В какой-то альтернативной реальности этого человека могли бы почитать как профессора сэра Эндрю Уэйкфилда. За два десятилетия до бала Трампа он грезил не о Вашингтоне и в целом не об Америке, а о концертном зале в центре Стокгольма. Говорят, его сокровенной мечтой было прийти на церемонию вручения Нобелевской премии одетым, как Фред Астер, в белый галстук и фрак, и получить золотую медаль из рук шведского короля.

– Вы бы слышали их разговоры в столовой, – рассказывал мне его бывший коллега, – все вертелось вокруг Нобелевской премии.

Но и в этой, и в любой другой реальности путь его начинался бы из одного и того же места: Бикон-Хилл над городом Бат, графство Сомерсет, который расположен в 90 минутах езды на поезде к западу от Лондона. Здесь стоит дом Уэйкфилдов, откуда начинался Эндрю.

И это забор не Тома Сойера. Этот особняк обнесен отнюдь не деревянными колышками. Думаю, забор весит больше тонны. С двумя трехметровыми дорическими колоннами, соответствующими пилястрами и витиеватым резным бюрдюром на многоярусном архитраве, он напоминает вход в викторианский мавзолей или боковую дверь в римском Колизее. Весь дом кричит о богатстве, классе, авторитете и правах. Заглавными буквами на воротах написано:

«ХИТ» – это отсылка к Джеймсу Хиту, предпринимателю, который запатентовал свой вариант инвалидного кресла. Оно напоминает, скорее, изящную небольшую карету-кабриолет, которую можно толкать вручную или запрячь в нее лошадь. Прибыль от патента пошла на покупку дома (правда, говорят, что он здесь никогда не жил) на крутом склоне, богатом мореной. Виды здесь не уступают лучшим панорамам Сан-Франциско. Окна дома выходят на долину реки Эйвон, где стоит бледно-желтый город, построенный из оолитового известняка, который сегодня внесен в Список Всемирного наследия ООН.

Каменная резиденция с шестью спальнями – «вилла в итальянском стиле» – была построена в 1848 году. Под синей шиферной крышей с очень высокими дымоходами располагаются два этажа спален с высокими потолками и французскими окнами, а под ними этаж, наполовину вырытый в морене, там когда-то селили горничных и поваров. Эти два мира были связаны скрытой сетью проводов, с металлическими рычагами на каминах на одном конце и колокольчиками на другом. Правда, к середине XX века эти устройства заржавели, но забыть об их наличии достаточно сложно.

Здесь в 1960–70-х годах и жила семья Уэйкфилдов – оба родителя и пятеро детей – и, по всеобщему мнению, довольно неплохо. В доме царил хаос: с дверного косяка свисали качели, а по паркету стучали собачьи лапы. Мать будущего крестоносца, Бриджит Мэтьюз, позже описывает своего второго сына, как островок спокойствия и покорности среди всей этой суеты и неразберихи.

– Эндрю был наименее проблемным ребенком, на самом деле он всегда был конформистом, – рассказывает она мне, будто пытаясь что-то объяснить. – Если в детстве я на него кричала и ругала за бардак в комнате, он мог посмотреть на меня и сказать: «Мне очень жаль, мама». Он никогда не оправдывался, никогда не говорил, что у него не было времени на уборку. И злость, и раздражение исчезали сами собой.

Родители Эндрю были врачами, как и отец и дед Бриджит, что позволило молодому человеку стать медиком в четвертом поколении. И если такая прекрасная родословная не гарантирует успех, то она, по крайней мере, порождает амбиции. В классовой Англии человеку такого происхождения суждено давить на рычаги, а не ждать звонка колокольчика.

Примером для подражания номер один для Эндрю был его отец, Грэхем Уэйкфилд, истинный аристократ и известный невролог, который был удостоен высшей должности Национальной службы здравоохранения – звания консультанта во всех больницах близлежащей долины. Он занимался лечением болезней головного мозга до появления методов его визуализации, и некоторые считали, что это развило в докторе склонность к принятию решения еще до получения всей информации. Без компьютерной или магнитно-резонансной томографии его диагнозы основывались не столько на доказательной базе, сколько на наблюдении, опросе пациента и интуиции.

Неврологи-консультанты были богами среди равных. Обход палат напоминал величественную процессию. «Он выспрашивал у пациентов малейшие детали, – вспоминает бывший помощник врача, – но не для того, чтобы унизить их или смутить. Ему требовалось время. Каждый пациент был для него еще одним способом обучения: что это означает, на каком уровне находится поражение, как вы думаете, что послужило причиной такой симптоматики?»

Помимо того что Грэхем много практиковал, он пробовал себя и в науке. В одном из исследований, опубликованном в журнале The Lancet в октябре 1969 года, он выступил в качестве второго из трех авторов трехстраничной статьи о витамине B₁₂ и неврологических осложнениях диабета. В этой статье были приведены таблицы с данными о восьми пациентах, а также «дополнение» с четырьмя более поздними случаями. Если Уэйкфилды выписывали журнал The Lancet на дом, то он бы упал на коврик под дверью особняка Хитфилд, когда юному Энди было еще 13.

Бриджит д’Эстутевиль Мэтьюз (также известная как «миссис Уэйкфилд») отличалась от своего мужа и в то же время идеально дополняла его. Их семейная пара олицетворяла древний символ «инь – ян». Бриджит была семейным врачом, или «терапевтом». Эта решительная, серьезная дама была не лишена чувства юмора и некоторого озорства. Они познакомилась с Грэхемом в студенческие годы в медицинской школе Святой Марии, расположенной в районе Паддингтон на западе Лондона. У Бриджит были стальные нервы, ее характер был проверен на прочность еще в возрасте 10 лет, во время Второй мировой войны, когда их с тремя сестрами эвакуировали в Нью-Мексико. Четыре года спустя она вернулась на военном корабле.

«Бриджит ничего не боится, у нее решительный подбородок, сильная воля и пиратский темперамент», – предупреждал ее отец, Эдвард Мэтьюз, отправляя своих детей пересекать океан.

Но на формирование личности Эндрю повлияли не только его родители. Нельзя не упомянуть еще об одном жильце Хитфилда – дедушке Эдварде («зовите меня Тед»). Известный психиатр-консультант в больнице Объединенного Королевства, он обучался в той же школе Святой Марии (как и его отец до него). Когда его зять повзрослел и стал специалистом по головному мозгу, Эдвард уже был известен в области психических болезней. Самым большим проектом Эдварда стала книга для мальчиков на 200 страниц под названием «Секс, любовь и общество». Опубликованная в 1959 году, когда автору исполнилось 60, она претендовала на «попытку раскрыть основные паттерны разума». Но речь шла по большей части о его собственной психике. По мере приближения «свинговых 60-х» он использовал свои страницы для агитации введения запрета на секс до брака, проституцию, гомосексуализм и «возрастающую агрессивность» женщин.

«На воду тысячу кораблей спустило лицо Елены Троянской, – анализировал он в одном из отрывков известный греческий миф, – а не острота ее языка или сила ее бицепсов». Его книга, посвященная внукам Эндрю, Чарльзу и Ричарду, была этаким противоядием от праздных удовольствий. «Мальчик, который мастурбирует, всегда накормлен и утомлен», – предупреждал он. «Если вы чувствуете, что вам необходимо мастурбировать, несмотря на ваши добрые намерения, покончите с этим как можно быстрее».

Маленькому Энди было почти три года, когда был выпущен этот самородок. Как позже повлияла эта книга на сознание ребенка, неясно. Эндрю Джереми Уэйкфилд родился в понедельник, 3 сентября 1956 года, в Мемориальной больнице Канадского общества Красного Креста, недалеко от Таплоу, графство Беркшир, в 40 милях к западу от Лондона. Эта больница была построена на земле, подаренной семьей Астор из Нью-Йорка, за счет правительства Оттавы. Она символизировала благодарность Северной Америки за титанический вклад Великобритании в победу в Первой и Второй мировых войнах. На момент рождения ребенка у родителей, тогда еще помощников врачей, уже был сын. Они жили в коттедже в Глостершире, а затем переехали в Бат и в конечном итоге вошли в величественные ворота Хитфилда, так начался их личный период безмятежности.

Начальное образование Эндрю получил в самом городе Бат, где располагалась школа короля Эдуарда – эксклюзивное независимое образовательное учреждение, основанное в 1552 году. На самом деле, мальчик не проявлял там особой сообразительности. Его мать признается, что он дважды сдавал выпускные экзамены в школе, чтобы, по примеру семьи, поступить в медицскую школу Святой Марии. «Не буду врать, что он сразу хорошо сдал экзамены, он действительно их пересдавал», – призналась она мне.

Но уже в школе короля Эдуарда проявилась естественная харизма Уэйкфилда, о которой так часто говорят, и которая подготовила его к последующим событиям. Обладая замечательной способностью завоевывать сердца людей, он наиболее ярко проявил себя в спорте. «В средней школе Эндрю был капитаном команды по регби, а потом и старостой класса», – вспоминает Бриджит. История повторилась в медицинской школе Святой Марии: парень без особого таланта в учебе сумел расположить к себе абсолютно всех. Уэйкфилд снова возглавил команду по рэгби и бегал по полю в желанной футболке с цифрой «8». У других игроков быликлички, например Опора или Мухоловка, но Уэйкерс, как его окрестили, был единственным игроком под простым числом. Для этой позиции – эпицентра боевых действий – требовалась грубая сила, великолепная физическая подготовка, ловкость и бесстрашие.

– Он типичный парень из школы Мэри, – рычит старый автор истории регби-клуба, когда я звоню, чтобы выспросить подробности об Уэйкфилде-игроке. – Прочтите книгу лорда Морана.

– Точно, не подскажете, как она называется?

– «Анатомия мужества».

– Ясно, спасибо.

Как раз мужества Уэйкфилду было не занимать. Оно, безусловно, необходимо, чтобы пережить два уик-энда в позиции «8», не говоря уже о двух десятилетиях уничтожения вакцин. Но храбрость, подпитываемая амбициями, может завести на опасную дорожку. Успех или неудача. Хвала или порицание. Слава или дурная репутация. Удовольствие или боль. Все или ничего.

Планом А для Уэйкфилда была карьера профессора хирургии. «Если сомневаешься, вырежь» и все такое. На тот момент это была самая эгоистичная отрасль медицины. В Англии до сих пор сохранилась причудливая средневековая традиция награждать имена хирургов приставками «мистер» или «мисс/миссис», в отличие от простых «докторов». Этот снобизм зародился еще в те времена, когда хирурги настолько ассоциировались с кровью и увечьями, что удалять части тела люди предпочитали у цирюльников.

– Эндрю всегда хотел быть хирургом, – рассказывает мать. – Еще маленьким мальчиком он любил нашивать заплатки на свои брюки, и у него это получалось ровно и красиво. Да, именно хирургом он хотел быть всегда, никаких других вариантов я от него не слышала.

Уэйкфилд поначалу стремился к профессуре. Если бы он окончательно решил связать свою жизнь с хирургией, думаю, он бы добился успеха. Будучи студентом, а затем и помощником врача, он старательно изучал это ремесло. Но даже самое героическое кромсание и шитье не удовлетворяло его амбиции. Резекция кишечника может спасти пациента. Но мечты доктора были глобальнее. Уэйкфилд распрощался со скальпелями и зажимами уже после 30 лет. Окончив университет Святой Марии в 1981 году, он прошел несколько резидентур в Лондоне, а затем поехал в Канаду на двухлетнюю стажировку в широкопрофильную больницу Торонто.

В то время хирурги всего мира сражались за звание первопроходцев в области трансплантации всего кишечника, ставки были велики. Уэйкфилд, однако, решил заняться лабораторными исследованиями. Это был тот самый ключевой момент, после которого, по словам матери, «все пошло так, как пошло», ведь ему открылись перспективы спасения не просто пациентов, но и всего мира в целом.

Первая журнальная статья, в которой Уэйкфилд был упомянут, как седьмой из восьми авторов, описывало отравление ртутными батареями. Затем он поучаствовал в работе по иммунной системе крыс, в этот раз оказавшись на четвертом месте в списке из семи авторов. «Уэйкфилд провел много хороших исследований, – сказал в своем интервью Toronto Star профессор Зейн Коэн спустя годы, – и он определенно не коррумпированный человек».

Но в 1987 году Уэйкфилда постигло наследие Хитфилда. Я назову это «моментом Гиннесса», когда мирские ветры впервые подули в его дверь. Насколько мне известно, публично он это рассказывал лишь единожды в интервью лондонскому журналисту Джереми Лоранс, с которым мы недолго делили один офис. Момент Гиннесса случился в баре в центре Торонто одной холодной зимней ночью. Говорят, что Уэйкфилд сидел совсем один с пинтой своего любимого ирландского пива и скучал по своей молодой жене Кармел. Именно тогда ему впервые пришла на ум череда жизненно важных идей, в результате чего начала разворачиваться остальная часть этой истории.

В то время Святым Граалем гастроэнтерологии считались воспалительные заболевания кишечника. Из двух главных нозологий – неспецифического язвенного колита и болезни Крона – вторая стала его главной целью. Она была впервые систематически описана в 1930-х годах и названа в честь самого пронырливого и напористого из ее исследователей, Беррилла В. Крона. И все же ученые не могли прийти к единому мнению о причине этого недуга, иногда настолько тяжелого, что пораженным оказывается весь желудочно-кишечный тракт. Большинство считало, что в основе патогенеза болезни Крона лежит аутоиммунная реакция, возможно, вызванная бактериями или пищей.

Но за океаном, вдали от дома, отведав сливочной пенки Гиннесса, Уэйкфилд прозрел. «Что, если это воспалительное заболевание вовсе не кишечное, – уловил Лоранс главную мысль этого момента, – а сосудистое, и поражение обусловлено нарушением кровоснабжения кишки?» Это предположение серьезнее, чем вы думаете. На самом деле, оно эпичное. Тогда, в Канаде, Уэйкфилд пошел еще дальше. Он выдвинул гипотезу, что главным виновником болезни Крона может быть вирус, вызывающий воспаление и гибель эндотелия в кровеносных сосудах. Это было смелое заявление, которое определило его дальнейшую жизнь. Но если бы Уэйкфилд оказался прав, особенно, если бы он смог конкретно назвать возбудителя, тогда ему бы действительно пришлось бы купить белый галстук и фрак на церемонию в Стокгольме.

Вирус? Почему нет? Это были 1980-е годы, эпоха СПИДа. Да, попытки связать загадочные болезни с определенными инфекционными агентами на протяжении веков ставили в тупик дальновидных врачей и ученых, но тому, кто разгадал причину болезни Крона, явно светила золотая медаль. Дело даже не в том, что недуг поражает огромное количество людей, наоборот, показатель заболеваемости не превышает 6 на 100 тыс. в год. Скорее, эта патология не поддавалась объяснениям даже самым храбрым и ярким звездам гастроэнтерологии. Она чаще встречается на севере, чем на юге, причем в городах, а не в сельской местности. Болезни Крона подвержены курильщики, часто ее обнаруживают у целых семей и, что наиболее заманчиво, у небедных семей, чьи дома одними их первых снабжаются горячей водой.

Пришло время продемонстрировать свое мужество. В конце резиденуры Уэйкфилд навсегда отказался от скальпеля. Вместо этого ему выдали халат лабораторного исследователя в одной из наименее уважаемых медицинских школ Лондона. Royal Free – именно там в течение следующих 13 тревожных лет он будет стремиться выполнить обещание, данное самому себе той ледяной ночью в Торонто.

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что многое было на стороне Уэйкфилда. Эта комбинация уверенности и личной харизмы позволяла бегать с мячом и возглавлять команды. Медицинские исследование – это как раз сочетание вдохновения и командной работы, наиболее продуктивной, когда ее лидеры обладают достаточным мужеством. Все это у него было, плюс спокойная решимость доказать, что его идеи верны. Но смелость в науке – это еще и способность признать свою неправоту. Именно этот момент вызывал у сына Бриджит главную проблему, а это могло повлиять на многие жизни, не только на его собственную.

Больница и медицинская школа Royal Free в Хэмпстеде располагаются в 6 километрах к северу от Трафальгарской площади, на склоне одного из самых больших лондонских холмов. Комплекс, окруженный террасами таунхаусов XVIII века, кирпичными церквями XIX века, лугами и лесами Хэмпстед-Хита, возвышался над окрестностями, как бетонный замок. Эти четырнадцать этажей брутального модерна с воздуха смотрелись как огромный крест неправильной формы.

Royal Free – это табличка, прямо как USS Enterprise, которую переносят с одного корабля на другой. В 1830-х годах госпиталь под таким названием стоял абсолютно в другом месте. Слово Royal на табличке появилось в честь оплатившей его молодой королевы Виктории, а Free означало, что в этой больнице помощь оказывалась бесплатно, хотя до формирования Национальной службы здравоохранения оставалось еще около 100 лет. На протяжении веков это было единственное в столице учебное заведение, готовившее женщин-врачей, этакая Лондонская школа медицины для женщин.

Однако в конце 1980-х годов, когда Уэйкфилд приступил к работе, госпиталь уже не считался передовым образовательным и лечебным учреждением. По словам декана, медицинская школа почти обанкротилась, а в больнице (которая сдавала под школу четверть здания) сильным считали одно отделение – гепатологию.

Уэйкфилд приехал сюда в ноябре 1988 года, когда ему стукнуло 32 года. В том году на место Рональда Рейгана в Белый дом пришел Джордж Буш-младший. Голливуд представил свой первый фильм про аутизм – «Человек дождя», который в итоге получил «Оскар», а всего через несколько месяцев британец Тим Бернерс-Ли изобретел всемирную паутину.

За два года до своего переезда Уэйкфилд женился на Кармел. Кармел Филомена О’Донован – этакая стройная светловолосая Зельда для своего Скотта. Они познакомились во времена студенчества в школе Святой Марии. Как и Уэйкфилд, она не стала практикующим врачом и быстро переключилась на работу в Союзе медицинской защиты, который занимался врачебными ошибками. «Это дама из тех людей, которых запросто возьмешь с собой в драку», – оценил ее очарование один из поклонников.

Пара жила со своим первенцем, Джеймсом Уайеттом Уэйкфилдом, в двухэтажном доме с террасой недалеко от приливного участка лондонской Темзы в западном районе Барнс-Бридж. Пока молодой папаша добирался на новое место работы на поезде (13 километров!), у него было время обдумать свою миссию – найти загадочного возбудителя болезни Крона.

В избранной им области медицины настали интересные времена. Воспалительные заболевания кишечника все еще не раскрыли своих секретов, но чуть выше по пищеварительному тракту, в желудке и двенадцатиперстной кишке (самая верхняя часть тонкой кишки), два австралийца обнаружили нечто интересное. В Королевской больнице Перта патологоанатом Робин Уоррен и клиницист Барри Маршалл начали публиковать статьи о спиралевидной бактерии (которая затем получила название Helicobacter pylori), причем они утверждали, что именно она вызывала язвенную болезнь. И самое главное, оказалось, что ее можно убить совсем дешевыми антибиотиками.

Ученые оказались правы и позже разделили за свое открытие Нобелевскую премию. Тем не менее на тот момент в медицине с их мнением никто не считался. Любой терапевт сказал бы вам, что язвы вызваны избыточной секрецией желудочного сока, стрессом, неправильным питанием, курением, алкоголем или плохими генами. Затем вам прописали бы пригоршню антацидных таблеток, которые надо принимать бесконечно долго. Они, скорее всего, облегчили бы симптомы, если, конечно, верить рекламе производителя.

И все же исследование этих докторов из Перта опубликовал The Lancet, второй по значимости медицинский журнал во всем мире. Впервые его выпустил в Лондоне в 1823 году известный смутьян, политик-хирург Томас Уакли, который любил скандальные постулаты. Он оценил исследование Уоррена и Маршалла, и в июне 1984 года на самом престижном месте, практически сразу за обложкой, была напечатана их четырехстраничная статья

Уэйкфилд много лет наблюдал за Уорреном и Маршаллом, ведь он задавался такими же серьезными вопросами. И всего через несколько недель после того, как он устроился в небольшом кабинетике на втором этаже Royal Free, рядом с ужасным музеем патологии, ему достался рождественский двойной выпуск The Lancet. Теперь австралийцам вместе с семью соавторами достались пять страниц в самом начале журнала.

Хитфилд… Момент Гиннесса… Уоррен и Маршалл… все это стало началом истории Уэйкфилда. Спустя годы всевозможные кабинетные эксперты будут искать объяснение в средствах массовой информации, социологии и мистическом духе того времени, почему же миллионы людей заинтересовались вакцинами. Но и причинами, и следствием были только реальные люди и конкретные факты.

Уже через 11 месяцев последовала ожидаемая реакция: вдохновленная австралийцами команда под руководством Уэйкфилда разродилась статьей, которая заняла шесть страниц в самом начале The Lancet. С помощью электронных микроскопов они фотографировали архивные препараты кишечника пациентов с болезнью Крона и обнаружили там воспаление эндотелиальных клеток с их некрозом, а также закупорку кровеносных сосудов, снабжающих стенку кишки.

Шесть страниц в медицинском журнале № 2! Уэйкфилд свершил чудо. Публикация стала первым из двух результатов его работы. The Lancet мог изменить его карьеру, ведь самым важным показателем для декана и менеджеров Royal Free (что определило их поведение в будущем) была популярность их больницы в научной среде. В то время медицинские школы участвовали в национальном исследовательском конкурсе. Их оценивали по шкале от 1 до 5, основанной на количестве публикаций в престижных журналах. Эта шкала определяла долю государственных грантов, размер которых достигал сотней миллионов долларов. Лондонский университетский колледж, расположенный в 5 километрах к югу, получил пять баллов в двух важных областях. Школа Хэмпстед: 2 и 3 балла.

Таким образом, эти шесть страниц о болезни Крона могли трансформироваться в приличную сумму на счете школы. Но Уэйкфилду нужно было назвать этот вирус, и тогда декан, вирусолог по имени Ари Цукерман (роль которого в последующем скандале нужно обязательно отметить, чтобы до конца понимать происходящее), смог бы присоединиться к нему на фуршете в Букингемском дворце после того, как кто-то из них или даже оба преклонили бы колени перед Ее Величеством Королевой.

Некоторые исследователи буквально натыкаются на собственные открытия. Другие тщательно и упорно проверяют все, что можно. Но мистер Уэйкфилд, все еще называющий себя хирургом, решил сделать такой простой следующий шаг, что отсутствие у него какой-либо научной подготовки оказалось даже благом. Как он позже объяснил журналисту Джереми Лорансу, который процитировал эту строку в статье из девятисот слов:

Я сел с двумя томами учебника вирусологии и занялся вопросом.

Как позже будет рассказывать Уэйкфилд, он занялся темой аутизма у детей после телефонного звонка одной из несчастных матерей.

В некотором смысле так и было. Пятница, 19 мая 1995 года. В кабинете Уэйкфилда на втором этаже раздается звонок. Женщина рассказывает ему историю своего 6-летнего сына. После этого все изменилось.

Мать этого ребенка запустила и мое расследование. Так что, можно считать, что именно она свела нас с Уэйкфилдом. Я буду называть ее «Мисс номер Два», а ее сына «Ребенок номер Два», в соответствии с номером, который им присвоят в его печально известном исследовательском проекте. «Два» не значит «второстепенные». Они были невероятно значимыми и оказали наибольшее влияние на медицинское сообщество. Ребенок номер Два был так называемым «сигнальным случаем».

Мальчик родился в конце июля 1988 года, доношенным, весом 3,9 килограмма, без намека на какие-либо заболевания. Беременность у матери протекала без осложнений, как и сами роды. И через пару минут ребенку поставили максимальные 10 баллов по шкале Апгар (мнемонически для запоминания используют правило – APGAR – Appearance, внешний вид, Pulse, ЧСС, Grimace, гримаса в ответ на раздражение, Activity, активность мышц и Respiration, дыхательные движения), по которой до сих пор оценивается состояние новорожденных.

Ребенок номер Два был доставлен из больницы домой, в графство Кембриджшир, к северо-востоку от Лондона. Он был полностью готов к той жизни, которую могла обеспечить английская семья среднего класса XX века. Отец мальчика работал инженером в компьютерной сфере, а мать – информационным менеджером и бизнес-аналитиком в ведущем туристическом агентстве столицы. В семье все шло своим чередом. Взгляд мальчика стал более острым. Он катался по полу, бормотал и смеялся. Потом ребенок начал ползать, кружить, хватаясь за мебель. Он издавал звуки, слоги – «мама…папа» – и в один прекрасный день сам поднялся на ноги, даже сделал пару шагов без поддержки, прежде чем упасть. Для любого родителя в этом заключается высший смысл жизни и экзистенциальное удовлетворение.

Второй год. Мальчик рос красивым, у него были светлые волосы и голубые глаза. Ребенок плескался в ванне, любил свою игрушечную собачку с виляющим хвостиком и строил башенки из кирпичей.

Но, к сожалению, идиллия подходила к концу. Отчаяние уже дышало в затылок родителям. Согласно медицинским записям, изменения появились в середине второго года жизни ребенка, за несколько месяцев до его дня рождения. Он стал «замкнутым и отстраненным», с «ночными приступами крика» и эпизодами «тряски головой». Вы бы удивились, узнав, сколько младенцев проходят такую фазу развития абсолютно без последствий. Но не в случае Ребенка номер Два. Он начал игнорировать своих родителей и перестал разговаривать.

Было время, когда Мисс номер Два могла держать мяч, а ребенок – ее второй сын – называл его «мяч». Она показывала на книгу, и он говорил «книга». Но затем «мяч» превратился в «яч», а «книга» в «игу», и весь его словарный запас постепенно иссяк. «Последнее слово, которое он потерял, было “сок”», – рассказывает мне Мисс номер Два, когда я появляюсь у них в доме через восемь лет после ее телефонного звонка Уэйкфилду. – Оно трансформировалось в “оук”, затем вообще в “ооо”, а потом и эти звуки исчезли».

Никакой причины или объяснения этим изменениям так и не нашли. В течение нескольких лет Ребенок номер Два полностью регрессировал: потерял речь, навыки игры и внимание к окружающим, в результате чего специалисты стали использовать такие прилагательные, как «аутистичный» и «отсталый». Но врачи все же избегали точного диагноза.

Мало кто из родителей будет терпеть такой кошмар. И эта мать меняла специалистов как перчатки. До того как она позвонила Уэйкфилду, был профессор Драйбург, доктор Хантер, профессор Невилл, доктор Хик, профессор Уорнер, доктор Роллс, доктор Касс, мисс Мур, доктор Ричер, доктор Сильвейра, профессор Дэвис, мистер Мартин, профессор Гудьер, доктор Бхатт, доктор Кавана и доктор Возенкрофт.

И вот пришло время врача без пациентов.

Поводом для телефонного звонка стала публикация Уэйкфилда в The Lancet, та самая, с вопросительным знаком, в которой предполагалась связь вакцины с болезнью Крона. Несмотря на явные провалы в дизайне исследований, пренебрежительные комментарии ученых FDA и этот знак вопроса в конце, статья явно привлекла внимание общественности. Свою роль сыграла и медицинская школа Royal Free. В рамках запланированных изменений в системе здравоохранения Лондона она должна была объединиться с ее более успешным соседом – университетским колледжем Лондона. В надежде на руководящую должность на образовавшемся объединенном факультете декан Хэмпстеда, Ари Цукерман, ухватился за статью Уэйкфилда в престижном журнале. Несмотря на 35 лет исследовательского опыта, он согласился провести пресс-конференцию.

Спустя годы он назовет свое решение «катастрофой». Сидя среди юристов и врачей на самом продолжительном в Британии слушании дела о неправомерном медицинском поведении, он выразит свое «сожаление» в связи с тем, что назвал «почти резким» падение распространения вакцинации MMR. Показатели иммунизации за 12 месяцев снизились всего на 0,3 % (с 91,8 до 91,5 %), но количество детей до двух лет, которые будут прививаться в последующие 20 лет, уже не восстановится до прежнего уровня.

В медицине пресс-конференции собирают по новым передовым методам лечения или при вспышках инфекционных заболеваний, но никак не для распространения каких-то предположений среднего лабораторного исследователя. Однако утром 28 апреля, в пятницу, в обшитой деревянными панелями комнате Marsden напротив трибуны для выступлений уже были выставлены ряды стульев с мягкими спинками. Уэйкфилд занял свое место. Он облачился в светлый пиджак, узорчатый галстук на доверху застегнутой рубашке и темные брюки. Его волосы казались странными, словно густо намазанными гелем. На левый нагрудный карман Уэйкфилд прикрепил удостоверение личности с фотографией и мальтийским крестом со львом в центре. Его правая рука сжимала пульт проектора, который переключал слайды на тканевом экране. «Гипотеза», было написано на одном из них белым по синему.

Это не стало сенсационной новостью в газетах. The Guardian напечатал о пресс-конференции триста слов на странице 8; The Times – девяносто шесть на странице 4. Но тут на сцену вышла Британская радиовещательная корпорация. Новый научный корреспондент, получивший образование в области физики и компьютеров, выделил на медицину 13 минут в передаче Newsnight на BBC2.

«Статья в медицинском журнале The Lancet предполагает, что вакцинированные лица рискуют в качестве бонуса получить хроническое заболевание кишечника», – заявил ведущий шоу, едкий темноволосый интервьюер со склонностью к преувеличениям по имени Джереми Паксман. «Намек на то, что вакцинация полезна не для всех и не всегда, противоречит подходу, который, как сообщает наш научный корреспондент Сьюзан Уоттс, уже давно принимают на веру». «На веру»? Не потому, что эффективность и безопасность вакцин давно доказана медицинской наукой? Но Уоттс зашла еще дальше. Вместо того чтобы открыть The Lancet и почитать комментарии FDA, она добавила к воспалению кишечника еще и повреждение мозга, указав при этом MMR (о которой в статье Уэйкфилда даже не упоминалось), как возможную причину обоих заболеваний.

Мисс номер Два сказала мне, что она никогда не смотрела трансляцию. Но Уоттс объединила кадры с мероприятия в Хэмпстеде, выступления со встречи «противников вакцинации» (которая, как мне кажется, была организована для камеры), правительственные предупреждения об опасности кори, отрывок о 8-летнем ребенке (без уточнений, что именно с ним не так) и студийное интервью с женщиной по имени Джеки Флетчер, одетой в алое платье.

– Итак, миссис Флетчер, – обратился к ней Паксман, – вашему сыну Роберту сделали прививку, когда он был еще совсем маленьким. Какие побочные эффекты от нее развились?

– Ровно через 10 дней после MMR он серьезно заболел, – ответила она, – и вся наша жизнь изменилась.

Помимо платья, в глаза бросались ее волосы – темные, до плеч, резко зачесанные от центра – и пронзительный карий взгляд. Она описала, как у ее ребенка в возрасте 13 месяцев случился припадок, а позже у него развилась тяжелая эпилепсия и проблемы с обучением (не заболевание кишечника, не аутизм – эпилепсия!). Она утверждала, что родителям нужна дополнительная информация по таким вопросам, и косвенно упомянула группу, которую она основала 16 месяцев назад, с двусмысленным названием – JABS. В большей части Британии на жаргонном сленге это слово обозначает введенную вакцину, а официальная расшифровка звучита как «justice, Awareness, and Basic Support: справедливость, осведомленность и базовая поддержка».

Бывшую работницу банка, 38-летнюю Флетчер, нельзя было на 100 % назвать бескорыстной. После запуска JABS она собиралась подать в суд на производителей вакцины. Но у нее не было шансов сделать это в одиночку. Оплатить такую колоссальную битву в Великобритании могла только государственная юридическая помощь. И это означало, что ей нужно было найти сотни семей с такими же претензиями.

В то время безопасность тройной вакцины не вызывала сомнений. Флетчер надеялась разрушить эту аксиому. Таким образом, после появления в той же передаче, что и Уэйкфилд, она позвонила ему в Хэмпстед и посоветовала другим сделать то же самое.

Мисс номер Два оказалась первой. Ей тогда было 40 лет – женщина была на два года старше Уэйкфилда – и она выросла в Престоне, некогда известном заводском городке в 350 километрах от Лондона. Когда он поднял трубку, Мисс номер Два быстро, уверенно и настойчиво заговорила на северно-западном английском.

– Пожалуйста, выслушайте меня, – начала она.

И он выслушал. Звонок длился около двух часов.

– Она была чрезвычайно красноречивой женщиной, – вспоминал Уэйкфилд спустя годы, – ее история действительно имела смысл.

Тем не менее вначале его смутил подход матери. Действительно ли она набрала нужный номер? Ее ребенку был выставлен диагноз из ряда аутистических отклонений: в то время это было целое семейство заболеваний, включающих в себя особенности, недостатки, а иногда и явные нарушения мышления, общения и поведения. Но почему она звонит гастроэнтерологу, и в придачу лабораторному? По его словам, он отреагировал с удивлением. Да, до резидентуры по хирургии он изучал общую медицину, но в начале 1980-х, когда он учился в Сент-Мэри, «аутизм» даже не проходили.

– Извините, я не знаю, как Вам помочь, – ответил он, – я ничего не знаю об аутизме.

На что Мисс номер Два ответила (по крайней мере, по его словам):

– У моего ребенка ужасные проблемы с кишечником. И я считаю, что эти нарушения и его поведение как-то связаны. Когда барахлит пищеварение, он ведет себя ужасно, когда с кишечником все в порядке, мальчик не так уж и плох.

И они продолжили разговор, объединивший их поиски. Оба позже вспоминали, что Мисс номер Два настояла на том, что ее сын пострадал от вакцины. «Она очень четко и однозначно сказала, что ее абсолютно здоровый ребенок начал регрессировать через несколько недель после MMR», – подчеркнул позже Уэйкфилд в одном из бесчисленных интервью.

Регресс. Термин, который ни один родитель не хотел бы услышать о своем сыне или дочери. В то время считалось, что у четверти или даже трети детей с аутизмом болезнь возникает именно так: младенец (обычно мальчик) нормально развивается до 1–2 лет, а затем теряет языковые и социальные навыки. Эксперты связывали это с быстрым изменением структуры мозга и нарушением экспрессии генов.

Мисс номер Два была ошеломлена вниманием доктора. Ее никогда раньше не слушали так внимательно. Но трудовой договор Уэйкфилда не предусматривал ухода за пациентами, так что в ту пятницу у него было много того ресурса, которого часто не хватает врачам – времени. У него не было смотровой, палат или списка пациентов, о которых нужно было позаботиться. Его дни были распланированы так, как он того сам хотел. Уэйкфилд практически никого не учил, у него была только одна забота: доказать, что вирус кори, особенно в вакцинах, является причиной болезни Крона.

Мисс номер Два не знала, что Уэйкфилд – это врач без пациентов, но Флетчер проинформировала ее о сфере его деятельности. Участница кампании JABS рассказала не только о статье в The Lancet с вопросительным знаком, но и о его более ранних работах, в частности, об исследовании в J Med Virol, где утверждалось, что вирус кори можно обнаружить при заболеваниях кишечника.

– Это был момент прозрения, – сказала мне Мисс номер Два, когда мы встретились, – Джеки мне все объяснила, и я узрела потенциальный механизм. Это и был поворотный момент.

Уэйкфилд слушал женщину с большим воодушевлением. Ее рассказ соответствовал его интересам. По словам матери, ее сын страдал от боли в животе и диареи – возможных симптомов воспалительного заболевания кишечника. И она пришла к выводу, что это было вызвано вакциной. Вирус кори привел и к отклонениям в поведении мальчика.

– Иногда мне кажется, что на него повлияла MMR, – сказала она доктору, – теперь он ведет себя, как аутист. Мне кажется, что повреждение мозга вторично по отношению к заболеванию кишечника.

Это было предположение. Уэйкфилду оно понравилось. Как и он, Мисс номер Два была ребенком доктора. Ее покойный отец был врачом общей практики в Престоне, оставив ей в наследство большие идеи, которые в ту пятницу она репетировала по телефону.

Столкнувшись с загадками, которые так хотелось разгадать, она начала лечить сына всеми возможными средствами. Она пробовала альтернативные добавки. Сотрудник больницы предложил диету Фейнгольда, целью которой было исключить пищевые красители и консерванты. Она убедила врачей колоть ее сыну огромные дозы витамина B₁₂ («Я попробовала, и это сработало», – убеждала она меня). Женщина присоединилась к родительской группе под названием «Аутизм, индуцированный аллергией», где ее познакомили с понятием «опиоидный избыток». Согласно этой теории, определенные вещества в продуктах питания, особенно в хлебе и молоке, могут вызывать аутистическое поведение.

«Все это было озвучено четко и ясно. Очевидно, она очень тщательно изучила вопрос», – вспоминает Уэйкфилд.

Он прислушался к ее идеям. Мисс номер Два говорила о «метаболических заболеваниях», «сульфатировании» и «патогенезах». А в родительской группе, как она подчеркнула, было много семей с такой же проблемой, как и у нее.

Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

У этой женщины, похоже, было все, в чем нуждался Уэйкфилд. У них многое совпадало даже в образе мышления. Витамин B₁₂ (который всасывается с пищей, в основном, в подвздошной кишке) интригующе отвечал его гипотезе. Забудьте об электронных микроскопах, образцах ткани или сомнительных эпидемиологических критериях из древних исследовательских проектов. Ребенок номер Два и другие дети из родительской группы могли стать живым доказательством того, что вакцины вызывают болезнь Крона.

Он тут же предложил женщине запросить медицинское заключение специалиста. «Моей единственной заботой на том этапе было клиническое благополучие ребенка, – утверждал Уэйкфилд позже, во время того же дисциплинарного разбирательства, на котором допрашивали декана, – мой долг, как врача и как человека, был среагировать на тяжелое положение, в которое попала мать».

Уэйкфилд порекомендовал австралийца по имени Джон Уокер-Смит; тогда он работал в другой лондонской больнице, в 7 километрах к югу, под названием St. Bartholomew’s, или, чаще, Barts. Этому профессору детской гастроэнтерологии было 58 лет, и он (после более чем двух лет уговоров) собирался переехать со своей командой в Хэмпстед. Он также пригласил двух консультантов, имеющих опыт в колоноскопии.

Воодушевленный звонком матери, Уэйкфилд позвонил Уокеру-Смиту. Как результат, одним ясным августовским вторником 1995 года, через 10 недель после двухчасовой беседы, которую я описал, Мисс номер Два поехала со своим сыном, которому тогда было семь, за 140 километров к югу, в Лондон.

В Barts австралиец собрал акушерский анамнез.

Его отчет, конечно, был более длинным и подробным. Затем, осмотрев мальчика, Уокер-Смит добавил в свои записи повторяющуюся строку из трех букв.

«Ребенка направил ко мне Энди Уэйкфилд из Royal Free, так как мама решила, что болезнь ребенка, которая действительно началась после MMR, – это кишечные проявления кори», – написал Уокер-Смит в своем письме другому доктору. И добавил, что, с его точки зрения, у ребенка развилась множественная пищевая аллергия или синдром раздраженного кишечника: «При осмотре нет абсолютно ничего, что могло бы предположить диагноз болезни Крона». Хорошие новости для Ребенка номер Два. Плохая новость для Уэйкфилда. Но он только начал. Большинство врачей рады, если не находят болезнь. Но только не этот. Он не мог просто отпустить ситуацию. «Эта женщина была умной и категоричной, и ее история имела смысл, она не была противницей вакцин. Она ведь отвела своего ребенка на прививку. Но ему явно навредили. И этот случай стал для меня сигнальным», – сказал он о ее телефонном звонке много лет спустя.

Джон Уокер-Смит не хотел переезжать в Royal Free, но понимал, что у него не остается выбора. В рамках оптимизации медицинских школ Лондона, которая подразумевала слияние некоторых из них, его отдел в Barts оказался под угрозой закрытия. Итак, после нескольких лет уговоров австралиец собрал свою команду и отправился на север, в Хэмпстед.

По его мнению, в мире существовала только одна больница, где можно было бы практиковать. Barts. Это должен был быть тот самый Barts, основанный монахами в 1123 году, тот Barts, который в Сиднее еще во времена его детства врачи, включая его родителей, называли «прародителем госпиталей Империи». Если бы в 1972 году Уокер-Смит не нашел бы там работу, он бы остался в Уэстмиде, Новый Южный Уэльс, в детской больнице Royal Alexandra. «Существует своего рода “апостольская преемственность” от древнегреческой медицины на Косе к Isola Tiberina (другой остров) в Риме, и, наконец, к Barts в Лондоне», – объяснял он.

Некоторые считали его снобом, в большей степени англичанином, чем сами англичане. Как говорится, «Plus Anglais que les Anglais». Другие считали, что эта его демонстрация культурного превосходства, на самом деле маскировала личную незащищенность. К примеру, он утверждал, что для Великобритании неприемлемым и неправильным шагом было бросить свою колонию, Австралию, всучив ей независимость.

Уокер-Смит обошелся недешево. Чтобы уговорить его переехать в Хэмпстед, пришлось действительно расстелить красную дорожку. В шестиэтажном корпусе больницы для его приема были выделены кабинеты и целая лаборатория. Для пациентов Уокер-Смита была отремонтирована личная палата – Малкольм Уорд. А чтобы возглавить новое пафосное университетское отделение детской гастроэнтерологии, его статус был повышен до профессора.

В консервативном темном костюме, как всегда скрупулезно вежливый, он вступил в должность в сентябре 1995 года, изо всех сил пытаясь скрыть уязвимость своего характера. Его назначение было «событием международного значения», – радостно сообщил Уокер-Смит в своей автобиографии Enduring Memories. «Я должен был стать профессором и занять свое место в заседаниях кафедры вместе с другими профессорами медицины и хирургии».

В кабинете на втором этаже рядом с музеем патологии его встретили не менее тепло. Телефонный звонок Мисс номер Два, цитируя Уэйкфилда, «открыл плотину», поскольку она рассказала семьям из группы JABS о докторе, который умел слушать.

Уэйкфилд хотел, чтобы Уокер-Смит и его команда педиатров обследовали этих детей. Это была беспрецедентная возможность узнать о воздействии вируса кори на кишечник. Согласно общепринятому мнению, этот возбудитель выводится из организма в течение нескольких недель после вакцины, но может ли он остаться и вызывать болезнь Крона? И еще более смелая идея: связано ли это как-то с аутизмом? Предположения Мисс номер Два были такими интригующими. Уокер-Смит ухватился за шанс их проверить. Исследования были его давней страстью. В Barts его отделение имело единственную в Британии лабораторию, специализирующуюся на детской гастроэнтерологии, и ему хотелось сохранить свои позиции. Более того, его сотрудником стал бесспорный фаворит журнала The Lancet, в котором только что назначили нового главного редактора, Ричарда Хортона. Он работал в Хэмпстеде в 1980-х, в кабинете недалеко от обители Уэйкфилда.

Уокер-Смит решился на переезд еще по одной причине: он восхищался Уэйкфилдом. Он в буквальном смысле смотрел на него снизу вверх. Сам Уокер-Смит был невысокого роста, примерно на треть ниже среднего мужчины. Их коллеги вспоминали, что он чествовал Уэйкфилда как «настоящего принца». Когда австралиец заканчивал свою автобиографию (за несколько недель до моего появления в его жизни), он был под столь сильным влиянием врача без пациентов, что описывал его чуть ли не как английскую принцессу Диану.

Для согласования исследований проводились многочисленные конференции и заседания, к работе привлекались все новые клиницисты. «Энди Уэйкфилд очень хотел заняться этой группой детей, – писал впоследствии Уолкер-Смит. – Моя собственная роль во всем этом была незначительной, Энди Уэйкфилд был руководителем исследования, дирижером оркестра – классическая роль гастроэнтеролога в исследованиях. Он собрал команду, отослал заявку в комитет по этике и провел пилотное исследование».

Первоначальный план состоял в том, чтобы обследовать 10 детей с болезнью Крона или подобным ему воспалением. Если бы гипотеза Уэйкфилда о вирусе оказалась верна, он бы нашел его в подвздошной кишке, последних нескольких сантиметрах тонкой кишки – наиболее частом очаге поражения.

В соответствии с шаблоном, который врачи назвали «протоколом Уэйкфилда», каждый ребенок должен быть госпитализирован в воскресенье днем и выписан в следующую пятницу. За это время им предстояло пройти невероятное множество неприятных процедур, включая седацию или общую анестезию, магнитно-резонансную томографию головного мозга; электроэнцефалографию, общие анализы крови и мочи, люмбальную пункцию для забора спинномозговой жидкости, рентгенографию брюшной полости с барием, радиоактивный тест Шиллинга на всасывание витамина B₁₂, и, что наиболее важно, колоноскопию с илеоскопией (исследование толстой и тонкой кишки, можно сократить до термина «илеоколоноскопия»).

Ни в одной больнице ранее не реализовывался такой проект. Руководство охарактеризовало его как «уникальный». Даже с учетом акцента на вред вакцин против кори, проведение колоноскопии при проблемах развития было чрезвычайно нетрадиционным подходом. Врачи задавались вопросом, как комитет по этике мог одобрить подобное мероприятие.

– На наших заседаниях мы обсуждали необходимость всех этих процедур, – объясняет Саймон Марч, педиатр-консультант, перешедший из Barts вместе с командой Уокер-Смита. – Это было действительно проспективно запланированное исследование с участием определенного количества детей, мы учли все наши возможности и ограничения.

Для начала родителям этих детей потребовалось взять направления от местных специалистов: это был единственный путь к неэкстренной госпитализации. Первое было запрошено в феврале 1996 года у врача общей практики на окраине Ливерпуля, в 300 километрах к северо-западу от Лондона. «Спасибо за то, что взяли этого мальчика», – написала она Уокер-Смиту о своем 6-летнем пациенте, «у которого после вакцины MMR развились поведенческие проблемы аутистичного характера, тяжелые запоры и трудности в обучении».

Начало было многообещающим, и вскоре Royal Free станет Меккой для отчаявшихся семей с детьми с отклонениями в развитии. Как написала одна из матерей об Уэйкфилде:

Какой родитель на ее месте не сказал бы «да»? Поэтому они стекались в Хэмпстед автомобильным, железнодорожным и воздушным транспортом отовсюду, в том числе из США. Уэйкфилд не забыл и о своем «сигнальном случае». Несмотря на то что Уокер-Смит считал, что у мальчика не было болезни Крона, этот ребенок был бы «ключевым» (если использовать термин профессора). Он станет одним из первых обследованным.

Фактически он был вторым (отсюда «Ребенок номер Два»), после того, как его мать позвонила Уокер-Смиту в мае того же года и записала его на исследование. Уэйкфилд поддержал эту идею, ведь вне зависимости от того, есть ли у мальчика болезнь Крона или нет, при колоноскопии все еще может выявиться слабое хроническое воспаление кишечника. Уокер-Смит согласился и встретился с этим пациентом и его матерью. Он заказал анализы крови на воспаление (которого не было обнаружено), а два месяца спустя, в воскресенье 1 сентября, поместил Ребенка номер Два в Малкольм Уорд.

Это было через пять недель после того, как был обследован Ребенок номер Один: 3-летнего мальчика привезли за пару сотен километров, но он разочаровал врачей. Даже после сильного слабительного у него был такой запор, что эндоскопист не смог добраться до его тонкого кишечника. И через три дня врач снова потерпел неудачу.

Затем обследованию по протоколу Уэйкфилда подвергся сын Мисс номер Два. В палате на шестом этаже больницы младший врач Дэвид Кассон собрал у матери анамнез, и она отметила связь заболевания с вакцинацией.

То же самое она сказала детскому психиатру Марку Береловицу, который осматривал маленьких пациентов.

На следующее утро после прибытия маленького пациента повезли в эндоскопический кабинет, расположенный на четыре этажа выше Малкольм Уорд. Когда седативные препараты мидазолам и петидин подействовали, его перевернули на левый бок, чтобы ввести эндоскоп. Согласно этическим нормам, процедуру относят к «высокому риску», но большую часть своей карьеры Уокер-Смит посвятил гибким оптоволоконым эндоскопам, достаточно тонким для использования в педиатрии. Тем не менее, после колоноскопии по протоколу Уэйкфилда кишечник одного из детей оказался перфорирован в двенадцати местах, что заставило больницу выплатить его родителям более полумиллиона долларов.

Чтобы добраться до подвздошной кишки (в которой для осмотра обычно доступны лишь несколько сантиметров), инструменту нужно пройти приличное расстояние. Сначала он должен минуть прямую и сигмовидную кишку (слегка S-образной формы), а затем пройти с левой стороны тела по нисходящей ободочной кишке до селезеночного изгиба. Там эндоскоп резко поворачивают и заводят в поперечную ободочную кишку, которая идет горизонтально к другому изгибу, печеночному. На правой стороне тела инструмент снова поворачивают в восходящую ободочную кишку и ведут по ней вниз к слепой кишке (расположена примерно в трех пальцах от бедренной кости), где отходит червеобразный отросток, аппендикс. Тут приходит время для еще более сложного маневра – прохождения илеоцекального клапана. Здесь толстая кишка, работа которой заключается в обратном всасывании воды из формирующихся каловых масс, переходит в подвздошную – участок тонкого кишечника, где всасываются питательные вещества, например, витамин B₁₂. Именно в этом отделе болезнь Крона проявляется хуже всего.

Обычно процедуру назначал Уокер-Смит. Но сам он не вводил эндоскоп. В случае Ребенка номер Два процессом руководил Марч. Он наблюдал за инструментом с помощью видеомонитора, установленного на уровне лица в эндоскопическом кабинете. Марчу недавно исполнилось сорок, и он, как и его коллеги, был джентльменом с хорошими манерами. Он увлекался греблей и с гордостью заявлял, что может успешно пройти в тонкий кишечник ребенка в девяти удачных попытках из десяти.

Марч надел на рубашку и галстук зеленый одноразовый хирургический фартук и приготовился к обследовани Ребенка номер Два. Его руки были плотно обтянуты латексными перчатками, левая при этом сжимала пульт управления, а правая – корпус педиатрического колоноскопа Fujinon. Длина этого аппарата составлял около 1,5 метров, а диаметр 10–12 миллиметров. Сердцевина колоноскопа представляла собой стальную сетку, обернутую гладким полимером. По всему инструменту шли «провода для изгиба», которые позволяли поворачивать его сегментами, словно змею. С легкой руки доктора колоноскоп пошел по блестящим розовым коридорам, испещренными артериями и венами, – кишечнику восьмилетнего мальчика, находившегося под общей анестезий. Спереди виднелась линза с источником света, устройствами для продува и подачи воды, а также каналами для отсоса и инструментов.

