то стирается. И каждый человек на определенном историческом этапе делает свой выбор в отношении драматически сложных ситуаций исторического прошлого. Но есть и другое, по-видимому самое главное: в конечном итоге в понимании прошлого и в его оценке народом сказывается весьма отчетливая архаическая оппозиция «свое» – «чужое». В этом контексте оценка деятельности А. Л. Толстой до сих пор не может быть однозначной.

В марте 1951 года Толстая выступила в сенате США перед Комитетом по иммиграции и натурализации. В 1952 году дочь Толстого «была принята в Риме папой Пием XII. 〈…〉 Заканчивая аудиенцию, папа сказал, что будет молиться за русский многострадальный народ, и тут же начал молиться за него. Александра Львовна встала на колени и стояла так, пока он молился за нашу истерзанную родину…»[1672]

Голос Александры Толстой зазвучал в радиоэфире. 27 апреля 1954 года она обратилась через «Голос Америки» к русскому народу с пасхальным приветствием. Советскому же правительству были адресованы ее обличительные слова: власть так и не выполнила своих многочисленных обещаний, в том числе до сих пор не смогла обеспечить граждан продовольствием. «Долгое время, – говорила Александра Львовна о 1930-х – первой половине 1940-х годов, – американцы, не исключая правительства Соединенных Штатов, не могли себе представить степени развращенности, жестокости и дьявольской хитрости советской власти. Теперь же они поняли, что насильническая, безбожная власть – одно, а страдающий русский народ – другое». Она четко разграничила советскую власть и русский народ. Толстая привела сиюминутный пример агрессивной политики Советского Союза: историю гибели председателя Комитета помощи православным беженцам Александра Трушновича, осуществлявшего свою благотворительную деятельность в Западном Берлине. «Россия, русские люди, их освобождение – на эту цель Трушнович положил жизнь. Дьявольской хитростью его заманили, зверски избили, похитили и увезли за железный занавес агенты МВД»[1673].

Радиовыступление А. Л. Толстой. 1950-е

Неоднократно до А. Л. Толстой доносились вести с родины, где развернулся ГУЛАГ. В сентябре 1954 года по окончании доклада она продемонстрировала своим американским слушателям деревянную ложку, которую вырезал для себя заключенный в одном из северных лагерей СССР, а умирая, попросил передать ей. Историю владельца ложки воссоздал казачий поэт П. Хоменко[1674] незатейливыми стихами:

Он соседа просил: «Возвратишься в свой край,Разыщи Александру ТолстуюИ как символ страданий ты ей передайЭту спутницу, ложку простую»[1675].

В 1955 году Толстая отозвалась на вторую годовщину восстания в Воркуте и в Норильске 1953 года[1676], в ноябре 1956 года – на ввод советских войск в Венгрию. Она обратилась к русским людям, призывая задуматься, на чьей стороне они стоят: венгерского народа, выступившего с голыми руками против своего поработителя, – или «кремлевских душителей», «врагов и палачей русского народа».

21 августа 1956 года в Нью-Йорке состоялась премьера художественного фильма «Война и мир» (режиссер К. У. Видор). Сначала А. Л. Толстая была приглашена на закрытый просмотр, а затем выступила перед зрителями, предваряя премьерный показ[1677]. Слово Александры Львовны было идеологическим. Она подчеркнула, что в каждой сцене «Войны и мира» отображена любовь Л. Н. Толстого к русскому народу. Затем провела параллель между деспотией Наполеона, Гитлера и советских диктаторов, а затем заявила, что история повторяется: «Сильные мира – только маленькие жалкие люди. Они сменяются и пожирают друг друга. Однако есть вечные, настоящие силы – они заключены в русском народе, победившем Наполеона, Гитлера и в конце концов неизбежно долженствующем победить нынешних своих поработителей. Главное в русском народе: сострадание, любовь к братьям и к врагам»[1678]. Победитель Гитлера – не Сталин, но русский народ. Сейчас народ порабощен, но история повторится, и он будет свободен. В это верила Александра Толстая.

В 1953 году в США была создана русская служба «Освобождение», вошедшая в международную некоммерческую радиовещательную организацию «Свобода». По замыслу создателей, в разворачивающейся идеологической войне с СССР и коммунизмом радио «Освобождение» должно было сыграть важную роль. В отличие от «Голоса Америки», оно должно было функционировать без ограничений со стороны правительства.

Афиша фильма «Война и мир». 1956

25 февраля 1957 года Толстую в эфире радио «Освобождение» представили как автора книги «Отец» и дали ей слово. Голос у гостьи был глубоким и спокойным; Александра Толстая говорила доброжелательно, уверенно и убедительно:

«Сила каждого человека в духе Божьем, который живет в нем, говорил мой отец Лев Николаевич Толстой[1679]. Эту силу ничто не может убить, даже смерть. Она, и только она одна движет миром, хотя люди и не сознают это. Жизнь – это духовное бесконечно. Что такое жизнь тела по сравнению с жизнью веков? Одно лишь мгновение. Что такое человек по сравнению с миром? Микроб, блоха. Но силу эту духовную люди заглушают в себе всякими ложными учениями, теориями. Многие живут лишь своими личными интересами и забывают то, что является единым на потребу. „Тот, кто не сумеет сделаться сыном Бога, навек останется во хлеву со скотиной“, – сказал один мудрец.

А между тем основные моральные законы жизни просты и доступны всем, говорил Толстой. И законы эти одни и те же во всех религиях и в учениях больших философов. Толстой не верил в сложные, труднопонимаемые и потому нежизненные материалистические теории. Как, например, в устарелой уже теории марксизма, которую он тщательно изучил, прежде чем наводить на нее критику. Еще в 1905 году Толстой предсказывал полный провал революции. Революционеры, говорил Толстой, будут много хуже царского правительства. Царское правительство держит власть силой. Революционеры захватят ее силой, но будут грабить и насиловать гораздо больше, чем старое правительство.

