Во времена перестройки я после географического факультета МГУ из романтических соображений распределился в краеведческий музей небольшого городка Елизово на Камчатке.

Его директором был Владимир Степанович Шевцов. По-моему, такие необычные колоритные типажи можно было тогда встретить только в глубокой провинции. Директор писал повести (и небесталанные) о своем детстве в далеком дальневосточном селе. Это был такой Валентин Распутин районного масштаба: немножко антисемит и убежденный русский националист.

— Для меня что главное?! Чтобы за границей нас, русских, уважали. Сейчас этого нет, так проститутка в каком-нибудь далеком порту американского матроса испугается обокрасть, а нашего русского морячка обворует не задумываясь! — объяснял мне на наглядном примере свое политическое кредо Владимир Степанович.

На мое счастье, когда-то давно Владимир Степанович закончил географический факультет Дальневосточного университета — и посему решил преобразовать елизовский краеведческий музей (даже вывеску соответствующую прибил) в «Музей политической географии». В реальности что это такое — директор не знал совершенно, поэтому я как «московский эксперт» воплощал это начинание (Владимир Степанович доверял мне безгранично) по своему усмотрению.

В то время я был «пламенным демократом» и поэтому решил «экспортировать революцию» на далекую Камчатку.

Первом делом я открыл «Елизовский Гайд-парк»: на ватмане в музее каждый мог написать что пожелает. Затем я создал экспозицию по сталинским репрессиям на Камчатке, а также выставку о проблемах коренных жителей полуострова.

Я учредил камчатское отделение «Мемориала», а также стал членом правления «Камчатского Народного Фронта» (движение местных демократов). Собрания обеих организаций, на которые приезжали единомышленники из областного центра, часто проходили тут же, в музее.

Местные партаппаратчики меня ненавидели: они всерьез считали, что в реальности я приехал по заданию московских смутьянов свергать советскую власть на Камчатке. То есть я был таким «начальником Чукотки», только с ровно противоположными взглядами. В местном партийном издании вышла даже статья про нас с Шевцовым «Под боком у райкома», где повествовалось о том, что мы создали антисоветский центр в двух шагах от районного комитета компартии.

На Камчатке я впервые почувствовал себя известным человеком. Ко мне в музей приходили польские журналисты, и я стал одним из героев их очерка о Камчатке. После чего мне начали приходить письма из этой далекой европейской страны.

Тут порылся в Гугле. Музей по-прежнему существует, и придуманные мной экспозиции (политических репрессий, коренных народов, мигрантов) функционируют. Но про меня ни слова: автор концепции В. С. Шевцов. И все же в одной статье я косвенно упомянут — оказывается, экспозицию по политическим репрессиям Шевцову помогал делать «расконвоированный зэк», который оставался спать в музее (я и правда там ночевал). Но я на Владимира Степановича не в обиде: главное, что благодаря ему я порезвился на Камчатке от души!

Кстати, нашел я и Владимира Степановича. Сейчас он пенсионер и, полностью переключился на писательскую деятельность о родном дальневосточном селе и его окрестностях и за свой счет издал две книги тиражом аж 500 и 150 экземпляров. Книги он рассылает во властные структуры с подписью «меценат Шевцов». Как утверждает бывший директор музея, его произведения «оказались весьма значимы для России, судя по информации из Кремля и Госдумы».

Но, конечно же, мы с Шевцовым занимались не только политикой. Так, Владимир Степанович считал себя еще и археологом (думаю, что это было преувеличением), и мы ездили на раскопки по всему полуострову.

Камчатка просто кишела медведями, и во время таких экспедиций мы встречались с ними (иногда почти вплотную) каждый день. Кстати, камчадалы убедили меня, что медведь для человека практически не опасен, и нападает в редчайших (один из тысячи) случаев.

Местные реки кишели лососем, и мы не только ели рыбу, но и сами солили красную икру! Ночевали мы в охотничьих домиках, разбросанных по всему полуострову. В такой «общественной» избушке мог остановиться любой желающий. Единственное правило — надо было оставить немного еды для следующего постояльца.

Но часто мы ночевали и у лесников, метеорологов и рыбаков. Пустить человека на ночлег на Камчатке было законом. Вообще люди здесь были гораздо добрее, чем в Центральной России. Например, водители-дальнобойщики брали пассажиров по всему полуострову только бесплатно.

Кроме этого, я ездил по отдаленным корякским селам и стойбищам и собирал экспонаты для музея. В качестве валюты я давал аборигенам технический спирт, которым меня бесплатно (вот были времена!) снабжал елизовский приятель.

То, что спирт был технический, коряков не останавливало — пили они поголовно, не только мужчины, но и женщины с подростками. Возможно, именно с алкоголизмом была связана удивительная раскрепощенность местных женщин. Почти в каждом селе ко мне в номер с конкретными, но совершенно безвозмездными предложениями вваливались пьяненькие корячки. Здесь считалось полезным для «очистки крови» забеременеть от белого.

Кстати, на Камчатке я остался жив лишь чудом. Как-то, остановившись в отдаленном стойбище, я пошел побродить на лыжах по лесотундре, но тут началась метель — и мои следы замело. Поняв, что чум мне не найти, я с последней спички (это действительно не преувеличение!) сумел разжечь костер. Где-то через час за мной приехали коряки. Но если бы я не развел костер, то они бы меня не нашли. До сих пор иногда думаю, что должен был погибнуть тогда (в 24 года), и дальнейшую жизнь живу благодаря какому-то божественному сбою.

Когда я спустя 25 лет оказался в аляскинском буше (так здесь называют труднодоступные для цивилизации районы, куда можно добраться лишь по воздуху или по реке), то был просто поражен тем, насколько здесь все напоминало Камчатку.

Рубленые избы с русскими печами, горьковатый дымок из труб, величественные реки, безбрежные леса и луга с березовыми рощами на косогоре — таковы типичные местные пейзажи. Аляскинская глушь так напоминала мне Дальний Восток, что иногда я путался и называл при американцах их полуостров Камчаткой. Они не обижались. Даже самая популярная водка в местных магазинах называлась «Kamchatka», хотя стоила, по российским понятиям, нереальные деньги — 40 долларов за пол-литра!

Пьют аляскинские аборигены в таких же масштабах, как и коренные жители Камчатки. Правда, увы, на Аляске (возможно, виноват возраст?) заняться любовью эскимоски мне не предлагали.

Но отличия все же есть. В СССР аборигенам Сибири говорить на родном языке не запрещали, а вот на Аляске еще в 60-х годах прошлого века белые учителя за подобное «преступление» мазали нарушителям губы мылом. На магазинах и барах штата вывешивали плакаты: «Индейцам алкоголь не продаем».

У аборигенов Аляски, страдающих от алкоголизма и не выдерживающих конкуренции с белыми, выработался четкий комплекс своей второсортности. В СССР же, где всем платили почти одинаковую зарплату, эта проблема ощущалась гораздо менее остро.

Сразу же после ввода российских войск в Чечню я относился к Джохару Дудаеву с резким неприятием и в целом поддерживал федералов. Дело в том, что я уже побывал в дудаевской Чечне — и она произвела на меня впечатление крайне опасного для России бандитского анклава. «Победить Дудаева с помощью чеченцев не удалось, что ж, придется ввести войска!» — рассуждал я.

Увы, человек — создание субъективное, и мое отношение к федералам резко изменилось после того, как я побывал объектом «точечных ударов» российских бомбардировщиков.

Как и большинство журналистов, я остановился в грозненской гостинице «Французский дом». Вечером мы наливали себе по стакану водки со словами: «Дай Бог прожить нам еще одну ночь». Минуты через три раздавался рев бомбардировщиков. «Господи, сделай так, чтобы этот снаряд был не наш!» — прервав дыхание, замирал каждый из нас. Через несколько секунд раздавался взрыв: с потолка сыпалась штукатурка, дребезжали стекла — это означало, что смерть миновала и на этот раз.

Большинство чеченцев отправили своих жен и детей к родственникам в деревню, а в городе остались только боевики и местные русские. Авиация, без преувеличения, просто сносила центр города, где, к слову сказать, практически не было дудаевцев. Когда я после бомбежек выходил считать трупы, то соотношение было таким: на одного убитого боевика приходилось девять погибших мирных жителей — большинство славян.

На стенах грозненских домов можно было увидеть рисунки русских малышей. Вот самолеты, расстреливающие жилые дома, а вот танк, расстреливающий здание. Иногда дети поясняли свои рисунки: на самолетах рисовали звезды или же просто писали «Россия», нередко с одним «с».

Первая чеченская война закончилось Хасавюртовскими соглашениями, в реальности фиксирующими капитуляцию России.

Увы, лучше после ухода российской армии не стало. В Чечне начали строить исламское государство, по степени «суровости» напоминавшее талибский Афганистан.

В республике был принят новый уголовный кодекс Чечни-Ичкерии, практически не отличимый от аналогичного свода законов Судана, одного из наиболее ортодоксальных государств исламского мира.

Президентским указом в школах в обязательном порядке были введены предметы «Законы ислама» и арабский язык. (Впрочем, из-за резкой нехватки преподавателей арабского языка ему учили лишь в немногих школах.)

Категорически была запрещена продажа спиртного, перестали функционировать светские суды, преступников стали судить по законам шариата.

Так же, как и в Иране, автобусы в Чечне были поделены на две половины — мужскую и женскую.

Были введены публичные телесные наказания и даже казни. «К порке за воровство и пьянство мы приговариваем довольно часто, а вот дел о прелюбодеянии пока не было!» — с видимым сожалением сказал мне бородатый судья. Этому человеку явно хотелось приговорить кого-нибудь к забиванию камнями.

Камнями в Чечне действительно не забивали, а вот публичные расстрелы периодически устраивали. «Когда снимал расстрел, то ноги тряслись. А вот народу, похоже, нравилось. Люди реагировали на автоматную очередь, как на гол на стадионе!» — рассказывал мне знакомый грозненский оператор.

Если бы Чечня была просто одиозным исламским государством, то это Кремль бы еще мог «проглотить». Но беда заключалась в том, что новое независимое государство стало настоящей бандитской вольницей, существующей лишь за счет хищений нефти, набегов на российскую территорию и торговли заложниками.

По оценкам специалистов, на одного заложника приходилось пять охранников, еще столько же людей осуществляли захват «товара» и столько же оказывали посреднические услуги. До начала новой российской военной кампании в Чечне на территории республики содержалось около 1000 заложников, то есть в работорговле участвовали около 15 тысяч человек, что составляло около 1,5 % мужского населения республики. Если же учесть, что, как правило, жены и дети преступников знали, чем занимается глава их семьи, то число людей, косвенно связанных с работорговлей, получается и вовсе фантастическим.

Самое же печальное для меня было то, что в Чечне похищались те самые журналисты, которые во время войны рисковали жизнью, выпуская правдивые репортажи, помогшие чеченцам добиться независимости. Мои взгляды — «на чьей стороне правда?!» стали меняться.

Недавно я прослушал интервью с очень «просепаратистским» журналистом Семеном Пеговым, работающим в ДНР-ЛНР. Журналист (а по нему видно, что он честный) говорит, что когда он видит разбомбленные украинской армией дома мирных жителей, убитых женщин и детей, то для него очевидно, на чьей стороне правда. Эх, Семен, именно так же я рассуждал в Чечне, но жизнь оказалась сложнее.

Когда я попал в Грозный при Рамзане Кадырове, то этот украшенный небоскребами, изобилующий вызывающе роскошными зданиями город было просто не узнать.

Центр очень напоминал наиболее ухоженные и богатые города Западной Европы, пожалуй, лишь с одним отличием: в очень неплохих и разнообразных местных ресторанах не подавали спиртного.

Еще не так много лет назад центр города был разрушен почти до основания, Грозный прозвали новым Сталинградом, и почти все эксперты склонялись что восстановить его невозможно и лучше построить столицу в новом месте. Рамзан не только восстановил Грозный, но и уничтожил в нем все следы недавней войны.

Да что там Грозный. По всей республике проложены роскошные автомобильные трассы, строятся великолепные торговые и культурные центры. Да, конечно, во многом это объясняется дотациями Кремля, но не только. Так, в Крым Москва также впихивает огромные суммы, но там успехи значительно скромней.

«Все это, разумеется, стало возможно благодаря российским деньгам, значительным бюджетным средствам, вот уже много лет используемым для восстановления Чечни. Но сами по себе российские деньги еще ничего не объясняют: мы видели это в случае Южной Осетии, где сотни миллионов, выделенных Москвой, просто испарились — наверняка куда-нибудь в Швейцарию или на Кипр. Дело в том, что Рамзан заставляет деньги работать», — пишет побывавший в кадыровской Чечне американо-французский писатель Джонатан Литтелл. Более того, Кадыров заставляет чеченцев инвестировать сбережения именно в чеченскую экономику.