Справа от Марча стояли две медсестры. За картинкой на мониторе наблюдали Мисс номер Два и Уэйкфилд, а также светловолосый молодой ученый по имени Ник Чедвик. Он был «координатором молекулярных исследований», поэтому ждал, пока заберут биоптат, чтобы проверить ткань на наличие вируса кори.

Добравшись до илеоцекального клапана, Марч почувствовал облегчение. Именно здесь случилось фиаско с Ребенком номер Один. И, совершив последний поворот, аппарат вошел в подвздошную кишку, осветив ее, ее как факел гробницу фараона. Вот и цель: хранилище сокровищ. По крайней мере, на это надеялся Уэйкфилд.

Думаю, мы никогда не узнаем его реакцию на то, что они увидели. Но Мисс Два призналась, что испытала ужас, когда инструмент достиг своей цели. В свете линзы поблескивали какие-то узелки: бледные и припухшие, проступающие через слизистую. Они выглядели мерзко, злобно, неправильно. Она никогда не видела и не слышала ничего подобного. Но даже пребывая в шоке, она увидела доказательство.

– Врачи сказали, что это свидетельство воспалительного заболевания кишечника, – рассказала она Лоррейн Фрейзер, медицинскому корреспонденту Mail on Sunday, которая два с половиной года назад сообщила о создании группы JABS Джеки Флетчер. – Я почувствовала такое облегчение. Наконец-то мы нашли то, что искали.

Из головы «змеи» показались «челюсти» зубчатого пинцета, которые откусили крохотный фрагмент ткани. Затем аппарат отступил, прихватив еще пять кусочков из слепой кишки, восходящей, поперечной и нисходящей ободочной, а также из прямой кишки. Позже каждый из них их разделили для проведения анализов. Один набор зафиксировали в формалине и отправили в патогистологическое отделение на второй этаж больницы, где ткань нарезали, поместили на предметные стекла и окрасили. После этого врач провел микроскопическое исследование полученных образцов. Другой набор отправился с Чедвиком в лабораторию на десятом этаже, где ткань заморозили в жидком азоте при температуре минус 70 °C и начали искать в ней следы вируса.

Но неделя не закончилась, последовали новые тесты. Ребенка номер Два возили из Малкольм Уорд на люмбальную пункцию, МРТ головного мозга, анализ крови на B₁₂, электроэнцефалограмму, анализы мочи и т. д. Все результаты были в норме. Однако патогистологи, изучавшие биопсию Ребенка номер Два, обнаружили слабое воспаление. Их ремеслом было микроскопическое исследование образов тканей, которые в данном случае будут пересматриваться и анализироваться по мере роста и падения карьеры Уэйкфилда.

«Фокусы незначительного повышения количества воспалительных клеток с формированием лимфоидных скоплений и фолликулов не очень специфично, но могут соответствовать слабовыраженному неактивному хроническому воспалительному заболеванию кишечника», – ответили патогистологи через три дня после колоноскопии.

Опять эврика? Конечно, именно так посчитала команда Уэйкфилда. С учетом этого заключения Уокер-Смит поставил предварительный диагноз болезни Крона. Казалось бы, они нашли то, что искали.

Болезнь Крона у восьмилетнего мальчика: мрачный диагноз и не менее мрачные перспективы. Мало того, что Ребенок номер Два столкнется с проблемами развития, его кишечник, скорее всего, будут воспаляться и изъязвляться. Этот пожизненный диагноз (со всеми своими периодами ремиссии и рецидивов) чаще всего подразумевает длительную и жесткую медикаментозную терапию, а также повторяющиеся операции. Как с этим справится глубоко аутичный человек? А ведь прогноз бывает еще хуже. Болезнь Крона повышает риск множества других состояний, включая депрессию, артрит, глазные болезни и рак. Некоторые виды лечения приводят к остеопорозу.

Позже Мисс номер Два сообщила мне (и это было ее впечатление, а не моя выдумка), что профессор не мог скрыть своего волнения. «Он прыгал по палате, как двухлетний ребенок», – описывает она визит Уокер-Смита в Малкольм Уорд, когда он сообщили о том, что у ее ребенка может быть болезнь Крона. Она цитирует: «Мисс [номер Два], Вы оказались правы».

Спустя годы представители американской организации «Мамы на борьбе с аутизмом» воспользовались возможностью подробнее узнать об Уэйкфилде. Его любимый фильм? «Доктор Живаго». Его любимый актер? Джек Николсон. Его любимая песня? Your Tiny Hand is Frozen. А «песня, которая напоминает о самом счастливом периоде вашей жизни?» Андреа Бочелли Con Те Partiro. Последнюю можно считать поп-оперой с насыщенной струнной партией и тончайшим кадансом. Четыре минуты романтики. Запоминающаяся мелодия, которую легко просвистеть. Con Те Partiro — «С тобой я уйду». Бочелли, известный тенор, впервые спел ее на публике в феврале 1995 года на фестивале в Сан-Ремо (Северная Италия). В течение следующих двух лет песня стала хитом, ее перевели на английский, и под названием Time to Say Goodbye эту композицию начал исполнять дуэт-сопрано (побивший немецкие рекорды продаж в феврале 1997 года).

Хороший саундтрек для экспериментального исследования. Этот проект должен был прославить имя Уэйкфилда, но в последующем его признают одним из самых неэтичных, мошеннических и разрушительных разоблаченных медицинских исследований.

В ходе проекта было обследовано 12 детей, и все результаты опубликовали в The Lancet. Данные о Ребенке номер Один были получены в июле 1996 года, а о ребенке номер Двенадцать – в феврале следующего года. Возраст детей варьировал от 2,5 до 9,5 лет. Одиннадцать из двенадцати испытуемых были мальчиками. Девять детей прибыли из Англии, один из Уэльса, один – с британского острова Джерси, расположенного недалеко от Франции, и один – из Калифорнийского залива. Все получили наркоз, были обследованы, и биоптаты их кишечника были проверены на наличие вируса кори.

К этому времени Уэйкфилды снова переехали, теперь их дом был на Тейлор-авеню, 43, Кью. Этот процветающий зеленый район на западе Лондона прославился своим знаменитым ботаническим парком Кью-Гарденс, который раскинулся до самых трапов аэропорта Хитроу. Вместе с женой Кармел они купили виллу с шестью спальнями и тремя ванными комнатами, а в их семье случилось еще одно пополнение – маленькая дочь, Имоджен Мари.

Ребенок номер Два навсегда останется «сигнальным случаем». Но самым демонстративным окажется другой маленький мальчик, мать которого обратилась к Уэйкфилду в апреле 1996 года, за три месяца до того, как было выполнено первое обследование. Этому ребенку было девять лет, он прибыл из городка в Тайнсайде, региона, когда-то известного своими угольными месторождениями и верфями, расположенного в 500 километрах на север от Хэмпстеда. По словам Уйэкфилда, история болезни этого пациента станет «наиболее убедительным доказательством» вреда от вакцинации.

Я назвал его «Ребенок номер Четыре», а его мать – «Мисс номер Четыре».

Затем Мисс номер Четыре подвела итог:

А проблем было много, и они были не менее серьезны, чем у второго ребенка. Но, в отличие от мальчика из Кембриджшира, Ребенку номер Четыре пришлось нелегко с самого начала. Матка его матери была необычной, так называемой «двурогой», в форме сердца или буквы «Y». Младенец появился на свет на пять недель раньше срока, и не головой вперед, а в более сложном ягодичном предлежании. И хотя Мисс номер Четыре предложили кесарево сечение, когда начались схватки, в больнице не было ни одного оперирующего доктора. По поводу этого ребенка высказывались опасения, и позже было обнаружено, что в гене, обычно связанном с проблемами обучения, Fragile X, имелась «очень маленькая делеция» неизвестного значения.

– Это были ужасные роды, – говорит она на нашей встрече много лет спустя, после того, как она написала мне электронное письмо с предложением помочь.

Эта женщина худощавого телосложения помогала в доме престарелых, а после окончания двухлетнего курса по дошкольной социальной помощи в течение 16 лет работала в сфере психического здоровья и инвалидности. Мне сразу понравился ее стиль. Мы встретились в баре на вокзале Ньюкасла, куда она приехала в черной кожанке, сжимая в руках сумочку с металлическими заклепками, будто она примчала на мотоцикле.

Но когда она заговорила о своем первом ребенке, с мягким северо-восточным акцентом, мне стало сложно представлять ее верхом на железном коне.

– Мой сын постепенно регрессировал, превратившись из счастливого и здорового маленького мальчика в молчаливое беспомощное создание, – рассказала она. – Единственный навык, который у него остался до сих пор, – это владение ложкой.

Она вспоминает, что Ребенок номер Четыре выучил около дюжины слов, прежде чем в возрасте приблизительно 15 или 16 месяцев его развитие замедлилось, а затем остановилось. Однако до четырех лет он все еще играл с игрушками и не демонстрировал повторяющееся поведение, которое часто определяет детский аутизм. По ее словам, где-то между четырьмя и пятью годами мальчик растворился в своем собственном мире.

– Он просто начал биться головой о стену, бегая вперед и назад, – говорила она, – меня он не узнавал. Все, что я слышала от него, – это какие-то тихие звуки. Все пошло прахом. У него не осталось никаких навыков, он больше ничего не мог делать, не мог играть. В возрасте двух лет он играл с машинами, гаражами и прочим. Все изменилось. Его нельзя было удержать, он бился головой о стену, и никто не мог ничего сделать.

Жизнь Мисс номер Четыре была разрушена. Не было никаких видимых причин катастрофы. Поведение отца мальчика было ужасным.

– Он обвинил меня, – говорит она, – и ушел от семьи. Он действительно думал, что это как-то связано со мной.

В отличие от Мисс номер Два, она не утверждала, что знает ответы. Я обнаружил, что большинство родителей, попавших в поле зрения Уэйкфилда, ждали ответов от него.

– Я не думала о MMR, – говорит она о том периоде, когда у ее сына впервые возникли проблемы.

Но через пять месяцев она увидела вырезку из местной газеты, прикрепленную к доске объявлений с заголовком:

В нем был указан телефонный номер одной матери из группы Флетчер с пояснением, что ее сын регрессировал после прививки, и имя адвоката Ричарда Барра.

– На доске была целая история, – вспоминает Мисс номер Четыре о том моменте, когда она впервые заподозрила тройную вакцину, а ее сыну было восемь лет. – Это была та же ситуация, что и у моего мальчика. Ребенок был совершенно нормальным, а потом регрессировал и потерял навыки.

Она позвонила по номеру, указанному в газетной вырезке, а спустя несколько месяцев написала письмо Уэйкфилду. Через десять дней, к ее удивлению, он перезвонил, и у них состоялся разговор. Она записывала все от руки, мне досталась копия этих пометок.

У Ребенка номер Четыре, по словам матери, не было серьезных проблем с кишечником, за исключением периодических приступов диареи, если он пил до этого фруктовый сок или йогурт. Но этот случай имел особую ценность для Уэйкфилда, поскольку вакцинация Ребенка Четыре была не совсем обычной. Он родился в январе 1987 года, за 20 месяцев до запуска вакцины MMR. Тройная прививка была впервые лицензирована в США в 1971 году, но в Британию она попала только в октябре 1988 года. Таким образом, в 15 месяцев мальчик получил однокомпонентную прививку от кори (которую делали в Великобритании с 1968 года), а затем тройную, ровно через четыре года и один месяц.

Итак, пациенту сделали две прививки от кори. Педиатры говорили, что любая связь между вакцинами и аутизмом – это результат простого совпадения. Первая доза MMR почти всегда вводилась на втором году жизни, и это именно тот период, в котором родители чаще всего распознают первые симптомы аутизма. Но анамнез этого ребенка был уникален. Учитывая две вакцины против кори, MMR вводилась позже, вдобавок Уэйкфилд мог проверить «двойной эффект» повторной прививки. Историю Ребенка номер Четыре сам он никогда не рассказывал, но письмо матери заставило его задуматься. И когда два месяца спустя она снова написала, что у сына понос от приема рыбьего жира, исследователь предложил ей обратиться к семейному врачу за направлением. На всякий случай он перезвонил и самому врачу.

В итоге одним из сентябрьских воскресений 1996 года, через три недели после обследования Ребенка номер Два, Мисс номер Четыре вместе с сыном отправились из своего недорогого домика с террасой из кирпича и простенькой лепниной, чтобы провести шесть дней в Хэмпстеде. Четыре часа спустя они стояли у запертых дверей Royal Free на шестом этаже. Вот и Малкольм Уорд: просторное, светлое и достаточно уютное место с дюжиной кроватей, разделенное на два отсека, и боковые комнаты с ванными, достаточно большие, чтобы поставить дополнительную кровать для родителей. Игрушки для всех возрастов, круглый игровой стол и синий коврик создавали здесь необходимое для отдыха настроение.

Несмотря на приятную обстановку и приветливый персонал, Мисс номер Четыре вспоминает пребывание сына в больнице как ночной кошмар.

– Обычно вы верите врачам, – сказала она, вспоминая обследование, – я думала, что они проведут какой-то тест, чтобы попытаться выяснить, вызывает ли MMR аутизм. Вот почему мы согласились. Если бы я знала, что это подразумевает такие агрессивные процедуры, мы бы не поехали.

То, что мать была в стрессе, естественно, не облегчало ситуацию. К тому времени, когда Мисс номер Четыре встретила Саймона Марча, который должен был провести илеоколоноскопию следующим утром, женщина была так истощена поездкой и так надеялась на его помощь, что (с его слов) она даже заплакала. Протокол был тем же, как и для Ребенка номер Два. У матери собрали анамнез, мальчику подготовили кишечник. Затем, в 8:30 утра понедельника, его отвезли в эндоскопический кабинет, на четыре этажа выше, и ввели успокоительное перед опасной процедурой.

Прямая кишка… толстая кишка… клапан… подвздошная кишка.

И снова они, эти припухлости. Сквозь слизистую оболочку проступали те же узелки, которые потрясли Мисс номер Два. Доктора использовали слово «гиперплазия». «Лимфоидная гиперплазия подвздошной кишки».

Мисс номер Четыре отметила в дневнике, что исследование заняло час. Позже она описала и несколько дней страданий сына. После серии анализов и процедур, которые прописал Уэйкфилд, сотрудники зафиксировали «безутешный плач Ребенка номер Четыре». Он дрался с медсестрами. В его стуле была обнаружена кровь. Он вытащил матрас из своей кровати, его неоднократно рвало, и он «плакал на протяжении всего обследования».

Вот пример опыта, через который прошли семьи на этапе своих отчаянных поисков. Они бы сделали все, чтобы получить ответы о своих детях. И у Ребенка номер Четыре дела были плохи: через два дня после обследования этот девятилетний мальчик с глубоким аутизмом потерял сознание.

– Он рухнул в коридоре, – рассказывает мне Мисс номер Четыре, – а вокруг никого не было, и я попыталась вернуться к лифтам. Я, кажется, спустилась на пару этажей за ватой или за чем-то таким. Он шел и внезапно рухнул. Вокруг никого не было, не у кого было попросить помощи. Я запаниковала, а потом, не помню как, он снова рухнул.

Она вспоминает, что в тот день ребенок трижды падал в обморок. Другие дети в исследовании также пострадали. Например, при заборе крови у Ребенка номер Два потребовалась помощь трех человек. У четырехлетнего ребенка в результате люмбальной пункции возникла такая головная боль, что после выписки его мать вызвала скорую помощь. А Ребенок номер Пять в возрасте семи лет так плохо перенес пункцию под общим наркозом, что его срочно доставили на машине скорой помощи из дома в местную больницу и держали под наблюдением в течение двух дней. Мать последнего мальчика изначально сомневалась, что спинномозговая пункция вообще была необходима. «Мы отказывались, потому что думали, что это не имеет отношения к делу, – подтверждает она, – но они вроде как настаивали, и мы согласились».

Ребенку номер Четыре не смогли ввести иглу в позвоночный канал. После электроэнцефалограммы и магнитно-резонансной томографии, которые были выполнены в четверг под седацией, люмбальная пункция была отменена. Мальчика постоянно рвало, в пятницу его вместе с матерью посадили в такси и отвезли домой за 500 километров.

В ту же пятницу Уэйкфилд с женщиной из Newsnight в алом платье, Флетчер и юристом Барром, который сообщил Мисс номер Четыре об исследовании MMR, выступили на заседании JABS в Лондоне. «Я нашла ваш короткий доклад и информативным, и интересным», – позже написала Уэйкфилду мать шестилетнего ребенка, прежде чем привести своего сына, Ребенка номер Двенадцать, в эту исследовательскую программу.

Две недели спустя, вернувшись в Тайнсайд, Мисс Четыре получила хорошие новости. Несмотря на гиперплазию лимфоидной подвздошной кишки, анализы крови на заболевание кишечника оказались нормальными. А патогистологи, исследовавшие биоптаты ее сына на предмет воспаления, не обнаружили «никаких отклонений».

«Вот и все», – подумала женщина. Но затем произошло нечто странное. Почти шесть месяцев спустя Джон Уокер-Смит изменил диагноз мальчика. Хотя Ребенок номер Четыре не возвращался для дальнейших обследований, а результаты биопсии были рассмотрены и согласованы педиатрами и патологами, австралийский профессор изменил заключение. Теперь, по его словам, мальчик страдал от «колита неизвестной этиологии», что для гастроэнтерологов означало серьезную, потенциально жизнеугрожающую патологию, которую на тот момент нельзя было четко отнести ни к язвенному колиту, ни к болезни Крона.

Но у маленького мальчика этого не было. И, как позже выяснилось, у Ребенка номер Два тоже ничего не было. Несмотря на ажиотаж после изучения «сигнального случая», его отправили на два месяца на специальную диету, а затем снова обследовали. Врач, не участвовавший в исследовании, сообщил о «полном возвращении к норме». Как заключил Уолкер-Смит еще в больнице Barts, у ребенка была непереносимость определенной пищи. Тем не менее в марте 1997 года Уокер-Смит написал лечащему врачу Ребенка номер Четыре. С учетом «гистологического обнаружения колита», объяснил он, ему рекомендовано прописать мощное противовоспалительное средство – месалазин, которое часто назначают пациентам с болезнью Крона.

Столкнувшись с обвинениями в неправомерном поведении, спустя одиннадцать лет Уокер-Смит признал, что не может объяснить причину изменения диагноза. Он не делал записи в истории болезни мальчика. Между тем, месалазин – не безобидное лекарство, во всех справочниках по лекарственным препаратам предупреждают о его потенциально серьезных или опасных для жизни осложнениях. Более того, ребенок с отклонениями в развитии едва ли мог пожаловаться на эти осложнения.

Мисс номер Четыре не была уверена, что таблетки были необходимы. Она говорит, что диета победила диарею. Но она посоветовалась с врачом, с человеком, которому в то время она доверяла.

В конце концов, она поддалась уговорам на очевидный эксперимент. Но после приема препарата у ее сына начались боли в животе, а его поведение не улучшилось.

– Месалазин был полной катастрофой, – говорит она мне, рассказывая о своей реакции на инструкцию. – Я была шокирована, откуда у сына взялся колит?

Однако команда Уэйкфилда пребывала в эйфории, если не сказать, в коллективной истерии. Теперь он предположил, что аутизм является проявлением воспалительного заболевания кишечника, а Уокер-Смит прописывал месалазин, олсалазин или сульфасалазин почти каждому ребенку, участвовавшему в проекте.

Чтобы инициировать эпидемию страха, вины и болезней, требуется соответствующая подготовка. Она началась в бетонном замке с видом на Хэмпстед-Хит при поддержке самой больницы и ее медицинской школы, причем еще за много месяцев до того, как результаты Уэйкфилда были официально представлены миру.

После трансляции в Newsnight его рейтинг резко вырос. В журнале Sunday Times была выпущена целая пятистраничная статья («Выстрел в темноте») о нем, о Джеки Флетчер и об адвокате Ричарде Барре. ITV пустила в прайм-тайм 30-минутный репортаж Big Story об утверждениях Уэйкфилда, связывающих MMR с болезнью Крона. А в газете Mail on Sunday Лоррейн Фрейзер, освещавшая JABS и результаты Ребенка номер Два, начала решительную кампанию по раскрутке Уэйкфилда.

Но все это можно считать исторически незначимыми фактами. К лету 1997 года Уэйкфилд был воодушевлен результатами пилотного исследования, особенно частотой выявленного отека в биоптатах кишки и того, что родители рассказывали в больнице. Раз за разом команда Джона Уокера-Смита выслушивала, что у детей возникали нарушения поведения и расстройства кишечника вскоре после того, как они привились MMR.

Согласно правилам, результаты исследований должны храниться в тайне до тех пор, пока не будут рецензированы и опубликованы в журнале. Но после утечки информации в медицинский журнал Pulse, в средствах массовой информации непрестанно начали появляться статьи, связывающие тройную вакцину как с аутизмом, так и с болезнью Крона.

Я почти уверен, что в детстве плакал после прививки. А кто, будучи ребенком, не боялся уколов? Да и шприц для подкожных инъекций, который воткнули в меня на Рэглан-стрит в больнице Кентиша на севере Лондона, был достаточно устрашающим: многоразовый стеклянный цилиндр, толщиной примерно с гобой, с никелированным латунным поршнем и стальной скошенной иглой (моя мама могла бы связать ею свитер). На тот момент шприцы еще стерилизовали термическим способом.

Память иногда нас подводит, но тогда, через 10 лет после окончания Второй мировой войны, все дети получали стандартный набор вакцин. Тринадцать лет спустя моя мать умерла от рака груди, оставив мне портативную пишущую машинку, скептический взгляд на вещи и папку с документами: свидетельство о рождении, школьный диплом и карту моих прививок. Первой была вакцина от дифтерии, которую, как указано в карте, мне ввели в среду, 4 мая 1955 года. Мне исполнилось 15 месяцев и 12 дней.

Конечно, сейчас мне намного больше: я настолько стар, что застал времена, когда газета Sunday Times была на пике популярности. Тогда я к ним и устроился: заучку двадцати с небольшим лет в черных замшевых ботинках взяли в бизнес-раздел в качестве рерайтора и редактора. Мне пришлось попотеть над шрифтами и плоскими кусками стали, так называемыми «формами», которые были необходимы для печати издания.

Но что меня привело к Эндрю Уэйкфилду, так это публикация в шестнадцать слов. На тот момент я уже стал корреспондентом газеты по социальным вопросам и успешно провел кампанию за принятие парламентом новых прав для людей с ограниченными возможностями. В тот день, о котором идет речь, – в пятницу, 1 апреля 1988 года, – я высказался о вреде вакцин. Речь шла о прививке от Bordetella pertussis, микрорганизма, вызывающего коклюш, вирус которого на протяжении большей части 1970–1980-х годов считался возможной, хоть и редкой причиной повреждения мозга. Это мнение разделяли многие родители и доктора.

Спустя поколение историю о коклюше благополучно забыли, и ее сменила тревога по поводу MMR. Но всего за два дня до того, как я написал статью, судья, заседавший в великолепном готическом дворце лондонского Королевского суда, недалеко от набережной Темзы, вынес знаменательное решение. После 63-дневного слушания, в ходе которого доказательства приводили эксперты со всего мира, лорд-судья (сэр Мюррей Стюарт-Смит), 60-летний отец трех мальчиков и трех девочек, прочитал вслух свое решение, занявшее 273 страницы и четырнадцать глав, положившее конец долгим спорам.

Вкратце, ответ был отрицательным. С точки зрения теории вероятности, прививка от коклюша не была причиной тех заболеваний, которые многие считали ее осложнениями.

– Я был готов поверить в то, что это расхожее мнение было обоснованным, – зачитал бывший кавалерийский офицер, к увлечениям которого причисляли стрельбу и игру на виолончели. – Но посвятив недели изучению доказательств и аргументов, я все больше и больше начал сомневаться в этой связи.

Я был категорически не согласен. Сидя в 4 километрах к востоку, недалеко от лондонского Тауэра, я проигнорировал мнение его светлости. В ту пятницу я провел собственное расследование, вращаясь на стуле в отделе новостей Sunday Times и перебирая папки с пожелтевшими газетными вырезками. Доказательства были неопровержимыми: даже сама кампания в Sunday Times позже получила название «Жертвы вакцины».

Итак, с чего все началось на самом деле? Был ли это телефонный звонок Мисс номер Два, когда Уэйкфилд впервые услышал о проблемах своего «сигнального случая»? Может, точкой отсчета можно считать создание женщиной в алом из Newsnight общества JABS для поиска союзников в борьбе за компенсацию?

Или все началось несколько десятилетий назад, на Грейт-Ормонд-стрит, с исследования другого врача?

Я представлю вам это дурно попахивающее дельце под кричащим заголовком:

Сначала действительно был телефонный звонок. Но звонили не Уэйкфилду. Он сам связался с британским государственным служащим, мужчиной 46 лет по имени Дэвид Солсбери, высокопоставленным чиновником, контролирующим вакцинацию. Это был довольно безэмоциональный и осторожный персонаж, не склонный к опрометчивости. До получения должности он работал педиатром под руководством невролога Джона Уилсона, и этот опыт сформировал его жизненную позицию.

Он был там, в палатах, и наблюдал приступы коклюша. Он присутствовал при переводе детей на Грейт-Ормонд-стрит, в специализированную детскую реанимацию с аппаратами искусственной вентиляции легких. Дэвид видел, как непривитые младенцы буквально захлебываются кашлем до смерти, когда их несут из машин скорой помощи, как плачут родители, как бегают медсестры. Он слышал рассказы о пациентах, заболевших коклюшем, с неизменно печальным концом. Солсбери видел синдром врожденной краснухи, который может привести к повреждению мозга, глухоте, слепоте и сердечным заболеваниям у младенцев. Ему были хорошо известны ужасы подострого склерозирующего панэнцефалита (ПСПЭ). Это медленная вирусная инфекция, вызванная тем самым вирусом кори. Он поражает мозг спустя долгое время после первоначального заражения. Обычно заболевание манифестирует легкой амнезией, затем следуют обмороки, припадки, кома, вегетативное состояние и смерть. Эта мрачная картина разворачивается за пару лет. Солсбери даже сопровождал Уилсона на встрече с родителями одного из таких пациентов, обреченного маленького мальчика. Им надо было сообщить ужасную новость.

«Я всегда буду помнить, как Джон объяснял им очень нежно и чутко, что их ребенок умрет», – рассказал мне Солсбери по телефону.

На момент звонка Уэйкфилда Солсбери работал в Friar’s House: офисном здании в Elephant and Castle, захудалом райончике со сложным рисунком транспортных линий, расположенном в паре километров к югу от реки Темзы. Здесь функционировало несколько правительственных кабинетов, где занимались пенсиями, социальным обеспечением и другими социальными услугами. Лишь немногие сотрудники могли претендовать на что-то более комфортное, чем офис Солсбери № 388 с видом на парковку.

Все началось за два с половиной года до звонка мисс Два Уэйкфилду и за два месяца до вакцинации сына Джеки – Флетчера Роберта, о чем она позже будет рассказывать в Newsnight. В среду, 23 сентября 1992 года, секретарю Солсбери поступил тот самый звонок, который можно считать отправной точкой всей этой истории.

В то время команда Солсбери начала большой проект – выпуск новой вакцины против Haemophilus influenzae типа b. Сам Дэвид занимался вопросами поставки, общался с фармацевтическими компаниями, устранял препятствия для транспортировки вместе с подрядчиками Министерства здравоохранения и отвечал на бесконечные вопросы врачей.

Опять MMR. Солсбери слышал новости о проблемах с ее безопасностью. Всего неделю назад, в прошлый понедельник, Кеннет Кайман, главный санитарный врач, написал буквально каждому доктору в Англии и Уэльсе, что две марки этой вакцины отзываются. Одна называлась Plusarix (британская компания SmithKline Beecham), другая – Immravax (французская компания Pasteur-Merieux). Остается только одна – M-M-R II компании Merck, при условии, что поставки из США будут бесперебойными.

В своем письме Кайман объяснял причину такого решения. Грубо говоря, вирус паротита был слишком силен, и у некоторых детей после этих прививок появлялись симптомы. В MMR все вирусы оставались в живом, хоть и в ослабленном виде. И после введения одной из двух вышеназванных вакцин у пациентов развивался паротит, который, по идее, эти прививки должны предотвращать. Заболевание обычно проявляясь в легкой форме менингита – воспаления слизистой оболочки мозга.

Канада и Япония уже действовали. Британские правительственные лаборатории тем временем определили риск: 1 на 11 000 инъекций. Однако, как подчеркивается в письме Каймана, этот показатель все равно был «значительно ниже», чем риск естественного заражения.

В течение девяти дней Солсбери следил за новостями в газетах, которые каждое утро доставлялись прямо на его стол. Первой была Times, опубликовавшая 140 слов во вторник, 15 сентября. Комментарий был достаточно сдержанным, а поскольку две вакицины были отозваны, общественное беспокойство по этому поводу было минимальным. Солсбери никогда не слышал о докторе без пациентов. И после того как секретарь соединила его со звонящим, который представился грудным голосом и изложил свои мысли, государственный служащий был озадачен. Как Уэйкфилд узнает два с половиной года спустя, когда Мисс номер Два добралась до его места работы, Солсбери не сразу понял причину этого звонка.

Со стороны журналиста было бы неразумно полагаться на воспоминания лишь одного из участников. Так что я в долгу перед Уэйкфилдом, который на двух страницах зафиксировал их беседу. В то время он ждал публикации своей статьи в J Med Virol о вирусном происхождении болезни Крона – той, в которой он сообщил об обнаружении вируса кори и предоставил его микрофотографии.

«Почему мы должны относиться к этому серьезно? У нас очень хороший календарь вакцинации. У нас нет кори», – спросил Солсбери.

Но в тот день во время телефонного разговора Уэйкфилд был достаточно откровенен. Он ссылался на J Med Virol, хотя и признавал, что статья не имеет ничего общего с вакцинами (или, если на то пошло, эпидемическим паротитом или мозгом). Тем не менее он хотел встречи. Более того, он хотел денег.

Если бы я мог разделить экран, как в ранних фильмах Квентина Тарантино, сейчас был бы подходящий момент. Потому что Уэйкфилд был не единственным игроком, который увидел в отзыве вакцин новые возможности.

Наш следующий смышленый персонаж – юрист Ричард Барр, о котором позже будет писать Sunday Times, и чье имя появится на доске объявлений, той самой, которая привлечет внимание Мисс номер Четыре.

Темноволосый, с широко расставленными глазами и особым акцентом, Барр мог сойти за настройщика фортепиано, продавца ковров или хозяина паба с настоящим элем. В возрасте 42 лет его главной претензией на известность было соавторство в книге «Как купить и продать дом: все о переезде». До прекращения поставок двух вакцин его карьеру сложно было назвать успешной. «Юрист по найму. Мелкие тяжбы утром, составление актов в обед, завещания во второй половине дня»», – описывает он свою работу на нашей встрече почти 12 лет спустя.

Он практиковал в King’s Lynn, недалеко от побережья Норфолка, на полпути к восточному побережью Англии. Но, как и в Royal Free, все королевское в King’s Lynn ограничивалось названием. Городок с населением 40 тысяч жителей в значительной степени утратил все свое средневековое наследие. С 1960-х годов здесь ничего не строилось, даже университета не было, что могло бы оживить атмосферу вечеров молодежными посиделками. Тем не менее Барр хотел известности и денег, чего жаждет большинство юристов. И, помимо этого, у него были немалые амбиции. Он хотел передать дело в Королевский суд, национальный храм дебатов. Его отец был юристом, а мать врачом, так что все сошлось: больше, чем чего-либо другого, он желал подать фармацевтический иск.

После первой же статьи в The Times он почуял добычу. Уже через несколько часов Барр общался с журналистами. Восемь лет назад, благодаря удачному стечению обстоятельств, он осуществил передачу права собственности ресторатору по имени Анджела Ланкастер, которая купила бунгало с четырьмя спальнями недалеко от поместья Сандрингем, одного из многих домов королевы, в 15 километрах к северо-востоку от King’s Lynn. Покупка была разовой и не представляла большой юридической ценности. Но его клиентка объявилась снова. В мае 1990 года – за два с половиной года до отзыва вакцин – сын Ланкастеров, 13-летний Ричард, заболел вирусным менингитом. Это случилось после того, как в эксклюзивной частной школе его выстроили в очередь с остальными учениками и сделали прививку MMR.

«Это было ужасно», – вспоминает Анджела об острой фазе заболевания, когда ее сына мучили головные боли и такие симптомы, как фоточувствительность, лихорадка, рвота, ригидность мышц шеи и приступы летаргии. «Они измеряли ему температуру каждые 10 минут».

Женщина спросила Барра о перспективах подать в суд на доктора. Она слышала от другой матери, что врачи общей практики получают премиальные за выполнение планов по иммунизации. Таким образом, по ее мнению, тот, кто провел вакцинацию в школе, получил прибыль от рискованной процедуры.

Первым шагом Барра было запросить юридическую помощь: деньги налогоплательщиков для финансирования людей, которые не могут позволить себе оплатить юриста. В британской системе несовершеннолетние всегда имели право на подобную помощь, поэтому Барр сделал и второй шаг – отправил запрос на заключение эксперта и оформил заявление матери о том, что и когда случилось с ее сыном. Дело выглядело многообещающим, и правительственный совет по юридической помощи оплатит счет адвоката, неважно, выиграет он или проиграет.

Однако через пять недель нахождения в затемненной палате мальчик полностью выздоровел. Он не потерял доход. У него не было иждивенцев. А если уж на то пошло, то у его матери сложилось впечатление, что вакцина даже принесла пользу.

«Вероятно, это изменило моего сына, – сказала она мне, посмеиваясь над мыслью, что, возможно, легкое воспаление обострило его умственные способности. – До 13 лет он взахлеб читал компьютерные журналы. После болезни он сказал, что хочет работать в NASА, забросил их и начал учиться».

Перенесемся в ноябрь 1992 года, когда поставка вакцин была приостановлена. Барр вспомнил случай Ланкастеров. Во вторник Анжела вернулась домой около четырех часов дня и обнаружила сообщение от адвоката с просьбой разрешить сообщить журналистам ее номер телефона. История ее сына стала новостью: идеальный анекдот, позволяющий извлечь максимальную пользу из действий правительства.

Мать сообщила мне, что дала интервью Daily Mail, но журналист прозевал крайний срок подачи статьи. Тем не менее с ней связалась более престижная газета Independent, медицинский редактор которой, Селия Холл, давно занималась борьбой с АКДС. В тот вечер она подготовила не одну, а две статьи. След Барра определялся в обеих. Связь в одной статье была косвенной, возможно, это даже было совпадением, несмотря на то что речь идет о стране с населением 58 миллионов человек. Холл взяла интервью у семейного врача из деревни недалеко от Висбеха, в 20 километрах от King’s Lynn. В Висбехе у фирмы Барра был филиал, а его отец долгое время работал там адвокатом.

Первая статья Холл заняла три колонки на странице номер 2: «Детей привили, несмотря на риск менингита». Семейный врач раскритиковал Министерство здравоохранения за недостаточную скорость реакции.

Не самый авторитетный источник, чтобы изречь новость национального значения. Особенно, если учесть признание доктора, что даже такие вакцины лучше, чем ничего. Но Холл, в любом случае, прорекламировала бизнес Барра.

«Ужасный опыт побуждает некоторых родителей обращаться в суд», – гласил заголовок второй статьи в Independent. При этом единственным описанным в газете случаем было дело Ланкастеров. В четырех абзацах речь шла о том, как Анджела планировала подать в суд. Затем следовала гениальная фраза:

Барр… специалист по делам компенсации? Тем не менее Холл оказалась пророком. Ибо тогда, в начале 1990-х (до того, как в интернете появилось все, даже меню каждого индийского ресторана), упоминание в газете было той самой приманкой, которая помогала юристам заполучить клиентов. Таким образом, едва не забытый всеми правовед выиграл контракт у юридического совета и начал представлять семьи, которые подавали в суд на врачей и производителей MMR. Это был контракт, который в течение следующих 12 лет озолотит Барра, и они с Уэйкфилдом вызовут такой кризис вакцинации, который отзовется по всему миру.

Адвокат и врач еще не встретились. Но уже на момент телефонного звонка государственному служащему Солсбери замысел Уэйкфилда начал претворяться в жизнь. Теперь это был не вирус кори. Это был вирус вакцины против кори. И хотя этот вопрос не рассматривался в J Med Virol, Уэйкфилд предупредил, что «это будет первый вопрос, который поднимется после публикации».

В своем офисе на третьем этаже Солсбери крайне насторожился. Он уже видел последствия подобных предположений. Он вспомнил обходы с Вилсоном и его панику по поводу АКДС, рвоту младенцев, ПСПЭ, родителей, которым сообщили, что их ребенок скоро умрет. «Меня беспокоит, что корь, и в частности, вакцина против нее, могут в конечном итоге не иметь никакой связи с болезнью Крона, но пресса все равно заметит очевидную связь между ростом заболеваемости и показателями иммунизации», – сказал ему Уэйкфилд.

Пресса? Заметит? Инсинуации звонящего попали в точку.

Карьера Уэйкфилда развивалась по другому пути, не так, как у Солсбери. Пациенты никогда не были в центре его внимания. «Поэтому я думаю, что нам необходимо встретиться в ближайшем будущем и обсудить наши дальнейшие шаги, – настаивал голос в трубке, – однако, решающую роль для этой исследовательской программы играет адекватное финансирование, и именно этот вопрос необходимо обсудить на нашей встрече».

Прошло больше 10 лет, прежде чем я поговорил с Солсбери. Но тот разговор он помнит как вчера. «Даже его самый первый телефонный звонок вызвал у меня чувство тревоги, – признался он мне, как и в том, что изначально перефразировал те слова, которые он сразу принял за вымогательство. – Его тон запугивал. Вы захотите обратить на это внимание. Могут быть последствия».

Ричард Барр родился в семье, где медицина встретилась с законом, а США – с Великобританией. Его мать, Марджори, была патологоанатомом из Скоттсблаффа, штат Небраска. Она встретила отца Ричарда, Дэвида, британского адвоката, где-то среди обломков нацистской Германии. Неудивительно, что еще задолго до всей истории с MMR их сын жаждал возглавить какой-нибудь эпический крестовый поход против акул большого бизнеса.

По словам другого юриста, Барр впервые связался с Уэйкфилдом примерно в октябре 1995 года. Это было через три года после отзыва вакцин, через шесть месяцев после анонсирования в Newsnight связи повреждения кишечника и мозга, за девять месяцев до обследования первого из двенадцати детей в Royal Free и более чем за два года до того, как в The Lancet была напечатала статья Уэйкфилда. Их сотрудничество будет отзываться эхом еще долгие годы, затрагивая даже тех родителей, которые на тот момент сами не родились. Два месяца спустя двое мужчин поделились своим триумфом с газетой Sunday Times, на страницах которой они появились вместе с Джеки Флетчер. К январю 1996 года Барр заявлял о 70 предполагаемых случаях осложнений после введения вакцин, содержащих вирус кори, а также о сотнях других случаях «на стадии исследования».

Хотя это никогда не освещалось до тех пор, пока я, спустя годы, не вытащил правду на свет, Барр и Уэйкфилд почти с самого начала шли рука об руку. «Как вы, возможно, читали в Sunday Times, – написал Барр в январе того же года в своей четвертой серии агитационных информационных писем, разосланных по почте его клиентам и знакомым, – доктор Эндрю Уэйкфилд опубликовал очень тревожный материал, который указывает на четкую связь между элементом вакцины против кори и болезнью Крона».

Ни на что он не указывал. «Четкую связь» так и не установили. Но в информационном письме (спасенном для меня Анжелой Ланкастер, матерью, которая помогла Барру раскрутиться в газете) перечислялись, по словам Барра, клинические «симптомы, на которые следует обратить внимание». К ним относились потеря веса, диарея, необъяснимая низкая температура, язвочки во рту и боли в суставах. «Если у вашего ребенка появились хотя бы некоторые из этих симптомов, не могли бы вы связаться с нами, и, возможно, вам будет целесообразно обратиться к доктору Уэйкфилду», – просил юрист.

Про эту рассылку не было известно почти никому из тех, кто собрался в атриуме. Не только Флетчер, но и Барр присылали Уэйкфилду клиентов и контакты. Оба они рассказывали людям о столь расплывчатых или распространенных симптомах, что практически любые родители могли бы задаться вопросом, не страдает ли их ребенок ужасным воспалительным заболеванием кишечника и не стоит ли им взять направление в больницу.

Через две недели после получения письма Барр сел на поезд и помчался на юг Англии сквозь зимние пейзажи хвойных лесов. Он больше не хотел представлять в суде воров, решать домашние дела или читать завещания счастливым родственникам. Через пару часов он прибудет на вокзал Лондона, 10 минут на такси – и его разместят в великолепном георгианском каменном здании, где он будет совещаться с королевским консулом (старшим судебным адвокатом) и харизматичным доктором Royal Free.

В тот день рядом с Барром находилась его помощница – Кирстен Лимб. Через пять лет они поженятся. Женщина с прямыми каштановыми волосами почти до пояса была на 10 лет моложе человека, которого сопровождала. Изначально она была его клиенткой: ее дочь Бриони получила серьезное повреждение мозга в результате медицинской ошибки, и Лимб надеялась подать в суд. Своим клиентам Барр рекламировал Лимб как своего «научного и медицинского исследователя», «научного эксперта» или, чаще, просто «ученого». Без упоминания об Уэйкфилде.

Но Лимб была не совсем тем ученым, который мог бы помочь в этой ситуации. По словам ее первого мужа, Робина Лимба, они познакомились в университете, где оба получили степень бакалавра сельскохозяйственных наук. И затем они работали на экспериментальной свекольной ферме на равнинах к востоку от Кембриджа.

Главным человеком, ради которого Барр и Лимб сели в поезд в тот день, был 49-летний Август Ульштейн. Это был веселый, голубоглазый, относительно молодой королевский консул, специализирующийся на травмах, халатности и ответственности за качество продукции. «Настоящий джентльмен, готовый сделать для вас все возможное», – скорее всего, именно так бы его отрекомендовали в газетах. Он обошелся недешево. Но разве такие специалисты делают скидки? Много лет спустя, в полученном мной документе будет указано, что услуги Ульштейн оценил в 360 000 фунтов стерлингов (около 595 000 фунтов стерлингов, или 744 000 долларов США, на момент написания этой статьи).

Там будет и Уэйкфилд – единственный на тот момент эксперт Барра, настолько малочисленны были доказательства против вакцин. Не было даже единого мнения о масштабах вреда, которые могла причинить MMR. Хотя Лимб собрала гору бумаг, убедительных данных не было (за исключением отозванных вакцин), и подавляющее большинство экспертов (в медицине, а не в сельском хозяйстве, разумеется) считало, что прививки безопасны. Встреча доктора и Барра оставалась настолько секретной (особенно ее сроки), что даже спустя много лет после того, как я ее раскрыл, Уэйкфилд, несмотря на возмущение общественности, все отрицал. Он продолжал рассказывать, что дети приехали в Хэмпстед, потому что нуждались в лечении в отделении кишечника, и только после этого его попросили помочь юристам.

«А теперь давайте внесем ясность, – сказал он, например, корреспонденту телеканала NBC Мэтту Лауэру в программе Dateline, посвященной моим репортажам. – Детей положили в Royal Free для изучения симптоматики. Ничего общего с исследованиями. Ничего общего с коллективным иском. Ничего общего с вакцинами».

Что касается его отношений с Барром, то на конференции в Брюсселе он пояснил: «Когда к детям пришел юрист, пригласили и меня. Это произошло после того, как они были осмотрены в Royal Free. Меня спросили, могу ли я помочь в качестве медицинского эксперта в судебном деле против производителей вакцины».

Фактически он согласился работать на Барра до, во время или в течение нескольких дней после встречи с Ульштейном, когда еще ни один ребенок не переступил порог Royal Free для исследования, которое попадет в The Lancet.

«Спасибо за ваши добрые комментарии после нашей встречи с консулом на прошлой неделе», – написал Уэйкфилд Барру 19 февраля 1996 года, что подтверждает их знакомство за шесть недель до того, как первый из двенадцати детей посетил больницу. «Я был бы счастлив выступить в качестве свидетеля-эксперта от имени ваших клиентов за 150 фунтов стерлингов в час плюс расходы» (около 248 фунтов стерлингов, или 310 долларов США, на момент написания этой книги).

Все эти годы Уэйкфилд будет говорить, что он был просто экспертом и что «многие, очень многие врачи в процессе своей работы выступают в качестве медицинских экспертов». Но он был не просто экспертом. Эксперты давали заключения, помогали судьям с научными терминами и представляли данные из каких-то областей медицины. Роль Уэйкфилда была беспрецедентной – ему было поручено создать улики против вакцины.

Юрист и доктор созванивались сотни раз. Ящики с записями возили туда и обратно. А помощница из фирмы Барра по имени Адель Коутс вообще работала из тесного гаража рядом с домом Уэйкфилда на Тейлор-авеню. Вместе они создали то, что, по предсказанию Уэйкфилда, должно было стать «крупнейшим судебным разбирательством в области медицины за всю историю».

Все началось с малого: Барр назвал это «подробной схемой» Ульштейна, которую они позаимствовали из дел по АКДС. В конце второго процесса лорд-судья Стюарт-Смит от имени Сьюзан Лавдей (еще до того, как я добровольно напечатал свое «ВСЕ ЗНАЮТ») составил контрольный список доказательств, которые потребуются, чтобы убедить суд в том, что вакцина вредна.

Первым требованием судьи был «отчетливый и специфический клинический синдром».

Далее – «определенная патология».

В-третьих, «временная связь» – период между введением вакцины и развитием симптомов.

В-четвертых, «вероятные механизмы» (или «биологические механизмы»).

Пятое, наименее важное: «эксперименты на животных».

И, наконец, «эпидемиологические доказательства».

Уэйкфилд попытался следовать этой схеме (кроме животных), работая в сделке с Барром. Royal Free должна была стать фабрикой для судебного дела, обрабатывающей с этой целью, по крайней мере, сотню детей, которых я могу перечислить (чьи родители были указаны в судебном реестре, который я получил). По другим источникам, их численность была вдвое больше. С учетом того, что педиатрическая гастроэнтерология выделяла четыре места в неделю в эндоскопическом кабинете, это было эквивалентно полной загрузке. Других пациентов из отделения Джона Уокера-Смита не принимали год или даже гораздо дольше.

Но сначала Барр попросил Уэйкфилда разработать дизайн исследования, который бы охватывал как клинику (симптомы, анамнез), так и лабораторные тесты. Затем, через пять месяцев после встречи с Ульштейном, но еще до того, как кому-либо из детей сделали колоноскопию, они попросили Совет по юридической помощи заплатить за это. Если бы у меня не было документов, я бы не поверил. Но на трех страницах «Предлагаемого протокола и расчета стоимости», а также на семнадцати страницах «Предлагаемого клинического и научного исследования» они изложили свои планы относительно изнурительного режима, которому будут подвергаться дети, указав при этом имена восьми сотрудников, которые позже появятся в статье The Lancet. В этих документах была дана детализированная оценка расходов и дизайн исследования (Вы будете удивлены) о вреде вакцины.

«Дети попадут в отделение детской гастроэнтерологии к профессору Джону Уокер-Смиту, – уточнял Уэйкфилд в вышеперечисленных материалах. – Стоимость четырех ночей проживания для ребенка и его родителя плюс колоноскопии составит 1750 фунтов стерлингов».

«Координатору молекулярных исследований», молодому ученому Нику Чедвику, который ждал в кабинете эндоскопии биоптаты, чтобы заморозить их в азоте, в документах вверялось «специфичное для штамма» секвенирование вируса кори (по 500 фунтов стерлингов за один анализ). Под этим подразумевается чтение генетического кода вируса, чтобы узнать, откуда он взялся – из вакцины, окружающей среды или лаборатории.

В исследование было предложено включить две группы детей по пять человек. У первых должна была быть болезнь Крона – все еще основная область интереса Уэйкфилда. Остальные отражали амбиции Барра. Как и в случае с АКДС, целью юриста была фиксация случаев повреждения мозга у детей, особенно расстройств аутистического спектра. Таких диагнозов в списках клиентов Флетчер становилось все больше.

У этих пациентов, согласно протоколу, будут искать «новый синдром» – пункт 1 в контрольном списке Стюарта-Смита. Им должно было стать сочетание воспалительного заболевания кишечника и «симптомов, схожих с аутизмом». Доказательства должны были говорить «несомненно в пользу конкретной поствакцинальный патологии» (пункт 2 контрольного перечня доказательств).

Другими словами, Уэйкфилд и компания решили, как должно закончиться исследование, даже не начав его. Барр отправил документы в юридический Совет в четверг, 6 июня 1996 года. Но, несмотря на предложение оценить вред вакцины (по выгодной цене, менее 60 тысяч долларов), их не встретили с распростертыми объятиями. Коллективные иски против фармацевтических компаний в Великобритании всегда терпели неудачу. И после краха, не только по делам о АКДС, но и по массовому иску о бензодиазепиновых транквилизаторах (в котором сотни жалоб от «жертв» были признаны фальшивыми), руководители совета умоляли правительство о реформе, жалуясь на постоянные попытки «дать судебному процессу шанс».

«У адвоката нет стимула брать на себя ответственность и отфильтровывать сомнительные дела, – говорится в отчете на 36 страницах, – эта проблема, похоже, усугубляется тем фактом, что заявитель не финансирует дело сам и что иск может возникнуть только из-за огласки».

Тем не менее после этого осторожного ответа правительство уступило. Барр выдвинул аргумент, что мнение Ульштейна должно развеять сомнения в существовании «дела prima facie». Итак, в четверг 22 августа 1996 года 29-летний юрист по имени Джоанн Коуи подписалась под двухстраничным контрактом-одобрением следующего гранта, заказав «предварительный отчет у доктора Эндрю Уэйкфилда».

«Содействовать организации клинического и научного исследования, предложенного доктором А. Дж. Уэйкфилдом, с вовлечением 10 лиц. Оказать им помощь в максимальном размере 55 000 фунтов стерлингов».