Предсказание Толстого оправдалось, насилие и жестокость людей, называющих себя марксистами, превзошли все злодеяния, совершаемые до сих пор человечеством во все времена, во всем мире. Чтобы держать власть, им пришлось безгранично далёко отступить от теории Маркса, блестяще показав всю утопичность материалистического мировоззрения. Социализм превратился в диктатуру небольшой группы людей, силой захвативших власть и почему-то считающих, что они имеют право властвовать над миллионами. Человечество будет глубоко несчастно, если оно будет руководствоваться законами людей, которые, забыв Бога, хотят властвовать не для блага народа, а для своей выгоды, своей корысти.

„А почем знаешь ты, что есть Бог?“ – спросили раз мудреца. „А разве нужна свеча, чтобы видеть зарю?“ – ответил мудрец[1680]. „Кто не любит, тот не знает Бога, – говорит апостол Иоанн, – потому что Бог есть любовь“[1681]. Бога никто никогда не видел, но если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает. И только потому, что люди не верят в Бога и многие прямо или косвенно подчиняются насильникам, люди находятся в таком бедственном положении. Прошло почти полвека со смерти Толстого, и мы видим, что пророчество Толстого применимо к создавшемуся положению и сейчас.

„В наше время, – пишет Толстой, в своей статье „Закон насилия и закон любви“, – не может не быть ясно для всех мыслящих людей то, что жизнь“ всех „со своей борьбой всех против всех… порабощенных народов против поработителей, борьбы… Запада с Востоком… и все растущими и поглощающими силы народа военными вооружениями… что жизнь такая“ продолжаться не может[1682]. Люди запутываются все больше и больше. Ложь поддерживает жестокость жизни. Жестокости жизни требуется все больше лжи, и как снежный ком растет и то и другое. Одни люди под угрозой страдания и смерти заставляют других людей делать то, чего они не хотят делать. А делают они это потому, что они слабее своих поработителей.

А как сделаться сильнее? Как избавиться от своих поработителей? Как добиться свободы?

Толстой дает ответ на этот вопрос: бояться только одного Бога, а не людей. „Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить“[1683] – так учил Христос. „Истинное мужество в борьбе свойственно тому, кто знает, что его союзник Бог“[1684], – сказал Толстой. И разве мой отец мог бы создать то, что он создал, без союза с Богом и Его помощи»[1685].

В 1954 году руководители Толстовского фонда подводили итог сделанного Толстой: «Если собрать все тексты выступлений Александры Львовны за 23 года ее пребывания в США, все ее речи, статьи, доклады, то в этом многотомном „деле“ можно было бы найти отклик на все проблемы, которые волновали общественность и касались русского вопроса и борьбы с коммунизмом»[1686]. Так можно сказать и о всех последующих годах жизни А. Л. Толстой.

Советская сторона пыталась противостоять происходящему за океаном. В мае 1959 года состоялось Всесоюзное совещание работников КГБ, на котором выступил кандидат в члены Президиума ЦК КПСС и секретарь ЦК Алексей Кириченко. Вот выдержка из его выступления, где определялись главные задачи для идеологического подразделения: «…нужно активизировать работу по ликвидации закордонных центров. Я считаю, что у нас эта работа идет еще плохо, а возможности у вас в этом отношении очень большие. Известно, например, что в результате наших агентурно-оперативных мероприятий американской разведке не удалось объединить антисоветские организации в единый центр. Ряд эмигрантских антисоветских организаций в США, Канаде, Франции, Бельгии, Англии прекратили свое существование. Но работа по разложению этих организаций еще слаба. Сейчас, например, в Америке есть „Толстовский фонд“, которым руководит Александра Львовна Толстая, дочь известного нашего писателя Льва Николаевича Толстого. Ее там поддерживают, подкармливают. Поддерживают враги Советского Союза, а подкармливают американцы. А мы не можем эту женщину даже скомпрометировать. Значит, плохо работаем»[1687]. Был назван один из главных методов борьбы с людьми, неугодными для советской власти: дискредитация. Ошельмовывался любой факт биографии человека, искаженно трактовалась его деятельность и т. д. Судя по всему, попытки очернить Толстую активно предпринимались, но вопреки ожиданиям не приносили успеха. Отдельные отголоски той кампании иногда, как представляется, всплывают и сейчас.

Правда, времена менялись, в отдельные периоды противостояние двух систем ослабевало. В сентябре 1959 года Никита Хрущев посетил США. «Его переговоры с Эйзенхауэром были малопродуктивными, но ознаменовали наступление оттепели в отношениях двух стран»[1688].

Во все времена эмигрантской жизни – и тяжелые, и благополучные – А. Л. Толстая продолжала воспринимать себя неотъемлемой частью своей родины, России. В связи с юбилеем Октябрьской революции 1917 года она написала статью «Пятьдесят лет!», где вопрошала: не забывают ли русские эмигранты служить своей родине, не разорваны ли для их детей связи с ней?

«Многие хорошо устроились, американцы помогли, но… дети во многих семьях уже не говорят по-русски. И с грустью думаешь: неужели мы, горстка эмигрантов по сравнению с 235-мильонным русским народом, уже не имеем для России никакого значения? Неужели откололись!! 〈…〉 мы душой должны быть с ним, с нашим великим, многострадальным русским народом, надо верить в него, верить в возрождение нашей великой, единственной, незабываемой Родины.

И помни, помни все неотразимей,Не только за границей, но и здесь,   Что ты не просто ты,   А ты – Россия»[1689].