О культе чеченского президента и его отца не писал только ленивый. Отмечу только, что профессия художника сегодня стала одной из самых прибыльных в республике: портреты Кадыровых можно видеть на въезде в каждое чеченское село. Ближайшие приближенные чеченского президента ездят на машинах с номерами КРА (Кадыров Рамзан Ахматович); говорят, милиция такие автомобили не имеет права останавливать.

Не забывают в Чечне и о нравственном облике народа. В Грозном можно увидеть плакаты с изображением двух девушек: одна в платке на фоне мечети, другая с распущенными волосами на фоне пропасти. Правоверная мусульманка обращается к отступнице: «Я чеченка — и горжусь этим. Поддерживаю традиции нации. А кто ты? Твое одеяние оскверняет образ чеченки».

Женщинам-служащим государственных учреждений запрещено появляться на работе с непокрытой головой. Тот же запрет распространяется и на учащихся. По сути, в Чечне де-факто действует «полиция нравов» — гвардейцы Кадырова следят, чтобы женщины ходили в платках, а мужчины не отпускали длинные волосы. Сейчас на улицах чеченских городов уже не встретишь неправильно одетую девушку или патлатого парня, но вот мусорить люди не перестали. И с этим тоже борются. Так, на мечетях можно увидеть надписи: «За мусор — штраф и физическое наказание!».

Такие примеры можно множить до бесконечности, но их и так достаточно много в прессе. Очевидно, что сегодня в Чечне создано исламское государство, сравнимое по своей одиозности лишь с ИГИЛ.

Попробую описать что-то менее очевидное.

Во-первых, в Чечне образовано не просто исламское, а единственное государство суфийского ислама. Рамзан Кадыров подчеркивает, что только суфийский ислам верный, а фундаменталисты, по его мнению, шайтаны. Суфизм (дословно «суф» — это шерсть, так как суфии предпочитают грубые шерстяные накидки) — мистическое направление ислама. Суфии пытаются достичь Бога с помощью персонального опыта и медитации, во многом очень похожей на ту, что используют буддисты и йоги.

Особое значение в суфизме имеет зикр — специальная духовная практика, заключающаяся в многократном прославлении Бога.

С точки зрения фундаменталистов (их еще в бывшем СССР часто называют «ваххабитами»), и зикр, и многие другие суфийские обряды являются страшной ересью, а суфии — язычниками. В Чечне издавна распространен суфийский ислам, но с началом войны после приезда добровольцев из арабских стран стала очень быстро распространяться фундаменталистская версия ислама. После окончания первой чеченской войны разногласия между суфиями и ваххабитами дошли до прямых вооруженных столкновений.

Я был хорошо знаком с отцом Рамзана Ахметом Кадыровым; он производил на меня впечатление недалекого и грубоватого, но честного человека. Когда мы с ним общались, то он был муфтием Чечни-Ичкерии и на чем свет клеймил русских оккупантов.

Поэтому я был просто поражен, когда он перешел на сторону Кремля. Но при зрелом размышлении я пришел к выводу, что это не было предательством. Ахмет мне много жаловался на «ваххабитов», на то, что они пытаются заставить Чечню жить по их правилам. Поэтому, как мне кажется, муфтий просто решил, что из двух зол русские — меньшее.

В Чечне издавна распространено нескольких направлений (тарикатов) суфийского ислама, причем их последователи часто недолюбливают друг друга. Так вот, хитрый Рамзан делает все возможное для предотвращения раскола. Например, в мечети в один день ведет службу имам из одного тариката, а на следующий — из другого.

Ещё одно важное нововведение — Рамзан Кадыров активно берет к себе на службу бывших боевиков, убеждая их, что они в безопасности лишь пока он у власти: «Если со мной что-то случится, то бегите в горы!».

Как утверждает Литтелл, антидудаевская оппозиция в кадыровской Чечне отодвинута от дел, чувствует себя преданной и обвиняет Кремль: «Мы с вами вместе воевали, а вы отдали все посты бывшим сепаратистам!». Служащие Кадырову бывшие дудаевцы, напротив, довольны: то, за что они сражались, осуществилось де-факто: Чечня — независимое исламское государство.

Те права, которые сегодня даны Кремлем Рамзану Кадырову, намного больше тех, что добивался Джохар Дудаев от Бориса Ельцина. Бывший советский генерал вовсе не хотел полной независимости, он лишь хотел широкой автономии и уважения… Увы, российский президент попросту проигнорировал «этого выскочку», и тогда гордый горец впал в ярость.

Владимир Путин учел ошибки своего предшественника. Отношения Кремля с Чечней очень похожи на действия царской России в одном из ее протекторатов — Бухарском эмирате. Во внутренней политике бухарцам была предоставлена полная самостоятельность, а вот в политике внешней эмир был обязан подчиняться указаниям из Санкт-Петербурга.

Впрочем, насчет внешней политики с Рамзаном также не все ясно. После первой чеченской Шамиль Басаев пытался создать чеченские наемные войска, воюющие в разных точках мира. Тогда эта идея провалилась, а вот при Рамзане была воплощена в жизнь: сегодня воинские соединения «кадыровцев» наиболее боеспособные, как на Донбассе, так и в Сирии.

Тот же Литтелл отмечает, ссылаясь на «Мемориал», что хотя репрессии Рамзана уже превзошли сталинские, они все же меньше, чем были при кремлевских ставленниках до Кадыровых. При этом если ты признал власть Рамзана, то тебе гарантируют прощение предыдущих «грехов».

«В Чечне больше не убивают невинных, нет, убивают одних только «шайтанов» и тех, кто их поддерживает: в королевстве Рамзана… никто не погибает, если он не заслужил, — так повелел патрон. Для большинства чеченцев. очевидно, что жить стало лучше. И многие среди них, даже те, у кого сохраняется сочувствие к борьбе за независимость, те, кто ненавидит русских и считает Кадыровых предателями, готовы до известной степени поверить Кадыровым за это лучше», — утверждает Джонатан Литтелл.

Еще раз подчеркну, что лично для меня просто очевидна чудовищность чеченского режима, но, мне кажется неверно описывать его лишь в черно-белых красках, как это делают правозащитники. Конечно же, многое из того, что сегодня происходит в Чечне, для россиян, мягко говоря, странно, но если таким образом удается добиться стабильности на всем Северном Кавказе, то так ли уж нам важно, по каким законам живут в Чечне?

Отношения россиян с кавказцами в русских городах России, мягко говоря, далеки от идеальных. Сообщения о драках кавказцев с русскими (причем первые почти всегда побеждают), об издевательстве над славянами в армии, о контроле многих сфер бизнеса этническими группировками появляются в СМИ достаточно регулярно.

Да что там СМИ, практически любой москвич лично сталкивался с вызывающим поведением «детей гор». «В последние несколько лет в России сделано все для того, чтобы никто не говорил «Я — русский», не заикался о законах на рынке труда, не показывал пальцем, откуда в Россию поступает героин, и не защищал честь девушек, если на нее покушается представитель нацменьшинства.

«Показатели ненависти к инородцам в России не уменьшаются. Они лишь растут. Значит, мы боремся лишь с симптомами, а не с причиной эпидемии. Значит, болезнь уходит вглубь и рано или поздно проявится в более серьезной форме», — пишет в книге «Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики» журналист и писатель Дмитрий Соколов-Митрич.

Впервые с народами Северного Кавказа я познакомился, когда работал журналистом на первой войне в Чечне. В первый же день моего приезда в Грозный я взял машину. Таксистом оказался благообразный старик с внушительной седой бородой и в папахе. В дороге старец расспросил меня, кто я и откуда. Когда в конце пути я хотел расплатиться, шофер категорически отказался брать с меня деньги: «Платить должен вам я, не вы. Поэтому просто огромное вам спасибо за вашу благородную работу!»

Интересно, что в это время в республике совершенно не было антирусских настроений. В отличие от «цивилизованных» чехов и прибалтов, чеченцы не отождествляли простых русских с их правительством. Во время бомбежек российской авиации чеченцы и русские сидели в одних убежищах, и никому даже не приходило в голову обвинять местных славян в том, что Чечню бомбят их соплеменники.

Благородство чеченцев просто поражало. В любом селе мне с радостью бесплатно давали кров и еду, таксисты часто отказывались брать с меня деньги за проезд, а когда я один раз попал под обстрел, чеченские боевики прикрыли меня своими телами.

А один раз своеобразная благородность боевиков даже позволила мне избежать смерти. Так, однажды, говоря с боевиками в селе Бамут, я оговорился и спросил их: «Все ли села освободила российская армия?». Боевики не стали мстить «проболтавшемуся» российскому репортеру и лишь вежливо посмеялись над моим «глупым» вопросом.

Правда, все могло окончиться гораздо хуже. Как только я уехал, российская авиация начала бомбежку позиций боевиков, и чеченцы решили, что я подложил «маячки». В общем, следующих после меня журналистов боевики, срываясь на крик, встречали вопросом: «Где полковник Ротарь?».

Правда, один конфликт с чеченцами у меня все же был. Газета, где я тогда работал, опубликовала статью с явным сливом из спецслужб о переброске оружия боевикам из Азербайджана. И хотя я к этой заметке не имел никого отношения, хозяин дома, где я остановился с коллегой, почему-то решил, что этот материал написал я. Он объявил нас своими кровниками, но, поскольку мы были у него в гостях, разрешил нам уйти. «По нашим законам, я могу вас преследовать только через три дня!» — объявил нам хозяин. Мы благополучно уехали, и, насколько я понимаю, мстить нам никто и не пытался.

Увы, после вывода российских войск из республики я не узнал столь полюбившийся мне народ. В Чечне стали захватывать в заложники журналистов, включая даже тех, кто делал все для победы сепаратизма. «Чему ты удивляешься?! Просто вначале они тебе свои хорошие качества показывали. Теперь наступила очередь плохих», — посмеялся над моей растерянностью пожилой русский учитель из Грозного.

Действительно, такое поведение не было удивительным. Горцы славятся своим гостеприимством и широтой души, поэтому практически никто из них не будет мелочным настолько, чтобы ограбить журналиста, путешествующего по Чечне с несколькими сотнями долларов. Другое дело, когда за представителя прессы стало возможным получить миллионный куш. В этом случае искушение часто оказывалось слишком сильным.

Другим неприятным открытием было для меня отношение чеченцев к женщинам. В Чечне меня вызвался бесплатно возить по республике молчаливый мужчина средних лет по имени Зелимхан. Как объяснил мне мой новый знакомый, он хочет показать журналисту «правду о войне» на его родине. Зелимхан мне очень нравился своей тактичностью, бескорыстием и храбростью. К сожалению, мое отношение к этому человеку поменялось после того, как он пригласил меня к себе в гости. Мы сидели за столом, а жена и невестка Зелимхана прислуживали нам. Если блюда запаздывали, то мой приятель прикрикивал на женщин, и они затравленно вздрагивали. «Бабы должны знать свое место. Никогда не сажай их с собой за стол и уж ни в коем случае не пей с ними!» — обучал меня житейской мудрости Зелимхан.

Возможно, конечно, это крайняя точка зрения, но в той или иной степени отношение к женщине как не равной мужчине характерно для чеченского общества.

Например, недавно я смотрел репортаж чеченского телевидения о том, можно ли разрешать женщинам водить машину. Делал его грозненский журналист, известный своими демократическими прозападными взглядами. Большинство опрошенных репортером жителей было против, чтобы женщина водила машину, но интересно даже не это. Один из респондентов сказал, что в принципе он не против, чтобы женщина водила машину, но своей жене «водить не разрешает». Показательно, что либерального журналиста отнюдь не удивило, что можно запрещать что-то жене, он лишь поразился «двойным стандартам» респондента.

Или еще пример: на социальной страничке известной чеченской правозащитницы обсуждают тему геев. Один из дискутирующих пишет: «Раньше наши женщины даже не могли произнести этого мерзкого слова. Еду в машине с другом и его сестрой. И тут сестра вдруг спросила про якобы «гонения на геев в Чечне». Друг остановил машину и ударил сестру: «Чтобы ты больше никогда не произносила этого страшного слова!». Я же, сочувствуя эмоциям друга, молчал». Самое интересное, что никто из обсуждавших тему не возмутился этим постом.