«Если анализы будут положительными, то я вполне уверен, что Совет по юридической помощи поможет нам с обследованиями и других детей, – позже написал Барр Уэйкфилду, практически прямо указав врачу, что делать. – Как я вам уже говорил, наша главная цель – предоставить в суде неопровержимые доказательства, что эти вакцины опасны».

Барр был в восторге. Он рассказывал всем интересующимся, что его клиентов обследуют в больнице. Сведения о гонорарах Уэйкфилда были, разумеется, конфиденциальными, но через месяц после того, как Коуи утвердила сделку, ему был выписан такой чек, что в медицинской школе Royal Free случился кризис, который тайно продолжался в течение нескольких месяцев. Декан Ари Цукерман сразу заметил, что цифры в чеке выходят за рамки приличия. За более чем 30 лет академических исследований он никогда не сталкивался с таким источником финансирования. Объемы денежных вливаний приближались к исследованиям болезней легких, которые спонсировались табачными компаниями. Идея о роли Барра в науке вызывала у декана серьезные и очевидные сомнения. «Дилемма, с которой столкнулась школа, заключается в этичности финансирования юристами конкретного исследования, по результатам которого предполагается конкретное действие закона», – написал он Майклу Пеггу, известному анестезиологу и председателю комитета по этике в строго частном и конфиденциальном порядке.

Ответ Пегга не успокоил Цукермана. Специалист по этике «просмотрел все материалы, представленные мистером Уэйкфилдом в комитет по этике за последние два года. Совет по юридической помощи не из указанных источников финансирования не включает правовую помощь».

Но Цукерман отступил. Позже он сказал, что был перегружен работой. Лично я думаю, что он был напуган. В любом случае, два дня спустя он написал Пегг, подчеркнув, что его запрос был «неправильно понят».

Поэтому вместо того, чтобы школа забирала деньги, декан предложил передать их в фонд «специальных попечителей», которым управляет исполнительный директор больницы Мартин Эльзе. И все, что Эльзе хотел получить в частном и конфиденциальном запросе, – это «письменное подтверждение отсутствия конфликта интересов» – палочка-выручалочка в случае возникновения разногласий, которую Уэйкфилд был рад предоставить.

Итак, произошло следующее: деньги Барра за клинические и научные исследования были выплачены медицинской школе, перенаправлены в специальный фонд, откуда они отправлялись обратно для оплаты исследований Уэйкфилда в медицинской школе при этой же больнице. Кто об этом знал? Ни редакторы, ни рецензенты, ни читатели Lancet. И не миллионы людей, вовлеченных в глобальную тревогу по поводу безопасности вакцинации. Кто угадает кругленькую сумму, которую я раскрою в ходе моего расследования?

– Я помню, что в то время заметил, что подтверждения о финансировании не было, – сказал мне Барр о статье, прежде чем отказался от дальнейших комментариев. – Но, похоже, это не имело большого значения.

Утром последнего понедельника февраля 1997 года от здания Royal Free отъехало такси. Машина свернула на Понд-стрит перед зданием с парковкой, забитой машинами пациентов и посетителей, затем свернула еще раз и, набрав скорость, направилась на юг. День был дождливый, а небо, затянутое тучами, окутывало столицу, как грязное одеяло.

В такси сидел хорошо сложенный мужчина лет сорока в дорогой одежде, с темными волосами и мрачным выражением лица. Пассажир родом из Калифорнийского залива был инженером и предпринимателем. Он владел бизнесом по электрохимполировке нержавеющей стали и алюминия. Этот богатый мужчина обладал проницательностью и математическим складом ума. Я буду называть его «Мистер номер Одиннадцать».

Такси прибыло в знаменитую лабораторию Chester Beatty: подразделение Института по исследованию рака, который, в партнерстве с соседней больницей Marsden, вошел в четверку лучших подобных центров в мире. Созданный жителем Нью-Йорка, «королем меди», он был расположен в узком кирпичном здании на Фулхэм-роуд в Челси. В этом месте, авторитетном научном центре, решались самые трудные биологические головоломки.

Пальцы Мистера номер Одиннадцать сжимали пластиковую пробирку. Он вцепился в нее, будто от этого зависела вся его жизнь. Пока такси ехало из центра Лондона через Паддингтон, Гайд-парк и Южный Кенсингтон, он чувствовал, как в ней на каждом повороте что-то плещется.

Тем временем, в Хэмпстеде его сын, Ребенок номер Одиннадцать, вернулся в Малкольм Уорд после илеоколоноскопии[2]. Ему было пять лет, и врачи считали, что у него были признаки аутизма. Но, как и многим детям с симптомами нарушения развития, поставить точный диагноз никто не решался. В отличие от Ребенка номер Два или номер Четыре, этот парень был умен. И когда я с ним встретился, он показался просто слегка застенчивым и неуклюжим, но никак не аутистичным подростком.

– Мой сын может быть довольно грубым, – сказал мне его отец, когда мы встретились в ресторане к югу от Лос-Анджелеса. На тот момент Ребенку номер Одиннадцать исполнилось 16 лет. – Он читает технические журналы и отправляет электронные письма профессору, где спорит с ним в снисходительном тоне. И обычно сын оказывается прав.

По неизвестным причинам (его отец подозревал вакцину) раннее детство мальчика было более тревожным. К двум годам он так и не начал говорить, страдал от проблем с пищеварением и иммунитетом, у него были задержки в когнитивном развитии, и в его поведении усматривалась навязчивость и повторяющиеся действия.

– Все было не так, – говорит мне Мистер номер Одиннадцать, а потом сам себя поправляет, – ну не все, а пятая часть.

Как ни странно, именно отец занялся поисками причины отклонений и средств правовой защиты. Мистер номер Одиннадцать полагал, что может быть «200 различных типов аутизма», обвиняя вакцины, тяжелые металлы, пестициды, фторирование и вирусы. Поездка в Лондон была лишь одной из бесчисленных попыток установить диагноз и настроить своего сына, подобно привычным ему техническим инструментам.

Как только отец узнал об «окислительном стрессе», он прочитал бесчисленное количество книг и статей о его причинах и лечении, а также потратил огромные суммы на анализы крови и добавки, такие как B₁₂, фолиевая кислота и глутатион.

– Могу сказать вам одно: мозг моего сына выздоравливает, – говорит он. – У меня есть специальные тесты, которые помогают определить нарушения регуляции или недостаточность определенных веществ.

Мистер номер Одиннадцать еще ничего не знал о статье в Lancet, которая будет опубликована через 12 месяцев после его путешествия по Лондону. Он просто услышал от иммунолога из Южной Каролины, эксцентричного, курящего трубку мужчины по имени Хью Фаденберг, что Royal Free проводит анализ вреда вакцины. «Мы были бы очень признательны за возможность привезти нашего ребенка в Лондон как можно скорее, чтобы пройти обследование в вашем учреждении, – написал мистер номер Одиннадцать Уэйкфилду, когда его исследование подходило к концу. – Мы убеждены, что его состояние можно вылечить, если идентифицировать вирус и степень распространения инфекции».

Шесть недель спустя он уже ехал в такси, сжимая в руках пробирку, внутри которой лежал залитый консервантом-формалином кусочек ткани кишечника его сына.

– Мы с женой ждали конца исследования, – вспоминает Мистер номер Одиннадцать. – Биопстат разрезали пополам и один из кусочков положили в пробирку. Я выбежал из больницы, запрыгнул в ожидавшее такси. Я доехал до лаборатории за полчаса.

Он объяснил, что эта идея принадлежала иммунологу. Шестидесятидевятилетний Фаденберг порекомендовал заручиться вторым мнением. Несмотря на всю уверенность Уэйкфилда в том, что вирус кори вызывает воспалительные заболевания кишечника, поиск литературы в базе данных PubMed Национальной медицинской библиотеки США закончился менее однозначными результатами. Да, Уэйкфилд оптимистично представил свои результаты Совету по юридической помощи, но исследователи, которые пытались их воспроизвести, терпели неудачу за неудачей. Сразу после публикации в J Med Virol, за четыре года до описанных событий, то есть с апреля 1993 года, началась гонка за воспроизведение результатов Royal Free. Святой Грааль гастроэнтерологии – причина болезни Крона – не могла быть оставлена на усмотрение одного учреждения.

Первой о своих результатах заявила японская группа во главе с Масахиро Иидзука из Университета Акита, в тысяче километров к северу от Токио. В письме The Lancet в январе 1995 года (за три месяца до выхода той самой статьи Уэйкфилда с вопросительным знаком) они сообщили, что исследовали ткани 15 пациентов с болезнью Крона, используя другой метод, не такой, как в Хэмпстеде. Развернув технологию полимеразной цепной реакции (знаменитая «ПЦР» – генетическая дактилоскопия, позволяющая определить насильников и серийных убийц, если они лизнули почтовую марку много лет назад), они начали охоту за последовательностью четырех из шести генов, кодирующих ядро и капсид вируса кори. Исследователи сообщили журналу: «Мы ничего не нашли».

Затем настал черед американцев из Университета Коннектикута. В том же месяце, когда Мисс номер Два позвонила Уэйкфилду, журнал Gastroenterology напечатал девятистраничное исследование Ин Лю и соавторов, в рамках которого была сделана попытка воспроизвести метод Уэйкфилда. В тканях 16 пациентов они искали белки вируса кори с помощью иммуногистохимии (один из трех методов, описанных в J Med Virol, Уэйкфилд сообщил о тринадцати из пятнадцати положительных проб).

Иммуногистохимия – это микроскопический, а не молекулярный метод исследования. Специально созданные антитела должны связывать в исследуемой ткани целевой белок, и хромоген, обычно коричневый, сигнализирует о наличии таких связей в гистологическом препарате. Команда Лю получила антитела в лаборатории Royal Free. Но, если Уэйкфилд сообщил об успехе, команда из Коннектикута потерпела неудачу и сделала вывод, что антитело, по-видимому, сработало с нормальными белками, обычными компонентами клеток. «Следовательно, наши результаты не подтверждают данные Уэйкфилда и соавторов относительно вируса кори», – писали они. Фаденберг мог легко получить доступ к этим материалам. Согласно иммунологам из Коннектикута, результаты Royal Free могли стать следствием перекрестной реакции: когда антитело воспринимает нормальный белок как антиген. Это не уникальная ситуация, перекрестные реакции иногда случаются.

Но Уэйкфилд, как всегда, оставался непоколебим. Он отмахивался от результатов работы критиков, называл статью «ошибочной» и «необдуманной» и даже предположил, что ученые искали вирус не в том месте. Еще одна его теория заключалась в том, что вирус кори присутствовал в тканях в таких ничтожных количествах, что методы его критиков – в отличие от его собственных – не могли этот вирус обнаружить. Уэйкфилд настаивал, что он видел микроб под микроскопом. Персистенция вируса кори была «стойкой» и «подтвержденной». Проблемы в лабораториях.

Несмотря на его заявления, данные в литературе продолжали противоречить его теории. В феврале 1996 года, за месяц до официального заключения контракта между Уэйкфилдом и Ричардом Барром и за год до того, как Ребенка номер Одиннадцать привезли в Лондон, Йоичи Хага и его коллеги из японского Университета Хиросаки опубликовали шестистраничное исследование в Gut. Прибегнув к чрезвычайно чувствительному методу ПЦР-амплификации, которая, по их мнению, может обнаружить даже один вирион кори, они искали ту же генную последовательность, что Уэйкфилд. Но, в отличие от его успеха (десять случаев из десяти), они ничего не нашли ни у одного из 15 пациентов. «Несмотря на постоянный поиск доказательств вирусной этиологии болезни Крона истинная причина ее возникновения остается неизвестной», – пишут они.

Идея Фаденберга заключалась в том, чтобы проверить Уэйкфилда до того, как согласиться на дальнейшие обследования. Отсюда и поездка на такси с биоптатом кишечника в пробирке в другую лабораторию. Мистер номер Одиннадцать уехал в Лондон не для проверки гипотезы или участия в судебном процессе. В Сан-Франциско были больницы даже лучше, чем в Хэмпстеде.

– Я просто хотел получить ответ, положительный или отрицательный, – рассказывает он мне. – Я не просил большего.

Ребенка номер Одиннадцать поместили в Малкольм Уорд накануне обследования, сразу после того, как он прибыл в Лондон вместе со своими родителями. Как и остальным 12 пациентам, за ночь ему подготовили кишечник, а в понедельник утром отвезли в эндоскопический кабинет. Его мать и отец наблюдали на видеомониторе, как инструмент продвигается вперед: прямая кишка, сигмовидная кишка, нисходящая, поперечная и восходящая ободочная кишка, слепая кишка, илеоцекальный клапан, подвздошная кишка. И вот на блестящей розовой слизистой оболочке родители увидели пятна: выступающие бледные узелки, некрасивые отекшие железы, узловую лимфоидную гиперплазию подвздошной кишки.

Было ли это подтверждением гипотезы кори, о которой Мистер Одиннадцать не знал, но которая была предложена юридическому совету в рамках научной части исследования? Ему сказали, что железы реагируют на инфекцию, а именно на корь. Это станет темой второй, научной статьи, которая будет отправлена в The Lancet и отклонена.

Но даже когда Ребенка номер Одиннадцать привезли обратно в палату, вокруг идеи кори разгорелось еще больше споров, уже не за тысячи километров от Хэмпстеда. Когда отец-американец направился в лабораторию в Челси, к Нику Чедвику, «координатору молекулярных исследований», тот работал над ПЦР-тестами кишечника, крови и спинномозговой жидкости не только 12 детей для статьи в The Lancet, но и других пациентов.

У самого Чедвика – тихого и кроткого молодого ученого – была диагностирована болезнь Крона. Он пришел в Royal Free как ученик Уэйкфилда и в течение года проработал лаборантом, прежде чем поступить в аспирантуру. Сначала он пытался воспроизвести хорошие результаты для J Med Virol. Чедвик был уважаемым, упорным и дотошным исследователем, способным выдержать бесконечные часы повторения одних и тех же анализов и проигнорировать межличностные отношения в лабораторной жизни. Один из плюсов больницы заключался в том, что исследования проводились без отрыва от лечения пациентов. Для таких детей, как Ребенок номер Одиннадцать, это имело значение. В случае с Чедвиком, он сам был пациентом и получал помощь от наставника Уэйкфилда, Роя Паундера.

Работая в кабинете 324 на десятом этаже больницы, Чедвик был одним из четырех исследователей, разделенных полками, заваленными бутылками и коробками. Под прямым углом к рабочим местам располагались окна из зеркального стекла, из которых открывался потрясающий вид на северный Лондон.

Его проект начался с оценки методов определения РНК вируса кори. В итоге, была выпущена двенадцатистраничная статья в J Med Virol, последним автором которой был указан Уэйкфилд. Затем Чедвик применил самый чувствительный и специфический из имеющихся анализов на биоптатах пациентов с болезнью Крона, и его трудовая жизнь осложнилась. Тесты были отрицательными, как в Японии и Коннектикуте. Он мог найти вирус, но только в препаратах контроля, а также в отдельных случаях лабораторной контаминации. И когда он доложил о своих открытиях научному руководителю, Уэйкфилду, тот был не слишком взволнован.

– Он был склонен верить, знаете ли, только положительным данным, которые соответствовали его гипотезе, – рассказал мне Чедвик, – а отрицательные данные игнорировать.

В больнице было заведено, что лабораторией руководили медики, а не ученые.

– На самом деле, Энди никогда не делал исследование сам, – вспоминает Чедвик. – Он проводил много времени, изучая срезы тканей и глядя на результаты. Как и большинство руководителей лабораторий, он собирал деньги, пытаться интерпретировать результаты и составлять статьи. Но что касается практических вещей, насколько я помню, он никогда не надевал лабораторный халат.

В феврале того же года Чедвик начал анализ биоптатов, собственно, как юридический совет, о котором он ничего не знал, и предписывал в июне прошлого года. Ученый искал корь (а также эпидемический паротит и краснуху) в биологических материалах 22 детей, включая Ребенка номер Одиннадцать, а также еще шести контрольных пациентов группы сравнения.

– И эти дети, – спрашиваю я его в телеинтервью, – те самые, данные которых были опубликованы в The Lancet, что привело к панике по поводу MMR?

– Да, правильно, – отвечает он.

– Вы нашли вирус кори у этих детей?

– Нет. Я не обнаружил вирус кори ни у одного из этих детей.

– Вы исследовали спинномозговую жидкость, полученную с помощью люмбальной пункции?

– Все верно.

– И вы нашли в ней вирус кори?

– Нет.

– Таким образом, вы не обнаружили вируса кори у детей, которые были представлены публике, в самом начале истории с вакциной MMR, хотя теория доктора Уэйкфилда заключалась в том, что именно он был ответственен за заболевания кишечника, а позже – и некоторых видов аутизма. Вы не обнаружили этот патоген?

– Все верно.

В отличие от материала в пробирке у Мистера номер Одиннадцать, зафиксированного в формалине, ткани кишечника, исследованные Чедвиком, были заморожены в азоте в течение пяти минут после взятия у пациента. Но, несмотря на это преимущество и его статус в протоколе в качестве «координатора исследования», данные Чедвика не будут опубликованы или переданы в юридический совет в отчете Уэйкфилда об исследовании.

Я узнал об этих результатах только от другого руководителя Чедвика уважаемого молекулярного биолога Яна Брюса. В то время он был профессором Гринвичского университета на юго-востоке Лондона и поручился за молодого ученого: «Ник разработал лучший на то время тест для выявления вируса кори в этих тканях». Уэйкфилд так не думал. Он считал, что ПЦР, выполненная Чедвиком, не была достаточно «чувствительной». Он утверждал, что у этих методов есть «серьезные ограничения». По его словам, результаты были «ложноотрицательными».

Но самым странным был тот момент, что Уэйкфилд мог найти вирус на микроскопическом уровне, а молекулярные методы, несомненно, гораздо более чувствительные, не давали положительного результата. Когда я озвучил это студентам-биологам, они смеялись. Они подумали, что это шутка.

Мистер номер Одиннадцать не знал о конфликте с Чедвиком. Но он знал, что Уэйкфилду не нравилась внешняя проверка вирусологии. После того как пробирка была доставлена в лабораторию Челси на попечение старшего вирусолога по имени Робин Вайс, мужчина вернулся с женой и сыном в Калифорнию и стал ждать результатов.

– Они не стали сразу сообщать мне результаты, – говорит он мне, все еще сбитый с толку. – Честно говоря, я не знаю почему.

Отец ждал и писал письма. Ответа не было. Летом и осенью 1997 года Уэйкфилд всегда был занят. Тем не менее, в июне того же года он подал первую версию статьи в The Lancet, а во втором, научном, исследовании вообще утверждалось, что он обнаружил вирус кори. В августе он делал громкие заявления в СМИ. В сентябре он встретился с менеджерами, чтобы обсудить пресс-конференцию. Затем, две недели спустя, он прилетел в Вирджинию, чтобы выступить на съезде против вакцинации.

Дома в Калифорнии мистер номер Одиннадцать начал бороться. Он посоветовался с лондонскими юристами. Он предупредил, что может подать в суд. Затем, спустя долгое время, вирусолог из Честера Битти опубликовал отчет, содержащий его собственные выводы об исследовании тканей пациента. На этот раз была использована еще одна технология: ученые пытались вырастить вирус в клетках человека. Из этой идеи ничего не подучилось. «Наиболее вероятная причина в том, что биоптат не содержал вируса кори», – говорится в отчете, который показал мне отец.

Администрация медицинской школы, этого бетонного крестообразного замка Хэмпстеда, располагалась в подвале, куда можно попасть через боковой вход. Затем надо пройти через стеклянные двери и по широкому блестящему коридору, пересекающему все здание с востока на запад. Справа располагается кабинет декана и его секретаря. Еще дальше находится офис человека, отвечающего за деньги.

Всего через пять дней после выступления в атриуме Уэйкфилд приехал сюда на встречу. Это был вторник, 3 марта 1998 года. Уэйкфилд теперь считал себя чуть ли не мессией в белом халате. Если кто-то пропустил то самое выступление в четверг, в субботу утром в школе повторно озвучили данные о двенадцати пациентах, опубликованные в The Lancet.

В течение выходных к обсуждению подключилась местная национальная пресса: South Wales Evening Post, Belfast News Letter, Northern Echo, The Herald (Глазго). Лондонские издания тоже не спешили выйти из игры. Evening Standard сообщила о нехватке монокомпонентных вакцин. Independent цитировал Уэйкфилда. «Если я ошибся, меня запомнят как плохого человека, но я должен ответить на вопросы, которые задают мне пациенты».

Встреча была назначена еще до пресс-конференции. Она была запланирована за несколько месяцев. Общественному имиджу Уэйкфилда, как беспристрастного исследователя, противоречит не только его сделка с адвокатом Ричардом Барром, но и большие личные амбиции, которые в тот день он обсудит с руководством. Забудьте о Кроне, Уоррене и Маршалле, перед вами предстанет величайший гастроэнтеролог на свете – Эндрю Уэйкфилд. По его собственному мнению, он не только разгадал загадку болезни Крона, но и обнаружил у детей новое воспалительное заболевание кишечника, неизвестное медицине до 1998 года. Оно было частью нового синдрома регрессивного аутизма, о котором он рассказал Совету по юридической помощи еще до того, как обследовали первого ребенка. Не дожидаясь результатов лаборатории и ее молекулярных тестов, он стал утверждать, что злодей – вирус кори, особенно штаммы, используемые в вакцинах. После этой встречи он надеялся подняться еще выше, к едва вообразимым вершинам славы и достижений.

В тот день на встречу приехали два деловых партнера. Оба были венчурными предпринимателями. Один из них – профессиональный инвестор по имени Алекс Корда, который два десятилетия проработал в биотехнологических стартапах. Другой – Роберт Слит – получил аналогичное образование и вдобавок защитил кандидатскую по микробиологии окружающей среды. Помимо этого, Слит был отцом одного из описанных в статье двенадцати детей. Он впервые увидел Уэйкфилда на собрании по поводу аутизма вместе с матерью «сигнального» пациента, Мисс номер Два.

Они спустились в подвал, чтобы встретиться с финансовым директором и заместителем секретаря, 39-летним Дженгизом Тарханом. Турок по происхождению, он остро шутил, страстно увлекался классическим роком и быстрыми автомобилями. В прошлый четверг он поднялся наверх вместе со школьным секретарем Брайаном Блатчем и услышал призыв Уэйкфилда приостановить введение MMR и перейти на монокомпонентные вакцины. Тархан (он позже отказался со мной побеседовать) знал все о шкале оценки исследований и о деньгах, которые могла принести статья в журнале The Lancet. Он также отвечал за организацию Freemedic, которая была предназначена для получения прибыли за любые изобретения или открытия сотрудников школы. На встрече во вторник планировалось обсудить одно из таких предприятий, которое Уэйкфилд рекламировал в течение нескольких месяцев.

Это будет не первый раз, когда Тархан вступит в бой с протеже могущественного Роя Паундера. Несмотря на весь имидж Уэйкфилда как ученого-идеалиста, он давно жаждал коммерческого успеха. Практически с момента своего возвращения в Великобританию из Канады он беспрестанно подавал заявки на патенты, запускал бизнес-схемы и пытался проявить себя.

Тархану не нужно было знакомиться с Уэйкфилдом – тот часто пытался играть в предпринимателя. Сначала в Бате, Сомерсет, в четырех километрах от Хитфилда, появилась компания Endogen Research. В течение трех лет, с августа 1991 года, он вел переговоры со школой о разработке моноклональных антител. Затем, в сентябре 1993 года, открылась компания Incelltec, в декабре 1994 года – Histogene. Ни одна идея не выгорела. Складывалось впечатление, что амбиции Уэйкфилда несколько выходят за рамки опыта. Одна патентная заявка касалась «праймеров» для ПЦР: коротких цепочек нуклеиновых кислот, служащих каркасом для генетических последовательностей, которые подлежали амплификации. Мой любимый патент – «Ящик Уэйкфилда». Это «устройство для проведения химической реакции» с микроволновым элементом, вращающимся столиком и вентилятором». Неуловимо напоминает известный кухонный прибор, не так ли?

Смело, конечно. Возможно, это и есть, на самом деле, инновация. Но цели Уэйкфилда никогда не казались бескорыстными. После одной из попыток Тархан предупредил его, что «личные интересы» должны уступать школьным. После второй Уэйкфилда обвинили в том, что его «соответствующим образом мотивирует распределение капитала». А в третий раз менеджеры были просто ошеломлены, узнав после выпуска статьи с вопросительным знаком о «запросе» на 24 миллиона фунтов стерлингов и о повышении Уэйкфилда до ранга профессора. Боссы Тархана воспротивились такому запросу, который противоречил планам самой школы. А намеренная самореклама была уж слишком неуместной. «Не Вам решать, будет ли Вам присвоено профессорское звание», – осадил его секретарь Блатч.

Затем к Уэйкфилду пришла идея о болезни Крона и аутизме, что породило поток деловых документов. Спустя всего два дня после обследования Ребенка номер Два (который вместе с матерью все еще находился на лечении в Малкольма Уорд), Уэйкфилд предложил захватывающий план. Денежный поток для диагностики вируса кори при воспалительном заболевании кишечника он оценил в 385 миллионов фунтов стерлингов (около 710 миллионов фунтов стерлингов, или 880 млн долларов США, на момент написания этой статьи), и это при охвате пациентов только из Великобритании и США.

«Принимая во внимание уникальные услуги, предлагаемые Компанией, и ее технологии, анализ может иметь «премиальную цену», – написал он в изученном мною одиннадцатистраничном документе «Изобретатель / Школа / Инвестор», изобилующим жирным шрифтом.

Неудивительно, что Уэйкфилд волновался, когда искал у Ребенка номер Два болезнь Крона, ведь он уже зарегистрировал патент. Заявления, размещенные на его собственное имя с его домашнего адреса, были откровенно ошеломляющими. Он регистрировал не только средство диагностики болезни Крона (а также язвенного колита) путем обнаружения вируса кори в тканях кишечника и в крови, но и «лекарство для лечения этих заболеваний» и, что еще более примечательно, «противокоревую вакцину, в которой частично или полностью экспрессируется геном вируса кори». И это была только болезнь Крона. Затем пришла идея об аутизме. Соответствующий патент был настолько секретным, что даже Джон Уокер-Смит о нем не знал.

Почти за девять месяцев до того, как была опубликована статья о двенадцати детях, в которой родителей призвали избегать тройной вакцины, Уэйкфилд зарегистрировал еще более чудодейственное лекарство с сенсационным действием «три в одном». Его можно было бы интерпретировать как «вакцину для устранения последствий MMR и вируса кори», как «терапию» от болезни Крона и других воспалительных заболеваний кишечника, а также как лечение того, что он назвал «регрессивным поведенческим заболеванием» (другими словами, средство от аутизма). Оно бы производилось в виде инъекций, таблеток или суппозиториев, с удивительным действием «абсолютно без побочных эффектов».

«Я обнаружил комбинированную вакцину/терапевтическое средство, которое, вероятно, безопаснее вводить новорожденным и другим пациентам с помощью прививок, – заявил он в документе, который я позже опубликовал на первой странице Sunday Times. – Оно также может использоваться для лечения воспалительных заболеваний кишечника: для полного излечения и для облегчения симптомов».

Именно это они вместе с Кордой и Слитом собирались обсудить в тот вторник на встрече с Тарханом. На деньги Freemedic они хотели основать компанию под названием Immunospecifics Biotechnologies. При поддержке Royal Free они надеялись собрать около миллиона фунтов стерлингов на разработку диагностических тестов, методов лечения и вакцин.

Тархан выслушал и через три дня получил план проекта. Несмотря на отрицательные результаты лаборатории Уэйкфилда, в нем утверждалось, что японский сотрудник Токийской детской больницы, Хисаши Кавасима, обнаружил корь там, где Ник Чедвик не смог. В плане на 16 страницах было перечислено девять целей. Три из них касались организационного процесса, например, сбора денежных средств и поиска партнеров. Одна заключалась в извлечении прибыли из «иммунотерапевтических средств и вакцин». Все остальное было посвящено вирусу кори. Планы по выпуску «специфического противокоревого» лечения воспалительных заболеваний кишечника, такого же «средства от нарушений развития», далее следовала «очистка» продуктов и утверждение соответствующих норм FDA, «специфическая клиническая диагностика кори» и планы по «созданию вакцины».

Большие идеи и амбиции? Куда уж больше? Всего пять дней назад, когда Уэйкфилд выражал с экрана телевизоров свои терзания по поводу «моральной проблемы» безопасности вакцины, на заднем плане он не только заключил тайную сделку с Барром – атаковать MMR – но и пытался зарегистрировать свой собственный продукт (включая свою монокомпонентную вакцину), который может быть успешным только в том случае, если общественное доверие к тройной вакцине будет подорвано.

Тархан не мог судить о научности проекта. Перед его глазами предстала технология так называемого «трансфер-фактора» – переноса экстракта лимфоцитов (разновидность лейкоцитов). Это было впервые предложено несколькими учеными в 1950-х годах и могло изменить правила игры в медицине. Технология опиралась на древнюю заманчивую идею о том, что можно взять что-то из тела одного человека и вставить в тело другого, при этом передавая какие-то преимущества от донора к рецепиенту. Попробовать вылечить можно было все, от болезни Альцгеймера до СПИДа. Даже бухгалтеру это показалось сложной задачей. Тем не менее проект оказался достаточно авторитетным. Его собеседники хотели заключить трехсторонний договор: они сами, Freemedic и, наконец, организация Neurolmmuno Therapeutics Research Foundation, расположенная в Спартанбурге, Южная Каролина.

Предложение звучало заманчиво. Уэйкфилд был бы никем, если бы не его умение казаться правдоподобным. Но когда помощник Тархана отправил предложение декану школы, тот ответил резко и отрицательно. «У меня есть значительный опыт исследований трансфер-фактора и вирусных инфекций. Я бы не поддержал инвестиции», – написал он Тархану.

Тем не менее Уэйкфилд сделал хитрый ход. В организации из Южной Каролины с впечатляющим названием работал тот самый иммунолог, курящий трубку, – Хью Фаденберг, который консультировал Мистера номер Одиннадцать. Его резюме говорило о многом. До переезда в Спартанбург он работал профессором Калифорнийского университета в Сан-Франциско, где исследовал генетическую предрасположенность к эмфиземе, получив финансирование от табачных компаний. FDA подало на него в суд за назначение опасного лечения, отстранило его от должности за нарушения, связанные с психотропными и наркотическими препаратами, и теперь он за бешеную плату консультировал родителей, детям которых диагностировали аутизм.

Невероятно, но он первым сообщил о предполагаемой связи между вакциной MMR и аутизмом. Хотя Уэйкфилду присвоили звание «отца движения против вакцинации», и его исследование с участием двенадцати детей считалось первым в своем роде, Фаденберг все же опередил его. Действительно, именно этого человека подразумевали в субботнем пресс-релизе Royal Free, говоря об «ученых в США», которые наблюдали «такую же временную связь» аутизма и MMR.

Статья Фаденберга, впервые представленная в июне 1995 года на конференции в Болонье, Италия, была опубликована девять месяцев спустя на пяти страницах местного журнала под названием Bio therapy, выпуск которого вскоре прекратили сами издатели. Фаденберг сообщил о 40 детях с аутизмом, у 15 из которых, по его словам, «симптомы» развились в течение недели после вакцинации MMR. У троих пациентов в течение дня появилась высокая температура и судороги, в то время как у остальных проблемы возникли в возрасте от 15 до 18 месяцев (наиболее частое время естественного проявления аутизма).

Он назвал свою статью «пилотным исследованием». Сорок детей были пациентами невролога из Нью-Йорка Мэри Коулман, специалиста по вопросам развития. Но когда я звоню ей, она называет Фаденберга «опасным и сумасшедшим» и говорит, что «с его головой что-то случилось», ведь «в этой сфере есть что-то, что привлекает шарлатанов».

Тем не менее, шарлатан или нет, Фаденберг привлек внимание Уэйкфилда. Поэтому я поехал в Южную Каролину, чтобы встретиться с ним. Фаденберг уже был стар и немощен, ухмылялся, сидя в инвалидном кресле в толстой коричневой куртке, шляпе и темной очках. Он называл Уэйкфилда «джентльменом», рассказал, что останавливался в его лондонском доме и что он, Фаденберг, отказал доктору.

– Он хотел заняться со мной бизнесом, – говорит Фаденберг во время нашей беседы на верхнем этаже его дома в 130 километрах к юго-западу от Шарлотты.

– И что бы он принес Уэйкфилду, этот бизнес?

– Много денег.

– Но кроме этого, помимо заработка?

– Может быть, это принесло бы ему известность. Я не знаю. Крупные бизнесмены обычно знамениты.

Фаденберг отказался подписывать контракт с Immunospecifics, потому что ему не нравились цели Уэйкфилда. «Он хотел доказать, что прав, это был его главный мотив. Он стремился к этому все время. К тому же, постоянно акцентировался на деньгах».

Мы говорим о трансфер-факторе, о документах, которые я получил и которые показали, что иммунолог столкнулся с нормативными трудностями.

– Теперь, используя эту технологию, – спрашиваю я, – Вы верите, что аутизм можно вылечить?

Это был наводящий вопрос, чтобы проверить его реакцию. Я предполагал, что он упомянет множество ученых-пионеров, будь то шарлатаны или нобелевские лауреаты. Умным ответом было бы что-то вроде: «Мы получаем хорошие результаты». Но Фаденберг ответил: «Да». Я не ожидал этого. «Вылечить?» – повторяю я.

– Да, – ответ остался неизменным и однозначным.

Таким уж был этот человек, дедушка кризиса, у ног которого сидел доктор без пациентов. Фаденберг рассказал мне, что он изготовил лекарство, которое назвал «скатертью шириной в три клетки», постеленной на его кухонном столе.

– И откуда она взялась?

– Из моего костного мозга.

– Из вашего личного костного мозга?

– Ага.

Секретный метод Уэйкфилда заключался в модификации трансфер-фактора в таблетки. А на этапе переноса клеток доноров пациентам Immunospecifics планировал «вставить клетки животных». Согласно патенту, предоставленному Тархану, вирус кори будет вводиться мышам, из крови которых затем будут выделены лимфоциты. Далее их будут культивировать с человеческими клетками и вводить беременным козам. Затем козье молозиво (первая порция молока) будет сушиться и, как я полагаю, продаваться под брендом Royal Free. Как позже объяснил один эксперт (профессор иммунологии Кембриджского университета), эта идея была чем-то средним между «простыми эксцентричными заявлениями» Фаденберга и «совершенно странными методами» Уэйкфилда.

Тем не менее Тархану был представлен план с подробным распределением доходов в следующем порядке: Слит, Уэйкфилд, Паундер, Корда, Фаденберг (который говорит, что отклонил приглашение), медицинская школа и «благотворительный фонд». Но зачем, спросил бы любой обыватель (я бы точно спросил), тратить время и деньги на какую-то фантастическую компанию, если Вы не такой же сумасшедший, как спартанбургский фрик? Затем я вспомнил урок, который получил в конце 1990-х годов в отношении инвестиций в «первую в мире вакцину от СПИДа», AidsVax. Я думаю, что группа бывших сотрудников Центра по контролю и профилактике заболеваний США была вдохновлена фильмом Мела Брукса «Продюссеры», основанном на идее, что на бродвейском провале можно заработать больше, чем на успешном мюзикле. Ребята получили 12,6 миллиона долларов в виде федеральных грантов на свою кампанию (названную VaxGen), большой мусорный резервуар в Южном Сан-Франциско, разместили акции на NASDAQ и ушли на пенсию.

В этом была прелесть биотехнологических стартапов, хотя я не могу судить чьи-то намерения. Если Immunospecifics будет судиться, а это возможно, владельцы, тем не менее, смогут расплатиться. Помимо их доли в первоначальном капитале, в плане был указан доход Уэйкфилда, 33 000 фунтов стерлингов в год, в качестве директора по исследованиям на неполный рабочий день (при этом он все еще работал на Барра и медицинскую школу). Слит, занятый в компании на полный рабочий день, должен был получать вдвое больше, Корда, исполнительный председатель – 20 000 фунтов стерлингов, Паундер – 7500.

Если бы они смогли увеличить начальный капитал благодаря поддержке Royal Free, The Lancet и средствам массовой информации, все было бы хорошо. Хорошие деньги, выигрывай или проигрывай. «Немногие обладают достаточными знаниями, чтобы понять, о чем идет речь в патенте, – рассуждает один источник. – Многие, даже если бы знали, сочли бы, что в любом случае стоит инвестировать. Вкладываешь деньги, рекламируешь компанию на AIM [рынке альтернативных инвестиций], привлекаешь огромное общественное внимание и сбегаешь».

Через три недели после встречи с Ченгизом Тарханом меня чуть не опередили с разоблачением исследования Уэйкфилда. Это почти удалось Энн Фергюсон, 57-летней ученой, клиницисту, жене и матери, профессору гастроэнтерологии в шотландском Университете Эдинбурга, члену не менее пяти Королевских коллегий и обществ и в целом ведущему эксперту по заболеваниям желудочно-кишечного тракта.

Это случилось в понедельник, 23 марта 1998 года (через 25 дней после пресс-конференции в атриуме) на однодневном научном семинаре. Она задала Уэйкфилду настолько прямой и элементарный вопрос, что если бы он ответил правдиво и открыто (а именно такие ответы обычно дают на таких мероприятиях), общественная тревога по поводу MMR и аутизма могла бы утихнуть прямо в тот же день.

Семинар был организован Советом по медицинским исследованиям специально для рассмотрения работы Уэйкфилда. Вопреки его более поздним заявлениям о зловещих заговорах, он пользовался уважением, а терпимость к его идеям вообще можно считать исключительной, ведь речь идет о Британии XX века. Включая Фергюсона, Уэйкфилда и сотрудника CDC, прилетевшего из Атланты, в зале собралось 57 человек: иммунологи, вирусологи, эпидемиологи, гастроэнтерологи, педиатры, статисты и многие другие. Двадцать из приглашенных были профессорами (включая шестерых, удостоенных титула «сэр профессор»). Место проведения вызывало ассоциации с привилегиями и величием. Неоклассическая штаб-квартира Английской королевской коллегии хирургов напоминала Хитфилд, но большего размера: пятиэтажное здание из портлендского известняка с шестью рифлеными колоннами, гигантский ионический портик, и все это богатство окружено бескрайней зеленью Lincoln’s Inn Fields, самой большой садовой площадкой в Лондоне.

Тем утром в комнате, обшитой деревянными панелями, их взгляды встретились. Взъерошенная шотландка, сильная, солидная женщина, которая поднималась в Гималаи, играла в баскетбол и опубликовала 300 статей и глав в книгах, и в качестве оппонента – стажер-хирург, харизматичный крестоносец, имя которого навсегда останется в истории медицины, хотя и не в том виде, в котором бы ему хотелось. Позади них на стульях второго ряда теснились наблюдатели. Механический проектор отражал запущенные слайды.

После знакомства и утреннего кофе Уэйкфилд оказался в центре внимания, что ему определенно нравилось. «Он упивался самим собой», – вспоминает Дэвид Солсбери, государственный служащий Министерства здравоохранения и педиатр, который за семь лет до этого отозвал вакцины двух марок.

– Мне очень приятно быть здесь, – начал Уэйкфилд под первый из более чем сорока слайдов, подводящих итоги его работы над болезнью Крона. – Я надеюсь, что перед вынесением своего суждения вы по крайней мере дослушаете меня до самого конца, потому что данные действительно выглядят интересно.

Собравшиеся выслушали его и даже сделали какие-то пометки. Но когда Уэйкфилд закончил, вирусологи и иммунологи набросились на него всей толпой. Они спрашивали, как могло случиться так, что вирус нашелся с помощью нацеленной на белок иммуногистохимии (которая была «относительно нечувствительной», в чем никто из присутствующих не сомневался), а высокочувствительная молекулярная амплификация, нацеленная на нуклеотиды, ничего не показала?

На собрании председательствовал вежливый профессор медицинской микробиологии, сэр Джон Паттисон, редактор Principles and Practice of Clinical Virology и A Practical Guide to Clinical Virology.

– Где тот геном, который кодирует окрашенный белок, – спросил он, наиболее лаконично излагая суть, – если Вы не можете найти его нуклеиновую последовательность?

Профессора и врачи могли доставать попкорн. Самое веское свидетельство Уэйкфилда о том, что вирус кори вызывает болезнь Крона (которое, как он утверждал, «подтвердило» его выводы в J Med Virol), содержалось в документе, который был предоставлен заранее. Это был последний случай в исследовании, проводившемся несколько лет назад. Ткань окрасили специальными меченными золотом антителами, которые, по его словам, позволили обнаружить «стойкую персистенцию» вируса с помощью электронного микроскопа.

Пока Фергюсон сидела и слушала, Дэвид Голдблатт, иммунолог с Great Ormond Street, показал слайд с инструкциями производителя антител, которые использовал Уэйкфилд. Для защиты от ложноположительных реакций они рекомендовали использовать набор из четырех отрицательных контролей, например, с другой версии антитела.

– Я не хочу высказывать Вам свое мнение, – начал Голдблатт, – мне бы хотелось только показать, что компания, у которой Вы купили антитела, говорит об отрицательных контролях.

Уэйкфилд был в растерянности. Слайд говорил сам за себя. Точно так же, как и исследование, которое он предоставил. Из четырех обязательных отрицательных контролей, разработанных производителем, Голдблатт смог найти в работе Уэйкфилда лишь единичные их упоминания.

– Их легко сделать, – зачитал Голдблатт инструкцию, будто рецепт из кулинарного журнала, – и их всегда следует включать в запуск.

Момент был напряженным, особенно учитывая выводы из Коннектикута, что положительный результат Уэйкфилда – это перекрестная реакция. Затем, после получасового обеда, собрание продолжилось уже в другом направлении, и за Уэйкфилдом выступил его приятель, Скотт Монтгомери. В то время эпидемиологу было 36 лет, иногда он выглядел неопрятно. Монтгомери был одним из четырех авторов статьи с вопросительным знаком, ставшей темой репортажа Newsnight. Он попытался связать вирус (как из вакцин, так и из окружающей среды) с отсроченным развитием болезни Крона. Но его выступление буквально пережевали и выплюнули статистики. К концу показа слайдов он признал, что его данные не просто не подтверждают статью с вопросительным знаком, но фактически предполагают, что вакцина защищает от болезни.

– Наша, да и другие работы, – сказал Монтгомери, – не подтверждают, что монокомпонентная вакцинация против кори повышает риски.

Не подтверждает? Но не было ли заявлено, что вакцины против кори вызывают болезнь Крона? Трое выступающих заявили, что «растерялись». Читая стенограмму тех дискуссий – 112 страниц, 65 тысяч слов, – мне трудно сдержать эмоции, особенно отвращение. Оба, Уэйкфилд и Монтгомери, с помощью гоняющегося за сенсацией The Lancet, жадной медицинской школы и репортера из Newsnight тремя годами ранее обрушили на общественность статью с вопросительным знаком, после которой Джеки Флетчер выступила на телевидение, и Мисс номер Два позвонила в Хэмпстед. Все это начинало дурно попахивать. Мол, никто не подозревал, что попытка сравнить теплое с мокрым провалится? Думаю, это абсурд.

Но Уэйкфилд, как всегда, оставался спокойным и невозмутимым.

– Если бы мы родились всезнающими, мы бы не сидели за этим столом, – сказал он, отбрасывая, как змеиную кожу, статью, которая впервые привлекла к нему внимание общественности. – Очевидно, что гипотезы следует проверять.

Опыт Фергюсон позволил ей вмешаться в выступление около двух десятков раз. Но ни один из вопросов не был настолько важен, как тот, который она задала перед подачей послеобеденного чая.

«Откуда взялись двенадцать детей?»

Это был самый важный момент. И все же об этом никто не спросил, как будто манеры не позволяли превратить собрание в расследование. На первый взгляд, в статье сообщалось об обычных пациентах из педиатрической клиники, чьи родители неоднократно делали одно и то же шокирующее заявление: после прививки MMR у их детей в течение нескольких дней развивались поведенческие симптомы.

– Я буду откровенна, – начала Фергюсон, – похоже, что никто другой не собирается поднимать вопрос о предвзятости при формировании выборки в этом исследовании.

Ее волновали критерии отбора. В правилах публикации статей четко указывалось, что они должны соответствовать официальным инструкциям для исследователей. В документе с громоздким названием «Единые требования к работам, представляемым в биомедицинские журналы» (принятом более чем пятьюстами изданиями, включая The Lancet) оговаривалось, что авторы должны указывать критерии отбора во вводном разделе «Аннотации», а в последующем разделе «Методы» необходимо более подробно их разъяснить.

У Фергюсон были личные причины удивляться. Она появлялась в Newsnight и сама говорила, что между введением противокоревой вакцины и «любыми изменениями по типу болезни Крона» нет корреляции. Она видела группу родителей, выступающих перед камерой. И видела Джеки Флетчер, женщину в алом, основавшую группу под названием JABS.

– Может быть, я неправильно воспринимаю последовательность и взаимосвязь некоторых фактов, – обратилась она к Уэйкфилду. – Примерно в 1994 году ваша группа забеспокоилась об опасности вакцины от кори, что совпало с созданием организации JABS, которая либо спонсировала, либо поддерживала, либо проявляла некоторый интерес к этой идее.

Фергюсон пошла в правильном направлении. JABS была основана в январе 1994 года, когда Флетчер решила подать в суд. Ее сыну сделали прививку в ноябре 1992 года, всего через два месяца после отзыва вакцин. А после того, как мать пересеклась в Newsnight с Уэйкфилдом, она начала направлять к нему пациентов.

Фергюсон продолжила и перешла на Royal Free.

– Я так поняла, что по телевизору, в газетах и в интернете было много информации, рекламирующей Royal Free, как центр, где можно обследовать ребенка с аутизмом и заболеванием кишечника. Может, я все-таки ошибаюсь?

Она не ошибалась. Но это было еще не все. Не только JABS, но и адвокат Ричард Барр направлял клиентов к Уэйкфилду. И как результат, который не был обнаружен до моего расследования, Уэйкфилд получил когорту заявителей, которые обратились в больницу и намеревались подать в суд. Фергюсон ухватила самую суть схемы, хотя и не знала об этом. Схемы, придуманной юристом, который платил врачам и консультантам по почасовой ставке и спонсировался налогоплательщиками через Совет по юридической помощи, чтобы возбудить дело против MMR. Джон Уокер-Смит (отказавшийся присутствовать на пресс-конференции в Атриуме) забеспокоился о проекте. «Совершенно ясно, что юридическая заинтересованность почти всех родителей повлияет на исследование», – написал он Уэйкфилду до того, как в больницу поступил последний из двенадцати детей.

Я получаю копию этого письма (озаглавленного «Энтероколит и регрессивный аутизм») и публикую в The Sunday Times его отрывки, где отражены наблюдения австралийца:

Ага, именно. Публикацию и презентацию.

Фергюсон ничего не знала об этой частной переписке. Она не была ни журналистом, ни юристом. Поэтому вместо того, чтобы сильнее толкнуть дверь, которая должна была открыться, она направила свое внимание на клинические моменты: язвы, набухшие фолликулы и тому подобное. Но Уэйкфилд ответил. Как минимум, попытался. В отличие от дневных замечаний относительно его методов, Фергюсон не предоставила доказательств.

– Спасибо за откровенность, – сказал Уэйкфилд и перефразировал ее опасения в терминах, которых она не использовала. – Я полагаю, Вам показалось, что мы стали своего рода пристанищем для недовольных родителей? Нет, мы так себя не позиционируем.

Она ничего не говорила ни о «пристанище», ни о «недовольных родителях». Но, опровергнув свое собственное обвинение, Уэйкфилд пошел дальше.

– Эти родители пришли к нам с улицы, – солгал он, – без какого-либо отбора другой организацией.

Если бы там присутствовала основатель JABS, она могла бы могла бы опровергнуть это заявление. Семья из Калифорнии была единственным исключением. Почти все пациенты из исследования были связаны с ее группой. Мог ли Уэйкфилд забыть письмо Уокера-Смита? Или случай Ребенка номер Четыре с «самой убедительной» историей, чья мать написала ему, цитируя Флетчер и упоминая судебный процесс в первом же абзаце ее письма? Или Мисс номер Двенадцать, мать, встретившую его на собрании JABS перед тем, как привезти своего сына в Хэмпстед? Или еще один случай, когда Кирстен Лимб, «ученый» Барра, написала в Royal Free письмо с просьбой принять клиента? Я не сомневаюсь, что Уэйкфилд ничего не забыл. Тем не менее, в отделанной деревянными панелями комнате он обыграл Фергюсон. Ей просто не хватило фактов.

– Только некоторое время спустя, – продолжил он, – родители узнали о нашей работе из средств массовой информации и начали обращаться к нам.

Некоторое время спустя? С самого начала, прямо с истории Ребенка номер Два, его «сигнального случая», все было скоординировано, организовано и спланировано. Вспомните Мисс номер Два, которая обратилась после выступления Флетчер в передаче Newsnight. Он отправил их в Barts, где Уокер-Смит осмотрел ее сына и снял диагноз воспалительного заболевания кишечника. Но затем, полгода спустя, по словам самой матери, она присоединилась к спискам Барра в рамках коллективного иска. Через четыре месяца после этого, по предложению Уэйкфилда, ее пригласили в Хэмпстед вместе с сыном.

За столом в здании Королевской коллегии Уэйкфилд высказал последнюю мысль. Он не хотел, чтобы продолжалось замешательство.

– Все пациенты, которых мы обследовали до сих пор, – сказал он собравшимся, – пришли к нам после своих терапевтов или педиатров стандартным путем.

Стандартный путь? Все происходило так: узнав о перспективном ребенке для своего исследования, он звонил матери или просил мать позвонить ему, а затем связывался с терапевтом. Такое поведение само по себе было почти неслыханным. Консультанты Национальной службы здравоохранения не связываются с пациентами. Но во время этих звонков он предполагал, что ребенок (которого он никогда не видел) может страдать от потенциально ужасного воспалительного заболевания кишечника, и предлагал помощь Royal Free. Представьте себе беспокойство родителей. Направление к Уэйкфилду было обеспечено.