Александра Львовна Толстая. 1967

При этом отношение Толстой к советской власти не изменилось. В 1968 году[1690] она направила письмо А. Н. Косыгину и Л. И. Брежневу[1691], в котором заявила: «С приходом большевиков наступил страшный голод, разорение, нищета, неслыханный даже во времена Иоанна Грозного террор 〈…〉 Людей и по сие время преследуют за веру в Бога, за свободное слово сажают в тюрьмы писателей[1692], поэтов сажают в сумасшедшие дома[1693], объявляя их умалишенными. Закрывают церкви, преследуют священников. А почему? Потому что вера в Бога опаснее всякого оружия для людей, властвующих лишь грубой силой»[1694].

Толстая неуклонно продолжала заниматься делами Толстовского фонда, ее волновали не только вопросы русских, но и глубокие перемены, происходившие в США, где коренным образом изменилось экономическое положение. В преуспевающем послевоенном обществе США развивалась массовая культура, укоренялась идея развлечения, нарастал и становился очевидным разрыв между поколениями.

«Нигде процветание послевоенной Америки не было заметнее, как в творчестве, связанном с потребностями новой демографической группы – тинейджеров», – констатирует американский историк[1695]. Молодежная тема становилась остроактуальной. В 1950-е годы телевидение вместе с долгоиграющими пластинками «образовало развлекательную индустрию, которая служила для создания массовой похожести и единения, с одной стороны, а с другой стороны, была в состоянии удовлетворить интересы различных слоев общества, например тинейджеров, которых ранее практически нельзя было как-то идентифицировать. Молодежная культура ворвалась в жизнь общества и стала бурно развиваться с 1954 г. в музыке во главе с Элвисом Пресли и представителями рок-н-ролла, а в кино под предводительством актеров-„бунтарей“, таких как Марлон Брандо и Джеймс Дин»[1696]. Молодую Америку представляла и актриса Мэрилин Монро, ставшая секс-символом 1950-х годов.

А. Л. Толстая отреагировала на резкие перемены, динамичность и сложность процессов культурной жизни, ратовала за сохранение духовных ценностей в обществе потребления. Александра Львовна внимательно отнеслась к молодежи, возлагая на нее надежды: «Очень часто теперь я читаю лекции в университетах для молодежи и в школах. И я вижу очень большой сдвиг в интересах молодежи. Вы знаете, я вспоминаю изречение моего отца, которое было у него: кажется, в дневнике написано, что нельзя жить просто одними внешними интересами. И я знаю, что если живешь без веры в Бога и без служения людям, что является волей Бога, то, конечно, жизнь делается все хуже и хуже, как говорил мой отец. Надо иметь какую-то духовную жизнь. Только материальным не проживешь. И американцы начинают чувствовать, что нельзя жить только интересами телевизии, кино, хорошей машины. Есть какая-то иная сущность, которая наполняет человеческую жизнь»[1697].

Александра Львовна всегда ощущала себя активным участником современности. В архивах Толстовского фонда хранится текст ее выступления «I am very happy…» от 12 декабря 1962 года против решения Высшего суда США, запрещающего молитву в школах. Там же находится письмо 1970 года в Национальный центр аэронавтики США о противодействии атеистке Мэдлин О’Хара и о пользе чтения Библии аэронавтами в космическом полете.

В своем неприятии ценностей современности А. Л. Толстая была тверда. В речи, произнесенной в 1970 году, она подчеркнула: «Мы живем в один из самых страшных периодов истории мира. Служение, жертвенность, помощь ближнему, дающие самое большое удовлетворение и счастье человеку, – все это отошло на задний план. Нажива, деньги, материальное благополучие являются главной целью и стимулом в жизни людей нашего времени. Век жертвенности и служения прошел. Но есть еще оазисы в бездушной пустыне людского эгоизма и безверия…»[1698]

Александра Львовна и была для окружающих таким «оазисом».

Она стала известным в США и мире общественным деятелем. Правда, растущая популярность ее тяготила: «И американцы ко мне, и американское правительство и организации относятся очень, очень хорошо. Иногда бывает просто трудно. Вот возьмите: завтра будет воскресенье. Сюда стекаются со всех концов люди: американцы, русские, которым мы когда-то чем-то помогли. И будет много народу. Это и радостно, и иногда очень утомительно. И знаете, что я иногда делаю? Иногда я беру удочки и уезжаю на одно из озер и сижу там совершенно одна, отдыхаю с моими мыслями. Потому что считаю, что вообще одиночество нужно, и это единственное место, куда я могу уехать, где люди меня не могут найти, где я могу сосредоточиться на своих мыслях и успокоиться, потому что очень много приходится общаться с людьми. Повторяю, это бывает и радостно, но иногда и утомительно»[1699].

Хорошо сложилась встреча Александры Львовны с дочерью И. В. Сталина – Светланой Аллилуевой. В марте 1967 года С. И. Аллилуева, находясь в Индии, попросила политического убежища в США, в том же году прибыла в эту страну. А. Л. Толстая с сочувствием отнеслась к новоиспеченной эмигрантке. 30 июля 1967 года она написала дочери Иосифа Сталина, искренне подбадривая ее: «Ваша трагедия – трагедия России, трагедия всех нас – русских, и все мы виноваты. Помните последние главы „Войны и мира“? Не отдельные лица делают историю, массы выбрасывают правителей. А разве сейчас в Америке, во Франции, Китае, России не то же самое? Кто эти правители? Что они понимают? Что происходит с народами? Где вера в Бога, где традиции, порядочность, мораль, нравственность? Страшно стало жить. 〈…〉 Мне хотелось бы, чтобы Вы подарили мне 5 минут и прочли мою любимую главу „Весна“ в моей книге, она Вас ничем не огорчит. (Между прочим, я ничего плохого не пишу о Вашем отце, он очень помог мне в моей работе.) Ну, Господь с Вами, дорогая, дай Вам Бог силы – внутренней, духовной, чтобы все пережить…»[1700]