Практически таково же отношение к женщине и у других горских народов Кавказа. До свадьбы молодые люди не имеют права общаться друг с другом, а подать руку чужой жене считается оскорблением мужа.

Сдержанность в проявлении своих чувств, рыцарство испокон веков культивировались в обществе северокавказских горцев. Однако, с точки зрения той же горской морали, «набег» на чужую территорию являлся не преступлением, а лишь проявлением отваги. Вспомним о традиции абречества, до сих пор культивируемой в кавказском обществе. Если отбросить романтический флер, то, по современным понятиям, абрек — это попросту профессиональный бандит.

При этом с точки зрения ислама некоторые запреты российского уголовного кодекса вызывают сомнения. Вряд ли с точки зрения этой религии является грехом обложить данью бизнесменов-мошенников. Легко «оправдать» и ограбление банка — ростовщичество запрещено в исламе. В одном интервью бывший заключенный Виктор Луковенко утверждает, что среди верующих заключенных очень много выходцев с Северного Кавказа, причем часто они сидят за ограбления банков.

То есть, по крайней мере, часть северных кавказцев воспринимает поездку на заработки в Москву как набег на чужую территорию. Возможно, здесь на генетическом уровне срабатывает память о набегах, где можно не следовать той же морали, что и дома.

Кстати, сразу же после окончания первой чеченской войны мне приходилось слышать от чеченцев, что теперь в качестве компенсации за разрушения в республике им можно «покорять Москву», «делать в ней что угодно».

В Чечне любят подчеркивать, что чеченец — это не национальность, а звание, которое надо еще заслужить. Такое же отношение к своей национальности и у других горских народов Северного Кавказа. В горцах с малолетства воспитывают храбрость. Если человек проявляет трусость, то позор падает на весь его род. Поэтому люди здесь просто боятся струсить.

Другой сильнейшей чертой горцев является их солидарность. Интересна моя беседа с чеченским таксистом. Он мне с гордостью рассказывал, что его сын шел по Москве и услышал крики на чеченском: его земляки дрались с грузинами. Молодой человек (не зная, кто прав) немедленно вступился за своих — и был зарезан ножом. С точки зрения таксиста, его сын поступил как герой.

Оамое интересное, что в современном российском обществе эти специфические черты горцев оказываются востребованными и дают преимущества кавказцам по сравнению с русскими.

На Кавказе любят силу и, чувствуя слабину славян, горцы действительно часто ведут себя как хозяева. После того, как в Буденновске были захвачены заложники, чеченцы недоумевали по поводу поведения местных жителей: «Да, мы на вас напали! У нас в такой ситуации поднялся бы весь город, а у вас вышел лишь один старик с ружьем! Что же вы за народ?!».

«Надо что-то делать с мужским воспитанием в России. Ну разве это нормально, что 80 процентов военнослужащих части не смогли дать отпор 20 процентам ребят с Кавказа?» — рассуждает в книге «Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики» глава дагестанской диаспоры в Самаре Абдул-Самид Азиев.

А вот цитата из той же книги председателя самарского Комитета солдатских матерей Лидии Гвоздевой: «Двое дагестанцев бьют одного русского, а еще четверо в очереди стоят. Уж сколько раз нашим солдатам говорили, что надо держаться вместе, про веник рассказывали — они в ответ только мычат, и все без толку… Дедовщину создают слабые, а не сильные. Мы делаем все возможное, чтобы сильных усмирить, но против природы не попрешь, человеку невозможно запретить быть сильнее тебя, можно только самому стать сильнее».

Это, конечно же, рассуждения человека, живущего по «закону джунглей», но в правовом государстве с работающими армией и полицией личная храбрость необязательна.

По крайней мере, так было в США до недавних волнений — как будет развиваться ситуация, посмотрим. В Америке не меньше мигрантов, чем в России, но большинство из них не нарушает закон — так просто легче добиться успеха в американском обществе. Сегодня в США былая ковбойская удаль и уж тем более опора на национальную диаспору являются малозначимыми для успеха. Гораздо большее значение имеют образованность и, как это ни патетично звучит, честность. Большинство американских кавказцев — вполне законопослушные граждане. Правда, в отличие от России, им далеко не всегда удается добиться высокого социального положения. В Лос-Анджелесе, например, почти все таксисты — выходцы с Кавказа.

Из США многое из того, что сегодня происходит в Москве, воспринимаешь почти как фантастику. Так, например, моя московская знакомая рассказывала мне, как ее чуть не задавили кавказцы на «Лексусе» в ее собственном дворе. Бедная девушка комплексует, что испугалась ответить. А в США ей и отвечать не надо было бы. Всего один звонок в полицию. Приезд как минимум двух полицейских машин. Лишение водительских прав водителя «Лексуса», а если он не гражданин США, то и принудительная депортация.

Впервые я побывал в «ваххабитской» мечети в небольшом городке в Карачаево-Черкессии. Гостиницы в этом глуши не было, и страшноватый диковинный бородач предложил мне переночевать в мечети:

— Для нас это нормально, брат! Мечеть — это дом для всех!

Мне стало любопытно, и я согласился.

Выяснилось, что мечеть была не обычная, а «ваххабитская».

О так называемых «ваххабитах» впервые в бывшем СССР заговорили в начале 90-х годов, когда кто-то стал разрушать пышные надгробия на мусульманских кладбищах. Вскоре выяснилось, что это делали молодые люди, вернувшиеся домой после обучения в религиозных заведениях в Саудовской Аравии.

Таких людей можно назвать исламскими протестантами. Они выступают за очищение ислама от поздних нововведений и за возвращение к вере времен пророка Мухаммада. По их мнению, недопустимо строительство пышных надгробий, поклонение на мазарах (могилах исламских подвижников). Мусульманские «протестанты» носят длинные бороды, но стригут усы. Брюки они заправляют в носки и отказываются надевать такую интимную часть туалета, как трусы. Основоположником этого учения в исламе был аравийский богослов XVIII века Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб. Кстати, сами последователи саудовского течения в исламе очень обижаются, когда их называют «ваххабитами». Они считают себя салафитами (от слова «салафиа» — предшественники), или фундаменталистами. Во всех республиках бывшего СССР власти с недоверием относятся к салафитам, не без оснований считая, что они менее управляемы, чем традиционные мусульмане.

Имам салафитской мечети Ильяс принял меня очень радушно: первым делом он меня сытно накормил, а уж потом согласился отвечать на мои вопросы. Когда-то давно он учился в мясо-молочном институте в Москве, а потом занимался в российской столице мелким бизнесом.

— Я пил водку, путался с женщинами. Но один раз на меня что-то нашло, я понял, что так жить нельзя. Аллах спас меня, и в одно мгновение я стал другим человеком, — рассказывает мне новый знакомый. Не знаю, каким он был в Москве, но сейчас этот опирающийся на посох одетый в диковинную одежду сорокалетний мужчина выглядит каким-то средневековым пророком.

Кстати, практически все прихожане мечети раньше были неверующими людьми.

— Я был законченным алкоголиком, а люди из этой мечети меня спасли — уже три года не пью. Вот придумали этот дурацкий термин «ваххабит», а ведь мы и есть настоящие мусульмане! Наша одежда — это типа формы, чтобы люди задумались о том, как они живут. Какой-нибудь алкаш, как я в прошлом, увидит такого бородатого мусульманина, и ему сразу станет стыдно, — рассказывает мне дерганый мужчина с сильно трясущимися руками.

— Именно в наших фундаменталистских мечетях — настоящая вера, поэтому к нам и тянутся заблудшие. Ачто в традиционных мечетях?! Там те же имамы, кто еще в советское время на консультации в обком бегал. Ну как таким доверять можно?! — объясняет мне другой прихожанин мечети, бизнесмен Асланбек.

Члены ваххабитской мечети приходят утром на молитву, потом уходят по своим делам, а вечером вновь приходят на намаз. Потом все вместе ужинают (каждый покупает что может). Без преувеличений, прихожане стали одной семьей — и в случае беды салафит уверенно может рассчитывать на помощь единоверцев.

Другой интересной особенностью является то, что при всех салафитских мечетях есть спортивные залы, где занимаются карате и другими восточными единоборствами. Такое know-how привлекает в салафитские мечети множество подростков (около половины прихожан). При мне Ильяс выгонял их из спортзала около 10 часов вечера:

— Занимаетесь допоздна, а потом на молитву опаздываете.

Кстати, имам считает совершенно естественным совмещение молитвы и спорта.

— Мусульманин должен быть сильным, поэтому при наших мечетях обязательно есть спортивные залы, — объяснил мне Ильяс.

Это было мое первое знакомство с салафитами, однако скоро их влияние стало расти — и не только мечети, но и целые села оказались под их влиянием.

Попасть в село Губден из Махачкалы оказалось задачей не из легких. «Да не поеду я к этим ваххабитам, — бурчал каждый из таксистов на махачкалинском вокзале. — Там у них менты на блокпостах, а в самом селе эти фанатики с кинжалами ходят.» Наконец, за двойную оплату мне все же удалось найти таксиста, согласившегося ехать в это страшное место.

Сначала дорога идет вдоль моря: бесконечные пляжи, чуть солоноватый запах высушенных растений. Затем водитель повернул направо — в сторону гор. Ландшафт сразу же сменился: по бокам дороги возникли холмы, покрытые кустарниками. Перед въездом в Губден мой шофер не стал снижать скорость, и блокпост мы проехали буквально за секунду, вообще без проверки. «Я всегда так делаю — начнешь притормаживать, подумают, что чего-то боишься, и начнут тормошить машину. А едешь быстро, значит, местный житель — ну чего с тебя возьмешь!» — делится своими хитростями водитель.

Население Губдена — 16 тыс. человек. Многие живут довольно богато. Почти у каждого дома стоит «КамАЗ» или автобус. На «КамАЗах» местные жители возят грузы по всей России, а на автобусах — челноков, опять же по всей стране и даже за границу.

«Земли у нас очень мало — она не прокормит», — говорит мне однорукий местный житель Ахмед. — Раньше я работал на «КамАЗе», но после аварии переквалифицировался и стал возить челноков в Польшу. Меня даже польские гаишники знали!» «А сельское хозяйство что — полностью забыто?» — спрашиваю я Ахмеда и понимаю, что мой вопрос даже немного обижает моего собеседника. «Корова в каждом доме есть, — отвечает он. — Выращиваем немного овощей, фруктов, но это так, для себя».

Как только я отправился на прогулку по селу, за мной увязалась группка горластых школьниц. Девочки шли по пятам, чему-то несказанно радуясь. Однако когда я решил закурить, их смех резко утих и мои новые знакомые как по команде стали гневно показывать на небо, крича: «Аллах!»

Тут стоит оговориться, что Губден — особая точка Дагестана. Местное население гораздо религиознее, чем в других регионах республики. Здесь запрещено курить и пить, в магазинах не продаются спиртное и сигареты, а еще несколько лет назад пойманных пьяниц сажали в клетки и, чтобы опозорить, выставляли напоказ на улицах села. Все женщины здесь ходят в платках, многие — в парандже, и никого не удивляет, что часть сельчан имеет по две жены.

В разговоре с девочками я выяснил, что часть из них не хотят ходить в школу из-за того, что девочки и мальчики вынуждены учиться в одном классе. «Проблема посещения школы девочками действительно стоит очень остро, — признается директор губденской школы Магомедали Исмаилов.

В окрестностях поселения неспокойно. Люди уже давно забыли те дни, когда ходили в лес. Полноправными хозяевами в нем являются боевики, а само село окружено бойцами ОМОНа, согнанными сюда со всего Дагестана.

Увы, встреча с ваххабитами меня разочаровала — в них чувствовалась какая-то нетерпимость. Достаточно сказать, что их лидер отказался поселить меня у себя в доме, так как почувствовал запах сигарет. Жены ваххабитов не только отказывались общаться со мной, но даже не отвечали на мое вежливое приветствие — «Салам алейкум».

Долго бесконтрольно ходить по улицам села не получилось. В штабе ОМОНа отказавшийся назвать свою должность офицер отдела по борьбе с экстремизмом МВД Дагестана по имени Магомед придирчиво изучал мой загранпаспорт: «Сколько у вас виз исламских стран… А говорите, что не боевик». Офицер прерывает мои замечания, что его действия незаконны: «Какие еще законы могут быть на войне?» Затем он все-таки смягчается и даже докладывает оперативную обстановку: «Ваххабиты построили теплушки в горах. Отапливают их по ночам, чтобы мы не заметили их позиций. Впрочем, в лес мы и не суемся — сил на это у нас просто нет».