Кто в этой обшитой деревянными панелями комнате мог предположить, что в кабинетах врачей, разбросанных по всей Великобритании, лежат медицинские записи, которые, благодаря старомодному газетному расследованию, однажды будут обнародованы?

Запись о 7-летнем мальчике в ста километрах к северо-западу от Хэмпстеда: «Д-р Уэйкфилд, консультант-гастроэнтеролог Royal Free, позвонил и представил очень длинный и убедительный довод в пользу того, чтобы [Ребенок номер Пять] был передан профессору Джону Уокер-Смиту».

История четырехлетнего мальчика, живущего в 100 километрах к югу от больницы:

А вот пометки о восьмилетней девочке, находившейся в 450 километрах к северо-востоку:

Затем были рекомендательные письма, отправленные Уэйкфилду или Уокеру-Смиту. Они также помогли мне понять, что происходит.

«Спасибо, что попросили осмотреть этого мальчика».

Кто в этой комнате мог знать, как это работало? Наверное, даже Монтгомери не был в курсе. Эти направления, как и деньги от Барра, раскрыли бы секретную цель статьи о двенадцати детях: оказать давление на юридический Совет с целью финансирования судебного процесса. Уэйкфилд все отрицал. Затем, через несколько недель, он повторил свою ложь. Читатель The Lancet, доктор по имени Эндрю Роуз, написал о листовке Барра, которую он обнаружил в интернете, в небольшой группе под названием «Общество инвалидов-аутистов», о которой я никогда не слышал ни до, ни после расследования. Роуз был обеспокоен возможной предвзятостью в ходе формирования выборки и тем, что этот вопрос не освещался в статье.

И снова Уэйкфилду пришлось сыграть возмущение. «Никакого конфликта интересов не существует. Мы никогда не слышали об Обществе инвалидов-аутистов и не предоставляли им никаких листовок», – написал он в The Lancet. К этому была добавлена строчка, которая, как он заявил впоследствии, доказывала его невиновность и честность:

Уэйкфилд угрожал подать в суд на журнал Lancet после того, как тот осудил его конфликт интересов, когда я опубликовал его в The Sunday Times. Но журнал ответил, что из-за формулировки вышеупомянутой строчки не было понятно, когда именно началась «помощь» одного из авторов.

Фергюсон сделала все, что могла. Но у нее не было шансов. Ее научили врачебной этике и искусству дискуссий. Чтобы противостоять Уэйкфилду, необходимо было предоставить конкретные факты: данные, документы, доказательства. И, услышав его ответ, испытала чувство вины, на что Уэйкфилд и рассчитывал. Она кротко отступила.

– Прошу прощения, – сказала Фергюсон, как будто действительно была виновата. – Я не предполагала каких-то конкретных нарушений.

Тем не менее, она подошла к сути его стратегии очень близко. «Открытие» в статье, связывающее аутизм с вакциной, вовсе не было таковым. Это был важнейший компонент его исследования, средство достижения цели. Обеспокоенность родителей заставляла их обратиться в больницу, некоторые проехали сотни (в одном случае – тысячи) километров. Это был заранее запланированный критерий включения их детей в исследование.

Но через несколько мгновений после извинений и всего за несколько секунд до заключительного перерыва на чай маска Уэйкфилда ненадолго соскользнула, и он подтвердил природу принятого решения, не изменившуюся с момента его первой большой идеи. Переключив внимание с одной Фергюсон на всех собравшихся, он сделал настолько откровенное заявление, что из всех дневных дискуссий именно его председатель Паттисон вспомнит через 20 лет, когда я ему позвоню.

– Очевидно, что моя точка зрения отличается от мнения большинства людей в этом зале, – сказал Уэйкфилд, когда мероприятие подошло к концу. – И причина, я полагаю, заключается в том, что я сам посмотрел в микроскоп, в электронный микроскоп, увидел все это и добросовестно поработал. Я все еще чувствую связь между вирусом кори и хроническим воспалением кишечника. Теперь мне необходимо уйти и попытаться снова убедить вас в своей правоте. Именно так я и сделаю.

Пессимисты постоянно твердят о конце света. В последний год XX века ходили разговоры о компьютерном вирусе, Y2K, который накануне нового 2000 года, ровно в полночь, уничтожит все банковские вклады, приведет к падению авиалайнеров и объявлению войны между США и Россией. По прогнозам, программы со старыми датами должны были исчерпать все возможные цифры и сойти с ума.

Однако для Royal Free и Уэйкфилда последний год второго тысячелетия оказался достаточно неплохим. К январю 1999 года его офис переместился с восьмого этажа на десятый, где из окон открывался прекрасный вид на Лондон. Почтовый ящик Уэйкфилда был забит направлениями и рекомендательными письмами, а это означало, что еще многих детей только предстоит обследовать. И его когда-то параллельные схемы судебных процессов, науки и бизнеса, наконец, сошлись воедино, как Юпитер, Венера и Марс в ночном небе на параде планет.

Во-первых, вспомним его секретный контракт с Ричардом Барром на предоставление доказательств о вреде вакцины Совету по юридической помощи. Запрашивая деньги два с половиной года назад, он пообещал отчитаться о результатах амплификации, «штамм-специфичного» секвенирования вируса кори, который проводил Ник Чедвик в качестве координатора исследования. Но молекулярные методы ничего не дали, поэтому в четверг, 26 января 1999 года, он подал отчет о пилотном исследовании, основанный лишь на иммуногистохимическом окрашивании. Никто не заметил. Он мог с таким же успехом приложить результаты своего обеда. Что Совету по юридической помощи до белков и нуклеотидов? Буря, вызванная The Lancet, гарантировала, что иск Барра будет финансироваться налогоплательщиками. Теперь крестовый поход поддержали еще четыре национальные газеты. Списки клиентов Барра пополнились примерно 800 семьями. И первые судебные иски против производителей вакцин уже были проштампованы красным в Королевских судах.

Уэйкфилд предоставил Совету секретный отчет, в котором утверждалось, что он открыл новый кишечно-мозговой «синдром», который ему удалось предсказать еще до обследования первого ребенка. Это соответствовало первому пункту контрольного списка лорда-судьи Стюарта-Смита: «специфический клинический синдром». И здесь же была указана специфическая патология (пункт 2 из списка), которую он назвал «аутистический энтероколит».

«Были обследованы и те дети, которые получали юридическую помощь, и группа независимо направленных педиатрами пациентов с аналогичным заболеванием», – сообщил он через Барра.

Ту же историю он рассказал в The Lancet. Колит и увеличенные фолликулы – лимфоидная гиперплазия подвздошной кишки – оказались «постоянным паттерном кишечной патологии», – писал он Совету, – что «подтверждало» вирусную этиологию заболевания. Но его «временная связь» (пункт 3 контрольного списка) претерпела заметные изменения. Если говорить не о двенадцати детях, а о сорока, то период до возникновения поведенческих симптомов увеличился с 14 дней до четырех недель после прививки.

Думаю, Барр тоже отметил эти изменения. Он хорошо представлял себе ценность времени. Перед публикацией (даже до обследования детей) юрист вместе со своей будущей женой, ученым Кирстен Лимб, консультировали клиентов по этому вопросу. Пара подчеркивала, что Совет покроет расходы родителей, надеющихся подать в суд, если они сообщат о «четкой реакции» и «тесной временной связи» между вакциной и последствиями, желательно в «несколько дней». Это не значит, что клиентам диктовали нужные слова. «Давайте проясним этот вопрос, – настаивает Барр, прежде чем вообще отказывается от дальнейших комментариев. – Моя роль – делать все возможное для клиентов. Так было всегда и будет в дальнейшем. Ко мне приходили люди и рассказывали, что происходит с их детьми».

Это правда. Но с помощью листовок и рассылок пара многое подсказала родителям. Возможно, это и неудивительно, ведь Лимб считает, что ее дочь стала жертвой врачебной халатности. Или причина не в этом, а, например, в деньгах. В любом случае, они не клеймили врачей, но подразумевали их нечестность.

И вот еще:

Или даже так:

Скользкие заявочки. То, что надо родителям с разбитым сердцем. В ближайшие десятилетия эти ядовитые семена сомнений взойдут и вырастут в целую идеологию. Немногие могут похвастаться более мощным приемом, чем выставить противника дураком и лжецом.

– Она очень довольна собой, – рассказывает мне о Лимб одна из матерей. – Она всегда говорит от имени Британии, редко сдается и уверена в существовании тысячи заговоров.

– Я должен быть с тобой по-настоящему честен, Брайан, – утверждает бывший коллега этой пары, который помогал им подготовить коллективный иск. – Работать на них было все равно что окунуть руку в кастрюлю с кипящим маслом.

Барр и Лимб говорили клиентам, что Уэйкфилд был «детским гастроэнтерологом», хотя это ложь. Они утверждали, что те, кто «любым способом оспаривает» безопасность вакцин, «публично дискредитировались», чего на самом деле не происходило. Пара даже признавала, что их целью было «поставить вопросительный знак» над «обоснованием» иммунизации.

«Излишне говорить, что и Кирстен, и я удовлетворены тем, что связь между прививками и симптомами у наших клиентов не является выдуманной. Врачебное вмешательство привело к их болезни напрямую», – заявил Барр в еще до встречи с Августом Ульштейном, за два года до выхода статьи в The Lancet.

За государственный счет эта парочка составила определенное мнение и не собиралась держать его при себе. То, что это была махинация, понятно уже из довода, который они приводили своим клиентам. Обратившись к древним непрофессиональным книгам для семейного пользования, они отметили, что до появления вакцин врачи не боялись кори, эпидемического паротита и краснухи. Доктора говорили родителям, что инфекции обычно протекают в легкой форме. Но поразительный контраст: после того, как вакцины были лицензированы, восприятие болезней явно изменилось. Теперь врачи необъяснимо подчеркивали риски ранее пустяковых заболеваний. «Что-то любопытное произошло с официальной трактовкой детских болезней, – сообщали они своим клиентам, многие из которых не были связаны с медициной. – Все они стали более опасными с тех пор, как появились вакцины».

Вместе со своими гениальными аргументами и резко увеличившимся числом клиентов, Барр и Лимб переехали в более крупный офис в Лондоне. Правда, пространство для маневра, возможно, уменьшилось Но родители все еще могли свободно рассказывать, как они видят ситуацию. Мисс номер Два, как обычно, была в первых рядах. «ЦИНИЧЕСКАЯ ПОПЫТКА СКРЫТЬ ПРАВДУ», – кричала она в своей группе «Аутизм, индуцированный аллергией», финансируемой государством. «СКАНДАЛЬНЫЙ ПУБЛИЧНЫЙ ОБМАН».

Мисс номер Два была жемчужиной, таких людей – один на миллион. Она генерировала идею за идеей. В марте 1999 года женщина организовала конференцию в Национальном музее мотоциклов с Уэйкфилдом в роли звезды, собрав почти 400 человек, включая австралийского профессора. Невероятно, но факт: именно она первая предложила механизм повреждения (пункт 4 контрольного списка Стюарта-Смита). Она озвучила его в телефонном разговоре после выпуска Newsnight, сохранившемся в иске Барра в неизменном виде.

Этот механизм проистекал из «опиоидной» идеи, которая даже была отражена в статье The Lancet. Эстонский психобиолог Яак Панксепп вводил морфин лабораторным крысам и морским свинкам. Затем наблюдал, как они впадают в ступор или сходят с ума. В статье, объемом две с половиной страницы, опубликованной в июле 1979 года, он выдвинул гипотезу, что «опиоидные пептиды» (в первую очередь, их можно найти в пшенице и молочных продуктах) приводят к тому, что он назвал «опиоидным избытком». У детей это вызывало «эмоциональное расстройство», то, что он считал аутизмом.

«Подумайте о морфине или героине, и вы поймете основную идею», – популяризировала эту идею Мисс номер Два.

Сколько буханок хлеба нужно съесть, Уэйкфилда не интересовало. Но он ухватился за сам механизм – то, что я называю «моделью детского аутизма на грызунах», – именно после того, как услышал об этом от Мисс номер Два. В своей статье он выделил для этого двести слов, а еще больше потратил в своем секретном отчете юридическому Совету.

«Последовательная связь между повреждением кишечника, персистенцией вируса кори, аутоиммунитетом и аутизмом воплощено в гипотезе «опиоидного избытка, – писал он совету. – Гипотеза предполагает, что в раннем возрасте опиоидные пептиды, особенно в составе β-цезоморфина и β-глиадорфина, полученные из диетического казеина и глиадина (компонента глютена), соответственно, попадают в кровоток через поврежденный кишечник».

Итак, вот каким образом MMR должна была вызвать аутизм. Персистенция вируса кори в теории приводила к воспалению кишечника. Затем «избыток» пептидов из пищи попадал в кровоток, оттуда в мозг, где и вызвал повреждение. Мисс номер Два так и заявила в суде: «Присутствие вируса в вакцине против кори и его попадание в ткани кишечника вызывает нарушение регуляции иммунитета и/или аутоиммунные реакции, которые вызывают развитие воспалительного заболевания кишечника. Оно, в свою очередь, запускает биохимический каскад, заканчивающийся избытком опиатных пептидов в кровотоке и повреждением мозга в виде аутизма».

Абстрактное теоретизирование, да. Но 1999-й стал годом гипотез о влиянии прививок на мозг. В июле в США и без того возникла обеспокоенность, когда Служба общественного здравоохранения и Американская академия педиатрии призвали отказаться от консерванта на основе ртути, тимеросала, который тогда содержался во многих вакцинах. Считалось, что его применение могло негативно повлиять на детскую нервную систему.

Тимеросал использовался около 70 лет для защиты флаконов с многодозовой вакциной от бактерий. План по постепенному отказу от этого вещества закончился отзывом британских брендов и паникой. Когда правительство предприняло шаги по ужесточению проверок безопасности вакцин, юристы сформировали кампании и начали подавать коллективные иски.

Ослабленная MMR никогда не содержал тимеросала. Но обеспокоенность населения сыграла Уэйкфилду на руку. В то время он все еще думал о кори, и после работы на Барра и тщательного изучения модели на грызунах, которую преложила Мисс номер Два, его третьим приоритетом был бизнес: он хотел зарабатывать деньги. Его биотехнологическая компания Immunospecifics все еще вела переговоры с медицинской школой, которая к тому времени была объединена с лондонским University College – престижным учреждением с 16 тысячами студентов и 7 тысячами сотрудников, сидящих в бесчисленных зданиях. Этому заведению теперь принадлежали его патентные заявки на тесты, методы лечения и монокомпонентные противокоревые вакцины, которые, несмотря на подачу без разрешения своего работодателя, он разработал, находясь в составе их штата.

И опять перейдем к новостям из мира бизнеса: еще одна компания приступила к работе. Вместе со своими партнерами по венчурному капиталу, Робертом Слитом и Алексом Кордой, а также с Роем Паундером, профессором гастроэнтерологии, он готовил схему для более амбициозного предприятия, которое они назвали Carmel Healthcare. Оно должно было быть сосредоточено на продаже диагностических наборов для обнаружения вируса кори.

«Я получаю проект предложения инвесторам с отметкой “лично и конфиденциально”. Это было смело».

За все годы моего расследования я так и не понял, почему обнаружение вируса кори может свидетельствовать о чем-либо, кроме самой кори. Но план состоял в том, чтобы запустить предприятие в понедельник, 17 января, в новом, 2000 году, до выступления Уэйкфилда на конференции. Перед мероприятием сенсационная новость для СМИ была бы уже готова, а последующий взрыв был еще громче, чем двумя годами ранее в атриуме.

Команда Уэйкфилда, как он планировал рассказать, использовала молекулярные методы, чтобы найти «однозначные» доказательства попадания вируса кори из вакцины в ткани кишечника детей с аутизмом. Мисс номер Два будет выступать вместе с ним, чтобы поделиться мнением родителей. Результаты исследований, по его словам, будут опубликованы в Nature, одном из двух ведущих научных журналов мира.

Он видел этот момент как рубеж, новую страницу своей жизни. Судебный процесс в Лондоне, основанный на его экспертном мнении, был предназначен не только для получения награды. но и для создания стартовой площадки Carmel. Ссылаясь на Совет по юридической помощи Великобритании, он на 35 страницах объяснял, что «аутистический энтероколит», сокращенно «АУ», потенциально может принести целое состояние. Предполагается, что первоначально диагностику будут проводить пациентам как из Великобритании, так и из США.

Это не было благотворительным предприятием. Большой кусок дохода предназначался самому Уэйкфилду. Учитывая его роль в поднятии общественной паники, секретную юридическую сделку и влияние на СМИ, его доля акций должна была составить 37 %. Слит, отец одного из двенадцати детей, получил бы 22,2 %, Корда – 18 %, Паундер – 11,7 %, а пятый владелец – 11,1 %. Уэйкфилд также получал бы оплату за консультационные услуги в размере 30 тысяч фунтов стерлингов в год, с соответствующими отчислениями для остальных.

Это была бы окончательная победа над скептиками. И, выиграет он или проиграет, компания заплатит ему. Единственная небольшая проблема заключалась в том, чтобы смазать скрипящее колесо, уговорить недавно прибывшего в Хэмпстед главного врача. Это была одна из тех ситуаций, которые, как часто случалось на протяжении многих лет жизни Уэйкфилда, требовали его обаяния и харизмы.

Новый начальник, Марк Пепис, приступил к работе 1 октября 1999 года, поселившись в новом центре в задней части здания, построенном специально для размещения его команды. В возрасте 55 лет он представлял из себя хорошо образованного ученого из Южной Африки: профессор иммунологии из Кембриджа и член Королевского общества (самого элитарного научного клуба в мире, бывшим президентом которого был сам сэр Исаак Ньютон). Он был самой большой гордостью школы с 1959 года, когда туда прибыла Шейла Шерлок, специалист по болезням печени, ставшая первой в Великобритании женщиной-профессором в области медицины.

Специальность Пеписа помогла ему сформировать представление о методологии Уэйкфилда. Он был экспертом в области амилоидоза: загадочной, редкой патологии, которая может затронуть практически любой орган в результате скопления там нехарактерных белков. В 1980-х он изобрел диагностику этого заболевания, а в следующем десятилетии – систему скрининга для определения потенциальных методов лечения. Итак, задача Уэйкфилда была непростой. Пепис хорошо разбирался в клинических, клеточных и молекулярных вопросах. Профессор мастерски водил красный ягуар, его нелегко было сбить с толку, и он приехал со уже сформированным мнением.

– Они сделали мне предложение, от которого нельзя было отказаться, – рассказывает он мне о переговорах, которые привели его в Хэмпстед. – Я ответил, что у меня есть 25 условий, при которых я приду, и я хочу, чтобы декан расписался под каждым из них: должно быть 25 подписей. Одним из условий было убрать Уэйкфилда, когда я вступаю в должность (я знал, что тот – подлец и мошенник).

На рубеже столетий произошло назначение, которое врач без пациентов не мог предусмотреть. Пепис был не только выдающимся ученым. Он также был искусным политиком. И когда Уэйкфилд попросил разрешения сделать две консультации – одну для фармацевтической компании Johnson & Johnson, а другую для биотехнологического стартапа под названием Carmel, – новому главе не потребовалось много времени, чтобы узнать, что это имя жены Уэйкфилда.

– Он сказал, что исследователи получили доказательства и готовят статью для Nature, – рассказывает мне Пепис об их первой встрече в Хэмпстеде и приводит их дальнейший диалог.

– Стоп, какая статья в Nature? Она принята?

– Нет.

– Вы ее отправили?

– Нет.

– Слава богу. Что вы хотели представить?

– Мы доказали мою гипотезу, у нас есть десять вот таких и семь вот таких случаев…

– Вы совсем не разбираетесь в статистике, мистер Уэйкфилд?

Теперь уже Пепис сделал предложение, от которого было сложно отказаться. Уэйкфилд мог выбрать между оплачиваемым годовым отпуском, который он провел бы в своем биотехнологическом бизнесе, и стандартной независимой проверкой своей гипотезы. Благодаря финансированию, помощи и возможностям University College Лондона можно было выполнить молекулярное исследование с точным генетическим секвенированием, которое подтвердило бы или опровергло его идеи о вирусе кори. Раз и навсегда. Без сомнения. Проверка должна была включать участие как минимум 150 детей, и ее результаты должны были отражаться на двух внешних сайтах, чтобы обеспечить точность и скорость публикации.

Казалось бы, такое предложение обрадует любого ученого: время, поддержка и деньги. Но Уэйкфилд отказался. Тем временем Пепис узнал об экстраординарных переговорах, в ходе которых коммерческое подразделение школы, Freemedic, искало варианты получения прибыли в случае успеха предприятия Уэйкфилда, но отрицало свою причастность, если бы оно потерпело неудачу. «Они могут поступить таким образом, что ни Freemedic, ни школа никоим образом не будут связаны с Carmel», – написал Ченгиз Тархан, финансовый директор Уэйкфилду в ноябре 1999 года.

Итак, Пепис вызвал Уэйкфилда в центр города, говоря административным языком, наверх. Вместе с Паундером они отправились в Блумсбери, в 5 километрах к югу, где в штаб-квартире университета, охраняемой каменными львами, Уэйкфилду повторили предложение Пеписа. Предлагавшего звали Крис Ллевеллин Смит, бывший генеральный директор компании, занимавшейся андронным коллайдером в Женеве (Швейцария). Он также состоял в Королевском обществе и, будучи ректором колледжа и президентом, занимал офис размером примерно в половину футбольного поля.

Сидя за огромным столом для переговоров, Ллевеллин Смит попросил Уэйкфилда провести проверку, которую заслуживали напуганные молодые семьи. Он также попросил его прекратить публичные заявления до тех пор, пока не будут опубликованы результаты этой проверки. Университет не только поддержал бы проект на этих условиях, но и отдал бы ему патенты на тесты, вакцины и продукты, которые он мог бы использовать через Carmel по своему усмотрению.

«Мы настоятельно призываем вас не публиковать преждевременные наблюдения в этой области, – написал ему впоследствии Ллевеллин Смит в двухстраничном письме, которое Уэйкфилд получил в понедельник, 13 декабря. – Хорошая научная практика теперь требует, чтобы Вы подтвердили или опровергнули, причем надежно и, прежде всего, воспроизводимо, предполагаемые причинно-следственные связи между вакцинацией MMR и аутизмом / аутистическим энтероколитом / воспалительным заболеванием кишечника, которые ранее постулировали».

Вот как обстояли дела в бетонном замке, когда XX век подошел к концу. Пока опасения по поводу 2000 года распространялись в застольных разговорах, Пепис в своем офисе обдумывал вероятный ответ Уэйкфилда, который, по мнению главврача, был фантазером. Вряд ли он согласится с «хорошей научной практикой».

Но затем, всего за 11 дней до первого солнечного луча нового года, Уэйкфилд дал ответ: «В связи с нашей встречей и письмом ректора я готов удовлетворить Вашу просьбу».

Джон О’Лири обладал даром уболтать кого угодно. В кабинете 2154 офисного здания Rayburn House, в 300 метрах от Капитолия, он говорил с таким убеждением, что казался абсолютно независимым экспертом. Для Уэйкфилда его речь была прямо как теннисный «гейм, сет, матч».

«Я могу подтвердить, что его гипотеза верна», – с мягким ирландским акцентом заявил О’Лири.

Если смотреть из передней части зала заседаний, О’Лири сидел слева от столов, накрытых белой скатертью. Этот полный мужчина с лысой макушкой, окруженной «монашеским» венчиком темных волос, в темно-синем костюме, белой рубашке и сером галстуке пристально смотрел на собеседников сквозь очки в металлической оправе.

Доцент-патоморфолог 36 лет говорил с дюжиной законодателей. Это был момент зарождения полемики по поводу безопасности иммунизации за пределами Великобритании.

«В 96 % биоптатов детей с аутистическим энтроколитом, поступивших от Уэйкфилда в мою лабораторию, обнаружен геном вируса кори», – продолжил О’Лири.

Это был четверг, 6 апреля 2000 года. Утро. Почти четыре года до моей первой статьи. О’Лири пригласили дать показания в качестве эксперта. Его выступление стало событием дня. Мисс номер Два наблюдала за происходящим из соседней комнаты, а Лоррейн Фрейзер, медицинский корреспондент Mail on Sunday, наблюдала прямо из своего офиса в Лондоне и готовила серьезную рецензию:

Администрации этого было достаточно. Уэйкфилду пора было уйти. Осталось определиться, как же его уволить. Через несколько дней после получения отчетов по слушанию из Вашингтона, округ Колумбия, менеджеры University College начали обсуждать способы реализации этого плана.

В 20:27 5 апреля 2000 года, за тринадцать часов до слушания в кабинете 2154 с участием конгрессмена Бертона, Марк Пепис получил факс.

Он сам выступал от демократов на подобных слушаниях. Солсбери более семи лет работал гастроэнтерологом и всю свою трудовую жизнь боролся с кризисом вакцинации. Дэвид знал, что доктора без пациентов попросили воздержаться от публичных выступлений.

Доверие родителей к MMR в Британии скатилось, как грузовик, теряющий сцепление с дорогой, со склона ледяного холма. Это было медленное, но верное продвижение к катастрофе. Показатель иммунизации детей к двухлетнему возрасту упал с пикового значения в 91,8 % (до выхода Newsnight) до 87,6 %. С ростом когорты восприимчивых детей неизбежно приближались и вспышки болезней.

Уэйкфилд согласился провести проверку по «золотому стандарту», чтобы подтвердить или опровергнуть свою гипотезу. Но он все еще не предоставил Пепису никакого протокола, да еще и проигнорировал напоминание ректора и президента. «Прошло три месяца с тех пор, как я написал вам, – отметил 16 марта Крис Ллевеллин Смит, – прошу Вас прислать мне отчет о ходе работы над предложенным исследованием, если возможно, в течение следующей недели». Уэйкфилд ответил, что любые «дальнейшие сообщения» по этому вопросу должны осуществляться через профсоюз, Ассоциацию преподавателей университетов.

Пепис был прав. Уэйкфилд не собирался выполнять проверку. Он отказался от явно заманчивого предложения.

Итак, теперь на сцену должна была выйти Сара Брант – начальник отдела кадров лондонского University College, состоящего из пятидесяти человек. Штаб-квартира отдела располагалась в Блумсбери. Саре было поручено уволить Уэйкфилда из учебного заведения как можно быстрее, с наименьшими затратами и минимальными негативными последствиями.

Для Пеписа Уэйкфилд был пустой тратой времени и средств. Не просто врач без пациентов и учитель без учеников, он даже не был ученым, а вел себя как фанатик и оппортунист. «Он не занимается клинической работой и, насколько мне известно, не преподает, – писал Пепис Бранту и коллегам в записке, которую мне впоследствии удалось прочесть. – Я считаю, что его деятельность серьезно подрывает репутацию нашего учреждения».

После просмотра его исследований менеджеры были шокированы. В то время как газеты превозносили Уэйкфилда как возродившегося Галилея, а матери иногда рыдали, чтобы добиться встречи с ним, никто не обращал внимания на документы, которые можно было запросто проверить (в отличие от статьи в The Lancet о двенадцати детях). Наиболее технически сложным оказалось исследование Кавасимы и соавторов, опубликованное в не самом популярном журнале Digestive Diseases and Sciences, где имя Уэйкфилда идет вслед за пятью японскими врачами. Статью выпустили в том же месяце, когда проходило слушание. Первый автор, токийский педиатр Хисаси Кавасима, цитируемый в плане Immunospecifics, не просто сообщает о геноме вируса кори в крови детей, но и утверждает, что последовательности A, G, C и T соответствуют штамму из вакцины.

«Девять детей с аутистическим энтероколитом, подтвержденным с помощью илеоколоноскопии и гистологического исследования, были зарегистрированы в Великобритании, – говорится в статье. – У всех пациентов наблюдалась подвздошная лимфоидная гиперплазия и неспецифический колит». Среди этих пациентов с положительным результатом был в том числе Ребенок номер Два, случай которого был приведен в качестве ведущего примера в коллективном иске Ричарда Барра. И для сторонников Уэйкфилда эта семистраничная статья была близкой к триумфу. «Доктор Кавасима из Японии подтвердил, что обнаруженный вирус попал в организм пациентов из вакцины MMR, – сообщил бывший обозреватель USA Today. – Это просто бомба!»

Однако любой вирусолог мог заметить несоответствие невооруженным взглядом. Кавасима не только использовал ту же технологию, что и Чедвик (что противоречит аргументу о том, что она недостаточно чувствительна), но и запутался в последовательностях. Во-первых, они не соответствовали ни одной вакцине, используемой в Великобритании. Во-вторых, они не соответствовали друг другу. Это и вправду «бомба».

Геном вируса кори состоит из почти 16 тысяч нуклеотидов, которые (при преобразовании из нативной РНК в ДНК) могут быть выражены определенными последовательностями A, G, C и T. Чтобы продемонстрировать, что штаммы соответствуют таковым в вакцинах, Кавасима напечатал части генома, иногда дважды у одного и того же пациента. Но когда ученые сравнили повторяющиеся последовательности, они обнаружили, что нуклеотиды изменились. A стало C, G стало T, T стало G и так далее.

«Аномалии такого характера обычно возникают в результате перекрестного заражения», – говорится в обзоре экспертов.

Также были рассмотрены два отчета, которые Уэйкфилд опубликовал со своим другом Скоттом Монтгомери. Это был эпидемиолог, который не только стал соавтором статьи с вопросительным знаком, но и выступал вместе с ним перед профессорами и докторами на мероприятии в Королевской коллегии хирургов. Как и Кавасиму с соавторами, его статью можно было проверить и без личных данных пациентов. И в ней тоже было обнаружено перекрестное заражение, но происхождение могло быть только человеческим.

Доклады Монтгомери были опубликованы в разделе писем в The Lancet и на пяти страницах израильского журнала. Оба содержали диаграмму («Временные тенденции аутизма») с двумя крутыми линиями, идущими снизу вверх и слева направо. Они были наложены на два ранее опубликованных графика из Калифорнии и Лондона. В текстах утверждалось, что графики показывают, как пики аутизма с разницей в 10 лет в двух станах «совпадают с введением MMR». Но пики не совпадали. MMR была лицензирована в США не за 10, а за 17 лет до того, как она появилась в Великобритании. Более того, данные из Калифорнии были искажены. И, что было наиболее важно, с точки зрения менеджеров, сам график был подделан.

Как и в статье с вопросительным знаком, диаграмма сравнивала несопоставимые данные. Две восходящие линии выглядели похожими только потому, что ученый удалил слово «зарегистрированный» из выборки пациентов и преобразовал график с того, чем он был на самом деле – с отражения подъема количества детей, получающих поддержку в государственных центрах (хорошие новости) – в предполагаемый рост заболеваемости аутизмом (плохие новости).

«Количество [зарегистрированных] детей с аутизмом»

Кто был виноват? Точно сказать невозможно, но Уэйкфилд продолжал распространять среди родителей свое мнение, даже после того, как его вывели на чистую воду.

К тому времени, как личное дело Уэйкфилда попало на стол Бранта в Блумсбери, подобные казусы стали обычным явлением. А позже другой ученый, Том Макдональд, профессор иммунологии и декан факультета исследований в Barts и в Лондонской школе медицины, заметил еще одно поразительное несоответствие. На двух фотографиях, опубликованных в American Journal of Gastroenterology для сравнения «нормальной» тонкой кишки (ели быть точнее, терминального отдела подвздошной кишки) и «тяжелой» лимфоидной гиперплазии подвздошной кишки у пациента после введения MMR, были проставлены дата и время. Оказывается, снимки с эндоскопа были сделаны с интервалом менее двух минут и, следовательно, их можно было получить только у одного и того же пациента.

Я признаю, что Уэйкфилда нелегко смутить. Мне кажется, у него просто нет совести. Но отказать университету выполнить свою работу и доказать, что утверждения, которые к настоящему времени терроризировали целое поколение, не ошибочны? Что эти ляпы (или что бы это ни было) случайны? Заявить, что проверка по «золотому стандарту» исследований нарушает его «академическую свободу»? Шли месяцы. Последней каплей стало письмо Ллевеллину Смиту в сентябре 2000 года, подтверждение того, что он не будет реализовывать проект, на который согласился. Уэйкфилд написал: «Мои соавторы и коллеги единогласно решили, что только мы сами должны определять наши исследовательские цели, проводить должным образом рассмотренные и одобренные исследования, а также решать, когда представлять работу на рецензирование».

Два месяца спустя он проигнорировал и просьбу прекратить публичные заявления. Уэйкфилд появился в программе «60 минут» телеканала CBS еще одна попытка прославиться.

Через пять недель после этого Брант написала собственную «статью» на три страницы – «Г-н Эндрю Уэйкфилд – увольнение по взаимному согласию».

Был разработан план, как руководство университета будет выдерживать неизбежный шторм. Лоррейн Фрейзер из Mail on Sunday перешла в Sunday Telegraph, и она точна должна была рассказать об увольнении. Итак, на третьей странице документа был список из семи имен, семи должностей, с семью пунктирными линиями для подписей, будто она планировала казнь диктатора какого-то государства. Документ перемещался от президента и ректора до вице-проректора (представителя администрации) и директора по планированию и управленческим счетам между Хэмпстедом и Блумсбери в период с ноября 2000 года по январь 2001 года, пока все пунктирные линии не заполнились подписями.

План был окончательным. Но казнь могла затянуться. В то время в академических кругах наниматель заключал контракт с такой гарантией занятости, что на увольнение мог потребоваться почти год. Были наняты сторонние юристы. Бухгалтеры приступили к работе, проверяя расходы Уэйкфилда. Его попросят объяснить длительное отсутствие на рабочем месте и поездку в США. И даже его фирменный бланк – печатная бумага, на которой он писал, – будет тщательно изучен на предмет нарушений.

Переписка Уэйкфилда давно вызывала недоумение. Теперь она рассматривалась как улика. Обычно врач или ученый, как почти любой офисный персонал, подписывает рабочие письма кратко. Саймон Марч, например, который обследовал большинство детей для статьи The Lancet, подписывался как «д-р Саймон Марч, старший преподаватель». Но Уэйкфилд даже в пределах школы был помпезен.

В конце концов, он был всего лишь лабораторным исследователем среднего звена. Но его явно не устраивало такое положение дел. Он создал личный бланк. После названия школы, университета, кафедры и центра гастроэнтерологии он добавлял подпись:

«Группа по исследованию воспалительных заболеваний кишечника.

Директор А. Дж. Уэйкфилд, MB BS, FRCS»

Бумага все стерпит. Но, как будто этого было недостаточно, чтобы получатели поняли, с кем имеют дело, под подписью было напечатаны еще 32 слова, которые, при необходимости, могли занять строчку или две. Тем не менее, он добавил абзацев, чтобы выглядело повнушительнее.

«А. Дж. Уэйкфилд, FRCS

Лектор по экспериментальной гастроэнтерологии в отделениях клинической медицины и патоморфологии

Достопочтенный консультант по экспериментальной гастроэнтерологии в Royal Free NHS Trust, Хэмпстед

Директор исследовательской группы по воспалительным заболеваниям кишечника»

Брант написала Уэйкфилду, что он покинул отделение патоморфологии в марте 1998 года и поэтому должен перестать так подписываться. Он не имел права на аббревиатуру FRCS (сотрудника Королевской коллегии хирургов) с 6 июля 1996 года, когда ушел в отставку, удерживая гонорары. «Достопочтенный консультант» было лишь любезным званием, не имевшим большого значения за пределами здания школы. И последняя строка (повторенная сверху страницы) была раскритикована еще во время подачи заявки на профессуру, когда секретарь школы Брайан Блатч сказал ему: «Группа по изучению воспалительных заболеваний кишечника не является отделением школы, и я не помню, чтобы вам присваивали звание директора».

Неплохая самооценка, не так ли? По всем признакам, Уэйкфилд считал себя особенным. В 2001 году он это еще раз продемонстрировал. Вместо того чтобы согласиться доказать свои утверждения, он со своим любимым помощником стал соавтором другой статьи, которая была настолько ошибочной, что даже я обнаружил несоответствия. Номинально статья была опубликована в феврале 2001 года в недолговечном журнале под названием Adverse Drug Reactions and Toxicological Reviews, тираж которого составил всего 350 экземпляров. Однако за месяц до этого Уэйкфилд отдал ее в печать через некоммерческую организацию под названием Visceral, которую он создал, чтобы получать деньги за пределами медицинской школы.

Фрейзер из Telegraph был заранее подготовлена:

«Позор чиновникам, которые говорят, что вакцина MMR безопасна».

В один дождливый полдень в Вашингтоне, округ Колумбия, Эндрю Уэйкфилд впервые появился на публике в новом статусе. Это случилось через пять месяцев после того, как он освободил свой кабинет в Хэмпстеде, и теперь, без работодателя, не считая Ричарда Барра, он, наконец, мог свободно высказывать свое мнение.

«Мы живем в разгар международной эпидемии, – цитировали затем его слова с митинга возле Национальной аллеи в дождливое, ветреное и не по сезону холодное воскресенье ближе к концу апреля 2002 года. – Те, кто отвечает за расследование и борьбу с этой эпидемией, потерпели неудачу. Причиной можно назвать тот факт, что они поняли, что сами могут понести ответственность».

Это звучит как обвинение. Эпидемией Уэйкфилд называл последствия вакцинации. И он утверждал, что люди, которым следовало заняться расследованием, не делали этого, потому что сами были причастны.

«Следовательно, в попытках реабилитировать себя они создают препятствия на пути к прогрессу», – продолжил он.

Если прочитать эти напечатанные слова вслух, можно обратить внимание на ритм, говорящий об ораторском искусстве автора. На ум приходит речь какого-нибудь военного лидера, например сэра Уинстона Черчилля, если перенести ее в США или в какой-нибудь художественный фэнтези-фильм. Великий человек гордо стоит на холме, под моросящим дождем, на фоне памятника с кольцом из звезд и полос, и молвит слово: «Я не сомневаюсь, чиновники общественного здравоохранения знают, что проблема существует. Однако они готовы все отрицать и принять потерю определенного числа детей на том основании, что успех политики общественного здравоохранения и обязательной вакцинации требует жертв».

Это было ядовитое обвинение в заговоре и сокрытии правды теми, кто, по его мнению, им пренебрегал. Это были люди вроде Дэвида Солсбери, государственного служащего и педиатра, у которого он просил денег десятью годами ранее. И хотя Уэйкфилд никогда не подавал письменного предложения о финансировании, он никогда не забудет это оскорбление. Он обвинил Солсбери в клевете в письме Барру, и все еще ругал его десятилетия спустя.

Теперь он не просто предполагал, что MMR вызывает аутизм (утверждение, которое он высказывал в своих патентных заявках), и даже не рассылал информационные листовки Барра и Кирстен Лимб. Высказывания этой пары были полны инсинуаций, но их главный эксперт (сделка с которым так и не разглашалась) пошел дальше – он разоблачал зло.

«И я, и мои коллеги согласны, что ни один ребенок не может быть расходным материалом, – заявил он в Вашингтоне. – История уже сталкивалась с такими жестокостями».

Это не было напыщенностью. Скорее, так Уэйкфилд выражал свое душевное состояние. Но в тот ужасный день, когда несколько десятков родителей собрались возле Четвертой улицы, чтобы послушать речь и выступление рок-группы из Луизианы, возникал вопрос, а стоило ли оно того. Погода была отвратительная: температура на 16:00 составляла около –15 °C, шел снег. Ни горячий суп, ни мальчик с синдромом Аспергера, поющий «Прекрасная Америка», не могли поднять унылое настроение людей.

Мобилизованные группой под названием «Разгаданный аутизм», они приезжали в столицу на очередные слушания в Конгрессе. И, честно говоря, я не уверен, что Уэйкфилд вообще там был. Тем не менее его обвинения раздавались эхом на сотни тысяч человек, хоть и через другого выступающего. Его звали Ленни Шафер, он приехал из Сакраменто, штат Калифорния, и построил мост, по которому Уэйкфилд должен был прошествовать из Великобритании в Америку, а затем и по всему миру, распространяя свою эпидемии страха, вины и болезней.

Подобное случалось с вакцинами и раньше, ведь препараты производились в Англии, продавались в США, а оттуда – по всему миру. Такова была история с Джоном Уилсоном и паникой по поводу АКДС. И даже он не был первым. В октябре 1879 года английский бизнесмен-крестоносец по имени Уильям Тебб пересек Атлантику, чтобы выступить с речью против вакцинации на инаугурационной встрече Американской лиги в Ист-Сайде. «Статистика показала, что 25 000 детей ежегодно погибают из-за вакцинации», – заявил он, призывая к созданию кампании против вакцины от оспы, как сообщила на следующий день New York Times.

К своим 50 годам Шафер не был ни оратором, ни даже активным участником кампании. Но у него было все, что требовалось для определенной роли. Будучи еще разгневанным молодым человеком из Детройта, штат Мичиган, и левым активистом, Шафер баловался статейками в «альтернативной прессе», а позже, в среднем возрасте, он столкнулся и с аутизмом – тот наблюдался у приемного сына по имени Изак. Это привело его в местное родительское сообщество под названием «Семьи для лечения раннего аутизма», или FEAT.

Этот усатый мужчина с необычным чувством юмора в 1997 году разродился новаторской интернет-листовкой. Спустя всего шесть лет после запуска Всемирной паутины он начал создавать отчет о проблемах аутизма, которые затем рассылал родителям. За первые полгода список его контактов вырос до ста. Затем интернет стал частью повседневной жизни, и ко дню митинга на Национальной аллее у него было 10 тысяч подписчиков. Свой канал он назвал FEAT Daily Newsletter.

Вместе с Изаком здесь, на митинге, он почувствовал гордость за себя. «Каждый родитель, который посвящает себя этому делу, приносит с собой свет надежды для всех нас, – написал он, имея в виду борьбу за поддержку детей с проблемами развития. – Это мой маленький огонек, и я позволю ему сиять».

Информационный бюллетень, который он позже подписал своим именем, был настолько же прост, насколько эффективен. С помощью горстки родителей в гостиной он искал и собирал в СМИ истории об аутизме, копируя их в простые текстовые файлы. Преодолевая формальности закона об авторском праве, он бесплатно повторно опубликовывал эти файлы для подписчиков в том, что он назвал «выжимкой из новостей». В первые годы он руководствовался интересами FEAT, распространяя отчеты, скажем, об ограничениях в жилых домах и исследованиях о психических заболеваниях. Но по мере того, как кампания Уэйкфилда набирала обороты в Великобритании – на самом конкурентном газетном рынке мира, – Шафер собирал все более резкие репортажи и отправлял их, как ему казалось логичным, самым уязвимым: отцам и матерям, таким как он сам.

Случись это на пару лет позже, в сети могло бы появиться видео. Кто-то мог бы вытащить свой iPhone или Android и запечатлеть поведение людей, их реакции, выражения лиц, когда карты, наконец, вскрылись. Настал момент истины, когда все детали, касающиеся иска Ричарда Барра, стали известны.

Если и не все, то достаточное количество.

Годом раньше BBC сняла интересное видео. Они присутствовали при обследовании 16-летнего мальчика, случай которого Уэйкфилд привел конгрессмену Дэну Бертону в качестве доказательства вреда вакцины. Но эндоскопист в зеленом одноразовом фартуке, Саймон Марч, посмотрел на монитор в своем кабинете в Royal Free и не подтвердил наличие у пациента какого-либо заболевания. В видеоролике, показанном на BBC (в программе расследований Panorama, где работала невестка председателя организации Уэйкфилда Visceral), настроение доктора без пациентов можно было уловить за четыре секунды. Вот Уэйкфилд смотрит через плечо эндоскописта и ведет себя так, будто чувствует неотвратимое приближение момента истины. Его правая рука поднимается и прикрывает глаза, как будто он страдает мигренью или только прилетел из другого часового пояса. Ладонь скользит к щекам, затем к задней части шеи. Его голова поворачивается влево, а правый локоть поднимается вверх. Уэйкфилд трогает воротник рубашки.

Истина открывалась два дня кряду, 27 и 28 апреля 2003 года. Это происходило в зале для семинаров с французскими окнами в невысоком центре необычной формы, расположенном на окраине кампуса Уорвикского университета, в зеленом районе средней части Англии. Хозяином заседания выступала контрактная диагностическая и исследовательская компания Micropathology, которая делила стойку регистрации, кафе и санитарные комнаты примерно с двадцатью такими же, как она, небольшими предприятиями. По свидетельствам очевидцев, на заседании присутствовали Ричард Барр, его жена-ученый Кирстен Лимб, а также группа нанятых экспертов и помощников. Их целью было представить окончательные лабораторные результаты как по вирусу кори, так и по опиоидным пептидам.

Впервые в истории гипотеза Уэйкфилда о вирусной природе и патогенезе, основанном на модели детского аутизма на грызунах, будет проверена путем контролируемых слепых исследований. Таким образом, состояние ребенка, у которого взята ткань, – аутист это или здоровый пациент из контрольной группы – не будет заранее известно исследователям.

Настал кульминационный момент проекта. Юристы под руководством Лимб, выпускницы сельскохозяйственного факультета, наняли медсестру, которая путешествовала по Великобритании, собирая кровь и мочу у детей, а затем доставляла материалы в Micropathology. В свою очередь, исследовательская компания отправляла собранное в лаборатории, в том числе патологу Джону О’Лири в в Дублин.

«Наша медсестра Сара Додд приложит все усилия, чтобы попытаться собрать как можно больше образцов в кратчайшие сроки, – объяснил Барр клиентам в “строго конфиденциальном” информационном бюллетене из своего офиса, где хранились бутылки и коробочки. – На данный момент ей удалось собрать образцы крови и мочи примерно у 100 детей. Обследованию подлежали и дети, которые не прививались MMR».

Без сомнения, это была гонка на время. Прошло 10 лет после случая с Ричардом Ланкастером: школьником из Норфолка, который после вакцинации MMR заболел менингитом (тот самый мальчик, матери которого Барр оформлял покупку дома). Близились сроки суда: доказательства должны были быть готовы для предоставления обвинения фармацевтической компании не позднее 4 июля.

Юрист из маленького городка теперь попал в большой бизнес. К тому времени, как медсестра отправилась за образцами, Барр уже работал в юридической фирме с десятками сотрудников. Его ждали недельные встречи с экспертами из Америки, беседы с королевскими адвокатами в забитых книгами залах, зарубежные конференции по актуальным научным темам и ночи в шикарных отелях.

– По иронии судьбы они всегда говорили что-то типа «Вы знаете, что у нас почти нет денег по сравнению с другой стороной», – говорит мне специалист по вакцинации животных Джон Марч, который присутствовал на заседании. – И я однажды подумал, что судя по сумме, которую они платят, другая сторона, должно быть, миллиардеры.

Некоторые из оппонентов наверняка ими и были. Досудебные слушания походили на выступление учителей географии средней школы против римской армии. Рядом с командой Барра из восьми человек, сидящих справа от судьи, расположились три дюжины представителей обвиняемых, уже слева от него. Оппонентами были Big Pharma во всей ее мощи, компания Aventis Pasteur (позже Sanofi Pasteur) из Лиона, Франция. Из США, Нью-Джерси, приехали Merck Inc. И из Великобритании прибыли SmithKline Beecham (позже GlaxoSmithKline, или GSK).

До сих пор Барр и Лимб склонялись в пользу все более сложной гипотезы, которую Уэйкфилд склеил из разных теорий. Она зародилась в момент Гиннесса в Торонто, в ходе размышлений о причине болезни Крона. Вирус кори появился после прочтения энциклопедии. Затем примешалась и гипотеза психобиолога об опиоидах, это произошло после телефонного разговора с Мисс номер Два. После минимальных попыток исследовать и другие возможности (например, что вирус кори может напрямую повредить нервные структуры), они остановились на старой последовательности: MMR – персистенция вируса кори в тканях – энтероколит – дефект кишечника – избыток опиоидов в крови и в мозге – регрессивный аутизм.

Парам-парам-пам.

– Я был убежден, что однажды все всплывет, – говорит Марч, эксперт по вирусу чумки крупного рогатого скота, эквиваленту и предку кори. – По сути, исследовательскую программу на 5 или 6 миллионов фунтов стерлингов проводило два юриста. И это было беспрецедентно. Если бы вы сказали Совету по медицинским исследованиям, что весь бюджет в этом году уйдет на юриста и помощника юриста, они просто бы не поверили. Но именно это и произошло.

Пара работала круглосуточно. Но независимо от того, вызвала или не вызвала MMR аутизм, их целью было посеять хаос.

«Я не могу не признать тот факт, что начинать судебный процесс при таком настрое общества было бы катастрофой», – написал Королевский консул и адвокат Джереми Стюарт-Смит (сын судьи сэра Мюррея). Его наняли работать вместе с Августом Ульштейном, и он упомянул это в 22 секретных страницах через два месяца после того, как был вручен первый иск.

Несмотря на предупреждения, ситуация не улучшилась, а сборы и расходы росли как бамбук. Задача была настолько сложной, что в июле 2000 года команда Барра даже предложила (судья назвал это «глупым»), чтобы аутизм был «оставлен в стороне» на неопределенное время, а судебное разбирательство продолжалось исключительно на основании утверждения, что вакцина MMR вызывает «аутистический энтероколит». И, что еще более странно, они утверждали, что это предполагаемое новое заболевание кишечника часто протекало «субклинически». Они заявили в суде, что больной мог даже не знать, что у него есть. «То, что инфекция может не вызывать клинических симптомов, не означает, что ее не существует», – сказано в заявлении команды Барра.

Даже за полгода до момента истины в Уорвике Королевский консул не убедил Барра. После Стюарта-Смита – младшего с его мнением о том, что без более убедительных доказательств эти утверждения «потерпят неудачу», Барр нанял другого адвоката, Симеона Маскри, и они доложили Совету по юридической помощи о расстройствах аутистического спектра.

Баланс вероятностей. Никаких научных доказательств. И все же, независимо от хода судебного процесса, как в Великобритании, так и в США, страх и чувство вины вызывали смятение родителей и вспышку болезни. Даже мэр Лондона по имени Кен Ливингстон призывал избегать прививок MMR. «Я ни в коем случае не стал бы подвергать ребенка такому риску, – высказался он в эфире радио-шоу. – Зачем вводить в организм все три прививки одновременно?»