Встреча А. Л. Толстой и С. И. Аллилуевой состоялась 18 октября. Аллилуева написала в воспоминаниях о дочери Толстого: «Она была очень мила и приветлива. Но вряд ли она понимала, как волновалась я, пока доехала к ней в Вэлли-Коттедж, штат Нью-Йорк. Для меня это была встреча с целой эпохой. Я была несколько раз в доме Льва Толстого в Ясной Поляне и, казалось, хорошо знала жизнь, взгляды и творчество этого гигантского человека, чьи романы до сих пор являются для меня непревзойденным образцом русского языка, простоты стиля и образа мышления. Лев Толстой – это значит для меня слишком много. Я так волновалась, отправляясь на свидание с его живой дочерью, что даже никак не могу вспомнить сейчас, о чем мы с ней говорили… Был обед с русским борщом, гречневой кашей, настоящим ржаным хлебом, водочкой и селедочкой». Затем Светлана Аллилуева перечисляла, что неустанно делает Толстая для своих соотечественников, и уверяла своих читателей, что дочь великого романиста обрела новый дом: «Александра Толстая живет на ферме в своеобразной колонии, вроде Ясной Поляны»[1701]. После этой встречи С. И. Аллилуева передала из своих литературных заработков Толстовскому фонду 50 тысяч долларов. В ответ Александра Львовна с благодарностью написала: «Вчера подсчитали наши расходы и нашу кассу. Оставалось на содержание контор за границей и контору в Нью-Йорке 9000 долларов. Вы спасли Толст〈овский〉 фонд! Еще раз спасибо! Мне захотелось Вам написать об этом, чтобы Вы порадовались вместе с нами. Ваша А. Т.»[1702].

А. Л. Толстая и Т. А. Шауфус. 1974

Ранее, в 1964 году, на вопрос корреспондента «Радио Свобода – Свободная Европа»[1703] Людмилы Сергеевны Оболенской о расписании на каждый день восьмидесятилетняя Александра Львовна ответила: «Оно очень разное, потому что когда я езжу в контору, то я там сижу, подписываю бумаги, диктую и т. д. Когда я здесь, на ферме, то здесь всегда так много работы. Здесь сейчас у нас проходит летний лагерь, в котором 40 человек, будет, вероятно, до 60. Потом у нас два дома для престарелых. Так что сейчас на ферме живет около 165 человек и, конечно, очень много всяких забот. А утром я стараюсь писать, писать письма, статьи, вообще работать головой. Потом меня мотают по разным административным делам»[1704].

На ферме Толстой действительно всегда было много работы. Здесь располагались церковь, библиотека, курсы по изучению русского языка и культуры для американских студентов, ежегодный летний детский лагерь, дом для престарелых и приют для хронических больных. Здесь доживали свой век известные люди Российской империи.

Публикация Л. С. Оболенской сопровождалась указанием на итоги сделанного на тот момент: «…при содействии Толстовского фонда в США въехало около 40 тысяч человек, включая старообрядцев из Турции, беженцев из коммунистического Китая, калмыков и людей других национальностей. В определенный период Толстовский фонд имел 15 отделений в странах Западной Европы, на Ближнем Востоке и в Южной Америке»[1705].

В ноябре 1971 года А. Л. Толстая написала обращение с просьбой о помощи русским беженцам и старикам-эмигрантам, перечислив конкретные данные: «Толстовский фонд создал 1200 коек в домах для престарелых в Европе и Южной Америке, а в США, благодаря оказанной Нью-Йоркским штатом заимообразной денежной помощи, в прошлом году был открыт особый дом (Nursing Home) на 96 коек для хронически больных стариков, нуждающихся в постоянном медицинском уходе. Большинство обитателей этих домов – русские»[1706].

Интенсивная и многоплановая деятельность А. Л. Толстой сопровождалась многочисленными встречами с первыми лицами государства. Общественный вклад Толстой был отмечен высшей властью США: президент Ричард Никсон поздравил ее с девяностолетием. В своем письме он напомнил ей о первой встрече, состоявшейся еще в 1946 году, когда он стал кандидатом в палату представителей США. Юбилей Александры Львовны сопровождался выступлениями о ней на радио и телевидении, газетными публикациями. Так, эмигрантская газета «Новое русское слово» посвятила ей весь номер. А. Л. Толстая получила телеграмму от А. И. Солженицына, который отметил, что она являет собой для современных людей «живую ткань Толстого» (лично в гостях у Александры Львовны А. И. Солженицын побывал 21 июля 1975 года)[1707]. Знаменательно, что из московского Музея Л. Н. Толстого тоже пришла поздравительная телеграмма.

На «Радио Свобода» в специальном выпуске рассказали, чем занята в последнее время юбилярша: выращивает тюльпаны и огромные помидоры, работает над книгой о деятельности Толстовского фонда, с большим интересом читает поступающие из СССР материалы, напечатанными самиздатом. Для нее они были признаками грядущего возрождения России; советская власть, как полагала А. Л. Толстая, уже не могла остановить в людях духовный рост.

Восстановилась связь с родиной, Александра Львовна стала получать письма от учеников Яснополянской школы. В конверт одного из детских писем были вложены фотография школы и засушенные яснополянские листья с могилы Льва Толстого. Толстая была чрезвычайно тронута таким подарком и написала в ответ: «Фотография школы в трех видах висит не только в моей комнате, но и в нашем доме для престарелых, в котором живут 96 бездомных больных стариков. Некоторым из них уже минуло 100 лет. Получив ваше письмо и дорогие мне листья из Ясной Поляны с дорогой мне могилы, я даже расплакалась»[1708].

А. Л. Толстая и А. И. Солженицын. 1975

Толстая откликнулась и на новогоднее поздравление школьников:

«Дорогие ученики Яснополянской школы, я так обрадовалась, получив ваше милое поздравление. Как бы далеко от меня ни была школа Ясной Поляны, она всегда близка по мыслям и по чувству, близки и дорогие ученики ее, и я всегда, до самой смерти буду вас носить в своем сердце.