Конечно же, считать всех салафитов экстремистами — это преувеличение, но среди них, как среди неофитов, гораздо больше радикалов, чем среди других мусульман. Напомним, что во время рейда Басаева в Дагестан его активно поддержали местные фундаменталисты. Очень показательно интервью «Лента. ру» бывшего заключенного Виктора Яковенко (https:// lenta.ru/articles/2016/04/27/djamaaty_v_turme/).

То, что Крым не совсем обычный регион России, я ощутил еще в Москве. Так, мои попытки купить билет в Симферополь через западные интернет-агент-ства были безуспешны: сайты просто не реагировали на слово «Симферополь». Новые проблемы возникли в крымском аэропорту. Местный банкомат отказался принимать мою кредитку. Я было не на шутку занервничал, но выяснилось, что все не так уж и страшно. Оказалось, я опять «наступил на те же грабли», попытавшись использовать американскую карточку. С российской же я снял деньги без проблем.

Обычные российские телефонные сети (МегаФон, Билайн и т. п.) также работали в этом странном месте только в режиме роуминга, и мне пришлось купить местную симку.

«Это вам не материк! Привыкайте: здесь многое отличается от обычной России!» — огорошил меня работник салона мобильной связи. Как выяснилось, «материком» все местные жители после «Русской весны» называют «некрымскую» Россию. Неологизм, в общем-то, объясним, так как теперь нельзя сказать о поездке куда-нибудь в Ростов, что, мол, я уехал в Россию. В то же время этот термин подчеркивает и оторванность полуострова от остальной России. Пусть простят меня за банальность, но аксеновская книга «Остров Крым» оказалась пророческой.

Столица Крыма Симферополь прекрасна своей неприкрытой провинциальностью: на балконах обшарпанных домов пятидесятых годов прошлого века местные жители вывешивают белье и российские флаги, в городе очень зелено, а на многочисленных бульварах прогуливаются мамаши с детьми.

Жизнь столицы Крыма размеренна и нетороплива. О событиях недавних лет напоминает памятник вежливым людям у здания крымского парламента, а также монумент «Доблестным сынам Отечества», защищавшим Россию от битвы на Чудском озере до «Крымской весны».

В центре города близко к завершению восстановление собора Александра Невского (был взорван в 1930-м). Как гласит надпись на огромном плакате на храме, восстановление собора ведется «под патронажем президента Российской Федерации В. В. Путина». Погуляв по городу, я отправился в Алушту.

Первое впечатление от города было такое, словно я перенесся в Советский Союз. Большинство домов отдыха были построены еще в советское время и очень мало изменились с тех пор. На очень примитивных грязноватых пляжах люди лежали буквально через каждый метр, играла громкая музыка.

Впрочем, на этом сходство с СССР заканчивалось. В небольших частных гостиницах-особняках можно было снять вполне приличный номер за 2,5–3 тысячи, а в многочисленных местных ресторанах — вполне вкусно поесть тысячи за полторы.

Кстати, не меньше половины ресторанов содержат крымские татары. Причем, как я уже отмечал выше (и как это ни цинично звучит), в депортации оказались и свои плюсы — в среднеазиатской ссылке крымские татары полюбили местную кухню, и сегодня почти все крымскотатарские кафе в Крыму специализируются не только на своей, но и узбекской пище. «Для вас готовят настоящий узбекский плов лучшие повара в Бухаре», — написано было на одном из кафе. Я поверил, но плов оказался так себе.

«В 2013 году Крым посетило 6 млн туристов, в 2014 только 4,4 млн, а сейчас мы вновь вышли на уровень 2013 года. Если до присоединения Крыма к России большинство туристов были граждане Украины, то сейчас это граждане России. Украинские туристы были менее мобильны, они были четко ориентированы на пляжный отдых. Среди них было не так мало рогулей, которые, безо всяких преувеличений, приезжали со своей картошкой.

Российский турист более настроен на познавательный отдых, он не останавливается только на побережье, а ездит по всему полуострову.

Несмотря на то, что туристический бизнес стабилизировался, большинство крымчан из-за падения курса рубля живет материально хуже, чем до «русской весны». Пожалуй, единственное исключение — это строители. Благодаря вложениям России в инфраструктуру эта категория населения стала жить существенно лучше.

В наихудшем положении оказались российские военные моряки. «При Украине» они как дислоцированные за границей получали двойной оклад. Этого хватало, чтобы нормой в семье офицера ЧФ в Севастополе было 2 машины. Теперь же эти заработки в прошлом.

— Когда Крым присоединили к России, то зарплаты местных жителей перевели в рубли по льготному курсу. Получилось ну просто очень много. Например, учителям и врачам весной 2014 года стали платить по 30–40 тысяч рублей в месяц. По тогдашнему, досанкционному курсу это было примерно $1000–1300. А пенсии стали платить по 9-12 тысяч рублей в месяц. Тогда это было примерно $280–350. Пенсионерки стали впервые позволять себе кофе с чизкейком в кафешках на набережной (тем более что приличный капучино тогда стоил 60 рублей). Увы, прошло полгода — и рубль рухнул настолько, что покупательская способность зарплаты стала даже меньше, чем при Украине, — рассказывает мне студент Сергей из Симферополя.

Однако один плюс от присоединения признается практически всеми крымчанами — это мощные инвестиции России в инфраструктуру полуострова. По сути, Россия пошла здесь тем же путем, что в Чечне: покупает регион деньгами.

Так, например, уже почти достроена федеральная трасса «Таврида», идущая от Керчи до Севастополя, начала функционировать и новая железная дорога. Построены знаменитый Крымский мост, новый аэропорт, газопровод с материка, линия электропередачи.

Благодаря строительству двух газовых тепловых электростанций Крым стал использовать свою электроэнергию, а раньше он был практически полностью энергозависимым от Украины. Строятся новые школы, детсады, приморские набережные. В крупных городах полностью обновлены парки общественного транспорта.

Заботится Москва и об экологии. Так, в Крыму пытаются создать реальные национальные парки с законсервированной, нетронутой природой. Например, под Севастополем сделали многокилометровую маркированную тропу для туристов с указателями. Лесники стали следить за тем, чтобы отдыхающие не портили лес.

Но все же по сравнению с Чечней (свидетельствую как очевидец) результаты вложений выглядят гораздо менее впечатляющими. «Злые» крымчане склонны объяснять этот феномен тем, что в Чечне меньше воруют.

— Какой ни был Рамзан Кадыров, но Чечня — это его родина, на полуострове же «благоустройством» занимаются временщики, которые думают только о своем кармане! — демонстрировали мне свою эрудицию жители полуострова.

Впрочем, даже если бы все инвестиции тратились по назначению, то крымчане вряд ли остались бы довольны. В любом случае эти вливания практически не влияют на доходы людей, а последнее для обывателя, конечно, самое важное.

Другим плюсом новой власти стала менее откровенная коррупция, но на самом деле эта «законность» нравится не всем.

— Да, действительно, при новой власти взятки берут не настолько в открытую, как при Украине. Но в реальности от этого стало только хуже. Так, раньше я четко знал, кому платить и сколько. Сейчас все равно приходится платить, но с риском. Например, чтобы переоформить мой отель по российским законам, мне пришлось дать взятку в 5000 долларов, — рассказывает мне владелец отеля Дмитрий из Алушты. — Чтобы объяснить разницу между украинской и российской коррупциями, приведу еще один забавный случай, произошедший со мной еще до присоединения Крыма. Как-то я поехал с собакой в Россию. На украинской таможне выяснилось, что я забыл оформить на животное одну справку. Меня отвели в сторону, я заплатил взятку и через пять минут уже был на российской стороне. Здесь меня встретили совсем по-другому: «Да у вас справки нет! Мы вас не пустим!». В итоге я провел на российской таможне часов пять. Мне вымотали все нервы, а потом все-таки «сжалились» и взяли взятку: в три раза большую, чем украинцы.

Однако больше всего обижает и удивляет крымчан то, что, оказывается, и при «родной российской власти» может царить несправедливость, обидное равнодушие к нуждам людей.

— Энтузиазм людей в 2014 году был просто потрясающий. Чтобы отделиться от Украины, люди были готовы рыть траншеи. На референдум многие, безо всякого преувеличения, шли со слезами на глазах. И что же в итоге? Оказывается, на смену бандитско-воровскому пришло ментовско-чиновничье государство! — говорит мне главный редактор газеты «Ялта», местный краевед Сергей Сардыко.

Сергей в Ялте личность очень примечательная. Этого человека, занимающегося не только политической журналистикой, но и охраной памятников, знает весь город. Одним из главных своих достижений краевед считает установку на ялтинской набережной еще при украинской власти стелы в честь остатков царской семьи, увезенных отсюда английским кораблем в 1919 году.

— Для того, чтобы установить эту стелу, мне пришлось преодолеть просто бешеное сопротивление украинских чиновников. И что же?! Сегодня эти же люди учат меня любить Россию! Ротации чиновников после смены власти попросту не было, — возмущается краевед.

— После присоединения Крыма к России начался активный передел собственности под предлогом того, что документы при украинской власти были оформлены неверно. У людей отбирают бизнес, жилье. Так, например, у нас в Севастополе отобрали 4000 дачных участков, — рассказывает мне севастопольский журналист Екатерина Резникова.

Иногда люди пытаются защитить свою собственность достаточно оригинальными методами. Так, например, на одном севастопольском частном доме нарисован многометровый портрет Путина с подписью: «Наш президент». Я было решил, что это проявление верноподданничества, но когда присмотрелся, то увидел под портретом плакат с цитатой Медведева о том, что «после присоединения к России ни один житель Крыма не должен ничего потерять», а также с цитатой решения суда о сносе дома. Очевидно, что владелец ставшего при новой власти «незаконным» дома надеется, что местные чиновники испугаются крушить портрет российского лидера.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что такие случаи «отжатия собственности» все же не массовые и, как правило, происходят тогда, когда недвижимость была приобретена с нарушением закона. Противники же присоединения Крыма с удовольствием используют эти факты как показатель бесчеловечности «кремлевского режима». Например, вернувшиеся на полуостров крымские татары нередко занимались самозахватом земель. В условиях украинского безвластия это им сходило с рук, а вот при России такую захваченную землю иногда отбирают. И хотя Кремль борется в данных обстоятельствах с очевидным криминалом, в либеральных СМИ подают такие случаи как «убедительные» факты дискриминации крымских татар.

Приведу ставший уже почти хрестоматийным (о нем очень много писали в российских СМИ) пример с выселением работников Артека. Проблема заключается в том, что эти люди действительно живут в служебных постройках и не имеют законного права на приватизацию. Сейчас всем им грозит выселение, хотя и после предоставления федерального жилья, а возможно, и денежных компенсаций.

— Конфликт в Артеке трудно оценить однозначно. С одной стороны, людей, конечно же, очень жалко. Но, к сожалению, они действительно живут на землях Артека. Увы, мы живем в капиталистической стране, и собственник вправе решать, как ему использовать землю, — говорит мне главный редактор газеты «Ялта» Сергей Сардыко.

Добавим также, что руководства Артека решилось на столь непопулярную меру отнюдь не из вредности. При украинских властях Артек был практически заброшен, а при российской власти ему решили вновь вернуть если не всесоюзную, то хотя бы всероссийскую славу. Обновлены прежние корпуса, а строительство новых планируется как раз на месте служебных застроек.

Хотя в целом разочарование людей в новой власти достаточно ощутимо, средний обыватель не склонен роптать.

— Да, оказалось, что хрен редьки не слаще, но что же делать?! Пусть плохая власть, но все же своя, русская, — таков типичный ответ обычного крымчанина.

Кстати, еще одним аргументом обывателя в пользу «плохой российской власти» является убеждение, что если бы Крым не присоединился к России, то «бандеровцы начали бы резать русских».

— В принципе, при украинцах было все лучше, чем сейчас, но если бы остались в Украине, то нас бы попросту вырезали. В Крымских горах под руководством чеченцев уже тренировались специальные отряды украинских головорезов, — убеждает меня семидесятилетний старик, у которого я снял квартиру в Ялте.

Конечно же, это просто страшилка, а вот тотальной украинизации крымчанам, если бы они остались в «незалежной», избежать бы не удалось. Принятый на излете правления Петра Порошенко полурасистский закон о языке фактически выводит русский язык из правового поля. Шансы, что этот закон будет отменен при Владимире Зеленском, минимальны: новый президент просто «не потянет» и умиротворение Донбасса, и решение языковой проблемы. Более того, чтобы задобрить правых, Владимир Зеленский вынужден все чаще прибегать к националистической риторике.