Но за кулисами иска Барра, который исчерпывался требованиями компенсации для 600 детей, его эксперты все еще боролись с логикой. Попытки Уэйкфилда удовлетворить чек-лист Стюарта-Смита все еще не объясняли, почему тройной продукт, по которому они судились, был менее безопасным, чем монокомпонентные вакцины. В основе оставалась грандиозная идея, сияющая в голове Уэйкфилда так же ярко, как и раньше.

Как отметил один из двух судей в процессе:

Сам Уэйкфилд не мог разгадать загадку. Он не был вирусологом, иммунологом, эпидемиологом или каким-либо другим специалистом, чтобы высказать свое авторитетное мнение в суде. И в письменном интервью Британскому национальному музею науки он признал, что не знает этого.

Итак, вернемся в Уорвик, к результатам анализов крови и мочи, собранных медсестрой Додд. «Исследование было ослепленное, – вспоминает Марч, молекулярный биолог, вирусолог и бывший научный сотрудник Гарвардской медицинской школы. – И кто-то после озвучивания результатов должен был говорить, был ли это анализ ребенка с аутизмом, либо материал взят у пациента контрольной группы».

Слушание начиналось как церемония вручения «Оскара», а закончилось, будто рассвет в Лас-Вегасе.

– Как только результаты начали записываться на доске, – рассказывает Марч, – стало совершенно очевидно, что между аутистами и контрольной группой не было разницы, причем ни в анализах мочи, ни в анализах крови.

Марч оказался отличным собеседником. У него был близкий родственник с аутизмом.

– На самом деле я никогда не видел, чтобы это было опубликовано, и не знаю почему, но, как ни странно, – говорит он мне, – вирус кори чаще обнаруживался у детей из контрольной группы, чем у детей с аутизмом.

Я могу поручиться за эти результаты, так как получил в Дублинской лаборатории электронный вариант таблицы. В то время как кровь Ребенка номер Два не содержала вируса, три контрольных пациента с фамилией «Уэйкфилд» и очевидными инициалами, были включены в таблицу как инфицированные.

Задача Марча заключалась в том, чтобы определить, есть ли в моче избыток опиоидов. Он работал в Moredun Research Institute – центре изучения болезней домашнего скота, к югу от Эдинбурга, Шотландия. А Барр и Лимб наняли его для использования масс-спектрометрии: бомбардировки испытуемых образцов электрически заряженными частицами и взвешивания их молекулярных компонентов. Во время обсуждения результатов Марч с коллегой вышли из конференц-зала в широкий коридор, устланный ковром, где они обдумывали значение полученных данных. «Избыток опиоидов» не подтвердился. Так же, как и вирус кори.

– Я вернулся, и они продолжили, как будто ничего не произошло, – вспоминает он. – Я как бы сказал напрямую: «Простите, я не понимаю. Не может быть никакого дела». Они посмотрели на меня, уточняя, что я имею ввиду. И я ответил: «Очевидно, здесь нет дела».

Марча попросили подписать соглашение о конфиденциальности. Полученные данные никогда не будут опубликованы. «Это можно сравнить с религией. Если вы получаете результат, который вам не нравится, вы игноруете его и продолжаете верить». В этом нет ничего удивительного. Такова логика судебного разбирательства. Истина никогда не становится целью. Нужно просто выиграть или, по крайней мере, повысить счет за юридическую помощь. И, что вполне понятно, Барр сохранил самообладание даже после момента истины. В Норфолке было незамедлительно созвано собрание по вопросам пептидов (четыре ученых из США отправились к Марчу), на котором «опиоидный избыток» был заменен новую «гипотезу подавления опиоидов».

Защищать большую идею было не так просто. Персистенция вируса кори была ее неотъемлемой частью. Итак, после того, как возникли сомнения по поводу дублинской лаборатории, Барр заказал еще одно тестирование. Для проверки тестов О’Лири в Barts и London Hospital (куда было перенесено рабочее место Джона Уокера-Смита) была найдена команда с многолетним опытом выполнения ПЦР. Их аппарат был таким же, как и у ирландца: ABI Prism 7700. «Праймеры» (короткие цепочки нуклеотидов для поиска и фиксации генных последовательностей и последующей их амплификации) тоже были аналогичными. Их «зонд» (другая последовательность, предназначенная для связывания с мишенью и подачи флуоресцентный сигнал при обнаружении вируса) подходил идеально. Все было рассчитано на то, что они подтвердят выводы ирландского патоморфолога.

Работа в Лондоне принесла лишь еще одну загадку: английская лаборатория не смогла найти вирус. Они определили патоген в положительном контроле и в нескольких образцах, предварительно обработанных в Дублине. Но когда материал для анализов поступал прямо из Уорвика – и не пересекал неспокойное Ирландское море – они ничего не находили. Ничегошеньки. Пусто.

«Отсутствие положительных результатов по РНК, выделенной в нашей лаборатории, приводит нас к выводу, что в этих образцах нет вируса кори, по крайней мере, в количестве, обнаруживаемом в наших условиях», – писал руководитель лаборатории и профессор гематологии Финбарр Коттер в отчете, поданном от имени клиентов Барра.

Затем произошел обмен отчетами обвинявших и обвиняемых (28 от команды Барра, 32 от фармацевтических компаний). Обе стороны теперь видели все данные. Эксперты фармацевтических компаний – лидеры в своих областях – критиковали каждый аспект предполагаемой связи MMR и аутизма. Но главный «защитник детей» также наткнулся на препятствие.

Отчет Уэйкфилда состоял из двух плотных томов общим объемом 198 страниц. По моим подсчетам, слово «соответствие» появилось 59 раз, и было пять шаблонных утверждений о причине патологии: «Я считаю, что, исходя из баланса вероятностей», у Ребенка номер Два и еще в четырех из восьми тестов «заболевание было вызвано или, по крайней мере, опосредовано вакциной MMR».

Это был его вывод. Иначе и быть не могло. Но в параграфе 1.1 тома 1 своего эпического анализа он сделал необычное признание: «Я не буду полагаться на данные Кавасимы и соавторов. По словам самого доктора Кавасимы, данные недоступны для дальнейшего изучения».

Этот японский педиатр заявил об обнаружении последовательности генов, «соответствующих» штамму из вакцины против кори: той самой «бомбы». Но Ник Чедвик, «координатор молекулярных исследований» Уэйкфилда, предупредил его о проблеме. Кавасима сообщил о последовательностях в крови аутичных детей, которые точно соответствовали тканям пациентов из Лондона со смертельным заболеванием мозга – подострым склерозирующим панэнцефалитом (ПСПЭ). Их прислали из Хэмпстеда в качестве положительного контроля для оценки ПЦР токийского врача.

Это прекрасно объясняет, почему Чедвик сам не обнаружил корь. Он был уверен, что японцы сообщили о ложноположительных результатах, и позже ясно дал это понять в своем заявлении. «Каждый из положительных контролей с ПСПЭ, которые я использовал, имел довольно специфические изменения последовательности, поэтому было легко определить, когда образец был загрязнен из этого источника, – написал он. – Я рассказал об этом доктору Уэйкфилду, но он, похоже, не обратил на сообщение особого внимания».

Три королевских консула Барра изучили отчеты обеих сторон. Затем, в пятницу 8 августа 2003 года, иск Барра был окончательно отклонен. «Исходя из предположения, что никакие дальнейшие результаты испытаний не будут приняты судьей в качестве доказательства, мы считаем, что заявители не докажут связь вакцины и расстройств аутистического спектра», – заключили они на 218 страницах.

Вот и все. Закон вступил в силу. Юридический совет остановил финансирование. Это решение будет обжаловано в независимой контрольной комиссии, в Верховном (дважды) и в Апелляционном суде, но его никогда не отменят. А в среду, 1 октября 2003 года, совет, переименованный в службу юридической помощи, или LSC, выпустит заявление генерального директора, а одобрение «клинического и научного исследования» Уэйкфилда признается ошибкой, совершенной много лет назад.

Мисс номер Два, Мисс номер Четыре и сотни других родителей были потрясены, когда об этом стало известно. Возмутители спокойствия обвинили всех в заговоре. Некоторые пообещали продолжить борьбу и отказались подписывать отзыв требований о возмещении ущерба. Но игра была окончена. И почти никто из них не знал почему.

Несомненно, многие родители просто «попытали счастья», присоединились к судебному процессу, о котором они услышали из средств массовой информации, на всякий случай, а вдруг он окупится? История коллективных исков юридического совета в отношении фармацевтических препаратов насчитывает почти 20 лет. Юристы рассчитывали получить компенсацию в размере до 3 миллионов фунтов стерлингов на одного ребенка с аутизмом. Кто бы не присоединился?

Но даже те, кто никогда не обвинял MMR до Уэйкфилда, тем не менее, поддерживали участников процесса с неопределенными перспективами, что тоже необходимо учитывать. Родители детей с аутизмом сталкивались с проблемами «24/7». А что будет с детьми, когда родителей не станет? Многие ждали пяти и более лет, мечтая о помощи, которую, как стало известно, они не получат. Да, они избавились от судебного ада: всех кошмаров, связанных с юридическими тяжбами. Но они пережили особую агонию. Вещи, на которых мы сосредоточены, полностью занимают наш мозг, и многие из тех, кого заставляли искать утешения в обвинении других, стали ожесточенными и подозрительными. Я перебирал порванные конверты, набитые вырезками из прессы, информационными бюллетенями и листовками и понимал, что родители сбиты с толку.

Все остальное, как обычно, вертелось вокруг денег. Больших сумм.

– На протяжении всего процесса поиска доказательств нам говорили, что есть «неопровержимые факты тут, тут и тут», – рассказывает мне долговязый и немного странный тип по имени Колин Штутт, глава юридического совета по политике финансирования. – Нужно сделать еще немного, и тогда все будет в порядке. Причинная связь будет доказана, если вы дадите нам немного больше денег.

Эти деньги в основном шли в карманы небольшой группы юристов, врачей, «экспертов» и их сотрудников. Барр получил 26,2 миллиона фунтов стерлингов (примерно 41 миллион фунтов стерлингов или 51 миллион долларов США, на момент написания этой статьи). А ассигнования Уэйкфилда составили 435 643 фунтов стерлингов (около 677 тысяч фунтов стерлингов, или 846 тысяч долларов США на момент написания статьи) плюс 3 910 фунтов стерлингов на расходы. Это примерно в восемь раз превышало его годовую зарплату в медицинской школе. Он запрашивал намного больше, но получил отказ.

Барр и Лимб преуспели. Они поселились в Норфолке в доме амбарного стиля с соломенной крышей, построенном в 1593 году, разместившемся на 17 акрах земли. После «впечатляющих результатов» с дочерью Лимба, Бриони, Барр стал членом правления Общества гомеопатов, в то время как его жена открыла магазин гомеопатических средств CEASE, где вела программу по борьбе с аутизмом, разработанную голландцем. Она предлагала обучить лечению проблем развития за три-пять дней тренингов.

«Я начинаю понимать, что, должно быть, чувствовал анонимный скульптор Венеры Милосской, – иронизировал Барр в колонке для юристов, сравнивая судебный процесс, на который он потратил десять лет, с долблением камня и полировкой. – Он годами медленно превращал кусок лучшего мрамора в произведение невообразимой красоты».

Юристы говорят мне, что фармацевтические компании потратили примерно столько же, сколько и сторона Барра: компенсация налогов, стоимость инвесторов (в основном пенсионные фонды) и, возможно, небольшое медицинское исследование. Итак, общая стоимость этой Венеры составила около 52 миллионов фунтов стерлингов, что на момент написания статьи можно было конвертировать примерно в 80 миллионов, или 100 миллионов долларов США.

Слив денег в унитаз? Участники кампании думали, что это не так. Это послание услышали родители во всем мире. В США ожидался поток новых исков, и теперь юристы набирают тысячи семей, поскольку информационные бюллетени Ленни Шефера и заседания комитета Дэна Бертона вызвали панику и по другую сторону Атлантического океана.

Опять же, виноват вирус кори (штамм из MMR). Снова дублинская лаборатория. И снова недоверие и негодование, поскольку сердца, изначально разбитые, были еще и отравлены подозрением.

И все же за всем этим таилась статья о двенадцати детях с 14 днями от прививки до появления симптомов – лимфоидной гиперплазии и неспецифического колита. Об этой статье еще многое предстоит выяснить.

Как и многие другие медиапроекты в золотой век чернил и бумаги, мое расследование началось с комплексного обеда. Меня пригласил на трапезу Пол Нуки, бывший воинственный репортер, которого только что повысили до должности редактора одного из разделов Sunday Times, и он искал, чем заполнить издание. Он был человеком увлекающимся, занимался серфингом и скалолазанием. Этот худощавый и жилистый мужчина с резкими манерами был сыном врача (ревматолога) и отцом четырех детей – одной девочки и трех мальчиков.

Мы пообедали на террасе дорогого ресторана рядом с культовым Тауэрским мостом. Справа от меня и слева от Нуки по Темзе плыли баржи и экскурсионные катера, рассекая искрящиеся на солнце волны под крики чаек. Это был вторник, 16 сентября 2003 года, классический безоблачный английский летний день.

39-летний Нуки сначала предложил исследовать томатный кетчуп Heinz. Он был убежден, что его цвет и текстура слишком однородны для натурального продукта. Я не был так уверен. Я думаю, что его посыл был несерьезным. Во всяком случае, я ему был нужен не для этого. Меня считали, вероятно, единственным британским журналистом, который «следит за фармацевтическими компаниями», а, насколько мне известно, Х. Дж. Хайнц не заявлял о лекарственных свойствах своего соуса.

Мои любимые фармацевтические исследования начались в 1986 году. Первым было разоблачение биохимика, фальсифицировавшего исследования безопасности противозачаточных таблеток нового поколения. С ним заключила контракт берлинская компания Schering AG, и я следил за ним от Deakin University в Джилонге, Австралия, конференц-отеля в Чикаго, штат Иллинойс, до арендованной виллы в Марбелье, Испания. Когда биохимик открыл входную дверь, он практически потерял сознание. Я помню, как его жена, семейный врач, нападала меня. «Но где доказательства?» – усмехнулась она. После того как мы опубликовали те самые доказательства, ее муж упился до смерти.

Хорошая история. Моя дебютная страница. Еще нагляднее получилось с человеком, который на момент расследования был уже мертв. Это был Генри Велкам, продавец из Висконсина, согласно последней воле которого и завещанию, подписанному в феврале 1932 года, после него осталась фармацевтическая компания и благотворительная организация со всевозможными финансовыми махинациями. Одним из скелетов в его шкафу, который я вытащил на всеобщее обозрение, был комбинированный антибиотик, вызвавший цунами смертей и ятрогений. Его империя распалась после того, как мы напечатали пять страниц о богатом Wellcome Trust – гигантской благотворительной компании биомедицинских исследований с безупречной международной репутацией.

Продукт Вэлкама назывался «Септрин», или «Септра». Он был идентичен «Бактриму» швейцарского фармацевтического гиганта Hoffmann-La Roche. Два препарата, по одному от каждой компании, были объединены в пропорции, примерно равной соотношению капиталов их производителей. Когда я позвонил исследователю, работавшему над рецептом, он бросил трубку. Так я и знал. После публикации я получил сотни бумажных и электронных писем, правительство ограничило использование продукта в Великобритании, а в мою память навсегда врежется, как одна из матерей описала звук аппарата жизнеобеспечения, когда умирала ее 18-летняя дочь.

Нуки нравились такие вещи. Это была особенность The Sunday Times: работать на стыке общественных и человеческих интересов. За много лет до этого газета прославилась кампанией тогдашнего редактора, легендарного Гарольда Эванса, расследовавшего печально известное лекарство от тошноты – «Талидомид». Препарат привел к развитию тысячи ужасных врожденных дефектов, и Эванс строчил страницу за страницей в поисках справедливости.

Думаю, я четко последовал курсу, заданному в газете: от восьмистраничной статьи о темной стороне «Виагры» до пяти страниц об «эпидемии медицинского мошенничества», которая началась с подделки подписей пациентов одним неврологом. Но такая журналистика была дорогим удовольствием: репортажи делались не часами, а месяцами, а иногда и годами, в то время как мой компаньон хотел получить результат в течение нескольких недель.

Пока официант приносил десерты, мы обсуждали идею. Я предложил убийство государственного эксперта по оружию. Но, в конце концов, мы добрались до MMR. В Британии доверие родителей упало до минимума. Прививку сделали только 79,9 % детей. В некоторых районах Лондона показатель иммунизации упал до 58,8. Вспышки кори с летальным исходом стали очевидными. Я сказал: «Хорошо, Пол», но без особого восторга и энтузиазма. Если честно, я чувствовал себя разбитым. Сначала я провел расследование по АКДС, вдохновленный победой матери из Ирландии. Это заняло у меня почти год. Позже появился AidsVax, безнадежная вакцина от СПИД, о которой было написано восемь страниц в Sunday Times Magazine, и обсуждение шло еще долгое время. Я обнаружил, что у сотрудника Центра по контролю и профилактике заболеваний США, который поддерживал VaxGen и вел переговоры о грантах, была секретная сделка по доходам от ее реализации.

Я чувствовал, что сделал достаточно. И такая работа лишала меня личной жизни, ведь нужно было справиться со всеми терминами и понятиями. Вакцины всегда были междисциплинарной темой, они выходят за рамки тривиальной экспертной темы. Проще выучить китайский. Вникать в медицинские исследования – это как читать Шекспира. Остается надеяться, что эти сложные слова будут иметь смысл в своем контексте. Но когда я изучал дело об АКДС, пообещал себе не пропускать ни одного термина. Я был полон решимости понять, что они имели в виду.

Медицина даже не была моим профилем. Я занимался решением социальных проблем – бедность, бездомные, тюрьмы, инвалидность, неравенство в доступе к власти. Когда я писал об этом, мои истории появлялись на страницах с 3 по 9, тогда как почти все, что касалось врачей, выходило на титульный лист. Но после обеда с Нуки я отправил несколько писем и, вместо того чтобы начать дело о MMR, засел за написание романа.

Я не закончу роман в ближайшие 13 лет. У жизни были на меня другие планы. Одним воскресным днем, в конце ноября, я прогуливался по Лондону от Букингемского дворца до Трафальгарской площади и наткнулся на небольшой центр искусств, который в тот день транслировал телешоу под названием Hear the Silence. Его описали как «документальную драму», в которой актеры, играющие Уэйкфилда и одну из матерей, сражаются со злобным медицинским учреждением. Мать на экране была вымышленным персонажем. Но, как я узнал позже, это был прототип Мисс номер Два. Когда показ закончился, актриса встала и произнесла речь: элегантная в своей роли и еще более манерная вне ее, женщина с ланкаширским акцентом уверенно призывала людей к порядку.

Согласно драме, Мисс номер Два первая связалась с Уэйкфилдом и сама ринулась в больницу. Итак, на следующий день я ей позвонил, а через четыре дня поехал к ней, в небольшой дом из желтого кирпича на окраине маленького городка в Кембриджшире (который я не буду называть, чтобы обеспечить конфиденциальность) в 130 километрах к северу от Лондона. Мисс номер Два жила со своим мужем и двумя здоровыми детьми 22 и 12 лет. Ребенок номер Два, которому тогда было 15 лет, учился в специальной школе, но ему нужен был надежно огороженный двор с батутом и небьющимися игрушками.

По телефону я сказал женщине, что меня зовут Брайан Лоуренс из The Sunday Times. Я получил разрешение от Нуки и от юриста Times на псевдоним. Это обычное дело в следственной работе. К тому времени уже можно было ввести поисковый запрос в Google, и меньше всего я хотел, чтобы Мисс номер Два прочла мою историю с АКДС и заняла оборонительную позицию, отвечая на вопросы. «Брайан Лоуренс на самом деле был Брайаном Диром, отмеченным наградами журналистом-следователем», – сообщил позже глава лондонского бюро Washington Post’s Гленн Франкель.

К тому времени я прочел статью о двенадцати детях и отметил заявленную временную связь. Родители восьми детей винили вакцину MMR, причем первые поведенческие симптомы проявлялись не позднее, чем через 14 дней после прививки. Я знал, что это был тот же временной период, который Джон Уилсон выбрал в 1970-х для отбора предполагаемых жертв АКДС. Это был тот же срок в моем отчете правительству, датированном маем 1981 года. В попытке отсортировать случаи заболеваний мозга после введения АКДС, в главе о «временной связи» указано время появления симптомов с учетом статьи невролога с Great Ormond Street. Когда «спазмы и поведенческие расстройства» возникали «более чем через 14 дней» после прививки, связь считалась «скорее, маловероятной, чем вероятной». Но когда о проблемах было сообщено в течение двух недель, это было сочтено «скорее вероятным, чем маловероятным».

Сидя в гостиной Мисс номер Два со своим диктофоном, я спрашиваю у нее, как и у Маргарет Бест из Ирландии, о дне вакцинации ее сына. И хотя Ребенок номер Два прививался в ноябре 1989 года, до того, как в Великобритании возникли какие-либо споры по поводу вакцины MMR, его мать говорит, что она была настолько обеспокоена возможными побочными эффектами, что обсуждала этот вопрос с врачом и медсестрой.

– Я помню, как вышла и поговорила с врачом, – вспоминает она. – Я говорила о прививке, сказала, что меня беспокоит эта вакцина.

Умная леди. Она объясняет свое предвидение воспоминаниями об отце, семейном враче из Престона. Одной из ее «обязанностей», – рассказала она мне, пока я потягивал теплый чай, – было «убирать комнату с лекарствами», и однажды, по ее словам, она нашла неиспользованные картонные коробки с «Талидомидом».

– Я помню, как говорила: «Эти коробки лежат без движения, почему ты не пользуешься ими, папа?» – продолжает она.

Она упомянула также, что его ответ стал причиной ее обеспокоенности по поводу вакцины MMR.

– Он усадил меня и сказал: «На самом деле это называется “Талидомид”, и я не буду его использовать». Я спросила почему, а он ответил: «Его не протестировали должным образом».

– Вы ходили за покупками или что-то в этом роде? Что случилось потом? – спрашиваю о том, что происходило в тот день, когда ее сыну сделали прививку.

– Нет, вообще-то я была на работе, – отвечает она. – Я была на работе. Так что по магазинам я не ходила. Я вернулась и отпустила няню. Хммм….

В расшифровке стенограммы я бы отметил: «Пауза, звучит смущенно». Затем она начинает говорить о своей работе в туристическом агентстве, о котором она ранее упоминала мимоходом.

– Извини, мы только что говорили о моей работе. Я с утра немного уставшая, – объясняет она.

Уставшая или нет, женщина говорит и говорит, не останавливаясь.

И она продолжает, выдав около 370 запутанных слов о туристической компании в Лондоне. Это сбивает с толку, и я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на первых поведенческих симптомах ее сына, который, как она подтвердила, был среди дюжины Уэйкфилда.

– Он перестал спать по ночам. Он кричал всю ночь и начал трясти головой, чего никогда раньше не делал, – говорит мать.

– Как вы думаете, когда это началось?

– Это началось через пару месяцев, через несколько месяцев после этого, но это все равно, это меня достаточно беспокоило, я помню, как…

– Извините, – перебиваю, – я не хочу слишком придираться, но несколько месяцев или пару месяцев?

– Скорее, несколько месяцев, потому что у него, как вы знаете, все пошло вспять. Все было в порядке, а потом началось.

– Значит, не раньше двух месяцев. Но не дольше, чем сколько месяцев?

– Кажется, месяцев шести.

Время от времени она вставала и звонила по телефону. Сначала Ричарду Барру, а затем Джеки Флетчер из JABS. Когда я вернулся в Лондон, потратил день или два, пытаясь разобраться в своих записях.

Отец Мисс номер Два умер, когда ей было 11 лет. Так что ее воспоминания о «Талидомиде» казались мне несколько невероятными. Я подумал, что это могло быть ошибочным воспоминанием, ведь прошло много лет. Или она могла приукрашивать перед репортером The Sunday Times. Или ее покойный отец, Джеймс Ланн (секретарь комитета по медицинской этике Престона) должен был быть привлечен к ответственности за то, что разрешил ребенку подойти к лекарствам.

У нее была замечательная прозорливость, она поставила под сомнение безопасность вакцины MMR, про которую тогда никто не говорил, и она точно соблюдала расписание своей няни. Женщина утверждала, что не знала, какой номер был у ее ребенка в статье, но я заметил разницу между ее «примерно шестью месяцами» и 14 днями Уэйкфилда.

Конечно, тогда я не знал, что семь лет назад она дважды рассказывала врачам в Хэмпстеде, что ее сын начал трясти головой через две недели после прививки. Через несколько дней после интервью я встречаюсь с Джоном Уокером-Смитом и делюсь с ним своим замешательством.

– В статье нет ни одного случая, который соответствовал бы анамнезу, который [она] мне рассказала, – говорю я ему. – Ни одного.

Австралийский профессор, похоже, не удивлен.

– Что ж, это может быть так, – сухо отвечает он.

Он не только был указан автором статьи о двенадцати детях, но и видел этого мальчика много раз. Говорит, что не уверен, что родители должны говорить о таких вещах журналистам. Он подчеркивает, что это «конфиденциальный вопрос».

– Ну, значит, либо то, что она мне говорит, не соответствует действительности, – настаиваю я, – либо документ не точен.

– Что ж, я не могу это прокомментировать, – отвечает он.

Этого было достаточно. Здесь что-то происходило. Если автор статьи не мог предложить лучшего ответа, я подозревал, что несоответствие было реальным. И если случай этого ребенка был указан неверно, что еще могло быть не так в этой статье из пяти страниц и 4 тысяч слов?

У меня было искушение узнать. Но как я мог исследовать серию клинических случаев? Это медицинская информация высочайшего уровня безопасности: анонимные пациенты, пациенты-дети, пациенты с отклонениями в развитии. Шансы узнать, кто их родители и когда у их детей проявились первые признаки аутизма, были примерно равны выигрышу в лотерее, на которую я не купил билет.

Но потом, еще до того, как я доложил об этом Нуки, внимание к этому вопросу лишь усилилось. Мы получили жалобу от Мисс номер Два, которая была настолько чрезмерной, что, на мой взгляд, ее негласная, но прозрачная цель заключалась в том, чтобы вывести «мистера Лоуренса» из игры.

И в случае, если этого оказалось бы недостаточно, она продолжила. «Удивлена и шокирована этим тоном… почти как на допросе… неоднократно проявлял высокомерие… казалось, не знал… постоянно проявлял явное невежество… исключительно оскорбительно… полная трата моего времени… методы казались похожими на желтую прессу… весь его внешний вид… он часто ходил в туалет, говоря, что чай повлиял на его мочевой пузырь, а до этого он сказал, что регулярно пьет чай».

Я мог поручиться только за собственный мочевой пузырь.

На следующий день Нуки позвонил публицист Уэйкфилда, человек по имени Абель Хадден. А позже я получил предупреждение от юриста по имени Клиффорд Миллер (который снова появится, представляя Уэйкфилда), попытавшегося заткнуть мне рот. В двухстраничном письме, заваленном юридическими терминами, он заявил, что «безвозмездная лицензия», предоставленная мне на запись интервью, была «недействительной ab initio», потребовал, чтобы я «сдал» свои записи в течение 28 дней и сказал мне, что использование «слов, сказанных» Мисс номер Два, нарушит «авторское право литературного произведения» его клиента.

Назовите меня подозрительным, но им, похоже, было что скрывать.

Судебный процесс Ричарда Барра потерпел крах, и я любовался обломками в полном одиночестве. Другие журналисты, которые ранее освещали дело Уэйкфилда, либо транслировали его идеи как рупор, либо устраивали перекрестный огонь из мнений «экспертов». Оказалось, что само исследование никто не проверял. Газетные репортажи велись в старом стиле, никаких детективных историй.

Но всего через пять недель после моего визита к Мисс номер Два было проведено расследование, о котором я ничего не знал. В южной части Дублина юрист и двое ученых, консультантов фармацевтических компаний подошли к стойке регистрации Coombe Women’s Hospital, чтобы пообщаться с Джоном О’Лири и увидеть его невероятное устройство для обнаружения вируса кори.

«Кумб», как называли его местные жители, находился в суровом районе. Расположенный к востоку от Holies Street и к северу от Liffey, это был один из трех родильных домов ирландской столицы. Никак не центр молекулярной биологии. Здание, окруженное тонкостенными домиками с террасами и общественными жилыми домами, не было похоже на место, где хотелось бы прогуливаться ночью, а тем более разгадывать научные загадки.

– Поверь, это совсем не дублинский Great Ormond Street, – говорит мне друг, чей брат родился в Кумбе и хорошо знал окрестности. – В последнее время они немного облагородили район, так что это уже не такое дерьмовое место, как раньше. Но все равно, тут ужасно.

Тем не менее именно здесь в XXI веке возродился страх перед вакцинами. После статьи в Lancet о двенадцати детях заветный аппарат О’Лири («в тысячу раз более чувствительный») был столь же неотъемлемой частью иска Барра, как любая акушерка в процессе родов.

Делегацию гостей возглавляла Джиллиан Адеронке Дада. Она была одновременно и юристом, и врачом. Женщине было 40 лет, по отзывам она была «уверенная в себе» и «вдохновляющая», работала в крупной фирме, которая ранее участвовала в испытаниях АКДС. В тот день она представляла три компании-производителя вакцин: SmithKline Beecham, Aventis Pasteur и Merck.

Коллективный иск был мертв. Но нашлись те, кто пытался его реанимировать и воскресить чередой безнадежных обращений. Вдохновленные слушаниями Дэна Бертона в Конгрессе, нескончаемыми цитатами британских СМИ в листовках Ленни Шафера и появлением Уэйкфилда на канале CBS в программе «60 минут», тысячи родителей соглашались поучаствовать в еще более крупном судебном процессе.

Здесь история усложняется, поскольку я вынужден перевести дело Уэйкфилда, Барра, Кирстен Лимб и Мисс номер Два в молекулярную плоскость. Как я узнал позже, это оказалось самой большой проблемой – освоить все те бесконечные теории, за которыми скрывались реальные люди и конкретные факты.

Итак, пока я продвигался со своим расследованием в Лондоне, в приемной Кумба вместе с Дада сидели два ведущих биомедицинских детектива. Одним из них был Малькольм Гивер, руководитель отдела молекулярной диагностики в лабораториях общественного здравоохранения в Манчестере. Другой, Стивен Бастин, лектор (а затем и профессор) по молекулярным наукам в лондонской медицинской школе Queen Mary. Оба были специалистами в области ПЦР и годами работали с тем же оборудованием, что и О’Лири, ABI Prism 7700.

По сравнению с более поздними устройствами для амплификации ДНК, 7700 был тяжелым металлическим чудовищем. Хотя его ширина составляла всего 94 сантиметра, он весил 130 килограммов (вместе с подключенным компьютером Apple). Его передняя часть была скошена над рядом вентиляционных решеток, которые проходили почти по всей длине аппарата. Правый передний угол представлял собой пластмассовое поднимающееся окошко, за которым под теплоустойчивой крышкой проходили сами реакции. Инструкции производителя были элементарными. У меня были стиральные машины с документами посложнее. Работники О’Лири поднимали окошко и крышку, открывая «тарелку» из 96 крошечных лунок, покоящихся на нагревательном «блоке». В них они вставляли «ряды» запечатанных пластиковых пробирок, содержащих ткань кишечника, кровь или спинномозговую жидкость в растворе специальных химических реагентов. Вокруг помещались различные контрольные пробирки: отрицательные, содержащие, например, дистиллированную воду, и положительные, с вирусом кори.

После запуска компьютера начиналась автоматическая молекулярная амплификация. Если в пробирках содержалось то, что надеялся найти О’Лири (нити РНК вируса кори), машина преобразовывала их сначала в одиночные комплементарные нити ДНК, а затем и в полные двойные спирали. При быстром нагревании пробирки они распадались, после чего фермент, называемый «Taq-полимеразой», запускал самое настоящее чудо. Taq достраивал двойную спираль к каждой нити из отдельных нуклеотидов – аденина, тимина, цитозина и гуанина, или A, T, C и G. Затем аппарат охлаждал пробирки, далее подсчитывались двойные спирали, только теперь их становилось вдвое больше. Таким образом, каждая отдельная цепь РНК становилось одной, а затем и двумя комплементарными цепями ДНК. С каждым циклом их количество экспоненциально удваивалось, пока не образовывались миллиарды копий.

Каждая пробирка оценивалась с помощью лазера, 7700 подсчитывал циклы и графически отображал, сколько цепей присутствовало в каждом цикле (если они были). Таким образом, можно было вычислить, сколько РНК было в пробирке с самого начала. Быстро. Легко. Персоналу лаборатории нравилось так думать. Но здесь были и подводные камни. Хотя компания Carmel планировала рекламировать инвесторам, что аппарат 7700 будет диагностировать как болезнь Крона, так и «аутистический энтероколит», ее производитель не считал, что такое использование было бы правильным. В руководствах по эксплуатации, технических руководствах и брошюрах выделено жирным шрифтом:

Главный редактор The Lancet Ричард Хортон уставился на меня так, будто кто-то из нас испортил воздух, и он боялся, что я заподозрю именно его. По мере того как я излагал первые результаты своих расследований, его лицо каменело, глаза все сужались, а губы растягивались. За все восемь лет, в течение которых он возглавлял второй в мире общемедицинский журнал, его самым смелым ходом было опубликовать статью доктора без пациентов. Но вот я, газетный репортер, доказываю ему, что это было ошибкой.

«Щеголь» – это слово полностью характеризовало Хортона. В словаре можно найти следующую трактовку этого термина: «аккуратный и элегантный в одежде и манерах, франт». В его случае можно добавить «довольный собой». На момент нашей встречи, которая состоялась через 12 недель после моего разговора с Мисс номер Два, и через шесть недель после того, как Джиллиан Дада приехала в Дублин, главному редактору было всего 42 года, он захватил это кресло за два года, обойдя многих более опытных соперников в Нью-Йорке. До меня доходили слухи, что он был проницателен, если не хитер. Но, как мы увидим, ему еще предстоит многому научиться.

Все еще не зная о событиях в Кумбе, я стоял в конференц-зале Lancet, сжимая в правом кулаке «магический маркер». Хортон сидел по диагонали справа от меня и время от времени что-то писал. То же самое делали пятеро его старших сотрудников, сидящие слева. В дальнем конце зала находился мой свидетель – член парламента по имени Эван Харрис, который, как я надеялся, защитит от любых жалоб в адрес моих редакторов, что обычно часто сопровождает работу репортеров-расследователей.

– А еще вот что, – говорю я, рисуя ряд квадратов на доске, установленной позади меня. – Вот серия из двенадцати случаев, расширенная впоследствии до тридцати детей, обследованных в Royal Free. Вот первые двенадцать из статьи, затем еще восемнадцать. Правильно? А теперь смотрите.

В ходе своего расследования я нашел пару «тезисов», которые прояснили кое-что о пилотном исследовании. Это были почти идентичные тексты, примерно по триста слов в каждом, которые Уэйкфилд подал на гастроэнтерологические конференции на север Англии и в Новый Орлеан, штат Луизиана. Это были всего лишь отрывки информации об исследовании в Royal Free, но в заголовке приводились данные о большем количестве пациентов, поступивших в Малкольм Уорд для обследования.

Я двигаюсь по квадратам, отмечая восемь из двенадцати (с учетом таблицы 2 в статье): тех детей, чьи родители, по-видимому, обвиняли вакцину три в одном в «регрессе в развитии». Восемь из двенадцати. Итак, два из трех.

– Но, согласно тезисам, – продолжаю я, – из следующих восемнадцати случаев родители только трех детей (одного из шести) заподозрили MMR. С чего бы это? Почему эта прививка беспокоила людей только в самом начале?

К тому времени я знал ответ: дело было в договоре с Советом по юридической помощи. Чего Уэйкфилд не мог знать в 1996 году, так это что грядущее правительство введет Закон о свободе информации. Итак, я подал заявку и получил от Совета, переименованного в Комиссию по юридическим услугам, двухстраничный документ, освещающий «клиническое и научное исследование» с указанием его стоимости.

Когда я познакомился с Хортоном, эта сделка все еще была секретной. Даже соавторы Уэйкфилда не знали о ней. И хотя шотландский профессор Энн Фергюсон чуть не раскрыла его на заседании Королевской коллегии хирургов шесть лет назад, он даже в судебном иске сумел замести следы. «Это исследование было подвергнуто критике с нескольких сторон», – отметил Уэйкфилд в своем отчете суду, указав жалобу на то, что изучаемые дети были «тщательно отобраны».

Действительно, были. Но Уэйкфилд настаивал, что он исследовал обычных пациентов.

В исследовании Уэйкфилда участвовали дети, которых привели родители с намерением пожаловаться на вакцину. Таким образом, паника, которую спровоцировал Уэйкфилд, гарантировала получение общественных денег на судебный процесс. Однако, скрывать источник своей выборки противоречило правилам биомедицинских публикаций.

В конференц-зале The Lancet обсуждалось многое. Вместе с обедом встреча длилась пять часов. Следующим важным моментом – в некотором смысле даже самым значимым – был вопрос об этичности таких методов исследования. Дети были вынуждены ложиться больницу, некоторые из них плакали от довольно агрессивного объема вмешательств: батареи седативных препаратов, обследований, сканирований, спинномозговых пункций, забора крови и бариевых подготовок. В статье говорится, что «расследования были одобрены» этическим комитетом больницы. И только от меня Хортон узнал, что это ложь. Я видел, как он пытался подавить реакцию. Он не только был лицензированным практикующим врачом, но и годами занимался такими вопросами. Хортон был первым президентом Всемирной ассоциации медицинских редакторов, соавтором Uniform Requirements for Manuscripts Submitted to Biomedical Journals и одним из основателей Комитета по этике публикаций. Его можно назвать доктором Моральная Безупречность.

И не только Хортон в тот день был озадачен моими открытиями. Это была среда, 18 февраля 2004 года. Осталось четыре дня до того, как мой рассказ (то немногое, что я успел нарыть) попадет на титульный лист. Пока я работал в офисе Lancet, в трех с половиной километрах к югу от Хэмпстеда, трое моих коллег брали интервью у Уэйкфилда.

К тому времени времени он жил в Остине, штат Техас. И после того, как через своего публициста Абеля Хаддена он отказался говорить со мной, в Лондон он прибыл с условием, что я не буду присутствовать, когда его допрашивают по поводу этой истории. Скорее, Уэйкфилд увидел возможность проявить свою харизму на журналистах, которым, как он думал, не хватало моего понимания фактов.

Нашу сторону, однако, возглавлял третий руководитель газеты – устрашающе спокойный Роберт «Шепчущий Боб» Тайрер, который годами боролся с непростыми ситуациями. И с ним был Пол Нуки, редактор раздела Focus, который поднял убийственный вопрос, отражающий характер нашего исследования.

– Я Вам пытаюсь донести, – сказал Нуки, – что необходимо было заявить конфликт интересов: вы получали деньги за работу на Барра и его клиентов.

– Я не согласен, – ответил Уэйкфилд.

– Вы не согласны?

– Нет, не согласен.

И в этом был весь Уэйкфилд. Правила на него распространялись, даже те правила, которые касались потенциально опасных для жизни медицинских исследований. Он считал, что мир будет таким, как он сказал, причем только потому, что он так сказал. По его словам, детей направили «исключительно по клинической необходимости». Исследования были одобрены этическим комитетом больницы. Конфликта интересов не было.

– В каждом случае я действовал должным образом, – сказал он Тайреру и Нуки. – Я ни о чем не жалею.

Но единые требования на этот счет были ясны. Как стороннее финансирование, так и работа экспертов-свидетелей должны подаваться как конфликт интересов:

Ранее Уэйкфилд неукоснительно придерживался этих принципов. В своей первой статье The Lancet – с фотографиями кровеносных сосудов – он заявил, что был научным сотрудником Wellcome и что соавтор «получил грант от Crohn’s in Childhood Research Appeal». В J Med Virol он снова заявил о Wellcome и двух фондах. В своем исследовании с вопросительным знаком Уэйкфилд указал поддержку двух благотворительных организаций и Merck.

Его соавторы по исследованию MMR были ошеломлены, когда узнали о результатах моего расследования. Джон Уокер-Смит заявил, что «изумлен» и ничего не знал о наличии контракта с юридическим советом.

– Когда мы осматривали этих детей, не знали о какой-либо юридической причастности, – говорит он мне по телефону (имея в виду переименованный в «комиссию по услугам» юридический совет).

– Вы, должно быть, знали, что в августе 1996 года Комиссия по юридическим услугам заключила с Уэйкфилдом договор, – сказал я ему.

– Ничего подобного.

– За 55 тысяч фунтов.

– Точно нет.

– И что предварительный отчет был представлен Комиссии по юридическим услугам в январе 1999 года.

– Впервые слышу.

Ирландский патоморфолог Джон О’Лири заявил, что он «шокирован». Саймон Марч, эндоскопист, сказал: «Мы очень рассержены». Другой автор статьи, попросивший не называть его имени, сказал, что «очень, очень» зол. «Я бы никогда не подписался под исследованием, если бы знал, что существует конфликт интересов, – возмутился он. – И если бы не моя фамилия, статью никогда бы не опубликовали».

В ту среду параллельно прошли две встречи: моя в конференц-зале The Lancet и Тайрера с Нуки в трех с половиной километрах от Хэмпстеда. Затем пришла моя очередь удивляться. Когда я закончил свою презентацию, ожидал ответа вроде: «Нам нужно время для расследования». Но Хортон отказался от комментариев и через несколько минут объявил мне, что в здание вошел сам Уэйкфилд.

По телефону накануне и перед самим началом встречи главный редактор согласился, что наше обсуждение будет конфиденциальным. Он даже предлагал подписать бумаги. «Не волнуйтесь, – сказал он мне. – Вы знаете, что все мы здесь часто работаем с конфиденциальными материалами».

Но чего я не знал, поскольку не проверял историю самого Хортона о его работе с Уэйкфилдом. Перед тем как уйти в The Lancet, он два года проработал в Хэмпстеде. И всего за восемь месяцев до того, как я вошел в конференц-зал, редактор уже высказал свое мнение. «Он увлеченный, обаятельный и харизматичный клиницист и ученый, – написал Хортон в своей книге. – Я не жалею о публикации оригинальной статьи Уэйкфилда. Прогресс медицины зависит от свободного выражения новых идей. В науке только приверженность независимому мнению об устройстве мира освободила жесткую хватку религии».

Как оказалось, Хортон собирался сражаться за историю, угрожавшую его имиджу. Через несколько часов после встречи он собрал команду врачей, чтобы расследовать мои открытия и сообщить о них. Он позвал Уэйкфилда, Уокера-Смита, Марча и еще одного соавтора Майка Томпсона, который осматривал двух или трех детей. Естественно, эти четверо не могли работать в одиночку. Для журнала такого уровня это не годится. Присутствовать будет гепатолог по имени Хамфри Ходжсон, сменивший Ари Цукермана на посту заместителя декана Royal Free, и Абель Хадден, личный публицист Уэйкфилда, в офисе которого Тайрер и Нуки брали интервью у самого доктора без пациентов.

– Является ли это обычным явлением, – спросят Хортона позже, когда будет созвана комиссия Генерального медицинского совета Великобритании для повторного расследования моих первых выводов, – что расследование подозрений о серьезном неправомерном поведении в ходе исследования проводится людьми, которых обвиняют?

– Обычно проводит расследование и собирает данные учреждение, поэтому обвиняемые лица неизбежно вовлекаются, – ответил Хортон. – В таком случае учреждение берет на себя ответственность за разделение интерпретации данных теми, кого в некотором смысле обвиняют, и тех, кто участвует в расследовании. Затем интерпретацию осуществляет само учреждение, передает ее тому, кто предъявил обвинения, и можно идти вперед. Так что, в первую очередь, я хотел получить реакцию доктора Уэйкфилда, профессора Уокер-Смита и доктора Марча, а после этого моей обязанностью было обратиться к главе учреждения, заместителю декана, в данном случае к профессору Ходжсону.

Они проделали огромную работу, оправдывая друг друга по каждому из рассмотренных вопросов. Но «разделения» и «независимого расследования» не было, как позже подтвердили в медицинской школе. На следующий день после встречи, в четверг, Хортон приехал в больницу, где Уокер-Смит, уже вышедший на пенсию, вернулся к работе с Томпсоном. Они просмотрели истории болезни детей и пришли к выводу, что все в порядке, отметив, что нашли рекомендательные письма, которые якобы опровергали мое заявление.

Тем временем Марч покопался в файлах этической экспертизы и отклонил все претензии. Он сам был членом комитета по этике и даже выловил кодовый номер 172/96 – доказательство того, что он сам пропустил исследование. «Я могу подтвердить, что пациенты, представленные в исследовании The Lancet, были осмотрены с одобрения комитета по этике», – постановил он от имени команды Хортона.

Уэйкфилду не разрешали входить в помещения Royal Free. Но из дома на Тейлор-авеню он сообщил имена детей (которых не было в больнице, медицинской школе и у других соавторов) и составил заявление о том, что его работа в юридическом совете качалась «совершенно отдельного исследования». Он утверждал, что это «не имеет никакого отношения» к формированию выборки. Однако вышесказанному противоречила масса документов. Начиная с историй болезни. Из двенадцати детей ни один не жил в Лондоне (ближайший дом пациента находился в ста километрах), и заполнение их документов было скоординировано, причем местные врачи отразили просьбы родителей направить их к Уэйкфилду (как им советовала Джеки Флетчер, Ричард Барр и, в одном случае, Мисс номер Два). Всем эти врачам он звонил лично, чтобы уверить их в необходимости плодотворного сотрудничества.

Четверо детей были отправлены в клинику Уокера-Смита с рекомендательными письмами от врачей, в которых даже не упоминались кишечные симптомы. Австралиец настоял на необходимости привезти двоих из них. Еще двое были направлены к Уэйкфилду, лабораторному исследователю. Среди документов одного из мальчиков было обнаружено подтверждение юридической помощи. И во всех письмах проскакивали подобные фразы:

Простое чтение медицинских документов позволило бы уловить суть происходящего, но Уокер-Смит не обнаружил никаких нарушений. Между тем, заявленное одобрение комитета по этике касалось другой вакцины, другого числа детей и другого диагноза. В конце концов, Марч признал (три года спустя), что его заявление Хортону не соответствовало действительности. И Уэйкфилд, конечно же, (когда пришел чек Барра) объяснил менеджерам, что исследование «спонсировалось» Советом. Но следователи Хортона подтвердили невиновность команды Уэйкфилда. Таким образом, The Lancet проигнорировал почти все мои выводы. Более того, он сделал это достаточно хитрым способом. В те дни PR-менеджеры сообщали плохие новости в качестве «спойлера» в пятницу днем, что неудобно для газет. Игнорируя мои электронные письма и телефонные звонки, именно это и сделал доктор Моральная Безупречность.

Заместитель декана Ходжсон знал об этой уловке и предупредил своих коллег по электронной почте. «Без сомнения, я верю, что мотив такого поведения состоит в том, чтобы защитить репутацию The Lancet, нанести ответный удар и раздуть историю», – писал он.

Но если цель и была такова, уловка обернулась катастрофой. Маневр Хортона вызвал бурю в СМИ. Учитывая соавторство в Uniform Requirements, он не мог отрицать единственное – конфликт интересов Уэйкфилда. У нас даже была сумма денег, выплаченная юридическим советом: не такая уж большая по сравнению с личными гонорарами Уэйкфилда за «клиническое и научное исследование», но об этом я узнал позже. Самого слова «клинический» было достаточно: как с латинского, так и с греческого это переводится как «у постели больного».

«Мы считаем, что этот источник финансирования должен был быть заявлен редактору журнала, – признал Хортон в пятницу днем в трехстраничном публичном обращении. – Мы также считаем, что такое заявление соответствовало бы нашим принципам в отношении конфликта интересов».

Он отказался сообщить журналистам, откуда взял информацию. Но это только привлекло внимание прессы. Через несколько минут после того, как он опубликовал опровержение факта несоответствия некоторых деталей стандартам исследования, британская новостная индустрия набросилась на него. Полчаса спустя BBC разродилась репортажем. На экранах появился член парламента Эван Харрис. И каждый редактор теперь мог предсказать первую полосу ведущей воскресной газеты страны.

Хортон боролся за контроль. Но, учитывая резкое падение уровня вакцинации в стране, даже 55 тысяч фунтов были важной информацией. Получается, что исследование проводилось в соответствии с планом, а не было независимым. «Если бы мы знали о конфликте интересов доктора Уэйкфилда, я думаю, это бы сильно повлияло на рецензентов, – признался редактор в тот вечер на допросе. – По моему мнению, статью бы отклонили».

На следующее утро наши соперники рассказали мою историю, хотя и слегка видоизмененную Хортоном.

Кто-нибудь другой мог бы сказать: «Мне очень жаль». Кто-то бы извинился, что не обнародовал сделку с адвокатом и принципы формирования выборки детей. Можно было даже заявить, что авторы неправильно поняли правила The Lancet. Или обвинить СМИ в неразберихе. Без разницы. Людям свойственно сожалеть о любых ошибках, но при этом можно поступать по совести. И тогда бы я переключился на следующее дело.

Но это не про Уэйкфилда. Он ни о чем не сожалел. Наоборот, он возмущался, как воришка, которого поймали за руку. Все еще умалчивая о «вишенке на торте» – об огромных почасовых платежах, которые он получал от Ричарда Барра, – Уэйкфилд утверждал, что «конфликта интересов не было», что 55 тысяч пошли на «совершенно отдельное исследование», что мои «утверждения» были «крайне дискредитирующими» и что я «объединил» несвязанные факты, чтобы помочь его врагам. «Моей семье и мне публикация этой статьи принесла множество бед», – сетовал он, изображая себя пострадавшим.

К тому времени он поселился в Остине, штат Техас, и был готов начать все сначала. Там не знали, почему был отклонен судебный иск, как и о том, что он отказался провести окончательную проверку своей гипотезы. Именно поэтому вместо того, чтобы встретить его с гневом или подозрением, общественность приветствовала его. Благодаря Дэну Бертону, Ленни Шаферу и другим его чествовали, будто сама статуя Свободы преклонила перед ним колени.