Как я счастлива, что работа, начатая мной, продолжается.

В свою очередь я поздравляю вас с Новым, 1976 годом и желаю вам главного – сохранить все душевные качества, о которых в своих книгах проповедовал мой отец: любовь к людям, вера во все светлое и радостное, любовь ко всему живому и к природе.

Все мечтала, что мне удастся побывать на Родине и в дорогой мне Ясной Поляне. Но наверное, не сбудутся уже мои мечты. Слишком старая и больная. Мне пошел уже 92 год.

Еще раз поздравляю всех, начиная с преподавателей ваших, с Новым годом и желаю радости, светлых надежд и счастья.

Любящая вас Александра Толстая»[1709].

27 сентября 1977 года обширный инфаркт приковал Александру Львовну к постели. В 1979 году она была введена в Русско-американскую палату славы[1710]. В Валлей-Коттедже собрались 200 членов конгресса, чтобы поздравить Толстую. Правда, из-за болезни она уже не смогла присутствовать на торжествах, и ее послание русскому зарубежью было прочитано племянником В. М. Толстым.

В 1930-е годы Александра Львовна, как помним, много писала. В том числе художественное произведение – роман «Предрассветный туман». Летом 1938 года она сообщила с фермы сестре Татьяне Сухотиной: «…Кончила свой роман вчерне. Очень волнительно. Хорошо ли, не знаю! Не мне судить. Местами знаю, что неплохо, а в целом – боюсь…»[1711] В 1942 году нью-йоркский «Новый журнал» начал печатать его текст. Однако Владимир Набоков подверг роман резкой критике, в результате чего публикация была прервана; полный текст произведения неизвестен.

Титульный лист книги А. Л. Толстой. 1953

В 1953 году в Нью-Йорке на английском языке вышла в свет книга А. Л. Толстой «Моя жизнь с отцом». Сразу был опубликован ее русский вариант в двух томах под названием «Отец. Жизнь Льва Толстого»[1712]. В статье «От автора» Александра Львовна выразила благодарность графине Софье Владимировне Паниной, которая подбирала для нее материалы, несколько раз переписывала текст.

Труд Александры Львовны был высоко оценен философом протоиереем В. В. Зеньковским. Он писал:

«В богатой литературе о Л. Н. Толстом книга, написанная его любимой дочерью Александрой Львовной, занимает одно из наиболее выдающихся мест. Простым и ясным языком повествует Александра Львовна о жизни своего отца, дает подробнейшую его биографию. Особенно ценны в этом отношении последние главы 2-го тома, где приведено много данных, взятых из не опубликованных до сих пор воспоминаний А. Л. Личность Л. Толстого встает перед читателем во весь свой рост – со всеми его дарованиями и с его слабостями. Надо признать, что А. Л. не щадит своего отца в рассказе о его слабостях, – мне даже кажется, что есть тут кое-что и лишнее, кое о чем можно было бы и не упоминать. К Софье Андреевне, своей матери, А. Л., наоборот, старается быть снисходительной, – и вообще, в 1-м томе личность С. А. выступает лучше, чем она была, а во 2-м томе, наоборот, разные подробности (припадки ревности, покушения на самоубийство и т. п.) рисуют С. А. хуже, чем она была. Не то чтобы А. Л. не могла здесь сдержаться и дала волю своим враждебным к матери переживаниям – нет, дело здесь в другом. Когда рисуется портрет, то, чтобы создать надлежащее впечатление, то есть передать то основное, что характерно для данного человека, нужно многое при этом опускать, чтобы разными мелочами не было отстранено основное. Впрочем, справедливость требует признать, что А. Л., сколько могла, блюла меру – и если в некоторых местах переходила ее, то это, может быть, и трудно было избежать при рассказе о последних трагических годах жизни Л. Толстого. Вообще говоря, над всем царит в книге А. Л. Толстой мягкий свет – даже роковая фигура Черткова вышла у А. Л. менее несимпатичной, чем она была в действительности.

Менее удалась, чтобы не сказать больше, характеристика идейных исканий Л. Толстого, всей запутанной их диалектики. А. Л. пробует восстановить идейную канву этих исканий, но при этом она их упрощает. Пожалуй, лучше было бы не затрагивать всех этих тем, чем касаться их поверхностно. Нельзя ведь понять и правильно оценить религиозные, моральные, социальные построения Толстого, если их изолировать от духовной жизни того времени. В частности, особенно непонятно, что А. Л. почти не коснулась руссоизма у Толстого – в чем надо искать ключа к разным видам „опрощенства“ у него (в том числе и в сфере религиозной). Рационализм Толстого и мистическое понятие „разумного сознания“, лежащее в основе его философии религии, совсем не анализированы в книге.

Не нужно требовать от книги А. Л. Толстой того, за что она не бралась, но тогда не нужно было делать „между прочим“ характеристики идейных исканий Толстого.

В целом надо признать книгу А. Л. Толстой чрезвычайно ценным вкладом в литературу об ее отце»[1713].

В 1965 году в Вашингтоне была издана книга А. Л. Толстой «Проблески во тьме» о ее жизни в Советской России, а в 1979 году канадское издательство «Заря» выпустило последнее прижизненное издание А. Л. Толстой – книгу «Дочь», в состав которой вошла и книга «Проблески во тьме». Книга «Дочь», безусловно, самобытное произведение. Яркими и запоминающимися красками Александра Львовна воссоздала события Первой мировой войны, первых лет советской власти, 1930-х годов в Японии и США.