Поэтому можно с уверенностью сказать, что если бы референдум проводился сегодня, то крымчане бы вновь проголосовали за присоединение к России.

Однако если обыватель склонен «проглотить» то, что новая власть не оправдала его ожиданий, то совсем по другому смотрят на проблему идеалисты-интеллектуалы.

Очень показателен пример уже упоминавшегося выше журналиста Виктора Ядухи. Этот человек был убежденным сторонником «Русского мира», имперцем и государственником. Он поддерживал теорию, что русские как народ могут сохраниться, только если будут расширять свою территорию. После «Русской весны» работавший в Москве Виктор вернулся в родной Севастополь и возглавил местное интернет-издание «Примечания». Прошло пять лет, и он склоняется к тому, что «Крымская весна» свелась к бесконечному переделу собственности в пользу власть имущих.

— Лозунги патриотизма, величия России и восстановления геополитической справедливости оказались отличным прикрытием для местных и приезжих жуликов, рвущих Крым на куски.

— А как же теория о расширении ареала расселения русских? Что, она больше не действует?

— Может, и действует, но пока это расширение принесло дивиденды лишь верхушке и не изменило к лучшему жизнь обычных людей.

Крымчане не стали богаче, а единственная свобода, которую они обрели, — это свобода от украинизации и русофобских интерпретаций истории. При этом в их жизни с каждым годом становится все больше запретов и муштры, многие стали бояться высказывать свое мнение. В остальном здесь так же, как и при Украине, господствует право сильного.

Увы, пример Виктора далеко не единственный и даже не самый экстремальный. В 2012 году двадцатишестилетний уроженец Донецка, неплохой журналист Евгений Гайворонский переехал в Ялту. «Русскую весну» молодой человек встретил с восторгом и по мере сил помогал активистам «Русского мира». Разочарование началось с того, что на местных выборах власти «прокатили» активиста «Русского мира», в штабе которого работал Евгений, а на его место был поставлен (формально выбран) «проверенный» чиновник. В общем, в очень скором времени Евгений разочаровался в новом руководстве Крыма и, не стесняясь в выражениях, обличал новые власти в соцсетях. Закончилась деятельность журналиста печально. В его квартиру ворвалось 12 человек в военной форме, масках, с автоматами Калашникова. Они представились сотрудниками Центра по противодействию экстремизму МВД Крыма. Как заявил Евгений, силовики порвали основную ламинированную страницу его российского паспорта и отобрали у него паспорт гражданина Украины. «Мне дали понять, что если я перестану критиковать в сети главу Республики Крым Сергея Аксенова и бывшего мэра Ялты Андрея Ростенко, то моя судьба может измениться к лучшему», — утверждает журналист.

В конечном итоге Жене удалось вернуться в Украину, но теперь он уже не Евгений Гайворонский, а Эвген Гайвороньский. Эвген носит жовто-блакитный шарф, пытается говорить и писать по-украински и ненавидит не только «путинский режим», но и «рашистов» в целом. По его мнению, Россия — это «страна зла», несущая горе всему миру.

Стоит добавить, что сегодня этот тип людей склонен в штыки воспринимать любые действия российских властей, заранее подозревая их в коварстве.

Забавно, что одна такая «демократическая» журналистка всерьез возмущалась, что с приходом России в органах власти поставили охрану (мол, при Украине такого не было). Дама как-то забыла, что Украина и не скрывает, что планирует диверсии на «оккупированной территории», поэтому предосторожности российских властей вполне логичны.

Женщина также критиковала бесплатное российское здравоохранение: Да, при Украине надо было за все давать взятки врачам, но в результате они работали, а сейчас медики боятся брать мзду, но и не помогают больным реально.

Когда я рассказал об этой точке зрения крымским врачам, то они просто рассмеялись: всегда есть выбор, если тебя не устраивает бесплатная медицина, то иди в частные клиники, их полно.

Эта же журналистка поведала мне, что российские власти «отжимают» машины приехавших в Крым жителей Украины. В реальности же выяснилось, что крымские власти борются с нелегальными извозом (украинские автомобилисты за деньги берут пассажиров из Крыма в Украину). Власти действительно конфискуют машины у таких «бомбил» и отдают их после оплаты штрафа за незаконную предпринимательскую деятельность. Может, они и неправы, но уж к отжатию, рэкету такая деятельность точно отношения не имеет. Кстати, в США я живу в Сан-Диего, на границе с Мексикой, и не могу даже в страшном сне представить, что мексиканцы начнут практиковать частный извоз без патента между двумя странами.

На самом же деле такой подход нельзя считать объективным. Если же охарактеризовать изменения в Крыму одним-двумя предложениями, то можно сказать следующее. При Украине здесь было почти «дикое поле» — и власти тут практически не ощущалось. Россия же, напротив, ведет себя достаточно активно, Кремль искренне хочет улучшить ситуацию на полуострове, но делает это порой очень неуклюже: «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Для того, чтобы обосновать присоединение Крыма к России, Кремлю было просто необходимо найти на полуострове место, демонстрирующее историческую связь региона с Россией. И оно было найдено. Им стали развалины древнего античного города Херсонес, где крестился киевский князь Владимир.

В честь этого на месте предполагаемого крещения в XIX веке был сооружен собор. В 2014 году Владимир Путин в своем ежегодном послании Федеральному Собранию заявил, что для России Корсунь (Херсонес) «имеет огромное цивилизационное и сакральное значение, как Храмовая гора в Иерусалиме для тех, кто исповедует ислам или иудаизм».

Руины Херсонеса изображены на российской двухсотрублевке, выпущенной в 2017 году.

Тренду властей последовали и скандально известные публицисты Анатолий Носовский и Глеб Павловский, выпустившие книгу «Христос родился в Крыму». К слову сказать, это «исследование» перещеголяло даже работы украинских историков, доказывающих, что в Древней Греции говорили в том числе и по-украински.

Впрочем, Херсонес — не единственное место в Крыму, где поднимают патриотизм россиян. За участие в событиях «Русской весны» байкеры небезызвестного Хирурга получили в 10-летнюю аренду со скидкой 99,9 % 267 гектаров у горы Гасфорта. Договор аренды между правительством и байк-клубом признан Генпрокуратурой противоречащим законам России, но исправлять ситуацию никто не спешит.

Мотоциклисты-патриоты устроили здесь экспозицию разных символов советской эпохи (от автомобилей до копии знаменитой мухинской статуи «Рабочий и колхозница»). Не был забыт и материальный аспект. На территории байкеров оказалось симпатичное озеро, где испокон веков бесплатно разбивали палатки туристы. Теперь же мотоциклисты ввели тарифы на кемпинг и пользование озером.

Правда, просто за прогулку байкеры денег не берут, но предполагается, что на выходе ты бросишь в коробку немного денег в качестве пожертвования на благородное дело байкерского «Русского мира». Я было попытался «отбиться» и сказал, что я журналист и лучше напишу статью. Увы, русские мотоциклисты оказались бюрократами и потребовали согласования репортажа с их начальством!

Позиции России в Крыму укрепляет и массовое переселение на полуостров людей из России — в основном из Сибири и северных районов. Так, как утверждает заместитель постоянного представителя президента Украины в Автономной Республике Крым Тамила Ташева, около 500 тыс. человек приехали на территорию полуострова Крым с территории России с 2014 года. По ее мнению, РФ якобы целенаправленно переместила население и искусственно поменяла этнический состав территорий. По данным же российских властей, после «Крымской весны» на полуостров прибыло 280 тысяч человек.

Большинство мигрантов прямо говорят, что испугались бы переезжать сюда, если бы Крым оставался в составе Украины.

— Мне надоели зима и снег, и я решила переселиться на юг. Вначале я планировала переехать в Краснодарский край, но после «Русской весны» мой выбор пал на Крым, — рассказывает мне бывший житель Оренбурга, а ныне севастопольский бизнесмен Анна.

Можно спорить о том, насколько сильно виноват Кремль в том, что «Русская весна» не оправдала ожидания большинства крымчан, но есть и объективные причины, мешающие интеграции полуострова в Россию.

До 2014 года Украина обеспечивала через СевероКрымский канал до 85 % потребностей Крыма в пресной воде. После освобождения (аннексии) Крыма украинские власти перекрыли подачу днепровской воды. В Херсонской области возвели сначала временную, а затем стационарную дамбу.

«Водная блокада» — серьезнейшая проблема для Северного Крыма, где проживает 800 тысяч из приблизительно двухмиллионного населения Крыма. Многие эксперты предрекают, что если Украина не даст воду, то весь Северный Крым превратится в солевую пустыню. Воды не будет хватать даже для питья, и все население придется эвакуировать.

После побережья Северный Крым воспринимается как другая страна. Бескрайние степи, бедные села с типичными украинскими мазанками. Все выглядит более серо и запущенно, чем на побережье полуострова.

Проезжая село Войково, я увидел внушительный православный храм и решил остановиться. Мне повезло, я застал на месте настоятеля храма отца Павла.

«Вы должны понять, что Северный Крым — это совсем другой регион, чем побережье полуострова. Так, после депортации крымских татар сюда переселилось довольно много украинцев из западных районов Украины, а в 90-е годы сюда стали массово возвращаться крымские татары — в нашем селе, например, их почти половина. Поэтому здесь присоединение к России встретили не с таким бешеным энтузиазмом, как на побережье и в Симферополе.

Нет, и у нас большинство было за воссоединение, но и противников было не так мало. Отличается и психология местных жителей. Здесь нельзя, как на побережье, сдать жилье и ничего не делать. У нас можно выжить лишь упорным трудом. Психология «северян» совсем другая, чем в Южном Крыму», — говорит мне отец Павел.

В том, что нравы здесь совсем не курортные, я убедился и на собственном опыте. Я разговаривал с пожилой крестьянкой на отдаленной молочной ферме в степи, и вдруг просто на бешеной скорости к моей машине подъехали старенькие «Жигули». Оказалось, что это сын хозяйки, который решил, что ферму пришли грабить. При Украине грабежи стоящих на отшибе хозяйств встречались достаточно часто. После присоединения Крыма к России нападения бандитов прекратились, но фермеры все равно боятся.

На мой вопрос, когда было лучше: сейчас или при Украине, сын хозяйки ответил, что хрен редьки не слаще, и тут же в шутку добавил, что одно при России стало хуже точно: погода стала холодная, как на «материке» (так в Крыму после воссоединения называют Россию).

Действительно, по странному совпадению, после присоединения в Северном Крыму наступили очень холодные осень и зима. Скорее всего, это просто случайность, но нельзя исключать и того, что изменение климата связано с отсутствием воды.

Сегодня воды в Крымском канале нет вообще, а вдоль дороги то и дело попадаются потрескавшиеся куски земли — это заброшенные поля. Но пока люди не унывают.

— Раньше в нашем селе все выращивали морковку, но после перекрытия канала это стало невозможным. Теперь большинство людей ездит на работу в Симферополь. Я же на летний сезон устраиваюсь поваром в Евпатории, и вы знаете — я не жалею, это легче, чем пахать в поле, — рассказывает мне крымская татарка Гузель из села Трактовое.

На мой вопрос, когда было лучше: сейчас или при Украине, Гузель отвечать отказалась:

— Ой, почему вы не к соседям постучались? Давайте так, у меня просто кофе попьете, а вопросы о «Русской весне» будете задавать в другом месте.

— Те, кто выращивал рис, прогорели однозначно. Я занимаюсь огородничеством и пока, вроде бы, тьфу-тьфу, приспособился. Я стал использовать придуманную хитрыми израильскими евреями систему капельного орошения. Пока, вроде, все нормально. Но после закрытия канала люди начали массово бурить скважины, а это ведет к истощению водных запасов. Если же воды станет еще меньше, то я прогорю, — говорит мне фермер из Советского района Геннадий Савенков.

— Мы выращивали рис, но, после того как Украина перекрыла канал, были вынуждены перейти на турнепс. Прибыль, конечно, существенно меньше. Но даже это не самое страшное. К нам приезжали специалисты из Москвы, они проводили здесь исследования и пришли к выводу, что процесс засоления уже начался, и если вода не появится, то через десять лет Крым превратится в безжизненную пустыню, — говорит мне управляющий сельхозобъединением «Штурм Перекопа» Сергей Руденко.

— При СССР Крым получал 3 млрд кубов воды, сейчас только 800 млн. В советское время орошалось 430 000 га, сейчас только 150 000! — говорит мне доктор геолого-минералогических наук, президент Крымской академии наук Виктор Тарасенко.