«Требуется большое мужество и порядочность, чтобы противостоять давлению со стороны подавляющего большинства своих коллег-ученых и отказываться врать, когда знаешь правду», – так, например, считала Барбара Фишер, основательница Национального информационного центра по вакцинам (название немного сбивает с толку, не так ли?), расположенного в получасе езды от Вашингтона, округ Колумбия.

Фишер можно назвать «Джеки Флетчер американских активистов». Она приступила к своей миссии в 1982 году после того, как NBC передала перефразированные утверждения Джона Уилсона, невролога с Great Ormond Street. Их осветили в статье под названием «Рулетка с вакцинами», которая основывалась на исследованиях, позже проверенных лордом судьей Стюартом-Смитом. Фишер пришла к выводу, что ее сыну Крису навредили прививкой.

Приезд Уэйкфилда в США у группы Фишер вызвал восторг. К тому же его ждал еще более верный союзник – юрист по имени Элизабет Бирт, которая координировала противников вакцинации («Защитники здоровья детей, пострадавших от отравления ртутью», Национальная ассоциация аутизма, SafeMinds). Уэйкфилд привлек ее внимание своей статьей о двенадцати детях, которую она прочла вскоре после публикации. Предыстория Бирт заключалась в том, что через некоторое время после MMR у ее первого сына Мэтью появились симптомы аутизма. По словам нью-йоркского журналиста Дэвида Кирби, она изучила The Lancet и подумала: «Боже мой, это же про Мэтта!» На следующий день женщина начала войну с педиатром.

Год спустя она встретила Уэйкфилда недалеко от Чикаго, на конференции, организованной группой под названием «Вылечим аутизм сейчас». Ей тогда было 43. Женщина с резкими чертами лица и золотистыми волосами была на четыре недели старше Уэйкфилда. Она жила с пятилетним Мэтью, его младшим братом и сестрой и мужем Морисом в одном из богатых северных пригородов Винди-Сити.

Я видел, как Уэйкфилд выступал на подобных мероприятиях. В те дни он преподносил себя как ученого и клинициста, а молодые матери спешили записать каждое его слово. Но на этот раз он зашел еще дальше и не остановился на псевдомедицинских рассуждениях (лимфоидная гиперплазия… неспецифический колит…). Уэйкфилд пригласил Бирт и Мэтью в свой номер в отеле, где он осмотрел мальчика, ощупал ему живот и сказал: «Думаю, мы могли бы ему помочь».

Три месяца спустя Мэтью был в Хэмпстеде, в Малкольм Уорде, и ждал обследования. «Я отвезла своего сына в Лондон, и в Royal Free мне сказали, что он очень-очень болен. У него был каловый камень размером с дыню и колит», – вспоминает Бирт в онлайн-сообщении.

По словам Кирби (он работал с Бирт над книгой), на следующий вечер после обследования Мэтью, Уэйкфилд присоединился к Элизабет за ужином. Судя по записям, найденным мной в штате Иллинойс, она вернулась домой в Чикаго и всего через три недели учредила фонд «Медицинские вмешательства при аутизме», нацеленный на сбор денег для проектов Уэйкфилда, а также для него лично. Ей удалось собрать сотни тысяч долларов.

Бирт также оформила Уэйкфилду резидентскую визу в США и начала усердно строить планы на будущее. План А заключался в присоединении к предприятию в центральной Флориде: к Международному ресурсному центру развития детей, основанному врачом и отцом мальчика-аутиста по имени Джеймс Джеффри Брэдстрит.

«Британский врач, вынужденный уволиться с работы из-за исследований связи вакцины MMR и аутизма, был назначен руководителем многомиллионной исследовательской программы в Америке», – заявила Лоррейн Фрейзер в The Telegraph.

В качестве «директора по исследованиям» у Брэдстрита Уэйкфилд должен был возглавить «исследовательский центр» – команду молекулярных патоморфологов, иммунологов и биохимиков – и доказать-таки свою гипотезу. Звучало здорово. Новое место под солнцем, где он тщательно защитил свои интересы. «Вся интеллектуальная собственность останется моей и будет находиться под моим контролем», – предупредил он Брэдстрита в записке, которую я тоже нашел.

Как и многие его мечты и замыслы после той далекой ночи в баре Торонто, эти тоже требовали тщательного изучения. Итак, через несколько недель после нашей письменной перепалки я сделал еще несколько запросов. После поиска лондонского патентного бюро Ника Чедвика (имя которого было указано в вирусологических статьях) и результатов исследования Хью Фаденберга в Спартанберге, я просматриваю страницу центра во Флориде.

К тому времени у меня уже было больше ресурсов для репортажей. Я получил контракт на съемку фильма. После интервью с Фаденбергом в Южной Каролине мы с продюсером и командой едем во Флориду, прямиком в международный центр Брэдстрита. Это оказался заурядный врачебный кабинет в торговом центре на окраине сонного городка Мельбурн на восточном побережье штата. Приемная была битком набита шарлатанскими добавками. Там можно было найти дорогие наборы для «улучшения когнитивных способностей», таких как Learner’s Edge^®, ChildEssence^® и ImmunoKids^®, – все они были разработаны Брэдстритом, который после рейда федеральных агентов застрелился. Также продавался секретин, «естественный гормон тела» (обычно свиной), и Sea Buddies^© Concentrate!^© Focus Formula» для путешественников.

Тем временем на веб-сайте Брэдстрита проводились рекламные акции мероприятий: в некоторых как один из «ведущих специалистов мира» даже рекламировалась Мисс номер Два. Стоимость участия в таких мероприятиях исчислялась сотнями долларов.

В мельбурнском офисе я прошу поговорить с последним. Но если он когда-либо и был там, то точно не в тот раз. И хотя смущение не входило в репертуар эмоций, он, похоже, хотел оставить английскую главу позади. Юристы Уэйкфилда пишут мне, что его участие было исключительно «почетным» и он «никогда не получал дохода». Флорида провалилась. Но Бирт не расстраивалась, даже когда ее муж подал на развод. По словам Кирби, он обвинил свою жену в том, что она «питает больше любви и привязанности к Энди Уэйкфилду». По словам источника, который позже прислал мне электронное письмо, женщина «посвятила ему свою жизнь». Видимо, однажды он позвонил ей и сказал, что в спинномозговой жидкости ее сына обнаружен вирус кори. «После этого она начала скатываться в бездну ужасных вещей и действительно темных дел», – сообщает мой источник.

Следующая цель – Техас. Попытка сделать бизнес в Остине, столице штата. Прибегнув к своей знаменитой харизме и новой роли мученика, Уэйкфилд вдохновил других родителей помочь Бирт финансировать клинику и предполагаемый «центр» для «виртуального университета». Сняв подвал в трехэтажном кирпичном офисном здании, он стал исполнительным директором детского центра Thoughtful House. Название было позаимствовано у его последнего благодетеля – женщины по имени Тройлин Болл. Она была богатым агентом по недвижимости, разводила лошадей, как и Бирт, готова была на все ради ответов.

«Мне просто казалось, вот умный доктор, который знает ответы, у него есть своя точка зрения, – сказала Болл много лет спустя на YouTube. – Я не могла решить проблему, но могла собрать группу людей, которые попытались бы».

Что касается Тройлин и ее мужа Чарли Болла (тоже риэлтора), эта проблема коснулась двух их сыновей. Маршалл 17 лет и Колтон, на два года младше, страдали серьезными проблемами развития, которые сначала проявились как судорожные расстройства. Оригинальный Thoughtful House был убежищем Маршалла на земле его родителей. У обоих мальчиков были свои сильные стороны. Но Маршалл был знаменитостью, он трижды фигурировал в ток-шоу Oprah как писатель и духовный наставник. Он никогда не говорил, но, как было заявлено, передавал послания от Бога. Сообщается, что, когда его правый локоть поддерживал его родственник или друг семьи, мальчик транслировал стихи, беспорядочно перемещая буквы по доске.

Его мать гордилась коммуникативными способностями сына. «Если бы вы подняли два предмета и спросили, где чашка, он бы наклонился вперед и коснулся ее лбом?» – говорила она.

По словам репортера Dallas Observer Брэда Тайера, Тройлин (она на три года младше Уэйкфилда) была «привлекательной блондинкой с открытой улыбкой, внешностью и осанкой женщины, хорошо знакомой с лошадьми». Она также боролась с неуместным чувством вины. «Многие люди задаются вопросом, что они сделали не так, – говорила она. – Что я сделала не так, из-за чего мой ребенок родился таким?» Или: «Что я сделал не так, чтобы заслужить это? И это очень и очень тяжело, особенно для матери. Думаю, матери хуже всех».

Со временем в Thoughtful House будет дюжина сотрудников – два или три доктора медицины, ведущих занятия, терапевт, диетолог, исследователи и администраторы. Прекрасный продукт материнской активности. Хотя Уэйкфилд не имел лицензии на медицинскую практику, его зарплата, в основном, выплачиваемая Бирт, была почти вдвое выше, чем у обычного семейного врача. Помимо того, он заключал сделки в Лондоне.

Совет директоров принес бизнесу доверие. С первого года работы этого учреждения (2004) в его состав входили исполнительный директор Dell Financial Services, кинопродюсер венесуэльского происхождения, генерал-майор в отставке, бывший бейсболист Высшей лиги и кантри-певец из группы Dixie Chicks. Такие авторитеты внесли бесценный вклад в благое дело. Но одна из «управляющих директоров» была важнее всех для Уэйкфилда. Это была 38-летняя светская львица с Манхэттена, Джейн Джонсон: стройная супермодель с изысканным вкусом, ее семья когда-то контролировала Johnson & Johnson, гиганта фармацевтики и здравоохранения. Счета, которые вела Бирт, показали, что только за первый год личный фонд Джейн выделил миллион долларов на усилия врача без пациентов.

У Джонсон был сын с проблемами развития, личную жизнь которого она яростно охраняла. Практически все, что я знаю о нем, получено из чата Thoughtful House, где она упомянула диету без глютена и казеина, назальный секретин и явно неудачную терапию, включающую не менее восьмидесяти «погружений» в кислород под давлением.

Ее история с Уэйкфилдом началась тремя годами ранее, когда она приехала на конференцию, проводимую организацией под названием «Институт исследований аутизма» в Сан-Диего, Калифорния. Институт был основан в 1967 году 39-летним психологом Бернардом Римландом. Как и у Брэдстрита, у него был сын с аутизмом. Бросив вызов психиатрам, Римланд оставил свой след, похоронив одну из теорий развития аутизма (почти столь же странную, как модель на грызунах), которую иногда называют теорией «матери-холодильника». Она гласит, что классическая совокупность симптомов – нарушения мышления, общения и социального взаимодействия – это следствие «холодного» отчужденного воспитания.

К тому времени, когда Джонсон нашла его, Римланду было 72. Обладая впечатляющей бородой и мудрыми глазами, он руководил сетью из примерно четырехсот врачей (их представляли родителям как группу «Победим аутизм сейчас!»). В качестве условия внесения в список своей группы, он требовал подписать «кредо». Оно включало в себя список бездоказательных предположений, в том числе о том, что вакцины вызывают аутизм.

Честно говоря, его усилия никак не облегчали реальность родителей, как одна мать отразила это в чате Thoughtful House, написав о своей семье:

Какая мать или отец не разделяли бы нетерпение Римланда? Если и не быстрый прогресс, то хоть что-то. Поскольку аутизм столь же необъясним для медицины, как черные дыры для гравитационной физики, казалось, что сработать может все что угодно. Согласно результатам опроса родителей, витамин А «лечил» в 41 % случаев, бета-блокаторы помогали трансфер-фактор – 39 %, отказ от шоколада – 49 % пациентам. Этот список продолжался, столбец за столбцом.

Римланд узнал об Уэйкфилде в ноябре 1996 года, более чем за год до статьи о двенадцати детях. Уже 29 числа того же месяца (когда только пять из дюжины детей были обследованы) факс Римланда в Сан-Диего выплюнул информационный бюллетень на 36 страницах. Это было послание от Ричарда Барра и Кирстен Лимб, которые объявили: «Мы также работаем с доктором Эндрю Уэйкфилдом».

В следующем выпуске информационного бюллетеня института Autism Research Review International Римланд возвестил о «тревожных» новостях:

Все еще в поисках ответов Римланд не оглядывался в прошлое. К тому времени, когда Thoughtful House стал покупать мебель, он опубликовал список доказательств того, что вакцина MMR вызывает аутизм. Документ состоял из одной обзорной статьи, трех отчетов сумасшедшего профессора Хью Фаденберга и статьи Уэйкфилда.

Джонсон, которая каждый год приезжала на конференции Римленда, проект в Остине очень понравился. Но некоторые родители в интернете или в письмах выражали обеспокоенность по поводу приоритетов центра. Я слышал о случаях, когда детей обследовали (в соседней больнице), даже если их матери заявляли об отсутствии симптомов со стороны кишечника. Другие жаловались на то, что их заставляли согласиться на процедуру. Одна женщина сказала мне, что хотела записать своего сына в «программу обучения верховой езде», которую рекламировал Thoughtful House, но ей сообщили, что она была в «пакете» с колоноскопией. «Первое, что меня поразило, помимо расходов, это то, что они сказали, что моему сыну может понадобиться колоноскопия, – написала другая мать. – Они потребовали, чтобы мы использовали их оборудование, а большинство страховок этого не покрывают… у моего сына никогда не было проблем с кишечником».

К этому времени Уэйкфилд знал, что я снова пошел по его следу: как минимум, потому, что я написал об этом. Мой телевизионный контракт был заключен с Channel 4, национальной британской компанией с юридическими полномочиями. К настоящему времени у меня были патенты, документы, бизнес-схемы и целая коробка средств Брэдстрита. У меня были Чедвик, Фаденберг и агония матерей, которые винили себя в том, что позволили своему сыну пройти вакцинацию MMR. У меня были жалобы на ужасы с участием детей в Малкольм Уорд. Все, что мне было нужно, это сам человек.

Я пролистал его график. Техас подходил лучше всего. Но оказалось, что там ничего не планировалось. Следующее его мероприятие было в конференц-центре Индианы в Индианаполисе, где в пятницу, 22 октября 2004 года, он должен был выступить на конференции, организованной Американским обществом аутизма. Итак, когда он спустился с трибуны, чтобы пообщаться с матерями, я подошел, чтобы опросить его для нашего прайм-тайма в 21:00.

Кто-нибудь другой мог бы просто сказать: «Уходите». Но явно не Эндрю Уэйкфилд. Он шагнул в сторону, ударил нашу камеру, хлопнул рукой по объективу и начал уходить от меня. Погоня продолжалась… и продолжалась… и продолжалась. Конференц-центр был огромен. Одетый в кремовый пиджак, с черным рюкзаком за спиной, он зашагал в сопровождении крупного мужчины мимо матерей, мимо Римланда и дальше, в безопасное место за запирающейся стеклянной дверью. Только там я остановился.

– У родителей есть к Вам очень серьезные вопросы, – кричал я, пока мы мчались по коридорам с оператором. – Если Вы уверены в своей работе, сэр, в качестве исследования и в том, что ваши коммерческие амбиции выдержат проверку общественности, может, настоите на своем и ответите на эти вопросы?

Жарким летним утром в Вашингтоне, округ Колумбия, Уэйкфилд объявил о том, что все мои слова – ложь. Я был неправ во всех отношениях. Конфликта интересов не было. Уэйкфилду не платили юристы. Он же сразу так и говорил. Его исследование с участием двенадцати детей было этически одобрено, все пациенты были направлены в Хэмпстед надлежащим образом.

«Нам сообщили, что возбуждено дело о клевете, – зачитал он вслух полученное им заявление из 166 слов, в котором все мои выводы были опровергнуты. – Мы приносим свои извинения доктору Уэйкфилду за причиненный вред и, по его просьбе, выплачиваем соответствующую сумму выбранным благотворительным организациям».

Это было в среду, 20 июля 2005 года, прямо перед Национальной аллеей. Уэйкфилд опирался на деревянную кафедру с микрофонами, одетый в бледно-голубую рубашку с закатанными до локтей рукавами, узорчатый галстук и брюки цвета хаки. Его окружала толпа – в основном матери, – которые аплодировали и кричали, слыша, что их кумира оправдали. Присутствовавшие там же Дэн Бертон и еще трое работников Конгресса пришли протестовать против консерванта тимеросала. К тому времени он был почти ликвидирован в США. Thoughtful House планировал новое исследование.

«Защитите наших детей», – гласили плакаты. «Аутизм = отравление ртутью».

Но, как сообщалось в информационном бюллетене Ленни Шафера, участники кампании, собравшиеся перед Капитолием, радовались именно этому: «Британское издание опровергает оскорбления в адрес доктора Эндрю Уэйкфилда».

Ход был мастерским. Уэйкфилд торжествовал перед теми, на ком он теперь зарабатывал себе на жизнь. Укрепляя свой имидж человека, которого жестоко обидели, он подал три иска о клевете по поводу моего расследования: против The Sunday Times и меня, против Channel 4 и меня, и против моего сайта briandeer.com и меня.

Его адвокаты в девятистраничном требовании о «существенной» компенсации настаивали: «Отчет доктора Уэйкфилда был убедительным и точным в описании истории болезни и клинических данных в когорте из 12 детей, поступивших с регрессивным аутизмом и кишечными симптомами».

На самом деле извинения исходили не от нас. У Уэйкфилда было больше шансов на получение Нобелевской премии, чем на мое раскаяние. Он пригрозил Cambridge Evening News – местной газетенке на востоке Англии, в которой в двух предложениях были пересказаны мои выводы. Ее тираж составлял 5 тысяч экземпляров (для сравнения, наш тираж 1,2 миллиона), и даже время, потраченное на обработку жалобы, ставило под угрозу следующий выпуск. Так что за 24 часа газета просто убрала то, что напечатала даже не на первой странице.

«Я был поражен, когда мне прислали копию вашей публикации», – написал Аластер Бретт, юридический менеджер Times Newspapers, в маленькую вечернюю газету в тот же день. «Это очевидные извинения за материал, появившийся в The Sunday Times. На самом деле Уэйкфилд утверждал, что мы опорочили его. Но после этого он попытался маневрировать. Моя первая статья привела к тому, что Министр здравоохранения Британии позвонил в Генеральный медицинский совет, регулирующий орган для всех английских врачей. Уэйкфилд сказал, что он «приветствует» и «настаивает на этом» расследовании. И после того, как официальные лица поверили ему на слово и начали свое расследование, он потребовал заморозить его иски. Он думал, что может сказать своим сторонникам, что подал в суд, но не довести дело до конца.

Итак, теперь уже мы – Channel 4 и я – подали на Уэйкфилда в суд, чтобы заставить его или ответить за свои слова, или заткнуться. Если он говорит, что подает на нас в суд, то, черт возьми, он должен подать в суд. Я не собирался допускать, чтобы его безосновательные обвинения так и зависли. Так что мы не только ни за что не извинились, но и всего через семь дней после его триумфа в Вашингтоне выиграли дело. Ему было приказано подать иск. Три месяца спустя ему снова приказали приступить к юридическому процессу. Судья Иди, заседая в 13-м из Королевских судов Лондона, постановил: «Таким образом, похоже, что истец желает использовать разбирательство по делу о клевете для связи с общественностью и сдерживания других критиков, пытаясь в то же время изолировать себя от обратной стороны такого судебного разбирательства, поскольку ему придется отвечать на существенные аргументы».

Расходы Уэйкфилда оплачивало Общество медицинской защиты, по сути, страховая компания. Меня спонсировал Channel 4, но я застрял в этом деле почти на 18 месяцев. Нашей юридической команде предстояло составить бесчисленное количество документов. Перед судом меня ждали встречи с адвокатом и слушания. И (хотя позже Уэйкфилд сказал, что никогда не читал мой сайт) мне приходили письма с угрозами от его адвокатов. Некоторые послания, предупреждавшие о разорительных расходах, я получал даже дома: их доставляли люди в кожаных одеждах и защитных шлемах.

Моя профессиональная деятельность за это время сократилась до двух приличных историй. Одна из них была о Vioxx, болеутоляющем средстве от Merck. На статью у меня ушло около шести-семи недель. Я помню, как провел пять дней в государственном архиве с линейкой, водя ей по столбцам распечатанных списков смертей. Я искал мужчину лет семидесяти, имя которого с инициалами KW было анонимно указано в отчете о неблагоприятном явлении.

И я его нашел.

Страница № l:

Страница 5, специальное расследование:

Другим моим успехом стал фильм для канала «Channel 4», расследование под названием «Нечестное судебное разбирательство по делу о лекарстве». Речь шла об эксперименте, в котором моноклональное антитело под кодовым названием TGN1412 вызывало у добровольцев почти смертельные поражения. Кульминация – я бегу за боссом ответственной компании по роскошным коридорам отеля Four Seasons в Бостоне, как бегал за Уэйкфилдом в Индианаполисе.

Я знал, что его иски никогда не будут проверены, и меня это очень беспокоило. Последним таким крестоносцем, который подал в суд за клевету, был лживый историк по имени Дэвид Ирвинг. Автор из Нью-Йорка, Дебора Липштадт, и Penguin Books предположили, что он был апологетом Гитлера. Он не только проиграл дело о клевете, но и стал героем фильма, где отразили, как судья заклеймил Ирвинга «отрицателем Холокоста».

Но одним майским вторником, в 2006 году, я обнаружил, что не зря трачу время. Я был у адвокатов Channel 4, Wiggin LLP (все в коврах, матовое стекло и «не хотите ли чашечку кофе?»), в самом сердце лондонского Вест-Энда. Я допивал бумажный стаканчик красного чая, когда наш грозный адвокат Амали де Сильва бросила передо мной стопку ксерокопированных отчетов, предоставленных юристами Уэйкфилда. Я насчитал почти 40 папок с данными о детях, прошедших через Малкольм Уорд. Каждая содержала документ страниц на семнадцать, набитый диагнозами, анамнезом, результатами эндоскопии, патоморфологияескими заключениями и таблицами анализов крови. К сожалению, их лицевая сторона была отредактирована, имя пациента и дата рождения были удалены, и, следовательно, я не мог сопоставить ни одну папку с табличками о двенадцати детях.

Пролистав первую папку, я чуть не подавился чаем, когда заметил имя внутри. После анализа судебных списков, новостей и других источников, я узнал всех двенадцать детей из статьи The Lancet поименно, и в моих руках был отчет о пятилетнем мальчике, анонимно названном Ребенком номер Шесть. Кто-то забыл отредактировать отчет патоморфолога. И в остальных папках тоже.

Если бы банкомат выгрузил все свое содержимое в мою сумку для покупок, я был бы менее счастлив. Хотя некоторые имена отсутствовали, например, имя Ребенка номер Два и Ребенка номер Четыре, здесь были собраны данные, лежащие в основе проекта, который вызвал панику во всем мире. Насколько мне известно (поправьте меня, если я не прав), ни один журналист никогда не получал такой возможности проверить анонимное биомедицинское исследование. Это была некая расплата за вашингтонский трюк Уэйкфилда, причем как раз тогда, когда он чувствовал себя защищенным. Вместе со своей семьей – Кармел и четырьмя детьми (17, 15, 11 и 9 лет) – он переехал в дом, соответствующий его стилю, с видом на холмистую местность Техаса. Не было ни римских ворот, ни комнат для слуг. Но вместе с двумя гектарами леса в западной части Остина он получил прихожую в испанском стиле с мраморными полами, четыре гостиные, шесть спален и шесть полностью оборудованных ванных комнат. У него была игровая комната, тренажерный зал, бассейн и джакузи.

Шестой ребенок не был «сигнальным» или «самым убедительным» случаем. Но его мать была интересным человеком. Как и Мисс номер Два, она позвонила Уэйкфилду после выхода Newsnight. Она была основателем и представительницей группы JABS Джеки Флетчер. И всего за четыре с половиной месяца до «извинений» на Национальной аллее она выступала с Мисс номер Два на мероприятии Thoughtful House.

Передо мной был отчет об исследовании Уэйкфилда из базы данных (ее вела медсестра Royal Free). Я пролистал третью страницу отчета «Ребенка номер Шесть» с заголовком «Резюме». Под заголовком была единственная строка, в которой оказалась оценка развития ребенка до введения вакцины. Это было важно, заявить о повреждении вакцины можно лишь если ранее ребенок был без каких-либо отклонений. И в той самой статье в разделах «Методы» и «Интерпретация» подчеркивалось, что все двенадцать детей были с «историей нормального развития».

Но отчет Ребенка номер Шесть начался довольно неудачно. «Первоначальное состояние – нормальное? – спросила медсестра и ответила сама себе – нет».

«Многообещающе», – подумал я. Чуть ниже жирным шрифтом был выделен первоначальный диагноз:

Внизу страницы было еще одно поле «Текущий диагноз»: синдром Аспергера (наиболее вероятно).

Мне не нужно было ничего перепроверять. В статье о двенадцати детях не сообщалось ни о каких случаях синдрома Аспергера. Согласно таблице 2, столбцу 2 – «Поведенческий диагноз» – восьми детям был поставлен диагноз «аутизм», одному – «аутизм? дезинтегративное расстройство?», одному – «расстройство аутистического спектра», а двум – «энцефалит?».

Болезнь Аспергера описали в конце XX века, а популярность (по крайней мере, среди педиатров) она потеряла уже в начале XXI. В 1970-е годы ВОЗ поместила аутизм в категорию «детских психозов». Затем, в 1992 году, появилась новая трактовка, «общие нарушения развития». Детский аутизм и синдром Аспергера входили именно в это семейство под кодами F84.0 и F84.5. «Дезинтегративное расстройство» (у детей старшего возраста) кодировалось F84.3. Когда возникала неуверенность в точном диагнозе (как часто бывало), врачи ограничивались фразой «расстройство аутистического спектра».

Вероятно, каждый педиатр в мире знает, что диагноз синдром Аспергера – отдельная нозолоия. Австралийский профессор Джон Уокер-Смит пишет в своих мемуарах: «В категорию “общие нарушение развития” входят дети и с аутизмом, с так называемым расстройством аутистического спектра и с синдромом Аспергера. У последних нет нарушения речи и когнитивного развития, которые признаны особенностью аутизма».

Уэйкфилд знал это различие, и использовал его повсюду: в его тезисе на конференции в Новом Орлеане, где рассказывалось о тридцати детях (данные которых я использовал во время встречи в The Lancet), в отчете для Совета по юридической помощи о его клиническом и научном исследовании, в беседе на родительской конференции в Сакраменто, Калифорния, в выступлении перед Бертоном, под присягой на слушаниях в Конгрессе, на сайте Thoughtful House, в документах его иска против Channel 4 и меня. Он их различал.

«Фундаментальный аспект синдрома Аспергера, который отличает его от аутизма – нормальная речь. Для диагностики синдрома Аспергера требуется когнитивная функция в пределах возрастной нормы», – объяснил он позже в книге.

Ничего похожего на историю Ребенка номер Два или номер Четыре. Как объясняет Хосе Саломяо Шварцман (соавтор Джона Уилсона по статье о АКДС), когда я встречаюсь с ним в Сан-Паулу, Бразилия: «Мы каждый день говорим с отцом: “У вашего ребенка есть признаки синдрома Аспергера”. Отец неизменно отвечает: “Нет, доктора, он такой же, как и я”».

Отчет, который я держал в руках, сидя в Wiggin LLP, был настолько подробным, что я даже узнал, кто поставил диагноз ребенку номер Шесть. В рамке на странице 3 были указаны имена двух педиатров: один – консультант детской больницы в 80 километрах к югу от Лондона, другой – педиатр-консультант в одном из ведущих центров столицы. Затем в Royal Free детский психиатр Марк Береловиц, выступавший вместе с Уэйкфилдом на мероприятии в Атриуме, согласился с мнением экспертов.

Пока чай остывал, мне начало казаться, что Уэйкфилд – гастроэнтеролог лаборатории для взрослых больных – изменил диагнозы педиатров.

Почему? Почему бы и нет? Он переписал данные, и это сделало его «синдром» более убедительным. В документе утверждается, что он набрал группу детей с «регрессом в развитии», или, как выразились его адвокаты, «когорту из 12 детей, обратившихся с регрессивным аутизмом и кишечными симптомами». Но синдром Аспергера, в отличие от аутизма, не имел признанной подгруппы с регрессией. И это принципиально. Педиатры, читающие The Lancet, заметили бы это за секунду и поняли несоответствие.

– Не существует такой вещи, как регрессивный синдром Аспергера, – сказал мне Эрик Фомбонн, заведующий кафедрой психиатрии в McGill University Монреаля, Канада. – Наличие регрессии почти наверняка исключит синдром Аспергера.

Я продолжил читать отчет о Ребенке номер Шесть, и после «истории инфекций и прививок» на странице 5 были описаны «Побочные реакции». Здесь отчет снова показал противоречие, причем не только со статьей, но и с рассказом матери.

Мисс номер Шесть много раз, с незабываемым колоритом и последовательностью, рассказывала о своем ребенке. «Через несколько часов после вакцинации MMR сын начал громко кричать, и у него поднялась температура, – сказала она, например, судье после провала коллективного иска Ричарда Барра. – Я заметила одну вещь: он был похож на дикое животное. Это единственный способ описать его. После вакцины он кричал в момент прикосновений, плакал днем и ночью». То же самое она рассказала в парламенте: «пронзительный крик» и «регрессивный аутизм». А позже, в интернет-радиошоу, она более подробно поведала о состоянии своего сына в возрасте 14 месяцев. «Я свозила его во второй половине дня на прививку и через пару часов доставила домой. Там он начал ужасно, пронзительно кричать, – сказала она. – Это похоже на кошачий крик. И я до сих пор его слышу. Я просыпаюсь, слыша его во сне».

Однако, как ни странно, этого не было указано на странице 5 отчета. Через неделю после прививки у Ребенка номер Шесть в отчете указаны «лихорадка» и «постоянная сыпь с красными пятнами». Согласно документу, это длилось две недели, и (без указания времени или конкретных деталей) «поведение стало агрессивным».

Она не могла забыть крик, преследовавший ее во снах. И такая реакция на вакцину была отмечена в инструкции («пронзительный крик») как редкий побочный эффект. Команда из Калифорнии и Мэриленда даже собрала цифры для престижного журнала Pediatrics. Из 16 тысяч привитых 488 детей продолжали плакать в течение следующих 48 часов, а у 17 детей наблюдался «высокий, необычный плач… описываемый родителями как пронзительный крик».

Это соответствовало истории матери. Идеальная картина. Единственная загвоздка с заключалась в следующем: инструкция и педиатрическая статья сообщали не о MMR, а о совершенно другой вакцине. Крик был известной реакцией на прививку против дифтерии, столбняка и коклюша. Об этом заявили в суде над Лавдей. Это даже описали СМИ. Цитата из Еру Times в октябре 1987 года: «После третьей прививки ребенок непрерывно кричал в течение двух дней. Это был не обычный плач, а пронзительный крик».

«Высокий крик патогномоничен для АКДС, – подтверждает Дэвид Солсбери, бывший государственный служащий и педиатр, которому Уэйкфилд позвонил после отзыва прививок. – Любой, кто рассказывает, что это произошло в течение 48 часов после MMR, на мой взгляд, либо придумал это, либо где-то прочитал. Это классическая реакция на АКДС».

Я тоже помню «пронзительный крик», как и «четырнадцать дней». Они были ключевыми и незабываемыми моментами в деле, возбужденном против АКДС. Но так же, как временной критерий – две недели – переместился в исследование Уэйкфилда из статьи Уилсона, так и характерный крик, казалось, проник в рассказ Мисс номер Шесть.

Несущественная ошибка, если вы не связаны с медициной. Возможно, вы не знаете, чем отличаются вакцины. В то время прививка от коклюша была довольно грязным продуктом: крупная цельноклеточная бактерия, убитая формалином. Реакция развивалась в течение нескольких часов. Но вакцина против кори (как и против паротита, и краснухи) была «ослабленной», и компонентам требовалось несколько дней, чтобы активироваться в ткани реципиента.

В статье Lancet пронзительный крик не указан. Тем не менее (что странно, как и вся эта история) в отчете Ребенка номер Шесть этот симптом есть. Но не в побочных реакциях на MMR. По словам матери, до того, как она услышала об Уэйкфилде, этот инцидент якобы произошел за 10 месяцев до прививки, когда мальчику было всего четыре месяца.

Уэйкфилд убрал первоначальный диагноз, мать изменила вакцину.

В папке было спрятано еще много загадок. Я поделился своими впечатлениями и с руководителями Channel 4, которые планировали привлечь Уэйкфилда к ответственности. Мы согласились, что нам нужны полные неотредактированные записи о двенадцати детях, и подали заявление судье.

Мисс номер Шесть обратилась в суд, чтобы остановить нас. Но судья Иди отклонил ее попытку. «Я не хочу, чтобы родители решали, у кого и в каком виде находятся документы, – сказал он в ноябре того же года в 13-м суде. – Мне кажется очевидным, что эти медицинские записи имеют ключевое значение».

Итак, 2 января 2007 года я вернулся в Wiggin’s и под наблюдением юриста прочел содержимое двух огромных ящиков с клиническими документами. В тот день я пришел к выводу, что Уэйкфилду конец. Но я не могу рассказать в подробностях, что увидел. В отличие от плохо отредактированных отчетов, которые были распечатаны в США, когда он снова безуспешно подал на меня в суд в Техасе, просто чтобы сообщить людям, что он судится, эти документы должны оставаться медицинской тайной. Я тогда не знал, чем все закончится. Но, направляясь в тот вечер домой, почувствовал, как гора упала с плеч. Я не только узнал много секретов об этой статье, но и пустил в The Sunday Times новость, раскрывающую огромные суммы денег в сделке Уэйкфилда с Барром.

Статья с картинками заполнила большую часть страницы 12.

Но едва я добрался до шестичасовых новостей, как зазвонил стационарный телефон. Это была Де Сильва. Пока я сидел в офисе с медицинскими записями, юристы Уэйкфилда подали уведомление о прекращении работы, отказавшись от его утверждений, что мои статьи его опорочили, и согласились оплатить наши расходы.

Маленькая девочка ждет свое любимое видео. Она не может отвести глаз от экрана. Она точно знает, что сейчас включится музыка и на экране появится Коржик, Большая Птица и другие ее любимые герои. Наверняка появятся, ведь так было всегда. Черноволосая девочка с латинскими корнями, одетая в розовое и белое, нервно раскачивается на высоком стуле. Ее зовут Мишель Седильо.

Ее мать Тереза наблюдает за этим в объектив, снимая все на камеру. И вот спустя 12 лет я могу наблюдать за этой девочкой из другого места – за четыре тысячи километров к востоку. Я сижу в кабинете 201, среди темно-вишневого классического великолепия, в здании национального суда имени Howard T. Markey. Здание находится внутри зеленой зоны Белого дома. Сегодня проходит заседание «суда по вакцинам», для чего собралось целое отделение Федерального суда США по жалобам. Вокруг меня в этой холодной комнате сидят юристы, родители, эксперты и публика. Все мы обращены лицом к высокой трибуне, с которой три судьи, или «специальные мастера», смотрят на мониторы.

Как и пресловутые «четырнадцать дней», и «пронзительный крик», этот суд был наследием кризиса АКДС, импортированного в США в апреле 1982 года вместе с программой Vaccine Roulette. В более жесткой американской культуре, с которой Джон Уилсон не сталкивался, эта программа вызвала лавину судебных исков: от трех в 1981 году до более двухсот в год в течение четырех последующих лет. Большинство производителей прекратили выпуск вакцины, и в ноябре 1986 года Рональд Рейган подписал закон о передаче подобных исков федеральным «специальным мастерам», а также закон о схеме компенсации.

С момента публикации статьи о двенадцати детях – а прошло уже девять лет – по всей стране было набрано почти пять тысяч семей с детьми-аутистами, из которых юристы выбрали Мишель. Она была американским Ребенком номер Два, лучшим шансом проверить утверждение о том, что персистенция вируса кори после прививки MMR является причиной эпидемии аутизма.

Музыка начинается. Мишель реагирует. А голос с мягким французским акцентом спокойно комментирует то, что видит каждый в комнате.

– Можно отметить, как девочка очарована «Улицей Сезам», – говорит специалист по аутизму из Монреаля Эрик Фомбонн, давая показания на шестой день этого двенадцатидневного слушания, случившегося в июне 2007 года. – Она очень взволнована. Мы видим все эти стереотипные движения, например рук, которые постоянно делают что-то вроде хлопков.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Уэйкфилд избежал судебного разбирательства по делу о клевете в Лондоне, но теперь его заявления дошли и до американского суда. Это дело Седильо против министра здравоохранения и социальной службы, которая несет ответственность от имени правительства за выплату любой возможной компенсации. По подсчетам сотрудников Министерства юстиции, в случае победы Мишель может рассчитывать примерно на 15 миллиардов долларов.

Мать девочки, Тереза, впервые услышала об Уэйкфилде в 1997 году, после его появления на обложке журнала Бернарда Римланда Autism Research Review International. Затем, в декабре 1998 года (всего через два месяца после того, как Ричард Барр подал иск), она подала в суд, объявив, что ее дочь пострадала от вакцины. Воодушевленная статьей о двенадцати детях, она наконец встретилась с Уэйкфилдом в Сан-Диего в октябре 2001 года. Подобно Джейн Джонсон из Thoughtful House, Тереза посетила конференцию Римланда «Победить аутизм сейчас!», на которой выступил харизматичный британский доктор. Он рассказал родителям о своем открытии – «аутистическом энтероколите» – и утверждал, что почти нашел причину. Когда он выходил из зала, Тереза поспешила за ним.

В ходе перекрестного допроса на второй день судебного заседания она рассказала, чем закончился этот контакт.

– Вы когда-нибудь обменивались электронными письмами с доктором Уэйкфилдом? – спросила ее Линн Риччиарделла, адвокат Министерства юстиции.

– Да, – ответила Тереза с места для свидетелей.

Это была дама 45 лет, в очках, с красивыми серьгами и копной черных кудрей. Изысканная. Стильная. Как Мисс номер Два.

– Примерно сколько писем вы ему отправили?

– Боже, я не считала.

– Больше десяти?

– Да, больше десяти.

– Больше пятидесяти?

– Наверное, больше сотни. Но меньше 150.

Девочка на высоком стульчике – единственный ребенок Терезы – родилась в больнице недалеко от дома в Юме, штат Аризона, в двадцати минутах от границы с Мексикой. Сразу после рождения – 30 августа 1994 года – ребенок получил вакцину против гепатита В, а через месяц ей ввели еще одну дозу. Через два месяца ей сделали два укола: тройную АКДС и прививку от Haemophilus, добавив еще пероральную иммунизацию от полиомиелита. В декабре и марте следующего года все три прививки повторили, а затем ввели третью дозу против гепатита. В сентябре 1995 года девочку вакцинировали от ветряной оспы. А в среду, 20 декабря, в возрасте 15 месяцев она получила MMR.

На тот момент это был типичный для США календарь прививок. Тем не менее Тереза и ее муж, Майкл Седильо, заявили через юристов, что тимеросал, консервант вакцины на основе ртути (в те дни добавлявшийся в вакцины от гепатита и АКДС), повредил иммунную систему Мишель, что сделало ее уязвимой для ослабленного вируса кори в вакцине MMR.

Слушание было собрано по поводу именно этого заявления. Но тимеросал был задвинут на второй план. Ее юристы назвали «самой важной проблемой» анализ на вирус кори в биоптате кишечника, проведенный в Coombe Women’s Hospital в Дублине.

– Есть одно ключевое фактическое утверждение, – объяснял председательствующий специальный мастер Джордж Л. Гастингс-младший. – Все теории причинно-следственной связи заявителей зависят от достоверности определенных тестов, целью которых было найти доказательства персистенции вируса кори в биологических материалах Мишель и ряда других аутичных детей.

Уэйкфилд числился главным свидетелем разбирательства. А поскольку в основе дела лежали тесты Джона О’Лири, можно было ожидать, что оба специалиста придут и осудят вакцинацию миллиона детей. Но никто не явился. Вместо них веским доказательством служил лист белой бумаги. В буквальном смысле – один лист бумаги. Он был датирован 15 марта 2002 года и озаглавлен «Отчет об обнаружении вируса кори». Подписанный О’Лири для компании Unigenetics (из которой Уэйкфилд ушел с поста директора годом ранее), он содержал имя Мишель, дату рождения, идентификационный номер пациента и заключение: «Положительный результат: вирус кори присутствует в материале».

Ничто не говорило о том, что этот вирус (если таковой и имелся) появился из вакцины. Не было ни штамма, ни молекулярной последовательности. Не было и документов, подробно описывающих методологию анализа на приборе, который, как производитель предупреждал своих клиентов, «не предназначен для использования в диагностических процедурах».

Отмечу еще несколько деталей. Дублинская лаборатория заявила, что искала цепочки F-гена кори (который кодировал маленькие фрагменты белка, торчащие из оболочки). Образец из подвздошной кишки Мишель был признан «положительным». И компьютер Apple, подключенный к 7700 О’Лири, по-видимому, сообщил результат следующим образом: 1,67х10⁵ копий / нг общей РНК.

Узнав об этом, Тереза почувствовала облегчение. Прямо как и Мисс Два, когда она увидела лимфоидную гиперплазию на мониторе в эндоскопическом кабинете Хэмпстеда.

– Я была потрясена, – сказала Тереза трем особым мастерам. – Это подтверждало то, что, как нам казалось, мы видели в ней.

Однако этот лист бумаги не убедил ученых, имеющих большой опыт работы с вирусом кори. Цифра позволяла предположить, что на тысячную долю грамма РНК приходилось 167000 вирионов – это очень много.

«Таким образом, все клетки в этом отделе подвздошной кишки должны быть инфицированы и активно продуцировать РНК», – написала Дайан Гриффин, руководитель отдела молекулярной биологии школы Johns Hopkins общественного здравоохранения Блумберга в отчете для Министерства юстиции. Цифра по ее словам, была «подозрительно высокой» и «не могла быть биологически правдоподобной».

Более того, Бертус Рима, глава отдела биомедицинских наук Queen’s University в Северной Ирландии, который ранее написал отчет о неудавшемся судебном процессе Барра, заметил, что в присутствии такого количества вируса клетки Мишель будут настолько «забиты» РНК, что в них не останется места для жизненно важных клеточных компонентов.

Эксперты Седильо ничего на это не ответили. Они столкнулись с большим количеством проблем на молекулярном фронте. Хотя суды повсюду принимали результаты лабораторных исследований в качестве доказательств – всего, от некачественности продукции до вождения в нетрезвом виде, – юристы Министерства юстиции видели мой новостной репортаж о ирландской больнице.

«Данные исследования MMR вызывают новые сомнения». Девятьсот слов на странице 11.

Затем я предоставил им некоторые свои документы (моя очевидная гражданская обязанность), и они привлекли к делу фаната ПЦР Стивена Бастина. «Упорная работа одного журналиста выдвинула эту проблему на первый план», – признал мое расследование ведущий поверенный правительства Винсент Матаноски, офицер морского запаса. К тому времени Бастин уже изучил большую часть данных О’Лири и приехал в Вашингтон, чтобы рассказать о своих находках. Он утверждал, что даже в ходе тех запусков 7700, когда операторы не смогли преобразовать РНК в ДНК, сообщалось об амплификации вируса. Он также сравнил результаты биопсий, зафиксированных в формалине (стандартном консерванте), с результатами Ника Чедвика, который замораживал ткань в азоте.

Мне очень понравилась последняя демонстрация, поскольку ее было нетрудно объяснить. Ткань замораживают, поскольку формалин разрушает нуклеиновые кислоты, что затрудняет молекулярную амплификацию. Таким образом, при использовании формалина для фиксации можно ожидать, что аппарат будет работать большее количество циклов, чем при замораживании ткани, чтобы получить хоть какой-либо положительный сигнал. Но Бастин обнаружил, что для гена F, о котором сообщил О’Лири, среднее количество циклов для обеих партий оказалось одинаковым, в отличие от «контрольного гена», также проверенного на 7700.

Напрашивается вывод, что вирус попал в биоптаты уже после фиксации формалином, то есть вне организма детей.

– Откуда бы он ни пришел, это контаминация, – сказал Бастин Гастингсу. – Он не присутствовал в биоптате с самого начала.

После этого еще семнадцать свидетелей, включая саму Терезу, дадут свои показания. Ее речь была самой впечатляющей. Как известно, важным элементом доказательства вреда вакцины (указанном уже в контрольном списке Стюарта-Смита) является «временная связь» между прививкой и симптомами. И именно из-за этого, о чем часто свидетельствует мать, мы слушали песни «Улицы Сезам».

В «повествовании», написанном Терезой через несколько лет после этого события, она указала, что у дочери через 14 дней после введения вакцины MMR началась лихорадка. Позже она сократила это время вдвое, до семь дней. И в показаниях она заявила, что через «семь или восемь дней» после прививки ее дочь будет «безутешно плакать», если не показать ей видеоролик «Улицы Сезам».

– Насколько мне известно, я бы сказала, приблизительно, что лихорадка начнется через один-два дня, то есть это произойдет 27 или 28 декабря 1995 года, – сказала она при перекрестном допросе.

– И не могли бы вы описать, как она отреагирует на видео «Улицы Сезам»? – спросила Риччарделла.

– Это ее успокаивает.

– Девочка перестала общаться с людьми за это время?

– Да, постепенно.

Мать сказала, что примерно два месяца спустя Мишель начала постоянно размахивать руками. А затем за пару месяцев она стала замкнутой, перестала реагировать на свое имя, отталкивала людей, когда они пытались удержать ее, и увлеклась «Улицей Сезам».

– Что вы имеете в виду под словом «увлеклась»?

– Она может смотреть это постоянно, и, полагаю, можно сказать, «Улица Сезам» отключает все остальное вокруг нее.

Ее доказательства были совершенно иного характера, чем у О’Лири. Я сам видел это в зале суда. Фомбонн проигрывает отрывок за отрывком из семейных видео, в которых поведение маленькой девочки на высоком стульчике полностью коррелирует с впечатлениями матери. Вот Мишель машет руками на «Улицу Сезам». Она не отвечает на предложения поиграть в пикабу. Вот она на синем пони, «без спонтанных действий» и с цветными шариками, которые «не привлекают ее внимания». Затем, на вечеринке по случаю дня рождения, в красивом белом платье, она игнорирует мать. Та безрезультатно кричит: «Мишель… Мишель». Мы видим необычные «движения пальцами», слышим «гортанный» звук и смотрим, как она наблюдает за вращением колес.

– Это паттерн, который я наблюдал в нескольких видео, – подтверждает Фомбонн. – Другими словами, это не отобранный материал. Все клипы демонстрируют одинаковый тип поведения.

На следующий день в качестве свидетеля выступил уже другой эксперт. Он выявил те же признаки аутизма. Макс Визнитцер, детский невролог с интенсивной клинической практикой, преподавал в Университете Case Western Reserve University в Кливленде. Он снова просмотрел все видео.

– Родители пытаются привлечь ее внимание, но мы не видим никакого ответа, – комментирует он. – Нет никакой реакции или признания присутствия взрослых в виде улыбки или чего-то еще.

Этого нельзя отрицать. Я понимал, к чему клонят врачи. Все эти видео впечатляли, но у них был один недостаток: их записали до введения MMR. И Фомбонн, и Визнитцер – свидетели со стороны правительства. На кассетах проставлена дата: запись велась с 25 мая 1995 года, за семь месяцев до вакцинации девочки, по 17 декабря 1995 года, за три дня до введения MMR. Записи были получены по правительственному «ходатайству». Видео были упомянуты в отчете гастроэнтеролога Мишель, нью-йоркского педиатра по имени Артур Кригсман, который работал с Thoughtful House. Адвокаты семьи выступили против просмотра видео в федеральном суде, но специальный мастер, Гастингс, отклонил их протест. Судья с ковбойскими седыми усами был бывшим налоговым юристом и отцом троих детей. Он сказал, что записи «могут предоставить важные доказательства».

Он был прав. Они предоставили. И не только они. Согласно медицинским данным, Мишель не улыбалась до полугода и не садилась самостоятельно почти до года. Окружность головы превышала такой же показатель у 95 % девочек ее возраста, и уже до прививки педиатры отмечали задержку социального и речевого развития, плюс трудноизлечимые запоры. Тереза и не думала винить вакцины до того, как услышала о Уэйкфилде. Лучше всего, как я часто подмечал, работает обратная связь с подтверждением. Родители, особенно матери, слышали его заявления и интерпретировали истории своих детей уже в новом свете.

После фиаско с «избытками опиоидов» в коллективном иске Барра, юристы Терезы отказались от модели детского аутизма на грызунах, утверждая вместо этого, что вирус напрямую атаковал мозг. Но другая сторона парировала, что это обычно приводит к смерти, и указала, что не существует механизма, связывающего аутизм со вспышками кори. Дело провалилось с треском. Прямо как у Барра. Но, как и он, вместе с Кирстен Лимб и их специалистами по коллективным искам, все юристы и эксперты получат оплату из государственных средств (около 300 долларов в час), даже если семьям не достанется ничего, кроме стресса, подозрений и горечи.

Для трех специальных мастеров доказательства оказались неоспоримыми. К сожалению, Мишель ничего не получит. Ей было почти 13, и ее привезли в суд в мешковатой повседневной одежде и огромных наушниках. Помимо аутизма, эпилепсии и задержки когнитивных функций, она страдала артритом и повреждением зрительного нерва. Она не говорила, ее кормили через трубку, и она периодически била себя по глазам и подбородку: отрезвляющее зрелище.

– Я испытываю глубокое сочувствие и восхищение семьей Седильо, – сказал Гастингс, оглашая свой вердикт. – И я не сомневаюсь, что множество семей других детей-аутистов, семей, которые ежедневно справляются с огромными трудностями по уходу за своими детьми, также заслуживают сочувствия и восхищения. Однако я должен вынести решение без сантиментов, на основании анализа доказательств.

За этим слушанием последуют еще два: по делу Колтена Снайдера из Флориды и Уильяма Хазлхерста из Теннесси. Но результат будет тем же. На 680 страницах постановлений специальных мастеров Уэйкфилд был назван (по моим подсчетам) 360 раз. Его репутация была разорвана на куски судами США, как средневековой инквизицией, правда уже без повешения и четвертования.