Любопытно, что в этой книге Толстая почти ничего не писала о близком круге своих родных. Она всего несколько раз упомянула о старшей сестре Татьяне. Александра Львовна не включила воспоминания о своей матери, о смерти тетушки – Т. А. Кузминской и о многом, многом другом. Она практически ничего не написала о Владимире Черткове, словно его и не было. Однако, как известно, после смерти отца Александру Толстую и Черткова еще многое связывало в деле исполнения завещания Л. Н. Толстого, и отношения двух ближайших последователей гения существенно изменились. На этом фоне выделяется только одна глава – «Смерть Ильи Львовича». В духовной жизни А. Л. Толстой это событие имело совершенно особое значение. Перед лицом смерти брат Илья и сестра Саша впервые заговорили на одном языке, их духовному оку открывались смыслы и ценности жизни, не знающей пределов земного существования. Отец вновь стал опорой для своих детей: происходящее напоминало о его повести «Смерть Ивана Ильича», а изнутри освещалось смыслами его замечательной философской книги «О жизни».

Семейное и личностное автором книги «Дочь» скорее отсекалось, а драматически сложное не затрагивалось. Такая избирательность понятна: книга повествовала о служении дочери делу отца. Символичны названия ее книг: «Отец. Жизнь Льва Толстого» – «Дочь». Этим Александра Львовна словно навсегда скрепила нерушимый духовный союз между собою и человеком, которого любила больше всех на свете. Свидетельством неразрывной связи дочери с отцом и миром его публицистических и религиозно-философских творений была вся долгая героическая жизнь Александры Львовны Толстой.

Большое наследие А. Л. Толстой: ее письма, тексты многочисленных выступлений, статьи, книги воспоминаний – до сих пор еще не описано и не изучено, еще не представлено как единое целое.

В последние годы жизни А. Л. Толстой восстановилась связь с толстовскими музеями Москвы и Ясной Поляны. Ее приглашали в СССР. Шел юбилейный толстовский год: в 1978 году исполнялось 150 лет со дня рождения писателя. В конце марта Александра Львовна написала в московский Государственный музей Л. Н. Толстого:

«Не могу передать, как мне тяжело, что я не могу быть с вами в эти знаменательные дни, каждая минута которых нигде не забывается в моей памяти, тем более что я далеко от дорогой мне Ясной Поляны, от моей России, от близкого мне русского народа. Все мои мысли и чувства с вами.

Благодарю Бога за то великое счастье, которое Он мне послал, послужить такому человек, как мой отец, облегчить ему тяжесть последних дней. Я была слишком молода и неопытна и мало чем могла помочь, и были минуты, когда он смотрел на меня и с болью в сердце говорил:

– Ах, Саша, почему ты так молода!

Вспоминаю тяжелое время после кончины отца. Я осталась одна. У меня была ответственная задача – по воле отца продать его неизданные сочинения и на вырученные деньги выкупить у семьи тысячу десятин Ясной Поляны и все, кроме усадьбы, раздать крестьянам.

Я была младшей в семье, но мне досталось великое счастье ухаживать за отцом в течение его последней болезни и закрыть ему глаза. И мне удалось еще полностью помириться с матерью, за которой я ухаживала до конца ее жизни.

Я лежу больная и не могу принять участия в чествовании 150-летия рождения моего отца. Но так радостно слышать, что люди на родине не забыли и чтут его память. Я только благодарю Бога, что сохранились у меня в памяти воспоминания о нем.

Мне тяжело, что в эти драгоценные для меня дни я не могу быть с вами, с моим народом, на русской земле. Мысленно я никогда с вами не расстаюсь.

20 марта 1978.

Александра Толстая»[1714].

Сохранились драгоценные воспоминания о последних месяцах жизни Александры Толстой. Ирина Арсеньевна Власова, пражская знакомая Т. А. Шауфус по работе в Обществе Красного Креста в 1938 году, приехала в США из СССР осенью 1978 года. И она захотела увидеть Александру Львовну.

Позднее Власова вспоминала о своем визите в Валлей-Коттедж: «В моем представлении это не ферма, а большой парк, в котором расположились небольшие коттеджи. Над тенистым комплексом главенствует храм Преподобного Сергея Радонежского. Золотой купол с крестом горит в сиреневом закате…» Гостью предупредили, что Толстая очень больна и уже не встает, затем отвели к больной. «Входим в спальню. Это не спальня, а большая палата. Все тут предельно скромно, ничего лишнего, даже мебели нет. Только большая фотография Льва Николаевича висит на голой стене». Посетительнице при виде Толстой становится понятно, что той уже не справиться с болезнью.

«Александра Львовна с большим трудом протягивает руку и долго в ней держит мою. Рука у нее большая, теплая. Я делаю усилие и выдавливаю из себя что-то бодренькое, чтоб чем-то ее заинтересовать, а сама досадую, что все, о чем говорю, не то, совсем не то, что надо непременно сказать. Почему-то повышаю голос. Мне кажется, что пожилые люди туги на слух. Александра Львовна поправляет меня. Голос у нее глубокий, речь медлительно-чеканная:

– Не говорите так громко. У меня обостренный слух. Я слышу не только через стенку, но и все, что происходит в другом конце дома.

Больная старается улыбаться, чтобы загладить мою неловкость. Говорю тише. Она – вся внимание тому, что я рассказываю, и руку мою все держит в своей руке. Постепенно успокаиваюсь.

Александра Львовна задает мне множество вопросов, интересуется всем: тем, что я художник, создаю образы кукол для телевизионных детских передач, что жила и училась в Париже, посещала художественную студию ее сестры – Татьяны Львовны, что давно знакома и работала с Татьяной Алексеевной, и, конечно же, тем, как месяц тому назад побывала в Ясной Поляне.

Ее крайне удивляет то, что я не собираюсь остаться в Америке, что через пару недель возвращаюсь в Советский Союз.