По мнению Виктора Тарасенко, сельское хозяйство Крыма придется коренным образом перепрофилировать.

Выращивать теперь рис, помидоры и виноград — нереально. Но можно попытаться выращивать засухоустойчивые зерновые и масличные культуры, — говорит доктор наук.

В то же время ученый признает, что пока для выращивания новых культур приходится использовать скважины, что в конечном итоге приведет к полному обезвоживанию и, следовательно, к краху.

Увы, гибель сельского хозяйства — не единственная проблема. На самом севере полуострова в городах Армянске и Перекопе расположены титановый, бромный и содовый заводы. Из-за нехватки воды их очистные сооружения работают не на полную мощность.

Наиболее тяжелое положение в Армянске. В августе 2018 года из-за испарений кислоты из отстойника металлические предметы покрылись ржавчиной, опала листва и пожухла трава. 7 сентября из Армянска эвакуировали 4 тысячи детей и подростков. Летом 2019 года выбросы повторились вновь. Из-за плохой экологии многие местные жители страдают пневмонией, ожогами слизистой оболочки носа и рта.

Армянск произвел на меня впечатление классического «совкового» города, идеального места для съемок фильма, подобного «Облаку-раю»: унылые хрущевки, памятник Ленину в центральном парке.

Разговорился с группой молоденьких мамаш с детьми. Они говорят, что сейчас, когда жара спала, ситуация более-менее стабилизировалась, но следующим летом все повторится. Как утверждали мои собеседницы, очень многие уехали из города, а стоимость квартиры упала здесь в два раза.

— При производстве титана вырабатывается кислота, которая накапливалась в специальном отстойнике. И при СССР, и при Украине отстойник заливался водой, но после присоединения Крыма к России Украина перекрыла воду — и отстойник перестали заливать.

Вначале решили, что пронесет. Увы, не пронесло, и в 2018 году произошла настоящая экологическая катастрофа. Тогда стали спешно бурить скавжины, чтобы залить отстойник. Но воды все равно не хватает, поэтому в 2019 году кислотные испарения вновь накрыли Армянск, хотя и в меньшем масштабе. То же самое может произойти и следующим летом. Другая проблема, что добыча воды из скважин истощает водные запасы, а что же мы будем делать, если вода закончится?! — рассуждает экологический активист, бывший депутат горсовета Армянска Виктор Мохов.

Между тем и закрыть заводы в Армянске и соседнем Красноперекопске малореально.

— И Армянск, и Красноперекопск — это моногорода, а что же делать с людьми, если закрыть заводы?! Но есть и другая проблема. Заводы дают до трети крымского бюджета и, конечно же, Крым не может отказаться от таких денег.

Однако кислотные испарения в виде дождей вполне могут достигнуть и курортной зоны, что поставит под угрозу главный источник дохода полуострова. Ситуация получается почти патовая. И, возможно, прав главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов, фактически заявивший, что если Крым останется в России, то Кремль будет вынужден начать новую войну с Украиной: «Оказалось, что мало забрать Крым и построить Крымский мост. Для снабжения водой нужно забрать Прикрымье».

Такая политика Киева вкупе с бомбежками мирного населения на Донбассе является еще одним весомым аргументом в пользу отделения от Украины. Ведь если Киев считает Крым и Донбасс своей территорией, то что же он так обращается со своими гражданами?!

Если большинство русских в Крыму присоединение полуострова к России встретили с восторгом, то крымские татары (другое название народа — крымцы) восприняли новую власть с недоверием.

Моя первая встреча с крымскими татарами произошла в Крымском инженерно-строительном университете (КИПУ) имени Фейзи Якубова. Во дворе КИПУ еще при украинской власти был установлен монумент «Возрождение» в знак благодарности узбекскому и украинскому народам, проявившим гуманизм к судьбе депортированных крымцев.

Возле монумента поставлены скамейки «праведников» — людей, боровшихся за права крымских татар. Забавно, что на одной из скамеек выведено имя одного из лидеров украинского национал-демократического движения Украины Вячеслава Черновила, чьи взгляды враждебны официальным идеологическим установкам современной России.

— Наш институт основал ныне покойный знаменитый крымскотатарский ученый Фейзи Якубов. Его идея была сконцентрировать здесь крымскотатарскую интеллигенцию и дать хорошее образование как крымскотатарской молодежи, так и представителям других национальностей Крыма, — рассказывает мне преподаватель университета Ибрагим.

Мы вспоминаем Узбекистан (я работал в этой республике правозащитником, а Ибрагим жил там до возвращения в Крым).

— В отличие от других депортированных народов, которым позволили вернуться домой еще в конце пятидесятых годов прошлого столетия, крымские татары смогли вернуться на родину только в перестройку. То есть Крым до депортации помнили лишь глубокие старики. Причем крымские татары прекрасно прижились в Узбекистане. По проценту людей с высшим образованием мы стоим на втором месте после евреев, и поэтому в Узбекистане крымские татары часто занимали высокопоставленные должности.

Мой отец, например, был главным инженером на одном из ферганских заводов. У нас были дача, машина. То есть мы жили вполне хорошо и, вроде бы, зачем нам этот Крым?! Но наши старики внушали молодежи и людям среднего возраста: вы просто обязаны вернуться на родину! И большинство крымских татар последовало этому завету. Я считаю, что это настоящий феномен, — рассказывает мне Ибрагим.

— Конечно же, крымские татары не могут забыть депортацию 1944 года, но на самом деле это не единственное преступление России против нашего народа. Захват Крыма Россией в конце XVIII века сопровождался массовыми жертвами среди мирного населения, что привело к бегству в Турцию большей части коренного населения.

После Крымской войны Россия обвинила крымских татар в сотрудничестве с неприятелем. Опасаясь преследований, из Крыма бежало около 200 тысяч человек. То есть реально нас депортировали не один раз, а три! К тому же, когда мы стали возвращаться на родину в конце 80-х годов прошлого века, то русское население на первых порах встречало нас крайне враждебно, а местные чиновники как могли препятствовали нашему возвращению.

Первое впечатление от бывшей столицы Крымского ханства Бахчисарая — это то, что я как бы оказался в Средней Азии. Я поселился в старом городе и был вынужден просыпаться в четыре часа утра от пения муэдзина. Ханский дворец с узкими улочками старого города мне напомнили Бухару. В бесчисленных чайханах подавали плов и лагман, а сидеть приходилось, как и в Узбекистане, на ковре возле дастархана.

К слову сказать, как это ни цинично звучит, депортация в Узбекистан имела для крымских татар и свои плюсы. Так, сегодня крымские татары охотно готовят и едят узбекскую пищу, в их культуру прочно вошли многие элементы узбекского быта. Причем, чтобы завлечь туристов, сегодня крымские татары «подчеркивают» свою «восточность» с помощью узбекской «экзотики». Так, например, топчаны, рядом с которыми сидишь на корточках, уже не характерны для татарских домов (там, как и в России, сидят на обычных стульях). Интересно, что в Узбекистане крымские татары, как правило, дистанцировались от коренного населения и общались больше с русскими, в Крыму же, чтобы подчеркнуть свою «инаковость», напротив, используют элементы узбекской культуры.

К тому же, среди возвратившихся из ссылки татар очень много полукровок (один из родителей узбек). Более того, «под шумок» под видом возвратившихся после депортации крымских татар в Крым приехало много узбеков, таджиков и турок-месхетинцев. То есть получается, что, вернувшись домой, крымские татары захватили с собой кусочек Средней Азии. Впрочем, одно явное отличие от Узбекистана в татарских районах Крыма все же есть: здесь повсюду встречаются кофейни, где варят отличный кофе по-турецки.

Однако в реальности разница между узбеками и крымскими татарами просто огромная. В качестве иностранного корреспондента я несколько лет жил в Узбекистане и могу засвидетельствовать, что в этой стране крымских татар (впрочем, как и казанских) считали «русскими».

Действительно, городские крымские татары очень европеизированы, и их стиль жизни практически такой же, как и у русских. Крымские татары, жившие в сельской местности, были значительно консервативней, но все же, по сравнению с таджиками и узбеками, они были достаточно «европеизированы». Так, например, их женщины практически не ходили в хиджабе, более того, практически все крымские татары говорят по-русски лучше, чем на крымско-татарском. Интересно, что даже в бахчисарайской мечети имам читал проповедь на крымско-татарском с вкраплениями русских фраз.

Сегодня в Бахчисарае можно встретить (хотя и достаточно редко) девушек в хиджабе и молодых парней с бородами и в тюбетейках. Но в реальности — это неофиты, воспринимающие религию как часть национального возрождения. Большинство же местных крымских татар не только одеваются по-европейски, но и между собой чаще говорят по-русски, чем по-татарски.

Говорить о том, что положение крымских татар при России стало хуже, чем при Украине, — значит грешить против истины. Количество школ с крымскотатарским языком при новой власти не уменьшилось. Более того, Россия вкладывает гораздо больше денег в регион, чем Украина, и значительные инвестиции идут именно в районы компактного проживания крымских татар.

В Крыму также без проблем действует множество мечетей, однако, в отличие от Украины, все они должны быть зарегистрированы и подчиняться лояльному Кремлю муфтияту.

— Сейчас проводится работа по регистрации всех мечетей Крыма. Естественно, что все они будут подчиняться муфтияту. Наши имамы во время проповедей уделяют внимание разоблачению деятельности экстремистский организации «Хизб ут-Тахрир» (запрещена в России), — говорит мне пресс-секретарь муфтията Крыма Зера Эмирсуин.

При Украине «Хизб ут-Тахрир» действовала совершенно в открытую, однако с 2003 года эта организация запрещена в России, и после присоединения полуострова местные хизбутовцы стали получать длительные тюремные сроки. В ответ крымскотатарские активисты провели пикеты в Москве, обвиняя Кремль в религиозных гонениях и даже национальной дискриминации крымцев. Но так ли это в действительности?!

— К сожалению, Гитлеру не удалось уничтожить всех евреев. И этот проклятый богом народ по-прежнему вредит мусульманам. Вы думаете, Россией управляет Путин?! Нет, он лишь исполняет волю еврейского мирового правительства, — убеждает меня Бахтияр из Бахчисарая, член запрещенный в России мусульманской организации «Хизб ут-Тахрир». Встретившись со мной, этот парень сильно рисковал — если бы я оказался агентом спецслужб, то мой новый знакомый мог вполне оказаться за решеткой. Бахтияр описывает мне, как хорошо было при Украине:

— Мы в открытую проповедовали людям. И очень многие, в том числе русские, понимали, что мы говорим правду. Через десяток лет люди бы здесь добровольно создали исламское государство. Конечно же, такой вариант не устраивал еврейское мировое правительство, и оно приказало Путину ввести войска.

Не только из речей Бахтияра, но и из официальных документов «Хизб ут-Тахрира» следует, что ее идеология вполне экстремистская. Причем дело не только в откровенном антисемитизме — согласно документам организации, демократия неприемлема для мусульман, а США, Великобритания и Израиль объявлены порождением шайтана. Конечная цель организации — создание исламского халифата.

Однако члены «Хизб ут-Тахрира» подчеркивают, что добиваются своих целей мирными средствами. Поэтому организация в открытую действует в США и европейских странах, за исключением Германии (здесь «Хизб ут-Тахрир» запрещена из-за антисемитизма).

То есть можно спорить, насколько запрет организации в России отвечает международным нормам, но эта проблема скорее политическая, а не религиозная. Приведу такой пример. В начале 2000-х я работал представителем международных организаций «Кестонский институт» (Великобритания) и «Форум-18» (Норвегия) в Средней Азии. Обе организации отслеживали нарушения прав верующих. При этом преследованиями членов «Хизб ут-Тахрира» (эта организация была очень активной в регионе) мы не занимались, так как считали, что это вопрос политический, а не религиозный.

Кстати, когда я работал правозащитником в Средней Азии, то там для того, чтобы попасть на учет спецслужб, было достаточно отрастить бороду. Так, например, просьба подравнять мне бороду вызвало откровенное замешательство узбекистанской парикмахерши:

— Если честно, мы уже забыли, как это делать; в нашей стране запрещено иметь бороду.

В Крыму пока таких проблем нет. Более того, в отличие от Средней Азии, здесь не преследуют и так называемых «ваххабитов» (сторонников саудовской версии ислама). То есть, по крайней мере, пока на полуострове нет гонений за чисто религиозные убеждения.

Другое дело, что у этого коренного народа полуострова существует историческое недоверие к России, и преодолеть его будет нелегко.