«Результат этого дела был бы таким же, даже если бы я полностью проигнорировал эпидемиологические доказательства, отказался смотреть видео и/или исключил показания доктора Бастина, – отметил Гастингс в 183-страничном постановлении, опубликованном позже. – К сожалению, Седилло были введены в заблуждение врачами, виновными, на мой взгляд, в грубой медицинской ошибке».

Что может быть хуже для человека с большими идеями?

О, скоро увидите.

С момента передачи моих первых выводов юристам Генерального медицинского совета Великобритании (более известного в стране как GMC) прошло почти три с половиной года. Ровно столько потребовалось, чтобы пересмотреть мои претензии, сделать вывод, что они верны, и пригласить Уэйкфилда, Джона Уокера-Смита, и Саймона Марча на слушание по обвинению в серьезном профессиональном проступке. Пройдет еще два с половиной года, с периодами активности и затишья, прежде чем эта сага окончательно разрешится. В общей сложности разбирательство длилось 217 дней дольше, чем самая известная на тот момент юридическая дуэль в истории: судебный процесс над О. Дж. Симпсоном.

Первоначально на дело отводили 35 дней. Необходимо было выдвинуть Уэйкфилду обвинения в нечестности и мошенничестве, а также разобрать ложное утверждение, опубликованное в статье о двенадцати детях, что это исследование получило одобрение комитета по этике. Но двое его вышеупомянутых соавторов вмешались в процесс, изменив свою роль в этом деле. Они теперь рассказывали, что колоноскопия, спинномозговая пункция, МРТ и все остальное проводились исключительно по показаниям, для назначения последующей терапии.

Это стало неожиданностью для родителей, например, для Мисс номер Четыре и Мисс номер Одиннадцать. Они поехали в Хэмпстед, чтобы установить факт вреда от вакцины. Меня это тоже удивило, поскольку протокол обследования был согласован с юридическим советом еще до обследования первого ребенка. Это были диагностические методы, изложенные в «клиническом и научном исследовании», который, соответственно, разделили на две статьи, клиническую и научную. Обе были представлены в The Lancet, и в обеих описывался «новый синдром», лежащий в основе иска Ричарда Барра.

Но для меня показания врачей стали подарком. Юристы Уокер-Смит, в частности, теперь утверждали, что каждая процедура была на пользу детям, слушатели рассмотрели в мучительных подробностях каждый поставленный диагноз, анамнез и симптом, в том числе из сокровищницы конфиденциальных медицинских записей, которые я прочитал в офисе наших адвокатов.

Финальный танец – и еще какой – начался в июле 2007 года В восьмиэтажном стеклянном офисном здании на 350 Euston Road, в Лондоне, будут преданы гласности окончательные данные, положившие начало кризису с вакцинами. Как и лорду-судье Стюарту-Смиту два десятилетия назад, мне представилась возможность услышать правдивые истории о детях, пациент за пациентом. И узнать, что к чему. Что на самом деле было, а чего не было.

– Я собираюсь перейти к материалам Ребенка номер Десять из записей Royal Free, – говорил адвокат защиты или обвинения.

И на третьем этаже, в длинной комнате со стальной мебелью на сине-охристом ковре, мужчины и женщины тянулись к картонным коробкам, каждая из которых была забита папками с документами. Я насчитал пятнадцать стопок, по семь коробок в каждой. И, честное слово, они были под завязку напичканы удивительнейшими тайнами. Это был лучший инструмент для репортера-расследователя. С двух сторон прямоугольника из семнадцати столов трое обвиняемых мужчин и совет по «пригодности к практике» (три доктора, два человека без медицинского образования: три женщины, двое мужчин) сидели лицом друг к другу, окруженные толпой юристов. Я, единственный репортер в комнате, сидел у двери и фиксировал все, что они говорили.

«Ребенок номер Семь…». Все потянулись к папкам. «Девять…». Снова потянулись. День за днем. Месяц за месяцем. «А теперь я хочу вернуться к ребенку номер Десять…».

Первый большой прорыв случился на 32-й день: во вторник, 14 сентября. Передо мной в кресле для свидетелей сидела веселая консультант по имени Сьюзен Дэвис, которая руководила патоморфологами в проекте. Она не входила в число авторов в оригинальной статье Тhе Lancet, но ее добавили в список где-то перед представлением в Атриуме.

Сьюзен сразу объяснила кропотливый процесс изучения биоптатов кишечника в ее отделении. Срез каждого фрагмента ткани, окрашенный и помещенный на стекло, исследовался двумя врачами, затем печаталось описание и заключение с двумя подписями. Результаты обсуждались с клиницистами на еженедельных встречах мультидисциплинарной команды. Патоморфологи особенно внимательно следили за любым избытком воспалительных клеток (в норме они присутствуют в строме, но в разумных пределах) и, что наиболее важно, за повреждениями поверхностного эпителия и крипт толстого и тонкого кишечника.

Сьюзен выступила достаточно спокойно, ничего особенного. Но в 11:30, после утреннего перерыва на кофе, на свет появились папки Ребенка номер Два, и люди открыли страницу 264. Сначала было просмотрено заключение, которое вызвало волнение: это был случай, когда Уэйкфилд, Уокер-Смит и Марч поверили, что у восьмилетнего пациента была болезнь Крона. За ним последовал еще одно, в котором была признана вероятная непереносимость пищи. Я заметил, что это изменение не упоминалось в The Lancet. Затем, по мере того как на столах появлялось еще больше папок, между адвокатом и свидетелем начался обмен фразами, будто они были соперниками в теннисной партии и стали перебивать мяч высоко над сеткой. «Нет увеличения количества воспалительных клеток, – услышал я. – Никаких отклонений не обнаружено».

В таблице 1 диагноз Уэйкфилд обосновал наличием «хронического неспецифического колита» – воспалительного заболевания толстого кишечника – у детей с диагнозом «аутизм». В таблицу также заносили «лимфоидную гиперплазию» – уродливые набухшие фолликулы, расположенные за илеоцекальным клапаном в подвздошной кишке, которые так шокировали матерей. Он предложил объединить все поражения в термин «энтероколит» – воспалительное заболевание и тонкой кишки (энтерит), и толстой кишки (колит).

«Энтероколит – это диагноз, действительно воодушевляющий гастроэнтерологов», – объяснил мне один из источников.

В этой статье говорится об «уникальном заболевании» и предпринимается попытка связать его с MMR. Хронический колит был занесен в таблицу для одиннадцати из двенадцати пациентов, а набухшие фолликулы в подвздошной кишке были указаны у десяти детей. В самом тексте кратко поясняется: «Мы описываем картину колита и подвздошно-лимфоидно-узловой гиперплазии у детей с нарушениями развития».

Но всю оставшуюся часть утра вторника и во второй половине дня Дэвис просматривала отчеты своего отдела. И большинство из них не соответствовало таблице в The Lancet. Снова и снова, когда журнал сообщал о «неспецифическом колите», в заключениях патоморфологов высшей категории фигурировали банальные повседневные находки.

Различия были настолько разительны, что эксперт, приглашенный на слушание, профессор детской гастроэнтерологии Ян Бут, представил в своем отчете шокирующую оценку. На основании того, что он видел (а я слышал из своего кресла), он не мог исключить «научного мошенничества».

«В шести случаях (3, 4, 8, 9, 10 и 12) толстая кишка описана как нормальная или практически нормальная, а в публикации The Lancet в таблицу внесен колит, – написал он в документе, который я получил через сотрудника Уэйкфилда. – В двух случаях (2 и 5) в отчете патоморфолога отмечены незначительные гистологические отклонения, которые представлены в таблице в преувеличенной и неквалифицированной форме». Вот, например, заключение по биопсии Ребенка номер Четыре «самого убедительного» случая, по словам Уэйкфилда. В таблице 1 у него был указан «хронический неспецифический колит» и «лимфоидная гиперплазия подвздошной кишки». Но заключение патоморфолога, зачитанное вслух комиссии (и отдельно проверенное экспертами для моего расследования), соответствовало норме. Патоморфологи не обнаружили патологии.

Ведущий юрист GMC, Королевский консул, стройная, светловолосая и одетая в черное Салли Смит, попросила Дэвис объяснить свою реакцию, когда она увидела исследование с участием двенадцати детей.

– Каков был ваш взгляд на терминологию, использованную в отношении результатов гистологических исследований в статье The Lancet? Просто когда Вы прочитали статью.

– Меня несколько беспокоило использование слова «колит».

– А что Вы понимаете под этим словом?

Дэвис взяла паузу, чтобы собраться с мыслями:

– Лично я использую термин «колит», когда вижу активное воспаление или набор изменений, которые позволяют предположить конкретный диагноз. И у меня не сложилось впечатление, что у этих детей симптомы то появлялись, то исчезали. Появилось ощущение, будто должен быть четкий паттерн, подтверждающий эту терминологию.

– Итак, вы говорите, что были обеспокоены. В чем заключалась ваша озабоченность?

Еще одна пауза.

– Ну что ж, – она снова остановилась, – как я уже объяснила, меня смутило употребление слова «колит».

Я проконсультировался по поводу диагнозов из папок. И оказалось, что Дэвис не зря беспокоилась. «В настоящих заключениях и у пациентов в целом, – говорит Карел Гебоэс из Catholic University Левена, Бельгия, один из самых уважаемых в Европе специалистов по патоморфологии желудочно-кишечного тракта, комментируя все отчеты, кроме документов американского ребенка, – у меня сложилось впечатление, что в восьми из одиннадцати случаев под микроскопом была абсолютная норма».

Уэйкфилд, однако, хотел найти свой синдром, и он предпринял еще один ход, чтобы получить то, что хотел. Он запросил второе мнение. Он дал показание, что «окончательные выводы» и «окончательные определяющие диагнозы» в таблице 1 были получены не от отделения Дэвис, а от давнего сотрудника медицинской школы. Его звали Амар Диллон, который получил множество кредитов как соавтор Уэйкфилда и разработал «оценочный лист» для биоптатов этих детей.

Но после того как доктор без пациентов закончил давать показания, я получил копии листов, которые, по его словам, принадлежали Диллону. И четыре специалиста из Европы и США сказали мне, что они тоже отражали норму. По сути, Диллон запечатлел ту же картину, что и Дэвис, хотя и выразил свое мнение в виде галочек, а не текстом.

– Это определенно не энтероколит, – комментирует Гебоэс.

– Я действительно поражена, – говорит Паола Домицио, профессор патоморфологии в Queen Mary’s College Лондонского университета.

– Это такие отклонения, которые мы в своей практике полностью игнорируем, – говорит Генри Аппельман, профессор хирургической патоморфологии в Мичиганском университете.

Потом, как это часто бывает, дела пошли еще хуже. Диллон отрицает, что он ставил колит. «Ни в одном из моих оценочных листов не было слова “колит”», – ответил он на мой анализ листов в BMJ, который по какой-то безумной причине перестал называть себя British Medical Journal. «Целью моих оценочных листов не было поставить детям диагноз колита», – сказал он.

Уэйкфилд стоял на своем. Он отрицал любую ошибку. Но изменения подвздошной кишки в таблице 1 тоже были подозрительными. Лимфоидная гиперплазия не рассматривалась на дисциплинарном слушании и не фигурировала в папках. Итак, я направился на восток по Euston Road, в научный отдел Британской библиотеки, и изучил десятки статей и книг на эту тему. Какими бы уродливыми узелки ни казались родителям на мониторе, фолликулы расцениваются гастроэнтерологами как «нормальное» или «доброкачественное» состояние. Они похожи на ткань миндалин, компонент иммунной системы, и иногда «сливаются» в так называемые «Пейеровы бляшки». Их общее количество варьирует в зависимости от возраста и местоположения, причем наибольшее их число у детей обнаруживают именно в подвздошной кишке, прямо возле илеоцекального клапана.

публикуют материал специалисты из Буффало, штат Нью-Йорк, в журнале Gastroenterology в августе 1980 года. Ничего общего с аутизмом или с вакцинами. Бляшки «сейчас становятся более частой клинической находкой, так как улучшилось как рентгенографическое, так и колоноскопическое оборудование».

Уокер-Смит, конечно, знал об этих бляшках. В 1983 году он сообщил, что набухшие лимфоидные фолликулы в подвздошной кишке (у нейротипичных детей) называются «доброкачественной лимфоидной гиперплазией», которая «часто проявляется у бессимптомных детей». И, какими бы неприятными они ни казались обеспокоенным обывателям, в марте 1994 года он сам редактировал учебник, в котором два эксперта объяснили: «Это настолько распространено, что может быть вариантом нормы у детей».

Однако Уэйкфилд, Уокер-Смит и Марч ничего не рассказали об этом в The Lancet. В заключительном разделе статьи, «Обсуждение», нашлось место для шестнадцати строк о модели аутизма на грызунах, тринадцати строк о теории про витамин В₁₂ и примерно для сорока пяти строк на попытки увязать аутизм и MMR. Ни в одной строке не обсуждалась лимфоидная гиперплазия. В «Источниках» не было ни одной ссылки.

Эти упущения были из ряда вон выходящими. Оплошность? Вряд ли.

Лимфоидная гиперплазия была не просто упомянута в названии статьи, а считалась признаком, определяющим синдром. Более того, в статье ничего не говорилось не только о лимфоидной гиперплазии, но и об отсутствии признаков воспаления в анализах крови детей. Утаивание информации на этом не закончилось. В журнале не было ничего, ни слова об основном гастроэнтерологическом симптоме у детей.

Что за симптом? А что непосредственно связано с состоянием кишечника? Дефекация. Когда я сидел у двери и смотрел на безжалостное потрошение папок, я не мог пропустить отметки: «Выраженный запор», «Тяжелый запор», «Сильный запор», «Хронический запор», «Эпизоды запора», «Его главная проблема – запор». И поехали.

«Мы понимали, что запор – ключевая проблема этих детей со стороны желудочно-кишечного тракта», – признался Уокер-Смит комиссии в июле 2008 года, отвечая из кресла для свидетелей одному из трех своих адвокатов, который мудро выступил против этого еще до обвинения. «Запор является неотъемлемой и фундаментальной частью клинических проявлений», – добавил австралийский профессор. Это было уже и так понятно.

Но зачем опускать «неотъемлемое и фундаментальное» из статьи, которую, в основном, прочтут врачи? Некоторым эти знания могли помочь в уходе за пациентами, например, повысить значимость важной проблемы у детей с отклонениями в развитии, ведь они ее не могут выразить. Тем не менее у специалистов это могло вызвать вопросы и сомнения в обоснованности так называемого «синдрома».

– Запор – полная противоположность тому, что обычно наблюдают у пациентов с воспалительным заболеванием кишечника, – объяснил Бут. – Уэйкфилд утверждал, что он нашел заболевание. Оно было неотъемлемой частью иска Барра. И если у детей, страдающих запором, были зарегистрированы легкие воспалительные изменения, это поднимает вопрос, – продолжил Бут, – не был ли причиной этих изменений сам запор.

Запор? Не MMR? Застой каловых масс, а также истирание поверхностного эпителия кишечника (толщиной в одну клетку как в толстом, так и в тонком отделах) долгое время связывали с воспалением. Действительно, за девять лет до слушания, на встрече в Королевской коллегии хирургов шотландский гастроэнтеролог Энн Фергюсон, которая спрашивала о JABS, также говорила о запорах и «маленьких язвах». Об этом наверняка знал хоть кто-то из тринадцати авторов статьи. Но, надо признать, написал ее один человек. Строго говоря, большинство его коллег не имели права на соавторство, так как не соответствовали критериям единых требований.

Никто из соавторов не был именитым. Трое были стажерами. «В 1996–1998 годах Вам ничего не стоило назваться соавтором», – подтвердил в своем заявлении один из них, патоморфолог Эндрю Энтони. И консультанты были лишь чуточку опытнее. «Я не писал раздел по гистологии», – сказал Диллон в ответ на мой рассказ. Марч (который говорит, что никогда не видел окончательной версии до печати) сказал мне, что «энтероколит» был «ужасным термином» для обнаруженных изменений, в то время как набухшие лимфоузлы были «сильно переоценены».

Действительно, ведь другие авторы вносят поправки к статье перед публикацией, а Уэйкфилд оставил все на свое усмотрение. Марк Береловиц, детский психиатр, который выступал в Атриуме, не только не знал пациентов по номерам, но и заявил, что не согласен с описанием Уэйкфилдом аутизма. «Их симптомы не были поведенческим и не факт, что расстройство было регрессивным», – сказал он. Даже Уокер-Смит не перепроверял утверждения Уэйкфилда. Тот однажды принес «все клинические и лабораторные данные», подготовленные в виде «эталонной таблицы».

– Мы все полагаемся на доверие, – сказал австралийский профессор группе на 24-й день в качестве свидетеля, когда его спросили о статье. – Я доверял доктору Уэйкфилду.

Ого.

– Я прошу прощения? – спросила Салли Смит со своего места в дальнем конце прямоугольника.

– Мы все полагаемся на доверие, – тихо повторил 70-летний педиатр. – Да, я доверял доктору Уэйкфилду.

– В каком контексте вы ему доверяли?

– В общем.

Это был эмоциональный момент. Думаю, все мы поняли, что он имел в виду. Но на горизонте было еще больше эмоций. Следующим в кресле оказался Марч, который рассказал об удивительном событии, о котором Дэвис, Уокер-Смит и Уэйкфилд «ничего не помнят». Давая показания на 113-й день, Марч рассказал о встрече авторов газеты примерно за три месяца до публикации. По его словам, Уэйкфилд принес последнюю версию, и несколько врачей, в том числе сам Марч, Уокер-Смит и Дэвис, а также, возможно, двое младших сотрудников и еще несколько работников отделения собрались в комнате, чтобы еще раз взглянуть на слайды.

Остальные забыли об этом? Или Марч все придумал? Я даже не могу предположить, что более невероятно. Это было примерно через 10 месяцев после того, как последний ребенок покинул Малькольм Уорд, и прошло около трех месяцев с тех пор, как разразилась буря в СМИ по поводу MMR. Уэйкфилд и его наставник Рой Паундер встретились с руководством, Royal Free готовилась к мероприятию в Атриуме. И все же казалось, что по крайней мере кто-то все еще беспокоился о точности таблицы 1.

– Я очень хорошо помню эту встречу, – сказал Марч группе под председательством Сурендры Кумар, семейного врача, с участием Стивена Вебстера, геронтолога, Парималы Мудли, психиатра, Венди Голдинг, педагога, и Сильвии Дин, бывшего главы местного самоуправления. – Я думаю, причина была в том, что доктор Дэвис увидела черновик статьи и задалась вопросом, не может ли гистологическое заключение быть переоценено.

Подумайте об этом. Если бы заключения были «переоценены», что осталось бы опубликовать? Не могли же авторы нервировать журнал, исправляя таблицу 1? Сможет ли Уэйкфилд признать, что он совершил ошибку? Поднимет ли руку кто-нибудь младший по званию, чтобы возразить?

Никому из присутствующих не требовалась докторская степень по психологии, чтобы знать, чего хотел Уокер-Смит. «Проф», как они называли главного врача в кабинете, который заседал в комитетах с профессорами медицины и хирургии, не только получал жирные академические кредиты (которые школа представила на оценку исследований), но и назначил всем детям (кроме американца) мощные противовоспалительные препараты от болезни Крона, которые имели серьезные побочные эффекты.

Точно так же и Уэйкфилд. Ему причиталась почасовая оплата за поиск «синдрома» для иска Барра. Если он ничего не найдет, его щедрые личные гонорары прекратятся. Он подал заявку на два патента монокомпонентной прививки от кори. Вместе с Паундером он уже объявил миру в Pulse доказательства, которые «подтверждают наши подозрения».

Марч сказал, что дебаты по поводу биопсии вели патологи Дэвис и Диллон, которые, должно быть, знали, что их специалисты несогласны. Незначительное увеличение количества воспалительных клеток, как отмечалось то тут, то там в заключениях Дэвис и в оценочных листах Диллона, было нормальным явлением в здоровом кишечнике и не должно было рассматриваться как колит.

«Распространенной ошибкой является диагностика легкой формы хронического неспецифического колита в биоптате нормальной толстой кишки из-за популяции мононуклеарных клеток в обычной строме», – объясняет, например, знаковое руководство того периода, опубликованное в ноябре 1989 года в American Journal of Surgical Pathology. И я собрал небольшую пачку статей, в которых говорится то же самое.

Тем не менее Дэвис взяла на себя ответственность за авторство, и Марч сказал группе, что заключения были точными.

– Все патоморфологи, присутствовавшие при просмотре слайдов, – сказал он, – согласились с тем, что формулировка была разумной.

Так что, да, их имена появились в статье The Lancet, медицинском журнале номер два в мире.

Поскольку явление, которое Уэйкфилд позже назвал «войной» с вакцинами, распространилось из Великобритании в США, я стал получать приглашения выступить там с докладами. Итак, мои выходные начали проходить в PowerPoint (средство создания презентации от Microsoft). Практически сразу я решил использовать такое оформление, чтобы слайды не были похожи на лекцию: оранжевый и желтый текст на сплошном черном фоне с элементами азартных игр. В левом нижнем углу был изображен веер карт, рука держала пять тузов, два из них – пиковые. И серия фотографий Уэйкфилда с его аудиторией, с матерями, число которых неуклонно росло.

Одна… четыре… пять… девять… Потом сотни, тысячи.

Вначале мой вклад в эту историю был достаточно скромным, что, вероятно, было и к лучшему. Секретная юридическая сделка Уэйкфилда, деньги, которые он получал по почасовой ставке, запатентованные им вакцины и диагностические тесты, те факты, что его собственная лаборатория не смогла найти геномы вируса кори и что он отказался выполнить проверку исследования по «золотому стандарту» – все это было слишком утомительным для сорокаминутной презентации и больше походило на перечень претензий, чем на сенсацию под заголовком «Мы можем доказать».

Но все изменилось в воскресенье, 8 февраля 2009 года, через пять лет после моего первого знакомства с делом MMR. Слушание на Euston Road было временно отложено. И Уэйкфилд вернулся на первые страницы изданий.

Я прибыл в аэропорт Хитроу, зарегистрировался на свой утренний рейс в Детройт, штат Мичиган. В зале ожидания взял последний выпуск нашей газеты. Терминал 5 вокруг меня был почти безлюден. Я просмотрел пару абзацев.

Время пришло. Мы, наверное, слишком долго ждали. Но мы должны были убедиться, что все сделали правильно.

Мне не нравился термин «патология», но заголовок был придуман коллективными усилиями. Я стал перелистывать страницы, пока не дошел до разворота на страницах 6 и 7: три тысячи слов плюс две колонки дополнительной информации. Белыми прописными буквами, жирным шрифтом, на серой фоновой полосе в верхней части обеих страниц заголовок гласил:

СКРЫТЫЕ ЗАПИСИ ПОЗВОЛИЛИ РАСКРЫТЬ ИСТИНУ ОБ MMR

На протяжении почти всех 217 дней слушаний с участием Генерального медицинского совета результаты гигантского расследования не покидали стен дома № 350 на Euston Road. Будни текли как обычно. С понедельника по пятницу машины, двигавшиеся мимо этого дома по шестиполосному шоссе с сине-черным асфальтом на запад, набирали скорость, проехав пешеходный переход, в то время как те, кто направлялся на восток, ползли в сторону светофора в дымке углеводородного выхлопа.

Но три из 217 дней были не совсем обычными. В северной части этого участка официальной внутренней кольцевой дороги Лондона полиция возвела стальные ограждения, ведь здесь собиралось около пятидесяти или шестидесяти человек, в основном женщины среднего возраста, с раскрашенными вручную плакатами.

В день, когда карьера доктора без пациентов закончилась, он выглядел так, словно ему было безразлично. Оставив свое место на слушаниях в Лондоне пустовать, Уэйкфилд занял кресло в Нью-Йорке, в студии NBC Midtown. В 7:43 он согласился на шесть минут беседы с «лицом сегодняшнего шоу» Мэттом Лауэром, ведь там же не было адвоката со стороны обвинения или журналиста-расследователя, ищущего доказательства.

– Это может показаться странным вопросом, – начал Лауэр, как будто он расспрашивал старого друга о любимых хлопьях для завтрака, – но могу ли я по-прежнему называть вас «доктором»?

– Конечно, – ответил Уэйкфилд с усмешкой. – Они не могут отнять у меня медицинское образование.

Это был понедельник, 24 мая 2010 года. В Лондоне, где время ушло на пять часов вперед, председатель комиссии по слушаниям, Сурендра Кумар, завершал 217-й день расследования. Он зачитал вслух «определения» и «санкции» своей комиссии: увольнение эндоскописта, введенного в «заблуждение», Саймона Марча, и «удаление из медицинского реестра» Уэйкфилда и Уокера-Смита.

Списки доказанных преступлений становились все длиннее и длиннее. Среди прочего было обнаружено, что Уэйкфилд проводил исследования без этического одобрения, назначал детям без кишечных симптомов инвазивные процедуры и ввел в заблуждение Совет по юридической помощи (что его собственный адвокат назвал «мошенничеством»), расходуя деньги совсем не на то, на что он их получил.

– Комиссия глубоко обеспокоена тем, что доктор Уэйкфилд неоднократно нарушал фундаментальные принципы исследовательской медицины, – зачитал Кумар. – Мы пришли к выводу, что только эти действия уже можно считать серьезным профессиональным проступком.

Но это еще не все. Уэйкфилд не смог обеспечить «правдивость и точность» статьи в The Lancet. Он нечестно опубликовал «вводящее в заблуждение описание выборки пациентов», заявил, что дети поступают по «нормальной схеме», не раскрыл конфликт интересов в его финансировании Ричардом Барром и не указал, что запатентовал свою прививку от кори. Комиссия, по словам Кумара, сделала «выводы о нечестности в отношении написания научной статьи, имевшей серьезные последствия для общественного здравоохранения». И он согласился с тем, что реакция Уэйкфилда, «продолжающееся отсутствие понимания» ситуации с его стороны означает, что его медицинская лицензия должна быть отозвана.

Зрителям шоу Today ничего об этом не сказали. Лауэр задал еще один слишком легкий вопрос. Сидя лицом к своему гостю, в кресле из светлого дерева за полупрозрачным синим столиком (с несколькими цветами и книгами, расставленными сбоку), он включил отрывки из получасового шоу Dateline о ранней стадии моего расследования. Вот Уэйкфилд читает лекцию на конференции. Вот я в редакции Sunday Times.

Этот ответ был нелепым. Но Лауэр – этакий американский дядюшка – решил перейти к другому вопросу. Я переслал в GMC полученную видеозапись, на которой Уэйкфилд восхитил матерей на лекции в Калифорнии тем, как он покупал кровь у детей (некоторым из которых было всего четыре года) на дне рождения своего старшего сына. В Dateline был показан фрагмент этого мероприятия, в котором, к смеху аудитории Уэйкфилда, он шутил о детях, которых тошнит, которые плачут и теряют сознание. Весело. Ха-ха. Вперед, Энди.

– Им заплатили за образцы? – спросил Лауэр.

– Они были вознаграждены, им не заплатили, – последовал ответ.

– Как они были вознаграждены?

– В конце вечеринки им дали пять фунтов.

– То есть все-таки заплатили?

– Ну, им не говорили заранее, не принуждали: «Сделай это, и мы дадим тебе деньги», – ответил Уэйкфилд. – Наоборот, в конце им сказали: «Вот награда за помощь». С этической точки зрения это совсем другое дело.

В Британии никогда не было рынка крови. Но Today обернуло ситуацию так, будто врач потерял лицензию только из-за этого странного отсутствия этики. Несмотря на то что Лауэр заявил, что его гость был признан «нечестным и безответственным», он продолжал оспаривать и тот, и другой факт. Уэйкфилд улыбался в кресле.

– В исследовании приняло участие двенадцать детей, – сказал Лауэр. – Я видел работы с участием сотен тысяч пациентов, и они не повторяют твои выводы. Итак, сегодня ты до сих пор считаешь, что существует возможная связь между этой конкретной вакциной – MMR – и аутизмом у детей?

Дуэль исследований? Специализация Уэйкфилда. Все, что ему когда-либо требовалось, – это разделить, что говорят они и что говорит он, и получить еще больше сторонников в этой войне.

– Не только я так считаю. Американское правительство признало существование этой связи, – ответил он, что категорически противоречило заявлениям правительства. – Несмотря на отрицание этого факта в кампаниях, которые они вели против меня и против родителей, они проигрывают дело за делом в судах по вакцинам.

Опять ложь. Ни одного случая ятрогенного аутизма не было признано. А что касается собственных взглядов Уэйкфилда, то он не мог сохранить их неизменными даже в течение суток. Говоря Америке одно, он сказал Британии другое, о чем в тот день сообщила пресса. «Я никогда не заявлял об этом и до сих пор не утверждаю, что MMR является причиной аутизма», – цитировали его газеты The Guardian и The Telegraph. Позже он сказал и BBC: «Я никогда не говорил, что вакцины вызывают аутизм».

Он держался уверенно, как кошка, прихлопывающая мух. Знал, что сможет справиться с любым телеведущим. Уэйкфилд говорил с экрана со своей клиентской базой, сбитыми с толку, расстроенными матерями, в которых он искал средства к существованию и смысл жизни с тех пор, как отказался повторить свое же исследование.

Но журналистика не проспала и слушаний на Euston Road. Измененные патогистологические заключения, диагнозы, анамнез детей, симптомы, начинающиеся до прививки или спустя несколько месяцев, секретный договор с Советом по юридической помощи, масса материалов из моих расследований: сделки, бизнес-схемы и прочее. И в апреле, в среду – его 18-й день в кресле для свидетелей, – я заметил, что у него кое-что вырвалось. Признание пришлось вытаскивать, прямо как коренной зуб без анестезии.

– Теперь я хочу задать следующий вопрос: попадали ли дети в Royal Free в первую очередь. По крайней мере, в большинстве случаев, потому что их родители или, в некоторых случаях, их врачи думали, что вакцина MMR могла нанести ущерб? – спросила адвокат обвинения, одетая в черное Салли Смит, королевский консультант.

К этому времени мы слышали уйму доказательств. Прятаться было негде.

– Родители обращались самостоятельно из-за симптомов у детей, сами оценивая возможное воздействие вакцины или инфекции, которая привела к проблеме.

Вопрос Смит был сухим. Но она была не ведущей утреннего шоу. Если родители пошли в больницу, чтобы обвинить вакцину, то первое же заключение статьи было неверным. Связь между уколом и аутизмом обнаружили не бдительные врачи, как думали читатели Lancet. Это была ошибка выборки. Исследование было сфальсифицировано.

Она спросила дважды. Когда то Уэйкфилд подал на меня в суд за то, что я такое предположил. Но, наконец, он сказал это сам.

– Пациенты, дети, попадали к нам, исходя из их симптомов и истории болезни, – ответил он группе GMC, перечислив истинные критерии включения в свое исследование. – Анамнез содержал три ключевых элемента: воздействие окружающей среды, желудочно-кишечные проблемы и регресс в развитии.

Одна версия для слушаний, которую мучительно извлекли. Другая – для Америки и всего мира.

Выводы медицинского совета подтвердили мои собственные. И вот я получил неожиданную просьбу изложить подробности для профессиональной аудитории. Слайды в PowerPoint теперь будут дополнены комиссией BMJ – главного конкурента The Lancet в Соединенном Королевстве.

Я уже написал статью на четыре страницы: «Аутистический энтероколит Уэйкфилда под микроскопом». Затем, после вердикта совета и появления Уэйкфилда в шоу с Лауэром, главный редактор BMJ, врач Фиона Годли, предложила выпустить серию публикаций из трех частей. Она родилась в Сан-Франциско и получила образование в одной из наиболее эксцентричных частных школ Англии. Она также была азартной и высокоинтеллектуальной матерью, которая бесстрашно взялась за фармацевтические компании и другие конфликты интересов, проводя расследование без взятия пленных.

Итак, я сделал это – выпустил серию под названием «Секреты паники MMR», которая, учитывая ссылки и сводные таблицы, насчитывала 24 тысячи слов на девятнадцати страницах, включая титульный лист. Потребовалось полгода, чтобы написать, проверить и перепроверить. Шесть или семь редакторов просмотрели копию моих статей. Заместитель Годли изучил медицинские записи. Педиатр и патолог провели экспертную оценку. Юрист выставил счет за 60 часов работы. Я встречался с Годли много раз за эти месяцы. И однажды днем она произнесла слово на «м». Мы просматривали копию статей с юристом Годвином Бусуттилом, когда главный редактор заметила, что «это мошенничество».

– Вы должны рассказать это всему миру, – сказала она.

Это не было новостью, поскольку GMC постановил то же самое. Я заявлял об этом на своем сайте и в Sunday Times. В фактах не могло быть никаких сомнений.

– Что ж, – ответил я Годли, – если Вы так думаете, то Вам и нужно это озвучить.

Итак, в первый четверг января 2011 года из лондонского офиса BMJ пришло сообщение для прессы – нечто большее, чем подшучивание перед завтраком. Вместе с объявлением о публикации моей первой статьи из серии (начавшейся с реакции калифорнийца, Мистера номер Одиннадцать, на статью The Lancet), в сообщении цитировалась сопроводительная редакционная статья BMJ, в которой исследование Уэйкфилда осуждалось как «тщательно продуманное мошенничество».

Первым подхватил новость репортер CNN Андерсон Купер, американская ищейка новостей, вынюхивающая драму. И он ее получил. «Всего несколько часов назад, – сказал в камеру этот медийный боксер с суровым лицом и прищуренными глазами, выглядевший моложе своего возраста, – British Medical Journal сделал что-то чрезвычайно редкое для научного журнала. Он обвинил исследователя Эндрю Уэйкфилда в откровенном мошенничестве».

Купер объяснил, что это был не просто «какой-то» исследователь, что его деятельность «буквально изменила представление многих родителей о вакцинах», несмотря на участие в исследовании только двенадцати детей. «Многие родители, отчаянно нуждающиеся в ответах по всему миру, поддержали Уэйкфилда», – сказал он.

В видеонарезке показали актеров Дженни Маккарти и ее тогдашнего бойфренда, сумасшедшего Джима Керри. Затем председателя Конгресса, Дэн Бертон. А затем – сенсация Купера – прямое интервью с Уэйкфилдом с конференции против вакцинации на Ямайке. На этот раз он не контролировал ситуацию.

– Ну, вы знаете, мне приходилось мириться с ложными обвинениями этого человека много-много лет, – сказал он обо мне, говоря на редкость быстро. – Я написал книгу…

– Но это заявил не человек, – прервал его Купер. – Это опубликовано в British Medical Journal.

– И я еще не успел это прочитать. Но я много раз читал многочисленные обвинения этого журналиста. Он киллер. Его наняли, чтобы меня уничтожить, потому что они очень обеспокоены побочными реакциями на вакцины, которые возникают у детей.

– Сэр, позвольте мне остановить Вас прямо здесь. Вы говорите, что он «киллер», и его «наняли» «они». Кто такие «они»? Для кого он киллер? Это независимый журналист, получивший множество наград.

Уэйкфилд фыркнул.

– Не знаете, кто привел этого человека? Кто платит этому человеку? Я тоже не знаю. Но я точно знаю, что он не такой журналист, как Вы.

– На самом деле он подписал документ, гарантирующий отсутствие финансовой заинтересованности в этом и финансовых связей с кем-либо, кто в этом заинтересован.

Теперь куда еще мог пойти Уэйкфилд? Некоторые называют это «фармацевтическим гамбитом».

– Что ж, интересно, что он так сказал, потому что его расследование поддержала Ассоциация британской фармацевтической промышленности, которая напрямую финансируется фармацевтической промышленностью.

В последний раз я имел дело с этой торговой группой в 1993 году, просил отправить мне сборник инструкций и брал интервью у одного врача, который консультировал родственную компанию в отношении Директивы о Европейских клинических испытаниях. Но либо Уэйкфилд повторил абсурдную выдумку, сфабрикованную в сети, либо пытался выйти из затруднительного положения. На этом этапе его разоблачения стало ясно одно: что кто-то из нас обманывает мир.

Но мог ли это быть я? Мог ли я – человек, который никогда не покупал машины, – обмануть редакторов и юристов газеты с мировым рейтингом, в которой я проработал штатным сотрудником, подрядчиком, посменным и внештатным сотрудником почти 30 лет? Мог ли я обмануть руководителей, продюссеров и юристов британской сети Channel 4, группу из пяти членов Генерального медицинского совета, судью Иди, заседающего в Верховном суде, а также редакторов, юристов и рецензентов одного из пяти лучших медицинских журналов мира? Могут ли документы, опубликованные на моем сайте, быть поддельными? Мог ли я дать лжесвидетельство в суде Техаса? Могут ли мои исследования Big Pharma быть фарсом?

Репортаж Купера попал в точку, как стрела из арбалета. Она задрожала, попав в яблочко. Следующие три дня мы с Годли катались по лондонским бюро, в то время как пресса трубила об этой истории по всей планете. В мою поддержку по всему было выпущено множество резких статей на обложках: от Wall Street Journal до New Zealand Herald, от Toronto Star до The Australian.

The New York Times была среди многих, кто удостоил меня чеками от редакции:

Влияние этой публикации было определено в ходе исследования две недели спустя. По данным опроса, 47 % американцев – почти 145 миллионов человек – знали о вердикте BMJ. «47 % – это огромное число и это относительно новая вещь, поэтому замечательно, что столько народу слышало об этом», – прокомментировал социолог. Вот это результат, как говорю я, старомодный журналист. И в последующие месяцы я был приглашен со своей презентацией на множество мероприятий.

Первое было организовано Канадским фондом журналистики, который в феврале того же года попросил меня провести неделю в Торонто: городе, в котором родился Уэйкфилд. В дополнение к моим лекциям был ужин в колледже, шоу, встреча с советом директоров Globe & Mail и еще одна с национальной вещательной компанией.

«Я пожал руку Брайану Диру» – написал в Twitter проницательный молодой человек из Университета Райерсона после обширной, многолюдной лекции о журналистских расследованиях – Это как встретиться с Мадонной для идиотов».

И все же, несмотря на хорошо выполненную работу, я чувствовал, скорее, меланхолию, чем удовлетворение. Все было правильно, мое расследование говорило правду. Но если бы я доказал, что вакцины вызывают аутизм, всплеск был бы гораздо больше. Невзирая на всю пользу, которую могли получить от этого дети, расследование не оставило значимый след в истории.

«Это что-то новое? Это правда? Есть ли это у нас? Прочитать все об этом. Эксклюзивный материал».

И тут же, в самом центре столицы Канады, на заваленном снегом февральском тротуаре, я решил пропустить ужин, планируя побороть свое нарушение биоритмов просмотром фильма в Holiday Inn. Затем минут двадцать я шел по улице, размышляя о вечере Уэйкфилда четверть века назад, когда он искал причину болезни Крона. Если бы я купил пинту Гиннесса, может быть, в пене знаменитого ирландского черного напитка, я тоже смог бы найти свою большую идею. Когда я учился Уорикском университете, мы пили Гиннес в баре под названием Frank’s Bar: 15,5 пенсов за пинту. Но повзрослев, я обнаружил, что это вызывает у меня несварение желудка, и моим любимым алкоголем стал бурбон. Нет ничего невозможного, если выпить достаточно бурбона. И если после парочки стаканов у вас возникнет вдохновение, остается надеяться, что навредите вы только себе.

Наедине с пинтой Гиннесса морозной ночью в Торонто?

Ну уж нет. Пошел я спать.

Британцы известны своими постоянными извинениями. «Прости» кажется самым естественным словом для этого народа. Например, по результатам одного из опросов было обнаружено, что британец с большей вероятностью заявит о своей вине, чем американец, даже если он невиновен.

На слушании, по результатам которого Уэйкфилд лишился медицинской лицензии, он постоянно извинялся. «Извините, не могли бы Вы точно сказать страницу?» – спрашивал он. Или: «Простите, я не могу вспомнить». В ту самую апрельскую среду, когда он, наконец, признал, что настороженность родителей по поводу MMR была критерием включения их детей в исследование, опубликованное в The Lancet, он употребил это слово четырнадцать раз.

Но, по существу, Уэйкфилд ни о чем не сожалел. Он не чувствовал ни вины, ни стыда. Даже когда ему продемонстрировали письмо, которое доказывало, что его исследование было заказано Советом по юридической помощи, он все отрицал. По словам Уэйкфилда, он «общался только с бухгалтером». Свидетелей он не вызвал. Ни родителей, ни соавторов, ни коллег, ни поклонников. И после того, как одна из матерей, Мисс номер Двенадцать, дала показания в пользу обвинения, его главный адвокат Киран Кунан поднялся и сказал: «Вопросов не имею».

Когда было опубликовано разоблачение, Уэйкфилд пошел на уступку. Читатели заметили, что «аномальные лабораторные тесты», которые он перечислил в таблице 1, на самом деле были нормой («Эти ошибки не повлияли на выводы», – ответил он). Тем не менее единственное, что он признал в моих доказательствах, это то, что на видео о покупке крови на праздновании детского дня рождения действительно был он.

«Мистер Дир подозревает меня в мошенничестве, тем самым утверждая, что образованный врач и исследователь с хорошей репутацией внезапно начал подделывать данные для собственного обогащения», – заявил он в 58-страничной жалобе на мои репортажи в Sunday Times. Кстати, от жалобы он отказался после того, как я потребовал судебный иск. «Представление о том, что любой исследователь может обрабатывать данные тем способом, который ему удобен, и это ускользнет от внимания медицинского сообщества, – явная несуразица».

В ответ на мою серию статей «Секреты паники об MMR» он повторил обвинение. «Мошенничество было, но не со стороны меня или моих коллег, а со стороны Брайана Дира и British Medical Journal, которые придумали всю эту историю, чтобы меня дискредитировать», – сказал он. Традиционный британский подход мог бы его спасти. Целью слушаний и предметом моего расследования не было определить, вызывают ли вакцины аутизм. Он мог появиться на Euston Road или на Бруклинском мосту и признать все «недоразумения», «ошибки» и «промахи». Он мог соблюсти правила этики и деонтологии. А потом GMC, после некоторого перерыва, вполне мог принять решение о восстановлении его лицензии.

Но он просто был не способен на такой поступок. Извинения? Помилуйте, не в его характере. Вместо этого он решил бездоказательно заявить, что его «подставила фармацевтическая промышленность». Обвинил СМИ, особенно магната Руперта Мердока, чья семья контролировала в Великобритании издание Sunday Times (а также Fox News, которое много писало об Уэйкфилде). Очернил судей, включая «кого-то очень высокопоставленного» в Техасе. Он даже оскорбил GMC (в который входили два старших специалиста из сторонних медицинских организаций), заявив, что их деятельность направлена на «дискредитацию» врачей, исследующих безопасность вакцин. Короче говоря, он искал утешения в статусе жертвы. К нему были беспощадны таинственные «они». «Заговор с участием правительства, СМИ и индустрии, ведь все они хотели такого результата, – заявил Уэйкфилд в интернете. – Против них был один я. Обвинить исследователя в мошенничестве занимает 30 секунд, а чтобы исправить это, потребуется целая жизнь. И они это знают».

Они – это правительство, которое через Совет юридической помощи финансировало дело против MMR. Они – это СМИ, защищавшие его в течение многих лет. Они – это фармацевтическая промышленность, финансировавшая его и управлявшая им в течение десяти лет. Тридцать секунд на обвинение? На расследование было потрачено семи лет. Но вместо того, чтобы сказать «извините», появилось это жалкое оправдание – его разоблачение было преподнесено как доказательство заговора, а его разорение как доказательство честности.

Тем не менее это сработало. После того как Уэйкфилд выступил на парочке конференций, где годами привлекал смущенных и уязвимых, в мой почтовый ящик хлынули оскорбления:

Членов всех тех учреждений, в которых он когда-то хотел добиться известности, было не так легко впечатлить. Королевская коллегия патологоанатомов лишила его статуса. Королевская коллегия хирургов поступила бы так же, если бы он сам оттуда не ушел, не заплатив взноса. В США его попросили покинуть Thoughtful House. American Journal of Gastroenterology отозвал статью, данные из которой Уэйкфилд представил на Капитолийском холме. Даже гастроэнтерологи, работающие с пациентами, страдающими аутизмом, отказались от Уэйкфилда. В том же месяце, когда медицинский совет объявил свое решение, 27 специалистов со всех концов США опубликовали восемнадцатистраничное «консенсусное заявление» о расстройствах кишечника при аутизме, в котором они разнесли в пух и прах его предполагаемый синдром. Отметив, среди прочего, что лимфоидная гиперплазия была обнаружена у «детей с типичным развитием», они постановили: «Существование желудочно-кишечных расстройств, специфичных для людей с расстройствами аутистического спектра (например, аутистический энтероколит), не доказано».

Это было позором, как большая красная печать «ЛОЖЬ» на его исследовании. На каждой онлайн-странице крупными буквами по диагонали было написано:

– Совершенно ясно, без какой-либо двусмысленности, что утверждения в статье были абсолютно ложными, – сказал The Guardian Ричард Хортон, главный редактор The Lancet. – Я чувствую себя обманутым.

Без угрызений совести не могло прийти никакого понимания. Поэтому возвращение в профессию для Уэйкфилда было невозможным. Несмотря на то что теперь экс-доктор иногда выглядел потрепанным, с налитыми кровью глазами и неаккуратной стрижкой, он не был полностью подавлен и разорен. Ему поступало пособие от различных работ, вероятно, часть денег от сделки с Ричардом Барром, он также сохранил недвижимость, включая дом с пятью спальнями в западном Лондоне. К тому же у него осталась его знаменитая «харизма», усиленная в Америке за счет его английского акцента.

Ему в голову пришла большая идея, которая привела в штат Миннесота. По какой-то причине там хвастаются самой большой в США общиной людей с корнями из Сомали, и группа противников вакцинации надеялась закрепиться именно в ней. Уэйкфилд несколько раз выступал в ресторанах Миннеаполиса с посещаемостью около ста человек. По его словам, заболеваемость аутизмом в американском сомалийском сообществе стремительно растет, а в самой Сомали ничего подобного не происходит.

– Эту проблему можно решить, у нее есть причина, начало и должен быть конец, – рассказывал он своей новой аудитории в декабре 2010 года. Это транслировалось по Minnesota Public Radio. – Мы не можем смириться с ущербом, нанесенным всем этим детям. Это совершенно неприемлемо.

Намек, который он пытался донести, касался воздействия окружающей среды. Но в этот раз Уэйкфилд промахнулся. Он не знал или не считал важным, что в сомалийском языке нет слова, означающего «аутизм». В Сомали не мог наблюдаться рост заболеваемости, потому что такую нозологию не регистрировали. Даже в развитых странах ее выделили в конце XX века (ранее говорили о «повреждении мозга», «умственной неполноценности» и «умственной отсталости»). Неудивительно, что до мыса Горн этот термин еще не дошел.

– У нас есть понятия «шизофрения», бывают «сумасшедшие» или «не сумасшедшие» люди, – объясняет Мариан Ахмед, соучредитель Somali Parents Autism Network в своем видео на YouTube. – Так и есть. Любой сомалиец это подтвердит. У нас нет понятия «аутизм». Нам нужно ввести этот термин в лексикон.

Уэйкфилд ничего не мог с этим поделать. Сумасшедший или не сумасшедший, он был вестником несчастья в Миннесоте. Всего через шесть недель после первого его выступления мальчик сомалийского происхождения, родившийся в США, вернулся из Кении и принес в Миннеаполис корь, спровоцировав небольшую вспышку. Этому пациенту было 30 месяцев, и он не прививался MMR. В сообществе был выявлен 21 случай кори, каждый из них подтвердили с помощью ПЦР-секвенирования.

Исторически сомалийские семьи доверяли вакцинам. В 2004 году 91 % детей этого сообщества в Миннесоте привились вакциной MMR в соответствии с рекомендациями. Однако, благодаря слушаниям Дэна Бертона и информационным бюллетеням Ленни Шафера, фантазии Уэйкфилда пересекли Атлантику. К тому времени, когда он явился лично, показатель иммунизации упал до 54 %.

Никто не умер. Но другая его идея обошлась не так удачно. Следуя какой-то своей траектории, которая становилась все страннее, во время слушаний медицинского совета он познакомился с предпринимателем Полли Томми. Она последовала за доктором в Техас, привезла туда всю свою семью (включая мужа) и вместе с Уэйкфилдом открыла медиапредприятие – Autism Media Channel, – которое прославилось после ужасающего инцидента.

Томми – светловолосая барышня, на 10 лет младше Уэйкфилда. Она работала дублером в кино. У ее сына Билли начались проблемы развития, и она объединяла бизнес с благотворительностью, что позволяло зарабатывать на жизнь. Покидая Англию, Томми оставила частичку себя в виде фотографий на придорожных рекламных щитах. Она глядела с них в анфас, в черном нижнем белье с глубоким декольте, со слоганом: «Hello Boys…».

Ее муж, Джонатан, работал инструктором по фитнесу, но называл себя «клиническим диетологом». И вместе они добились большого успеха на британском телевидении, продвигая свиной гормон «секретин» (который в ходе испытаний был признан бесполезным). Они дважды появлялись в таблоидном шоу о текущих событиях под названием Trevor McDonald Tonight: первый раз на 16 минут, а второй – на 25. Ведущий прорекламировал сайт пары. Они создали свой глянцевый журнал и начали зарабатывать на проблеме аутизма.

Вскоре Полли Томми стала выпускать ежемесячный журнал Autism File, тиражом 40 тысяч экземпляров. Это подпитало амбиции Уэйкфилда о своем реалити-шоу. Для пилотной серии они засняли детей, отправленных на обследование в Нью-Йорк бывшим эндоскопистом Thoughtful House Артуром Кригсманом. Он был врачом, который упомянул семейные видео в деле Седильо (и который сбежал из Lenox Hill Hospital Манхэттена после того, как руководство навело справки о его практике). Шоу не было принято публикой. Но они получили кадры, определившие судьбу: сняли 14-летнего мальчика из Чикаго, Алекса Спурдалакиса, у которого были серьезные проблемы с развитием. Ребенка в срочном порядке доставили к Кригсману для илеоколоноскопии, а затем сняли в больнице, обнаженного до пояса, вместе с Уэйкфилдом, сидящим у постели.