Тут приходит мне в голову мысль о том, что к ней чаще всего приходят просители, я же стою перед ней и не прошу никакой помощи. То, что я, по ее пониманию, „вырвалась“ из Советской России, на самом деле оказывается – вовсе не вырвалась. Ее это очень волнует и трогает. Чувствую, что для нее я человек из другого мира, но она симпатизирует мне».

По просьбе Толстой через два дня Власова приехала еще раз и рассказала ей о недавних юбилейных торжествах в Ясной Поляне, на которых побывала перед поездкой в Штаты.

«Это волнует больную. К ее глазам опять подступают слезы, но она просит меня продолжать. Ее интересует все, что касается родительского дома. Когда я там была с экскурсией, то не могла предположить, что самой придется у постели дочери Льва Николаевича пересказывать все своими словами. Я совсем не подготовлена и руководствуюсь лишь подсказкой своей души. Мне так хочется рассказать достойно, подробно, а главное, схоже с теми воспоминаниями, которые в эти минуты, как я наблюдаю по выражению ее лица, воскресают в ее памяти. Это важно для нас обеих. Вспоминаю прекрасные семейные портреты в зале, мебель, посуду на обеденном столе, разные трогательные мелочи в спальнях Софии Андреевны и Льва Николаевича, кабинет писателя с письменным столом, портрет Софии Андреевны с маленькой Сашей на руках. В этом кабинете сохранился кожаный диван, на котором родились все дети Толстых. Конечно, каюсь в том, что утаила от Александры Львовны нелепый факт – „ложечку дегтя“ в отношении к портрету матери с дочерью. Экскурсовод не считала нужным пояснять посетителям, чей портрет, она так была инструктирована и на вопросы не отвечала. В те годы об Александре Львовне нельзя было упоминать. Чтобы ее не очень расстраивать, я только вскользь упоминаю о годах войны, когда бесчинствовали фашисты на нашей многострадальной земле. О том, как они расквартировались в яснополянском доме, отступая, его подожгли, как жители села все же успели вынести из усадьбы, спрятали и сохранили национальные реликвии. 〈…〉

– Спасибо же им – большевикам, – говорит она, – за то, что сохранили дом отца, спасибо всем.

Отрадно было слышать эти слова, добрые слова благодарности, обращенные к России, ко всем соотечественникам и особо к тем преданным энтузиастам, которые берегут Ясную Поляну как святыню. 〈…〉

Когда больная открывает глаза и слегка поворачивается ко мне, я набираюсь смелости и задаю ей еще вопрос. Мне думается, что имею на то право совести, право долга, что-либо ей, дочери Льва Толстого, сделать, то, что в моих силах, в чем никто потом не сможет меня попрекнуть.

– Александра Львовна, я скоро вернусь в Москву. Весной непременно поеду в Ясную Поляну, поеду за вас. Желаете ли, через меня, что-либо туда передать?

Больная долго думает. Потом тихо произносит:

– Да, передайте отцу, что я очень тоскую по России…»[1715]

Ровно через год Александры Львовны не стало. Она скончалась в четверг, 27 сентября 1979 года. Ей было 95 лет.

В день похорон, как сообщалось в журнале «Наши вести», «чин отпевания совершил первоиерарх Русской зарубежной церкви митрополит Филарет в сослужении преосв. Григория, епископа Манхаттенского, духовника покойной о. Викторина[1716] и сонма окружного духовенства. Несмотря на непогоду, на кладбище монастыря Ново-Дивеево собралось множество людей[1717], приехавших даже из отдаленных штатов, чтобы проводить в последний путь эту замечательную русскую женщину»[1718].

В 1979 году на ее смерть отозвался тогдашний американский президент Дж. Э. Картер: «С ее кончиной оборвалась одна из последних живых нитей, связывавших нас с великим веком русской культуры. Нас может утешать лишь то, что она оставила после себя. Я думаю не только о ее усилиях представить нам литературное наследие ее отца, но и о том вечном памятнике, который она воздвигла сама себе, создав примерно сорок лет назад Толстовский фонд. Те тысячи, которых она облагодетельствовала своей помощью, когда они свободными людьми начинали новую жизнь в этой стране, всегда будут помнить Александру Толстую»[1719].

В 1985 году – через шесть лет после смерти А. Л. Толстой – началась горбачевская перестройка, позднее рухнул СССР, а КПСС перестала существовать, и в августе 1991 года был демонтирован памятник Ф. Э. Дзержинскому на Лубянской площади в Москве.

А еще через два месяца одним из многочисленных следствий этих крупнейших изменений в жизни страны и мира стала реабилитация Александры Львовны. В справке о реабилитации из Прокуратуры Российской Федерации говорилось: А. Л. Толстая «арестована 25 марта 1920 г., признана виновной в пособничестве контрреволюционной организации и осуждена к заключению в концентрационном лагере сроком на 3 года 20 августа 1920 г. Верховным революционным трибуналом ВЦИК». Было принято решение: «На основании ст. 3 п. „а“ и ст. 5 Закона РСФСР „О реабилитации жертв политических репрессий“ от 18 октября 1991 г. гр-н Толстая Александра Львовна реабилитирована»[1720].

Александра Львовна Толстая. 1975

Александра Львовна прожила длинную жизнь: она родилась во время правления Александра III, а ее отрочество и юность пришлись на годы царствования Николая II, она видела и слушала Троцкого, общалась с Калининым, была на приеме у И. Сталина и на аудиенции у папы римского. За ее жизнь в США сменилось несколько американских президентов: от Гувера и Рузвельта, Трумэна и Эйзенхауэра – до Картера. Александра Толстая отозвалась на смерть Бориса Пастернака, выступила в защиту Иосифа Бродского, приняла у себя Александра Солженицына. Если же вспомнить знаковые фигуры в истории массовой культуры середины ХХ века, то стоит заметить, что Александра Толстая пережила и кинозвезду Мэрилин Монро, и короля рок-н-ролла Элвиса Пресли. Казалось бы, зачем упоминать этих людей, не имеющих никакого отношения к Толстой? Затем, чтобы почти физически ощутить, мгновенно пролистывая «раскрученные» по всему современному миру визуальные и музыкальные образы: еще недавно жила дочь Льва Толстого – мощная и неординарная, являющая собой пример человека, который может стойко противостоять несущемуся навстречу потоку обстоятельств.