В качестве журналиста я был на гражданской войне в Таджикистане с ее первых дней и вплоть до ее окончания. Человеческая память избирательна и, конечно, многие впечатления уже попросту забылись. Однако и тех историй, что я помню, достаточно, чтобы показать ужас происходившего.

Зимой 1993 года в Душанбе не топили, и в каждой квартире стояли печки-буржуйки. Газа в городе тоже не было, готовили во дворе на кострах. В качестве топлива пилили деревья на улицах: до войны Душанбе был очень зеленым. Цена на квартиры в Душанбе в те дни приблизительно равнялась стоимости отправки контейнера с вещами в Россию. На душанбинских барахолках торговали по смехотворным для Москвы ценам. Лично меня поразила даже не торговля золотом за треть московской стоимости, а товары наименее удачливых коммерсантов. Продавали все: сломанные будильники, откровенно рваные ботинки.

В городе процветала проституция. Девушка на ночь здесь стоила лишь около 10 долларов, но можно было и попросту купить женщине продуктов. Не знаю, правда ли это, но приходилось слышать, что в горах, где из-за войны было особенно туго с продуктами, женщину можно было купить и за банку тушенки. Возможно, это преувеличение, но в кишлаках было действительно очень тяжело.

Впрочем, в Душанбе среди жриц любви преобладали местные славянки. Основными клиентами голодных душанбинок были российские военнослужащие, получающие по местным меркам просто бешеные деньги.

В середине 90-х вечерняя жизнь бара душанбинской гостиницы «Таджикистан» напоминала сценки отдыха американских солдат в сайгонском вертепе из западного фильма 70-х. Под бравурную музыку полузабытых уже западных ансамблей пировали военные-контрактники и офицеры российской армии. «Смирновская» лилась рекой, баночное пиво закупалось ящиками — военнослужащие, расслабляясь после боевой службы, тратили деньги легко, без сожаления.

Штатских мужчин здесь почти не наблюдалось — зарплату жителям республики не выплачивали годами, и среднему душанбинцу не по карману была не то что бутылка импортной водки, а даже обычный хлеб. Коротать вечера российским военнослужащим помогали местные русские красавицы. Взять проститутку на ночь здесь стоило всего лишь 20 долларов, но многие контрактники экономили и брали за эту же цену одну женщину на троих: предложение превышало спрос, и девушка обычно не возражала.

Было бы неверным считать всех сидящих в баре девушек путанами. Многие из них просто приобщались к «красивой», почти недоступной для них жизни, не теряя надежды, что кто-нибудь из военных оценит их по достоинству и, кроме постели, предложит руку и сердце. Местные газеты заполняли объявления: «Выйду замуж, познакомлюсь с российским военным».

Столь высокая популярность бойцов российской армии объяснялась просто. Их зарплата по местным меркам — просто фантастическое богатство. К тому же, для многих таджикистанских славянок «военный — это не профессия, а средство передвижения» (современный вариант «застойной» шутки о евреях). Связав с ним судьбу, девушка через некоторое время уедет в богатую и сытую — по здешним представлениям — Россию.

«Страшноватая все-таки страна этот Таджикистан. Я только приехал и пошел прямо в форме погулять по парку, — рассказывал мне офицер-контрактник. — Подходит ко мне русская женщина лет двадцати пяти, миловидная, интеллигентная. Спрашивает, давно ли я служу в Таджикистане. В общем, разговорились. Она предложила мне себя на ночь, а взамен попросила купить ей продуктов на неделю. Ну, скупил я полрынка, приехали мы к ней, а там ее мать. И что меня поразило — старушка была мне очень рада. «Если бы не такие, как вы, то мы бы давно с голоду подохли!» — сказала она со слезами на глазах».

Несмотря на то, что формально в Таджикистане коммунисты («Народный фронт») воевали против «исламско-демократической» оппозиции, в реальности это была типичная межплеменная война, подобная резне между хуту и тутси в далекой Руанде.

Таджики так и не сформировались в единую нацию: каждый регион имеет свой диалект и свои особые обычаи. Во время войны выходцы из Худжанда и Куляба воевали за «красных», а гармцы и памирцы — за «исламо-демократов». При этом этническими чистками не гнушались обе противоборствующие стороны. Очень популярной тогда была проверка с помощью детской считалочки, выявлявшей диалект того или иного региона. Если «экзаменуемый» произносил считалочку неправильно, то его тут же убивали.

Уже после войны, в начале 2000-х, в одном из кишлаков Гарма на юге Таджикистана я познакомился с директором местной школы Азизом. Меня поразил взгляд этого человека — казалось, что он воспринимает окружающий его мир не как реальность, а как декорации надоевшего спектакля.

За несколько лет до этого Азиз был полевым командиром оппозиции. Однажды в его кишлак на пограничной реке Пяндж нагрянули кулябцы и стали поджигать дома. Азиз с афганского берега наблюдал в бинокль, как горит его дом. Ночью он переправился через реку и пришел на родное пепелище. Соседи-узбеки (их кулябцы не трогали) рассказали ему подробности. Один из боевиков, войдя в дом, сразу же ударил четырехлетнего сына Азиза по лицу. Другой стал его стыдить. Тогда боевик направил автомат на укорявшего его товарища и закричал: «Его отец моджахед, и он вырастет моджахедом! А если ты будешь защищать этих проклятых гармцев, то я застрелю тебя самого!». Убивать мальчика не стали, его выгнали на улицу и подожгли дом. Жена Азиза схватила ребенка на руки и побежала к родственникам. Но малыш не выдержал стресса, и мать пришла в соседний кишлак уже с мертвым ребенком.

Непосредственным свидетелем зверств я не был, но наблюдал, как вели себя боевики во враждебных им регионах. А вели они себя здесь как откровенные оккупанты. Так, при мне «кулябцы» избили торговца прикладом автомата только за то, что у того не было нужной марки сигарет. Я видел, как боевик «Народного фронта», угрожая автоматом, заставил водителя автобуса ехать по очень опасной дороге в гору, совершенно не заботясь о том, что спуститься обратно (вниз ехать гораздо труднее) для него будет чрезвычайно рискованно. О таких «мелочах», как мародерство и грабежи, я даже не упоминаю.

Не отличалась мягкостью и оппозиция. Когда в 1996 году исламистам удалось выбить из Гарма правительственные войска, они установили здесь режим средневековья.

Даже сам внешний вид спустившихся с гор партизан вызывал у их односельчан ужас: все они носили длинные, до груди, бороды и спускающиеся ниже плеч волосы. Под угрозой наказания моджахеды заставляли всех местных жителей ходить на пятничную молитву в мечеть. Женщины были обязаны появляться в общественных местах в платках, закрывающих шею и волосы. Категорически была запрещена продажа спиртных напитков и сигарет. Провинившихся били в мечетях, причем почему-то не палкой, как полагается по шариату, а снарядом от ручного гранатомета. За курение полагалось двадцать ударов, за употребление алкоголя — сорок, за прелюбодеяние — сто. Другим распространенным наказанием было посадить человека в закрытую цистерну, а потом бросать в нее камни. Как правило, у несчастного лопались барабанные перепонки.

В гражданской войне в Таджикистане я однозначно поддерживал оппозицию. Объяснялось это достаточно просто: оппозиции противостояли люди с коммунистическими, просоветскими убеждениями. В те годы я ненавидел коммунистов столь сильно, что готов был поддержать любого, кто выступал против них.

В реальности же как раз не «коммунисты», а исламисты, слегка разбавленные местными «демократами», проявили чисто большевистское неуважение к мнению населения. Дело в том, что в 1991-м кандидат от оппозиции талантливый кинорежиссер Давлат Худоназаров проиграл выборы бывшему первому секретарю коммунистической партии Таджикистана Рахмону Набиеву. Оппозиция не смирилась с поражением и организовала многотысячные непрерывные митинги, плавно переросшие в гражданскую войну.

В разговорах со мной лидеры оппозиции часто говорили мне о «руке Кремля», о том, что в реальности они воюют не с «Народном фронтом», а с Россией. Однако в реальности по-настоящему убедительных и неопровержимых доказательств помощи Москвы «красным» не было. Да, в сентябре 1992 года во время наступления исламской оппозиции офицер расположенной в Таджикистане 201-й российской дивизии Махмуд Худой-бердыев вывел российские танки и направил их на помощь Сангаку Сафарову. Этот эпизод, по мнению многих, переломил ситуацию в гражданской войне, и именно с него началось наступление антиисламистов. Однако, по версии Москвы, Худойбердыев действовал по собственной инициативе.

Весьма интересны и признания скандально известного экс-полковника ГРУ Владимира Квачкова, который утверждает, что руководство России, Узбекистана и Казахстана поручило ему организовать антиисламистское движение в Таджикистане. Как утверждает Квачков, для этой цели не удалось подобрать другого лидера, кроме «чисто советского человека», уголовника с 23-летнем стажем Сангака Сафарова. Но опять же — нет твердой уверенности в том, что полковник не преувеличивает своей «роли в истории».

Но — вне зависимости от того, помогал или нет Кремль «Народному фронту» — у Кремля были достаточно серьезные резоны поддерживать противников оппозиции.

«Демократы» в объединенной таджикской оппозиции составляли ничтожное меньшинство, а костяк ее составляли сторонники исламского государства. Практически очевидно, что придя к власти (вспомним опыт иранской революции), исламисты бы быстро расправились со своими временными попутчиками — демократами и создали бы враждебное России исламское государство.

К слову сказать, человек европейской культуры Давлат Худоназаров достаточно быстро разочаровался в своих союзниках-исламистах. Во время наших встреч во время гражданской войны он часто хотел отмежеваться от действий исламистов, подчеркивая, что это люди «совсем не из его круга» и что он с ними познакомился лишь незадолго до президентских выборов.

Как-то я его спросил, что за люди «молодежь города Душанбе» (этим странным термином в таджикской столице называли вооруженных уголовников, поддерживающих оппозицию).

— Я думаю, что это вооруженные люди, живущие в Душанбе, — устало сказал мне Худоназаров и неожиданно добавил: — Все это очень плохо, у меня душа устала болеть за Таджикистан.

Еще больше подточил мою веру в демократию в Средней Азии мой личный опыт работы правозащитником в регионе. Местные оппозиционеры и правозащитники оказались ничуть не лучше (если не хуже), чем те диктаторы, с которыми они боролись. Подавляющая часть этих борцов за справедливость была обеспокоена лишь получением гонораров с Запада. Так, во время судебных процессов над исламистами в Узбекистане западные правозащитники давали около $10 за копию приговора (для местных достаточно большие деньги). И вместо того, чтобы как можно быстрее передать эти документы огласке, их среднеазиатские коллеги прятали эти документы друг от друга, чтобы самолично обменять обличающие документы на вожделенные доллары. Безусловно, среди местных борцов за справедливость попадались и честные люди, но доля таких была удручающе низка.

Кроме того, среди среднеазиатских диссидентов было очень много людей с, мягко говоря, неадекватным поведением. Так, лауреат премии Human Rights Watch и самый известный и популярный на Западе узбекский правозащитник 90-х годов прошлого столетия использовал адресованное ему письмо от узбекских властей в качестве туалетной бумаги, а затем факсом послал этот «ответ» отправителю. Однако несколько лет назад этот борец за справедливость жестоко обиделся на Запад за то, что он (Запад) стал иметь дело и с другими правозащитниками, и немедленно перешел на сторону властей.

Свято место пусто не бывает: и сейчас наиболее известная узбекская диссидентка не только имеет справку от психиатра, но и сама признает, что у нее определенные проблемы с психикой.

Интересна и судьба бывшего председателя не признаваемого Ташкентом Независимого союза журналистов. Этот молодой человек жил (и отнюдь не платонически) у себя на квартире с малолетними беспризорниками. Когда же его посадили, то весь западный мир просто захлебнулся от возмущения: все были уверены, что храбрый и принципиальный репортер невиновен, а власти мстят ему за его профессиональную деятельность.

Благодаря титаническим усилиям американских дипломатов «узник совести» скоро был освобожден и оказался в США. Однако после нескольких дебошей и контактов с полицией храбрый правозащитник разочаровался в американской действительности. Он стал распространять в интернете сообщения о бесправной фашистской Америке, подозревал, что ЦРУ вставило ему в мозг специальную машинку, жаловался на США английской королеве и просился домой (денег на билет у него просто не было).