Двенадцать дней спустя мальчик умер от рук своих же матери и крестной. Не в силах справиться со стрессом (я видел эту съемку), они сначала попытались отравить его снотворным. Затем они четыре раза ударили его в грудь кухонным ножом, чуть не отрубили руку, пытаясь перерезать ему запястье, убили своего кота и попытались покончить с собой.

Карма или невезение? Но бывший врач нашел новое призвание. Шоу должно было сослужить ему хорошую службу: распространить его влияние из США повсюду, где есть экраны телевизоров. «Если вы хотите победить СМИ, вы становитесь СМИ, – заявлял он. – Теперь я кинорежиссер».

Итак, он почти достиг своего дна. Казалось, что хуже уже некуда. Расписание его выступлений стало странным: он появлялся вместе с борцами за природу, «правдорубами», которые заявили, что атака на Всемирный торговый центр была работой правительства США, с человеком, который утверждал, что самолет распыляет токсины, чтобы контролировать массы. Потом Уэйкфилд поучаствовал в Conspira-Sea Cruise. Он отправился в недельный круиз из Сан-Педро, штат Калифорния, с сотней чудаков, заплативших 3 тысяч долларов, и одним оратором, арестованным по прибытию.

– Брайан Дир – психопат, можете это спокойно опубликовать, – сказал Уэйкфилд журналистам, которые присоединились к круизу в погоне за дешевой комедией. – Я говорю это не в уничижительном ключе, поясняю, что на самом деле из себя представляет Брайан Дир. Он психопат. В нем определяются все черты психопата.

Может ли быть хуже? К сожалению, да. Еще большее унижение тихо поджидало в Лондоне.

Заключения медицинского совета о профессиональных проступках подлежат рассмотрению в судах. Адвокаты Уэйкфилда не поддержали ни одной апелляции от его имени, но австралийский профессор с оптимизмом ждал отмены приговора. В случае Джона Уокера-Смита комиссия допустила процедурную ошибку в изложении своих выводов. Из-за того, что профессор изменил свои показания – с утверждения, что исследования был этически одобрены, на то, что они были проведены исключительно в интересах пациента, – группа экспертов даже не осознала, насколько сильно это повлияло на их задачу. Для меня это было здорово. Но это означало, что дело каждого ребенка нужно будет рассматривать отдельно: по сути, дюжину слушаний только по ним, с изложением аргументов для каждого.

Это не было связано с обвинениями Уэйкфилду.

– Мой случай был связан с совершенно другими вопросами, не с теми, которые касались доктора Уэйкфилда, – отметил австралиец в заявлении. – Каждая процедура, которую я проводил, заключалась в том, чтобы выяснить, что не так с детьми.

Если бы это было неправдой, и он бы действительно делал все лишь в интересах исследования, то надо было признавать, что профессор солгал.

– У комиссии не было другого выбора, – пояснил судья Миттинг, который слушал апелляцию в Королевских судах, – кроме как определять, говорил ли профессор Уокер-Смит правду.

И все же этого не произошло. Ошеломленная масштабами обвинительных заключений трех врачей, комиссия пропустила этот этап. Подобно судебному процессу по делу Бест против Wellcome, в котором фармацевтическая компания заявила, что мать была «сбита с толку», комиссия не решилась признать допрашиваемого лжецом. Уэйкфилд, конечно, ухватился за оправдание своего сообщника: сказал своим сторонникам, что косвенно он тоже оправдан. Но судья так не считал. Как и профессор, который в результате слушания и, без сомнения, моей журналистской работы, получил новое представление о человеке, который убедил его покинуть Barts. И теперь, когда ему исполнилось 75 лет, он внес свой вклад в виде самой разрушительной, безмолвной критики.

В своей автобиографии Enduring Memories, опубликованной за несколько недель до того, как я взял интервью у Мисс номер Два, профессор вел себя как подросток, влюбленный в своего учителя. «Будто тень принцессы Дианы», – описывал он Уэйкфилда.

Теперь, будучи пенсионером, сидя дома на севере Лондона, Джон Уокер-Смит перечитал эти слова, гимн падению своей карьеры. Затем он спокойно удалил их и отправил другие воспоминания для повторной печати.

Во времена, которые я называю «золотым веком чернил на бумаге», позор Уэйкфилда закрыл бы кризис с вакцинами навсегда, как это случилось в 1980-х годах с АКДС. Паника закончилась, как только не осталось бы ничего нового, что могло взволновать читателей газет.

Невролог Джон Уилсон смирился со своей судьбой. «Однажды очень мудрый доктор сказал группе студентов-медиков на вводной лекции, – услышал я от него еще в 1990-х годах, – что через 20 лет половина того, что вы сейчас узнаете, окажется неправдой. Но проблема в том, что сейчас мы никак не узнаем, что именно будет опровергнуто».

В прессе с «доктором MMR» было покончено. Британские редакторы узнали, что их обманывали годами. И даже те, кто освещал его в самом наилучшем свете, давали понять, что с них достаточно. В апреле 2013 года, во время вспышки кори, в ходе которой умер один человек, Daily Mail сообщила:

Но Уэйкфилд на этом не закончил. Его было не так просто заставить замолчать. С появлением меняющих эпоху социальных сетей любой мог привлечь определенную аудиторию, заманивая неосторожных на рынок дезинформации. Таким образом, в понедельник, 18 августа 2014 года, на странице Уэйкфилда в Facebook появился пост, который должен был открыть новую главу этой истории. В течение следующих двух лет Уэйкфилду предстояло добиться наибольшего влияния на общество в отношении вакцинации. Такого не наблюдалось в США с 1930-х годов, когда легендарный «Марш гривенников» президента Франклина Рузвельта начал общенациональный крестовый поход против полиомиелита.

Звучит относительно молодой женский голос, его хозяйке около 30–35 лет. Женщина кричит из толпы, собравшейся в Санта-Монике, Калифорния. Несмотря на громкость, голос мягкий, будто материнский: «Мы любим тебя!»

Поднявшись по четырем каменным ступеням ко входу в мэрию, Уэйкфилд отвечает: «Я тоже вас люблю».

Еще одна женщина кричит: «Мы заступаемся за наших детей». Я слышу еще один возглас: «Да!»

Вечер пятницы, июль 2015 года. Около двухсот человек, в основном женщины, собрались к западу от Лос-Анджелеса, чтобы выразить свой гнев по поводу изменения в законе. После вспышки кори в парке развлечений Диснейленд (в 40 минутах к юго-востоку по межштатной автомагистрали 5) правительство Калифорнии прибегло к принуждению: если дети не будут прививаться по графику, их могут исключить из школы.

Несколько часов назад толпа начала собираться на Ocean Avenue, возле четырехметровой пушки времен Гражданской войны. Затем они прошли два квартала к зданию муниципалитета, построенному в 1930-х годах, своими четкими линиями напоминающему пароход. Толпа скандировала: «Родители против, родители против». Люди размахивали плакатами:

Было заявлено пять выступающих, но любила толпа именно Уэйкфилда. Без него день прошел бы впустую. Он встретил аудиторию потрясающей ухмылкой, как непослушный (58-летний) мальчик. На нем была мешковатая белая рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами и жесткими складками на ткани, которые наводят на мысль, по крайней мере, меня, что он мог купить ее прямо сегодня утром. Такие вещи Men’s Wearhouse продает под маркировкой «стандартная фигура», их можно было бы подправить в том месте, где живот встречается с узким поясом брюк.

– Я считаю, что в настоящий момент мы пишем историю этой страны, – начинает он, то и дело поглядывая влево и вправо сквозь полуприкрытые серые глаза. Ветерок ласкает его волосы, как листья соседних пальм. Он держит микрофонную стойку.

Раздаются аплодисменты, возгласы «Да» и пронзительные крики «Ууууууу!».

– И я думаю, наши потомки будут помнить, что именно это было началом конца первой республики Соединенных Штатов Америки.

Законопроект сената штата – начало конца республики? Но Уэйкфилд сразу переключается. Его тема на сегодня не последний закон (который запрещает отказ от вакцинации по любым причинам, кроме медицинских), а более непосредственная проблема – он сам. Теперь, лишенный какого-либо медицинского или научного статуса, Уэйкфилд вынужден обратиться к этим женщинам как к источнику силы, которую он черпал у них последние 20 лет.

– У вас пытаются отнять человеческое право, – продолжает он, глядя сверху вниз на улыбающийся контигент в футболках и солнечных очках. – Я сейчас говорю не о ваших правах и не о SB-277.1, а о вашем врожденном инстинкте, о благополучии ваших детей. Он был узурпирован педиатрами и врачами, которые думают, что все знают лучше вас, хотя это не так.

Еще больше приветствий и возгласов «У-у-у-у! У-у-у-у!».

– Нет никого, кто знает ребенка лучше, чем его мать.

Пока все идет недурно. Он создает настроение. Многие из лиц, к котором он обращается, принадлежат активистам «свободы здоровья», «альтернативным практикующим» и родителям, недовольным отсутствием «выбора». Тем не менее, его главной целью остаются матери детей с проблемами развития.

– На днях я прочитал рассказ о пациенте, который умер от кори, – продолжает он, поднимая в воздух левую руку без кольца. – Историю. И эта история попала в новости. Но ваши истории, видимо, не имеют отношения к делу. Ваши сотни, тысячи, десятки тысяч, миллионы историй о том, что случилось с вашими детьми.

Рассказы родителей о вреде вакцины: они долгое время были его верными помощниками. Проводилось исследование за исследованием, и нигде не сообщалось о связи между вакцинацией и аутизмом. Массовые акции начинались и заканчивались. И все же подозрения оставались – воспоминания, предположения и даже некоторые обманы, – почти как «сигнальный случай», который отправила к Уэйкфилду женщина в алом из Newsnight.

Тогда был Ребенок номер Два и мать, Мисс номер Два. Но теперь, за годы жизни в США, количество последователей Уэйкфилда выросло до многих тысяч. И если они, не моргнув, продолжали рассказывать свои истории, какой врач, ученый, судья или журналист был достаточно вооружен, чтобы доказать, что они или он неправы?

– Поскольку все, что я узнал о безопасности вакцин и, в частности об аутизме, исходит от вас, – говорит он толпе, – можно считать, что мои знания не связаны с моей профессией. Все, чему меня научила медицина, – мы ничего не знаем. То, что мы знаем, должны знать, и то, к чему мы должны стремиться, я узнал от вас.

Вот его кредо с самого начала «крестового похода» – родители всегда правы. Тех, кто обвинял его в мошенничестве и фальсификации, можно проигнорировать. Еще в сентябре 1997 года на конференции против вакцинации в Александрии, штат Вирджиния, он заявил, что «первый урок» медицины – «слушать пациента или его родителей», потому что они подскажут ответ.

Мне пришло в голову, что это, вероятно, было цитатой его отца. Возможно, невролог, получивший образование еще до появления методов визуализации, в шутку сказал это сыну, студенту-медику. Если вы не знаете, что случилось, попросите пациента рассказать вам (а затем выставьте счет за диагноз, если сможете). Конечно, когда я озвучиваю этот тезис на лекции у педиатров, то мало кто не смеется.

Но прошли годы, и наука подвела Уэйкфилда. Теперь он обратился к непогрешимому материнству. «Сохраняйте верность своим инстинктам», – призывал он на митинге в Вашингтоне, округ Колумбия. «Доверяйте своим инстинктам», – сказал он группе, которой хвалил итальянскую оперу. Это, по его мнению, «самая могущественная сила в мире». И в своем блоге он пошел еще дальше: отправил эти знания в плоскость, не требующую доказательств.

Родители против науки. Вера против фактов. Религия, в которой он выступает в роли священника.

– Итак, мое послание вам, – проповедует он со ступенек, – пожалуйста, доверьтесь своим инстинктам. Вы должны верить в себя, как никогда раньше, и не позволять у вас это отнять.

Он, должно быть, использовал этот аргумент много сотен раз, посещая конференции по аутизму. Но в тот пятничный полдень в его речи появилось нечто новое. По-прежнему неизвестный большинству присутствующих, его сценарий скоро изменится, так как к анекдотам присоединится история разоблачителя.

К настоящему времени Уильям Томпсон выступил со вторым заявлением, оспаривая выводы Уэйкфилда. Психолог действительно считал, что его коллеги из CDC «намеренно скрывали противоречивые выводы», но он не согласился с видео. «Тот факт, что мы обнаружили статистически значимые данные среди одной подгруппы, еще не означает, что между вакциной MMR и схожими с аутизмом отклонениями существует какая-то связь, – сказал он, ударив по последнему аргументу Уэйкфилда. – Эта находка, вероятно, могла бы привести к разработке дополнительных, более качественных исследований».

Он был прав. Де Стефано вместе с соавторами разработал неполноценное исследование. Сравнивая время вакцинации в когортах детей с аутизмом и без него, они не смогли учесть, каким образом появление симптомов может повлиять на первую группу. Проще говоря, некоторые дети (особенно афроамериканцы, с более низким уровнем вакцинации) могли получить свои первые прививки уже после того, как их родители присоединились к отчаянному поиску, что ввело в заблуждение статистику.

Как объяснялось в статье в Pediatrics от 2004 года (в разделе «Методы»), в рамках проекта сравнивались возрастные группы детей. И это вместо того, чтобы пытаться сопоставить симптомы с датами, в которые были сделаны прививки. Фатальная ошибка.

У нас была неполная информация об этих событиях, поэтому мы сравнили распределение возрастов при первой вакцинации MMR у больных детей и в контрольной группе».

Задай неправильный вопрос – получишь неправильный ответ. Именно это Томпсон и имел ввиду в телефонном разговоре с отцом, Брайаном Хукером, под фразой «они не могли понять». Неправильно спроектированное исследование (что, по словам одного старшего педиатра, было «схемой создания рабочих мест для эпидемиологов») могло бы спровоцировать общественную панику, если бы от него отказались. Но два десятилетия спустя, благодаря психологу и Уэйкфилду, оно всплыло на поверхность и разожгло самые разрушительные споры по иммунизации со времен выпуска «Рулетки с вакцинами» на канале NBC.

Вы говорите «мошенничество», и я говорю «мошенничество». Уэйкфилд отплатил своим критикам той же монетой. И среди матерей у ступенек в Санта-Монике стоял тот человек, который собирал материал, чтобы провести ребрендинг крестового похода и закончить то, что Уэйкфилд начал своим видео. Его звали Дель Бигтри, 45-летний мужчина, одетый в пурпурную футболку, обладатель гривы волнистых седых волос. Он держал 35-миллиметровую камеру на высоте своего носа.

Во время публикации в Facebook того самого поста «Прекратите это!!!!!» Бигтри работал телепродюсером в дневном шоу The Doctors. Среди его работ можно выделить «Ошибки с вечерними перекусами» и «Проверенный крем от морщин на груди». Наглый, разговорчивый и склонный к полету фантазии, он представился как «удостоенный премии «Эмми продюсер». В этом амплуа он пошел работать на Уэйкфилда. Фактически канал поставил его на 28 позицию в команде из 36 человек, которая выиграла приз для CBS. Инстинкт Бигтри заключался в том, чтобы максимально использовать то, что у него было. И в истории с разоблачителем у него было многое. За месяцы, последовавшие за событием в Санта-Монике, он снял для бывшего доктора видео, впихнул в него Сталина, Пол Пота и Гитлера, сделал Уэйкфилда звездой, внушил людям интерес, дал ему имя, Vaxxed, снял полнометражный фильм и запустил его как часть атаки на вакцинацию, подобной которой раньше никогда не было.

Как всегда, он опирался на мрачные истории родителей. «Она потеряла всю приобретенную речь», «Через несколько дней он перестал говорить», «У нее были припадки каждый день всю оставшуюся жизнь, пока она не умерла у меня на руках». Но теперь эту боль вплели в рассказ осведомителя. Не считая заявлений Томпсона, противоречащих их утверждениям (информацию, которую должен был бы включить любой кинорежиссер), в центре полнометражного фильма находился Уэйкфилд, изображающий себя как оправданную жертву несправедливости.

В своих 24 появлениях – от семи секунд до почти трех минут – он был представлен, как бывший исследователь болезней кишечника, к которому неожиданно обратилась какая-то мать. Ее проблеме он самоотверженно посвятил свою жизнь. Спустя годы к нему случайно подошел Брайан Хукер, и известие о Томпсоне наконец-то подтвердило его правоту.

– Вау, действительно? – Уэйкфилд передает на экране свою реакцию на информацию психолога об исследовании. – После всего, что произошло. Все, через что мы прошли. Все, что пережили семьи за последние 15 лет. И CDC с самого начала знал, что существует риск связи MMR с аутизмом.

Также на экране появлялись Бигтри и Полли Томми. Первый – продюсер фильма – появлялся шестнадцать раз, иногда выступая как медицинский эксперт. А вторая – совладелец продюсерской компании – рассказывала очередную историю. В семи выступлениях, общей продолжительностью восемь минут, она и ее муж Джонатан заявили, что их сын никогда больше не проснулся тем самым ребенком, которым он был до укола.

Здесь было и видео встречи «Триумф воли».

– У нас есть фрагмент фильма, который был вырезан, – говорил Уэйкфилд своей аудитории, большей частью, афроамериканской, например, в районе Комптон в Лос-Анджелесе. – И это изображение Красной площади в разгар советского периода. Тысячи людей идут строевым шагом. Едут танки. И мощь этой конструкции огромна, и ее невозможно перевернуть. Однако империя исчезла в мгновение ока.

Совет Бигтри был мудро принят. Но Уэйкфилд не просто поучаствовал в проекте. Подобно тому, как он привлек фармацевтические компании для финансирования своей деятельности в Хэмпстеде, Уэйкфилд начал сбор огромных сумм наличных, о чем сообщили репортеры Лена Сан и Эми Бриттен только в июне 2019 года в ходе расследования Washington Post. По сообщениям, миллионер из Нью-Йорка Бернард Селц, 79 лет, и его жена, Лиза Селц, 68 лет, дали Уэйкфилду Томми и Бигтри 3 миллиона долларов, включая 200 тысяч, чтобы подать в суд на британцев, British Medical Journal и меня.

А потом… а потом… Vaxxed стал хитом. Надежный козырь, харизма, опять окупился. Уэйкфилда поддержала Грейс Хайтауэр (говорили, что он проскользнул на съемочную площадку, где актриса работала), которая была не только матерью сына-подростка с аутизмом, но и женой 70-летнего отца двухлетнего мальчика – Роберта Де Ниро.

Де Ниро всем своим авторитетом помогал Vaxxed. Сначала фильм поучаствовал в фестивале, который актер продюсировал на Манхэттене. Картина была снята после потока осуждающих комментариев. Тем не менее Де Ниро принес фильму известность, которую нельзя было купить за деньги. Актер даже появился за завтраком на NBC, рекомендуя зрителям «обязательно посмотреть» Vaxxed.

– Многие люди выйдут и скажут: «Я видел, как мой ребенок изменился в одночасье», – заметил двукратный обладатель «Оскара» ведущему Today Уилли Гейсту через три дня после того, как Vaxxed был выпущен в Нью-Йорке, 1 апреля 2016 года.

– У тебя так и было, Роберт? – спросил Гейст. – Что-то поменялось в одночасье?

– Так говорит моя жена. Я не помню.

Уэйкфилду сделали рекламу. Он посмеялся вместе с Де Ниро. Не успело Today прерваться на очередную рекламную паузу, как бывший врач заключил сделку с дистрибьютором из Лос-Анджелеса, чтобы его крестовый поход перешел со ступенек мэрии прямо в кинотеатры.

Несомненно, происходило нечто замечательное – трансформация кампании против вакцинации. За следующие шесть месяцев Vaxxed собрал более 1,1 миллиона долларов. А с помощью приложения Gathr, в котором можно было заказать площадку кинотеатра, если соберется достаточное количество клиентов, в некоторых аудиториях собиралось по 600 человек.

Благодаря Де Ниро у родителей появился такой страх перед вакцинами, которого не было с начала 1980-х годов. Известность и деньги превзошли науку, добившись в США того, что не получилось в атриуме.

Чтобы команда Уэйкфилда могла ездить с места на место, они купили дом на колесах, окрашенный в черный цвет. На фургоне красовалась надпись – название фильма и лозунги в красном и белом цветах:

«Где есть риск, должен быть выбор».

«Мы не государственная собственность».

Как только фургон с надписью Vaxxed проехал по США и вернулся в Вашингтон, округ Колумбия, на мировой сцене зазвучало и иное мнение о вакцинации детей. В последний вторник сентября 2016 года толпа с флажками скандировала совсем другие лозунги. Официальные лица подписали сертификат и выставили его на всеобщее обозрение. Групповые фотографии участники могли забрать домой. Даже торт разрезали.

На заседании Панамериканской организации здравоохранения (ПАОЗ) присутствовали представители обоих континентов. Тот день действительно можно было назвать праздником. После победы над последней вспышкой в Бразилии корь в этом регионе была официально объявлена «ликвидированной», а это означает, что передача вируса из канадской Арктики на чилийский мыс Горн остановлена более чем на год.

– Министрам здравоохранения, собравшимся здесь сегодня, – провозгласила Мерселин Даль-Регис, главный врач Багамских островов, с платформы церемониального зала изогнутого модернистского здания штаб-квартиры ПАОЗ рядом с Государственным департаментом США, – хочу сказать, что ваши коллеги, дети, внуки и будущие поколения смогут увидеть вас на этой фотографии в тот день, когда мы объявили Америку свободной от эндемической кори.

Этого момента с нетерпением ждали уже 22 года, с тех пор, как ПАОЗ – один из шести крупных отделов ВОЗ – пообещала отправить корь по следам оспы. В небытие. Этот триумф поможет сделать следующий шаг от ликвидации в Америке к искоренению на всей Земле. Когда патоген будет захоронен в лабораториях, после других сертификатов, выступлений и фотографий, вакцинация против вируса может больше не понадобиться. Есть надежда, что когда-нибудь это произойдет. ПАОЗ проложила путь: ближайший родственник РНК-вируса уже в клетке. В июне 2011 года, за пять лет до этого праздника, Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН похоронила чуму крупного рогатого скота. Корь – вторая инфекционная болезнь, которую нужно искоренить. Вирус чумы происходит из того же рода Morbillivirus парамиксовирусов. Его эрадикация породила мечту о том, что корь (вместе с энтеровирусом полиомиелита) может быть, в конечном итоге, предана забвению.

– Корь можно остановить, – заявила генеральный директор ВОЗ Маргарет Чан, аплодируя высокопоставленным лицам ПАОЗ из 35 стран после выступления Даль-Региса с трибуны. – Я надеюсь, что другие регионы мира воодушевятся успехами Америки.

У них была причина аплодировать, и это отражала статистика. ПАОЗ осуществила свою часть всемирной кампании, в результате которой за 15 лет ежегодная смертность от кори снизилась с полумиллиона детей до немногим более 90 тысяч. Проекты, которые они реализовали в Северной и Южной Америке, продемонстрировали, чего можно добиться с помощью вакцин.

Но в тот момент, когда Чан говорила о «сильных национальных программах иммунизации», «целевом финансировании» и «политической приверженности», за пределами роскошного церемониального зала с полукругом сидений корь возвращалась.

Первый звоночек был всего через три недели после прощания с вирусом: в Женеве обсуждался отчет, показавший, что прогресс эрадикации «замедляется». Затем, шесть месяцев спустя, в апреле 2017 года, в самом крупном государстве-члене ПАОЗ произошла полномасштабная вспышка – почти 80 случаев. В Миннеаполисе, штат Миннесота, где Уэйкфилд поделился своей мудростью зимой 2010 года, сомалийское сообщество во второй раз оказалось поражено болезнью. Казалось, корь шла за бывшим доктором по пятам.

К этому моменту он открыто выступал против вакцинации, публично заявляя: «Если бы у меня был ребенок, я бы его не вакцинировал». И многие последовали его совету, пренебрегли защитой. Сомалийцы стали легкой добычей. Модели ВОЗ показали, что для прекращения передачи вируса иммунитет необходимо выработать у 95 % населения. Тем не менее после вмешательства Уэйкфилда уровень иммунизации среди сомалийцев упал до 42 %.

«Активисты, выступающие против вакцинации, спровоцировали наихудшую вспышку кори в штате за десятилетия», – писала Washington Post.

Уэйкфилд ответил: «Я не чувствую ответственности». Но всего через несколько недель его сторонники создали группу, нацеленную на сомалийцев, так называемый «Совет по безопасности вакцин Миннесоты». Они говорили о рисках, связанных с прививками, принижали значение клинических проявлений кори и приводили те же аргументы, которые использовались в Англии для информационных бюллетеней Ричарда Барра.

– Забавно, как они пытаются показать серьезность этой «вспышки», – заявил один из антипрививочников о болезни, которая могла привести к пневмонии, слепоте, глухоте, повреждению мозга или, хотя и очень редко, к смерти. – При соблюдении режима питания и отдыха корь – это обычная простуда с сыпью. Это неприятно, но не катастрофично.

Уэйкфилд больше не появлялся. Он был занят Vaxxed. Но его соратники не удержались. После сообщений о том, что дети начали болеть, его друг, Марк Блэксилл, который основал национальную группу SafeMinds и сопровождал бывшего врача на инаугурационный бал Дональда Трампа, прилетел в Миннеаполис, как охотник за торнадо в сердце опасности.

– У родителей есть права, – сообщил он на собрании американцев из Сомали в том же городском ресторане, где выступал Уэйкфилд. – У семей есть права. Их важно защищать.

Но теми, кто работал над эрадикацией кори, ситуация воспринималась по-другому. Миннесота была всего лишь первой ласточкой. В Европе с востока разлетались крупные вспышки болезни. Пострадали Румыния, Италия, Греция, Сербия, Франция и Великобритания. В Южной Азии заболевание регистрировалось на Филиппинах, во Вьетнаме, Индии, Таиланде и Мьянме.

Уэйкфилд, похоже, был доволен собой.

– Я участвую в этой битве, в этой войне вот уже 22 года, – заявил он на публичном собрании в Париже в феврале 2017 года. – И впервые за все это время мы действительно побеждаем.

За 2017–2018 годы заболеваемость корью резко возросла во всем мире. Польша, Казахстан, Грузия, Албания. Европа сообщила о наихудших показателях за два десятилетия, связанных с падением уровня иммунизации. В Италии был зарегистрирован шестикратный скачок заболеваемости. Во Франции 400 зарегистрированных случаев превратились в 20 500. А по данным украинского правительства, за один год показатель вырос с 5000 до 53 000.

– Мы рискуем потерять десятилетия прогресса, – предупредила заместитель генерального директора ВОЗ Сумья Сваминатан на собрании в Женеве в ноябре 2018 года. – Возрождение кори вызывает серьезную обеспокоенность, поскольку в странах, где наблюдаются продолжительные вспышки, мы ранее достигли или были близки к ликвидации кори.

В ситуации нельзя обвинить одного Уэйкфилда. Италию очаровал комик Беппе Грилло, который перед тем, как ворваться в политику, снял фильм о вакцинах, выпущенный через несколько недель после статьи о двенадцати детях. В Таиланде и Индонезии исламские священнослужители осудили использование свиного желатина в прививках. В штате Уттар-Прадеш, Индия, ходили слухи, что иммунизация вызывает импотенцию. И во множестве стран, от Польши до Венесуэлы, сказались политические потрясения.

Тем не менее, по-видимому, имя Уэйкфилда упоминалось повсюду. Как я узнал, наибольшее влияние он оказал в Бразилии. Там в ежемесячных отчетах о кори цифры подскочили с нуля в декабре 2017 года до 6 тысяч в ноябре следующего года. И когда я сажусь в такси, чтобы пересечь Сан-Паулу, эпидемиолог с великолепным именем Криштиану Корреа де Азеведо Маркес поворачивается ко мне, представляется и излагает проблему, как он ее видит.

– Удивительно, – говорит он, – что статья 1998 года до сих пор пользуется у нас популярностью.

Бразилию хвалили как отличницу Латинской Америки. С 2000 года вакцинация против кори полностью отвечала целям ПАОЗ. Но в 2017 году картина резко изменилась, и показатели иммунизации упали до немногим более 70 %, поскольку родители испугались или стали равнодушными.

– Для меня это был шок, – говорит Хелена Сато, педиатр и руководитель программ иммунизации штата Сан-Паулу, когда мы встречаемся в сентябре 2018 года на заседании группы больниц, академических и исследовательских подразделений в Центральном эпидемиологическом центре штата. – Люди просто не приходили в клиники.

– Раньше такого не было? – спрашиваю я.

– Это впервые произошло лишь в прошлом году, – отвечает она, – и было совершенно неожиданно.

Помпезные заявления ПАОЗ могли тоже поспособствовать возникшей ситуации. Если корь была ликвидирована, как сообщали СМИ, то, возможно, родители решали не вакцинировать детей. Но на этот преждевременный вывод явно мог повлиять Уэйкфилд. Детский невролог Хосе Саломяо Шварцман в этом не сомневался. Он винил бывшего врача и The Lancet.

– Каждый день на работе мне задают вопрос, есть ли связь между вакцинацией и аутизмом? – рассказывает он мне, находясь в 10 тысячах километров от Лондона в своем кабинете в Mackenzie University, Сан-Паулу. – Единожды услышав миф, люди забывают его с трудом.

И все же молодые семьи Бразилии напугала не только статья, выпущенная много лет назад. Уэйкфилд был здесь и сейчас. Он сам стал СМИ, как и обещал. Когда бывший доктор возродился в США, он породил бесчисленное количество активного контента с помощью онлайн-презентаций по всему миру, смешивая английский с кучей языков (мандаринский… испанский… арабский… французский), чтобы продвинуть свой шедевр – Vaxxed.

В Бразилии легко было найти такие страницы на Facebook, как

O Lado Obscuro Das Vacinas (Темная сторона вакцин) и Vacinas – Por Uma Escolha Consciênte («Вакцины – вопрос личного выбора»).

Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии когда-то претендовало на звание самой большой империи в истории. Благодаря изобретательности населения, подпитываемой углем и прохладным климатом, эта страна стала прародителем всемирной промышленной революции. Английский язык должен был стать средством коммуникации для большей части человечества. Именно здесь изобрели футбол, или «английский футбол», как его называют некоторые. В Соединенном Королевстве зародилась и паника по поводу вакцин. Не один раз. И не два. Трижды!

В XIX веке появился страх перед прививками против оспы – болезни, часто заканчивающейся смертью или слепотой. Спустя столетие панику вызвала вакцина от коклюша в составе АКДС. Затем, начиная с конца 1990-х, Уэйкфилд сеял сомнения относительно MMR, а позже по поводу практически любой вакцины, которая могла бы принести ему аплодисменты и доход. И поскольку все началось в Англии, именно в тут я и завершу расследование той статьи о двенадцати детях, которая, несомненно, останется в памяти людей и после моей смерти.

Я сел на поезд до Мерсисайда, города на северо-западе Англии, чтобы навестить мать еще одного из двенадцати детей. По понятной причине я буду называть ее Мисс номер Три. Но ее сын, Ребенок номер Три, указанный под этим номером в таблицах 1 и 2, на самом деле был первым, кого привезли в Хэмпстед для участия в исследовании.

Его направили в Royal Free, как и почти всех остальных, через женщину в алом из Newsnight. Единственной проблемой с желудочно-кишечным трактом у Ребенка номер Три был сильный запор. Его анализы крови оказались в норме, никакого воспаления, патоморфологи не увидели колита в его биопсии. Тем не менее в ходе илеоколоноскопии Мисс номер Три заметила набухшие лимфоидные фолликулы («пятна», как она их назвала). Затем, три месяца спустя, записи о мальчике были изменены, ему в экспериментальном порядке прописали лекарства и занесли в журнал с пометкой «синдром».

Мой визит был третьим за немногим более десяти лет. От Лондона до Ливерпуля 320 километров, далее 20 минут езды на автобусе через пригород прямо до арендованного двухэтажного дома с террасой и золотым почтовым ящиком, номером и молотком, как и дверь любого другого дома на улице. Вот двор был единственный в своем роде: прямоугольник подстриженной травы, переходящий в забор. Кустов нет. Клумбы нет. Ничего нет.

Мисс номер Три была худой тихой женщиной, к этому времени ей исполнилось 58 лет. Ребенок номер Три оказался ее вторым сыном (у него были еще два брата и сестра), которого к настоящему времени ребенком было и не назвать. Ему исполнилось 29 лет, он стоял на пороге среднего возраста и давно перестал жить дома. Парень был красив. Черные волосы, голубые глаза. Если бы его лицо улыбалось вам из профиля в приложении для знакомств, вы бы подумали, что он будет нарасхват. У него было то, что я называю «ливерпульским взглядом», который, как мне казалось, я видел у покойного Джона Леннона. Мне казалось, что такой взгляд говорит о какой-то загадочной мудрости, которую можно найти лишь на улицах этого города.

Но у парня не было профиля в приложении. Не было свиданий.

– Он мог бы покрывать поцелуями лицо в течение одной минуты, а на следующие полчаса радикально измениться, – говорит его мать, когда мы сидим в гостиной. – Иногда мне страшно. Я запираю двери в сад, потому что знаю, как сильно он может ударить.

Его рассказ тоже был далек от романтики. На втором году жизни мальчик потерял дар речи: в то же время он начал есть ковры и навязчиво щелкать пальцами перед глазами. Теперь его основной словарный запас состоял из «да» или «дай мне». И он знал, но не использовал жест, означающий «нет» или «не могу»: когда его мать скрещивала и разжимала руки, как рефери, не засчитывающий гол.

– Если он хочет, чтобы кто-то ушел, он просто откроет входную дверь, – объяснила Мисс номер Три во время второго моего визита. – Если он хочет попить чай, даст мне чашку или положит в нее четыре чайных пакетика и попытается приготовить чай сам… Но дело в том, что он не знает, когда остановиться. Когда чашка заполнится, он просто продолжит наливать, так что становится слишком опасно.

Он был опасен как для себя, так и для окружающих. Это означало, что к моему последнему визиту он больше не возвращался домой. Скорее всего, жил среди незнакомцев в одном из захудалых домов ухода, где он разбил оконное стекло, порезал себе запястье и сломал нос одному из сотрудников. Даже на коктейле из трех антипсихотиков он был столь же непредсказуем, как и любой пожизненно заключенный: вот он слушает свою музыку на солнышке, а вот уже наносит кому-то увечья.

– Что делает его счастливым, так это то ванна, – говорит мне его мать. – Он принял около двенадцати ванн за шесть часов.

Это не было синдромом Аспергера. Пропасть его одиночества была слишком велика. Его нельзя было сравнивать с «защитниками» (например, со значками «Я немного аутист») или с геями, или с частично коренными американцами. Это было именно то, что некоторые родители называли, к личному горю, полным «крушением поезда», аутизмом.

Но могла ли вакцина объяснить его заболевание? Его мать в этом не сомневалась. В течение последней четверти века она рассказывала одно и то же: в возрасте 14 месяцев он получил вакцину MMR, сразу после прививки у него пошло носовое кровотечение, затем в течение 48 часов у него поднялась температура и появилась сыпь, напоминающая корь. Симптомы сохранялись в течение недели. После этого он начал раскачиваться взад-вперед на своей кроватке, потерял речь и стал агрессивным.

Невролог, осматривавший Ребенка номер Три в пять лет, и поставивший ему диагноз «сочетание серьезных трудностей в обучении и аутичного поведения», сказал, что мать ошибалась.

Это мнение согласуется с преобладающим. В педиатрии развития говорится, что первые симптомы аутизма обычно проявляются или распознаются где-то на втором году жизни. Между тем, ученые утверждали, что вирусам в прививке требуется несколько дней, чтобы размножиться, поэтому биологически неправдоподобно, чтобы корь, эпидемический паротит или краснуха оказали моментальное воздействие, о котором говорила мать.

Эпидемиологи также попытались поставить под сомнение родительские «рассказы», подобные этому. Проводя исследование за исследованием, ученые разных стран не сообщали ни о чем, что могло бы подтвердить заявление Уэйкфилда о том, что MMR является причиной аутизма, проиллюстрированное в его отчете фальсифицированной диаграммой. В докладах из Финляндии и Дании были рассмотрены истории болезни более чем полумиллиона детей. Любая взаимосвязь была отвергнута. Проект из Иокогамы, Япония, обнаружил, что во время приостановки введения вакцины MMR количество поставленных диагнозов «аутизм» продолжило расти.

По мере проведения кампании Уэйкфилда доказательства накапливались. «Родители против науки», – так писали СМИ. Команда из Монреаля, Канада, обнаружила, что диагнозов распространенного расстройства развития становится «значительно больше», когда уровень вакцинации MMR «существенно снижается». А врачи в Кракове, Польша, отслеживающие развитие и интеллект, не сообщили о различиях в показателях у привитых и непривитых детей.

Но исследования большого массива данных дают результаты для популяции. Не для отдельных детей, не для Ребенка номер Три. Может быть, побочный эффект настолько редкий, что ускользнул из поля зрения эпидемиологии. Может ли этот мальчик, теперь уже мужчина, иметь биологическую особенность или уязвимость к вакцине? Каждое эффективное лекарство кому-то вредит. И рассказ его матери о лихорадке вскоре после прививки был похож на самое частое воспоминание родителей о реакции их детей на тройную вакцину.

«В ту ночь он был так капризен и у него была такая высокая температура, что ему дали тайленол… На следующий день, когда он проснулся, он не мог двигаться и не мог ползать. Он просто продолжал бить себя по лицу и ушам».

«Через два дня у него поднялась температура до 40 градусов. На тот момент он был типичным ребенком: смеялся, шумел, пытался переворачиваться. После прививки мы наблюдали, как он тает на наших глазах».

Подобные наблюдения не были родительскими фантазиями. Их подвергли серьезному изучению. В Финляндии при испытании вакцины были задокументированы побочные реакции, в том числе и резкое повышение температуры после прививки. В апреле 1986 года педиатр из Хельсинки, Хейкки Пелтола, и эпидемиолог Олли Хейнонен опубликовали в журнале The Lancet блестящее плацебо-контролируемое двойное слепое исследование непосредственных побочных эффектов вакцины MMR с участием близнецов. Каждого из них случайным образом распределили в одну из двух групп, разделив всех. Один получал вакцину, затем, три недели спустя, – плацебо, а другой получал плацебо, а через три недели вакцину. Были проанализированы данные 581 пары близнецов. Все показатели заносились в столбцы «дни после инъекции», и очень часто туда вносилась именно лихорадка.

В столбце «до шестого дня, включительно» (вспомним Ребенка номер Три) финны указали, что детей с «легкой» лихорадкой оказалось 163 на тысячу привитых MMR. «Умеренную» лихорадку наблюдали в восьми случаях на тысячу, а «высокую» – в одном на тысячу. Неудивительно, что осложнения вызывают столько переживаний среди родителей детей с аутизмом. Но вот в чем прелесть финских исследований: они оценили температуру близнецов после плацебо. «Легкая» лихорадка встретилась у 162 детей на тысячу, что на одного меньше, чем после вакцинации MMR. «Средняя» – снова на единицу меньше. А что касается «высокой» степени лихорадки, разницы вообще не было. Таким образом, вероятность немедленного повышения температуры, вызванного именно вакциной, а не уколом плацебо, была незначительной.

Повышение температуры наблюдалось и позже, максимум через 10 дней, но в целом истинные побочные эффекты были редкими. «Результаты настоящего исследования показывают, что побочные реакции на широко используемую вакцину MMR встречаются гораздо реже, чем считалось ранее», – прокомментировали Пелтола и Хейнонен.

Но даже это не доказывает, что Мисс номер Три ошибалась. Именно в рассказах родителей Уэйкфилд, Томми, Бигтри и другие участники кампании теперь укрывались от врачей и ученых.

– Если 10 тысяч человек говорят одно и то же, истории, рассказанные 10 тысяч матерей, в конечном итоге, становятся наукой, – так юрист Роберт Кеннеди представил этот аргумент на митинге против вакцинации в Атланте. – Эти женщины знают, что случилось с их детьми.

Полагаю, именно поэтому я и вступил в полемику уже много лет назад. Знала ли Мисс номер Два в сентябре 1996 года, когда она рассказала педиатрам Royal Free, что ее сын начал трясти головой через две недели после вакцинации MMR? Или она знала в ноябре 2003 года, когда сказала мне, что прошло «около шести месяцев»? Или она действительно узнала в ноябре 2001 года, когда подала иск?

Она подала в суд на фармацевтическую компанию. Ее адвокаты надеялись добиться мирного решения вопроса. Но Big Pharma редко решала дела тихо. В юридических документах, переданных мне другим родителем из заведенного дела, Мисс номер Два, чей телефонный звонок вывел Уэйкфилда на аутизм, приняла заявление ответчика. В медицинских записях мальчика не было никаких симптомов, связанных с аутизмом, или каких-либо предполагаемых признаков «нового синдрома» в течение девяти месяцев после прививки.

Вот так исчезла «временная связь». Остались тесты на корь Джона О’Лири. И через своих адвокатов Мисс номер Два сделала еще одну уступку в иске, которая заставила бы задуматься любого здравомыслящего человека. «Дело истца состоит в том, что симптомы расстройства аутистического спектра и расстройства кишечника не обязательно проявляются в течение нескольких дней или недель после вакцинации», с такой формулировкой иск оказался в Королевском суде Англии.

По мнению Мисс номер Два, важной особенностью является то, что симптомы проявляются после вакцинации, а не до нее.

А ведь речь идет о сигнальном случае, «явном вреде вакцины», как говорил Уэйкфилд. И не только Мисс номер Два, Мисс номер Шесть тоже запуталась в воспоминаниях. Это была мать (она описывала «пронзительный крик»), которая включила двоих своих детей в исследование Royal Free, а также привлекла еще одного. Таким образом (что публично не озвучивалось до моего расследования), она привела одну четверть пациентов в исследование для статьи в The Lancet. Одну треть из тех, которые указаны в таблице с «аутизмом».

За устрашающей завесой медицинской конфиденциальности Мисс номер Шесть с самого начала вызывала беспокойство. Специалисты так сомневались в правдивости ее утверждений, что педиатр Саймон Марч проехал 100 километров, чтобы встретиться с местными клиницистами. Социальные работники думали о внесении двух мальчиков в «группу риска». А независимая группа адвокатов, рассматривая коллективный иск Барра, пришла к выводу, что ни у одного ребенка не было установленного заболевания, которое дало бы основание их матери подать в суд на кого-либо.

– Она была очень сложным для коммуникации человеком, – рассказал ее семейный врач группе Генерального медицинского совета, – и на двух консультациях ее истории будут отличаться.

И Мисс номер Два, и Мисс номер Шесть были близкими помощниками Уэйкфилда: работали с ним, проводили кампании за него и делали все возможное, чтобы помешать моему расследованию. Мисс номер Шесть также была доверенным лицом другого человека в его сети – г-жи X, отъявленной лгуньи. Хотя ее не было среди родителей первоначальных двенадцати детей, она привезла своего сына на обследование кишечника в Royal Free, присоединилась к иску Барра и оказалась на Euston Road.

«Он спас наших детей, – кричала она. – Доктор Уэйкфилд спас наших детей. Доктор Уэйкфилд и его коллеги спасли наших детей. Доктор Уэйкфилд спас наших детей».

Единственной загвоздкой, как, к своему ужасу, узнают многие матери, были эти надоедливые медицинские документы. История г-жи X началась с того, что у ее 18-месячного сына поднялась температура после вакцинации MMR, а затем он «сразу» потерял речь и зрительный контакт. По ее словам, после укола последовали 6 часов судорог и рвоты, а затем полгода ребенок находился в «стойком вегетативном состоянии».

Но после тщательного изучения истории болезни судья не нашел ни одного подтверждения и использовал слово на букву «М», которое не понравилось юристам.

– Критические факты, установленные в этом деле, можно резюмировать, – постановил он. – [Ребенок X] страдает расстройством аутистического спектра. Нет никаких доказательств того, что его аутизм был вызван вакцинацией MMR. Рассказ его родителей о негативной реакции на эту вакцинацию сфабрикован.

А почему бы и нет? Задайте себе вопрос: если бы вы могли стать миллионером, обворовав правительство или фармацевтическую компанию, при этом в случае неудачи вы даже не столкнетесь с критикой, не говоря уже о том, чтобы попасть в тюрьму, возможно, вы бы попробовали? Что ж, может быть. А если у вас нет ребенка с отклонениями в развитии, со всеми этими суматохами, беспокойствами и расходами, вы бы исказили свои воспоминания?

Это мрачная сторона нашей природы. Разве люди не имитировали желудочную болезнь после обеда в круизе по океану и не рассказывали, что они присутствовали на террористических атаках, только чтобы получить компенсацию? Да и Уэйкфилд убедил их, что заговор как раз с другой стороны: фармацевтические компании, коррумпированные врачи, лживые ученые и журналисты.

Конечно, это дико с точки зрения морали.

Но эти рассуждения никак не касаются Мисс номер Три. Я ни на секунду не подумал, что она солгала. Разве никто из родителей не поверит Уэйкфилду после того, что они увидели и услышали от очаровательного доктора? Какой бы она ни была порядочной, как и бесчисленное множество других матерей, это не значило, что она права (или не права).

Спустя годы я заметил, как истории родителей трансформировались. Воспоминания блекли, события искажались, а воспоминания напоминали сигнал от ДНК, усиленный слишком большим количеством циклов амплификации. Были случаи, когда всплывала информация, вызывавшая больше вопросов, чем ответов.

Возьмем пример лучшей подруги Уэйкфилда, Полли Томми, которая сказала, что ее сын Билли пострадал от вакцины MMR, и которая в 2016 году ездила по США с рассказами о докторах, убивающих младенцев. В Vaxxed она и ее муж Джонатан заявили, что в день укола (мальчику на тот момент было 13 месяцев), у сына началась «неконтролируемая тряска», случился лихорадочный припадок, и «на самом деле, он никогда больше не был прежним».

Может быть, и так. Но 17 годами ранее, когда они представляли на британском телевидении свиной гормон от аутизма, история была совсем другой. Все было «фантастически» до девять месяцев, когда у Билли, казалось, что-то не так. «Мы думали, что его речь нарушена только потому, что он не слышит, – сказал его отец в программе (в которой не упоминались вакцины или судороги). – И все повторяли, что он не разговаривает, потому что не слышит»

Не слышит? Классическая путаница родителей при выявлении у ребенка ранних признаков аутизма. И было еще кое-что, из-за чего я остановил видео. В феврале 2010 года мне позвонил близкий друг семьи Томми, который обратился ко мне через службу новостей The Sunday Times .

– Смотрела ли она когда-нибудь, на самом деле, – спрашиваю я источник в записанном разговоре, – медицинские документы своего сына?

– О да, о да, о да, – отвечает друг.

– И она по-прежнему убеждена, что это была вакцина MMR?

– Нет, нет. На самом деле, никогда и не была.

Такие ответы меня не удивляют. Я очень часто обнаруживал, что время влияет на повествование. То же можно сказать и о другой поклоннице Уэйкфилда, актрисе Дженни Маккарти. Она долго рассказывала о сыне в книгах и на телевидении, считала, что ему повредила MMR. Но бабушка по отцовской линии мальчика рассказала писателю из Милуоки Кену Рейбелу, что она отмечала классическое аутичное поведение и до прививки.

«До прививки». А что насчет «без прививки»? Возможно, я наткнулся и на такой случай. Речь идет об участнице кампании JABS Джеки Флетчер. Той, которая свела вместе Уэйкфилда и Мисс номер Два, которая одной из первых подписалась на зарождающийся коллективный иск Барра, и направила большую часть детей в исследование The Lancet. В течение многих лет ее сын был в Великобритании образцом ущерба от вакцины MMR.

Опять же, все упиралось в документы. На этот раз судебные документы плюс запись в Системе сообщений о побочных эффектах вакцин правительства США, на которую мое внимание обратила другая мать. Флетчер связала фебрильный припадок с вакциной MMR и даже подтвердила свою историю номером партии вакцины G0839, которая, как она сообщила, причинила вред. Но врачи объяснили приступ мальчика вторичной инфекцией. Производитель назвал эту партию вакцинами против столбняка, и тесты показали, что иммунная система ее сына не выработала антител к вирусу кори, эпидемического паротита или краснухи. Антитела определялись лишь к столбнячному токсину.

Воспоминания, по понятным причинам, со временем улетучиваются. Но часто бывало, что больше всего негодуют родители, чьи рассказы, если их досконально исследовать, мягко скажем, неидеальны. И я думаю, что юристы тоже должны были почувствовать что-то подобное, когда они изучали документы.

Мисс номер Три не занималась вопросами причинно-следственной связи. Не думаю, что когда-либо видел ее в СМИ. Но хотя она не гневалась в Facebook и не кричала на улице, она боролась за своего сына. Она будет радеть за корректировку и пересмотр его лекарств, протестовать, когда его одежду украдут из его же комнаты, и свидетельствовать против самых дерьмовых домов ухода. Кто знает, где бы он был без нее?

Ко времени моего третьего визита мы сосредоточились на жизни Ребенка номер Три во взрослом возрасте. Но ранее мы говорили о MMR, вместе с Мистером номер Три, который когда-то работал водителем погрузчика.

– Вы действительно верите, – спросил я их, думая о самом токсичном утверждении Уэйкфилда, – что есть врачи и люди, работающие в правительстве, которые знают, что вакцина MMR вызывает такие же проблемы, как у вашего сына, и скрывают это?

– Да, – ответила она.

– Нет, – сказал он, – я так не думаю.

– Да, – повторила она. И она так действительно считала.

Но отец сказал еще кое-что, что намекало на разногласия.

– На самом деле, я думаю, мы были просто уязвимы, – отметил он. – Мы искали ответы.

А кто бы не стал?

Мисс номер Три, однако, не изменила своего мнения, как она ясно дает понять, когда мы встречаемся в последний раз. Она «не доверяла MMR». Она «все равно не поверит ее безопасности». И мать твердо убеждена в том, что Уэйкфилд сказал несколько десятилетий назад, когда выступал на пресс-конференции в Атриуме Royal Free, чтобы разжечь эпидемию по всему миру.

– Я искренне верю, – говорит она, повторяя его совет о тройной вакцинации, – что давать их отдельно было бы лучшим решением.

Но даже она не проглотит наживку Уэйкфилда. Мисс номер Три сомневается в его самой большой идее. По ее мнению, главной причиной ситуации с ее сыном был не вирус кори из тройной вакцины.

– Я всегда думала, что это краснуха, – говорит она.