Дочери Толстого, Татьяна и Александра, некогда – в большей или меньшей степени – преданные забвению в советское время, начинают возвращаться в Россию. Татьяна раньше – с 1970-х годов, Александра – с 1990-х. Напечатаны их дневники, воспоминания, отрывки из переписки, в толстовских музеях Москвы и Ясной Поляны прошли посвященные им и богатые представленными материалами выставки. Целое, распавшееся было на части (советское – эмигрантское), понемногу и кое-где все-таки срастается. Важно, чтобы это происходило под знаком памяти о трагических событиях ХХ столетия.

Павличенко Людмила Михайловна (1916–1974) – снайпер, Герой Советского Союза (1943). 544

Панина Софья Владимировна (1871–1956) – графиня, общественный и политический деятель, владелица крупных поместий в Подмосковье, Смоленской, Воронежской губерниях и в Крыму; с 1920 г. в эмиграции. 136, 404, 546, 537, 589

Панченко Александр Михайлович (1937–2002) – литературовед и культуролог. 185

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960) – поэт. 596

Пастернак Леонид Осипович (1962–1945) – художник; отец Б. Пастернака; с 1921 г. в эмиграции. 54–55, 388, 465

Пашков Василий Александрович (1831–1902) – религиозный деятель, отставной гвардии полковник, духовный последователь английского проповедника лорда Редстока; владелец подмосковной усадьбы Крёкшино. 200

Перов Василий Григорьевич (1834–1882) – художник. 24, 466

Перфильев Василий Степанович (1826–1890) – приятель молодости Л. Н. Толстого и его братьев. 143

Перфильева Софья Николаевна (урожд. Колокольцова; 1884–?) – знакомая Т. Л. Сухотиной (Толстой). 419

Петр I (1672–1725) – русский царь (с 1682 г.), первый российский император (с 1721 г.) 410

Петровские – московские знакомые Толстых. 98

Пешкова Екатерина Павловна (урожд. Волжина; 1876–1965) – первая жена М. Горького, общественный деятель; в 1922–1937 гг. возглавила организацию Помощь политическим заключенным. 423, 535–536

Пий XI (до интронизации Аброджио Дамиано Акилле Ратти; 1857–1939) – папа римский с 1922 г. 507, 531

Пий XII (до интронизации Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли; 1876–1958) – папа римский с марта 1939 г. 575

Пикассо Пабло (1881–1973) – испанский и французский художник. 457, 459

Пиксанов Николай Кирьякович (1878–1969) – литературовед. 429

Пилсудский Юзеф Клеменс (1867–1935) – польский военный, государственный и политический деятель. 354

Писсарро Жакоб Абраам Камиль (1830–1903) – французский художник. 463

Питоев Георгий Иванович (Жорж; 1884–1939) – актер и режиссер; с 1915 г. в эмиграции. 477

Питоева Людмила Яковлевна (урожд. Сманова; 1895–1951) – актриса, жена Г. И. Питоева; с 1915 г. в эмиграции. 477

Платонов Сергей Федорович (1860–1933) – историк, член-корреспондент Петербургской АН, академик АН СССР, директор Пушкинского Дома (1925–1929). 438–439

Платонова Александра Федоровна – выборная староста Новоспасского концлагеря. 336, 338, 343, 346

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – русский государственный деятель, член Государственного совета (с 1872), обер-прокурор Святейшего синода (1880–1905). 67

Познер Владимир Соломонович (1905–1992) – русский и французский поэт, прозаик, переводчик, журналист, сценарист. 557

Поленов Василий Дмитриевич (1844–1927) – художник. 25, 298

Полнер Тихон Иванович (1864–1935) – земский деятель, сотрудник князя Г. Е. Львова, член Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам; с 1919 г. в эмиграции. 268–270, 272, 275, 391–392, 439, 471

Полторацкий Владимир Алексеевич (1828–1889) – русский генерал, мемуарист. 285

Пономарев Евгений Рудольфович (р. 1975) – литературовед. 471

Поплавский Борис Юлианович (1903–1935) – поэт и прозаик; с 1921 г. в эмиграции. 456

Попов Евгений Иванович (1864–1938) – последователь, посетитель, собеседник, корреспондент и адресат Л. Н. Толстого; сотрудник издательства «Посредник», педагог, переводчик. 81–88, 90–92, 95, 97, 138

Попова Анна Панкратьева (1842–1914) – мать Е. И. Попова. 83

Попова Елена Александровна (урожд. Зотова; 1866–?) – жена Е. И. Попова; знакомая, корреспондент Л. Н. Толстого. 83

Преображенский Евгений Алексеевич (1886–1937) – советский партийный и государственный деятель, автор ряда пропагандистских и политэкономических трудов; расстрелян. 344

Пресли Элвис (1935–1977) – американский певец и актер. 583, 596

Прилепин Захар (наст. Прилепин Евгений Николаевич; р. 1975) – писатель. 363

Прянишников Илларион Михайлович (1840–1894) – художник. 24

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – русский политический деятель; член II, III и IV Государственной думы; один из участников убийства Г. Распутина. 265, 310, 312

Путилина Анна Ивановна – фельдшер в Кочетовской больнице. 266

Путятины – княжеский род, представители русской диаспоры в США. 544

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – поэт. 362, 380, 458

Пчелинцев Владимир Николаевич (1919–1997) – снайпер, Герой Советского Союза (1942). 544

Пьер Андре – французский писатель, переводчик. 557