К слову сказать, западные правозащитники, работавшие в Средней Азии, были очень хорошие и честные люди. Но их идеализм граничил с крайней наивностью: они искренне верили, что весь мир должен жить по тем же правилам, что за века сложились на их сытых благополучных родинах. Если честно, их мессианство и безапелляционная уверенность, что все должно быть как у них, меня раздражали. Это были типичные, если использовать терминологию братьев Стругацких, «прогрессоры». Только менее умные и глубокие, чем герои фантастического романа советских фантастов.

Кстати, и у этих в целом хороших людей, похоже, были изъяны. Есть подозрения, что защищать они были готовы только своих. Так, как-то я захотел дать заметку о нелестном, нарушающем права человека поступке чиновника американского посольства в одном из государств региона. Увы, ее отклонили: не наша тема. Несколько лет назад киргизские власти не пустили в республику постоянно проживающего здесь десятки лет с семьей (имеющего квартиру!) политолога с российским паспортом. Отказ во въезде (де-факто домой) объяснялся тем, что ученый писал нелестные вещи о киргизских властях. Я уже из США связался с одним из занимающихся Киргизией западных правозащитников, но тот мне ответил, что они не собираются защищать политолога, так как он «совсем не демократ». Это была правда, к слову сказать, и я отнюдь не разделял взгляды этого человека, но какая разница, если в данном случае он пострадал (и серьезно!) за свои убеждения?!

Возможно, не в последнюю очередь именно особенностями местных диссидентов и объясняются неудачи построения демократии в Центральной Азии.

Покойный президент Узбекистана Ислам Каримов не уставал повторять, что гражданская война в Таджикистане, таджикская смута — прямое следствие предшествующих ей политических свобод, но тогда я не верил этому диктатору и убеждал себя в том, что в Таджикистане лишь произошла трагическая случайность, а в других странах региона демократия принесет стабильность и благополучие.

По иронии судьбы в Киргизии — другом среднеазитском форпосте демократии — я стал как раз жить в «эру революций». С момента первой «тюльпановой» (по другой версии — «урючной») революции, свергшей президента Аскара Акаева, политическую ситуацию в республике предопределял диктат толпы.

Помню, что накануне каждого митинга владельцы частных домов в Бишкеке ставили на окна решетки, поскольку в эти дни город заполняли толпы полупьяной сельской молодежи, и ходить по улицам становилось небезопасно.

Я часто бывал в Киргизии на митингах и могу с уверенностью утверждать, что большинство демонстрантов (часто пьяных) даже в общих чертах не могли объяснить, против чего они протестуют. Их невежество было легко объяснимо: значительная часть из них бунтовала за денежное вознаграждение. В республике даже была популярна шутка: «Новая туристическая услуга для иностранцев: «Хотите посидеть в президентском кресле — нет проблем! Заплатите несколько десятков тысяч долларов, и мы специально для вас организуем небольшую революцию!». Такса за работу участником митинга была ничтожной — всего $ 8-12 в местной валюте, так что действительно позволить себе «организовать» революцию мог даже и не слишком богатый человек. А вот в Украине те же услуги стоили значительно дороже: некоторые участники Майдана получали сто долларов в день плюс оплату гостиницы. Правда, справедливости ради стоит добавить, что процент «идейных» на митингах в «незалежной» был значительно выше, чем в Киргизии.

С начала перестройки в Киргизии возникли так называемые «нахалстрои» — самовольные поселки на захваченных землях на окраине Бишкека и других крупных городов. Здесь живут полуграмотные киргизы из глубинки. Они и являются основной массовкой частых киргизских революций — тем более что в ходе каждой революции появляется шанс «хапнуть» еще больше дорогой земли, которую, глядишь, новый президент и узаконит в благодарность за помощь в свержении старого.

Я наблюдал этот процесс сразу же после второй, антибакиевской революции. Зрелище было довольно жуткое. Вооруженная мотыгами полупьяная толпа захватывала чужие автомобили прямо на улицах Бишкека. Машины набивались под завязку: люди сидели на их крышах и даже в багажниках. «Революционеры» ехали громить дома турок-месхетинцев. А вскоре после этого «революционная справедливость» распространилась и на юг республики: здесь началась массовая резня узбеков.

Меня наверняка назовут за эти слова «противником демократии» и «защитником диктаторов». Нет, это не так. Я живу в США и вижу, как достаточно органично действует демократическая система в американском обществе. Но одно дело Северная Америка и совсем другое — Киргизия с Узбекистаном.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток». У меня нет твердой уверенности, что киргизский хаос полезнее узбекской диктатуры, как бы ни были отвратительны ее проявления. Я не знаю, что лучше: оказаться в тюрьме лишь за то, что ты молишься пять раз в день, или быть убитым толпой «демократических» уголовников, которым приглянулся твой кусок земли.

— Настанет день, когда жизнь в прежнем СССР мы будем вспоминать как лучшие годы, — убеждал меня в далеком 1991 году солидный дядечка, депутат непризнанной Приднестровской Молдавской Социалистической Республики. Тогда я лишь посмеялся над этим высказыванием, но, как мне пришлось позднее убедиться, этот прогноз оказался верен для многих жителей бывшего СССР. Особенно сильна была тоска по распавшемуся Союзу в неблагополучных регионах.

Так, если в России после распада СССР стало лучше жить довольно много людей, то в среднеазиатских республиках (за исключением Казахстана), кроме ничтожной по численности прослойки новоявленных феодалов и баев, после крушения коммунистической системы гораздо хуже стали жить все местные жители.

«Работа в Москве, запись только одни сутки» — такое объявление можно встретить практически на всех ташкентских базарах. Те же, кто продает, нахваливая, товар, не преминут подчеркнуть: «Брат, не скупись — покупай, это же российское качество!»

— Вот говорят, что русские нас захватили, а сейчас многие к ним добровольно в рабство едут. Нет, при СССР мы жили как в раю, хотя и не понимали этого! — приблизительно такую точку зрения мне приходилось слышать в Средней Азии очень часто.

Сегодня Центральная Азия — это, пожалуй, единственное место в мире, где российский паспорт является предметом зависти и уважения. «Настоящая» заграница для местных жителей — несбыточная мечта; отказы в визе в американских посольствах достигают здесь 90 процентов. Олицетворение успеха для уроженца Центральной Азии — найти работу в Москве или же, на худой конец, в любом крупном российском городе. В Киргизии и Таджикистане прибыльно работает целый ряд фирм, легально устраивающих соотечественников на работу в России. Результат налицо: практически все дворники в Москве — таджики или киргизы.

В шестидесятые годы прошлого века Москва начала создавать энергетическую базу Средней Азии. Высоко в горах в сотнях километров от больших городов строились плотины, шахты. При стройках социализма создавались поселения — прообразы городов светлого коммунистического будущего.

В образцово-показательные города, символизирующие мощь советской империи, способной освоить даже отсталые отдаленные окраины, ехали добровольцы со всего Советского Союза.

Так высоко в горах образовались «русские» островки: Рогун, Нурек, Малисай, Шуроб, Янгиабад. Коренные жители жестоко завидовали переселенцам. У приезжих была великолепная зарплата, в новоявленных городках обязательно наличествовали кинотеатры, стадионы, а ассортимент магазинов соперничал с московским. Сегодня почти все эти поселения превратились в города-призраки.

В восьмидесятые годы прошлого столетия шахтерский город Шураб был известен как «кочегарка» всего Таджикистана. Это был русский «островок». Жители окрестных кишлаков ездили сюда как на экскурсию. Получить здесь квартиру считалось огромной удачей. В городе было московское снабжение, людям платили очень большие зарплаты. Стиль жизни здесь был вполне европейский, и все местные таджики свободно говорили по-русски.

Когда попадаешь в нынешний Шураб, создается впечатление, что город пострадал от массированных налетов вражеской авиации: руины домов, редкие, с испугом глядящие на приезжего, одетые в лохмотья люди. Лишь полустертые вывески — клуб, магазин, Дом культуры — напоминают о том времени, когда в этом страшном месте была совсем другая жизнь.

В восьмидесятые годы в городе проживали около 16 тыс. человек. Сейчас здесь осталось четыре тысячи жителей. Главная причина бегства людей — закрытие большинства шахт. Если в советское время в год добывалось около 10 млн. тонн угля, то сегодня от силы 30 тыс. тонн. В советское время здесь работало 3 тысячи рабочих, а сейчас лишь около 400 человек.

Зимой дома не отапливаются, температура в квартирах опускается ниже нуля. Водопровод в городе фактически не работает, и местные жители вынуждены выстраиваться с ведрами у машин с цистернами.

Трехкомнатную квартиру в Шурабе можно купить за несколько сот долларов. Но даже за такие деньги их тут не покупают. Дома попросту ломают, а добытый строительный материал вывозят жители соседних кишлаков. Бывший городской парк, которым когда-то так гордились шурабцы, сегодня превращен в пастбище для скота. А стадион, где когда-то любила тренироваться уроженка города пятикратная чемпионка мира по гимнастике Нелли Ким, сегодня распахан под огороды.

Памир — единственный уголок земли, где почти все коренные жители — исмаилиты, последователи шиитской секты ислама, испытавшей сильное влияние буддизма, индуизма и даже греческой философии.

Учение исмаилитов изобилует сложными философскими понятиями. По представлениям исмаилитов, Аллах — это Бог-абсолют, породивший мировой разум, который в свою очередь породил мировую душу. Мировая душа создала материю, доступную восприятию. Исмаилиты верят в переселение душ, а молятся, в отличие от остальных мусульман, не пять раз в день, а только два. Неудивительно, что большинство мусульман не одобряют столь своеобразную интерпретацию ислама и считают исмаилитов язычниками.

Сегодня «Крыша мира» поделена между тремя государствами: Таджикистаном, Афганистаном и Китаем.

Хотя формально народности таджикского Памира (или Горно-Бадахшанской автономной области) и считаются таджиками, их язык, религия, пища и обычаи разительно отличаются от метрополии. Даже внешне памирцы совсем не похожи на таджиков. Среди них попадаются голубоглазые и светловолосые. Сами жители Горного Бадахшана любят объяснять этот парадокс достаточно спорной версией: дескать, они — потомки воинов армии Александра Македонского, который действительно побывал в этих краях.

Памирские женщины очень красивы и достаточно независимы. Они никогда не носили паранджу и отнюдь не приучены раболепно подчиняться своему мужу.

Местная пища также очень мало похожа на среднеазиатскую. Так, памирцы практически не едят плов, зато обожают жареную картошку с мясом. Местный чай напоминает, скорее, суп: в него добавляют соль, масло, молоко и грецкие орехи. Достаточно терпимы бадахшанцы и к алкоголю: практически в каждом доме гостю здесь предложат самогон из тутовника.

Гостеприимство обитателей Горного Бадахшана просто поразительно: любого путника бесплатно пустят на ночлег в любом деревенском доме и от души накормят всем, что бог послал.

Автомобильное движение между кишлаками очень редкое, а наиболее отдаленные небольшие поселения и вовсе не доступны на машине. Автобусное сообщение здесь отсутствует еще с советских времен, а попутку приходится ждать часами (зато любая машина подберет путника).

В этом есть свои плюсы: можно путешествовать между кишлаками пешком, наслаждаясь великолепными видами гор. А о ночлеге и еде, как говорилось выше, не стоит беспокоиться.

Итак, Памир совершенно не похож на Таджикистан — да и вообще страну с мусульманской культурой. Местные мазары (могилы мусульманских святых) поразительно напоминают буддийские сакральные монументы.

Есть тут и древние буддийские ступы. И это неудивительно: ведь Памир непосредственно граничит с индийскими Гималаями. Согласно одной из версий название «Памир» истолковывается как подножье Митры (ведического и индоиранского божества).

Дома исмаилитов тоже разительно отличаются от таджикских. Жилище должно быть моделью вселенной в миниатюре. Обязательный архитектурный элемент — пять столбов. Они названы именами пяти святых: Мухаммеда, Али, Фатимы, Хасана и Хусейна.

Духовный лидер исмаилитов, «наместник Бога на земле» Ага-хан IV проживает в Европе и считается одним из богатейших людей планеты. Выпускник Гарварда, он сегодня пытается объединить своих единоверцев в «единый духовный имамат».

Лидер исмаилитов не только помогает им получить образование (он создал университет в столице таджикского Памира, городе Хороге), но и оказывает им весьма значительную финансовую поддержку.

Ага-хан дважды — в 1995 и 1998 годах — посещал Горно-Бадахшанскую автономную область на Памире. Благодаря соглашениям, достигнутым с руководством Таджикистана, в Горный Бадахшан потекла обильная гуманитарная помощь. Можно без преувеличения сказать, что ныне именно дотации Ага-хана составляют основу экономики таджикского Памира. Сегодня в Таджикистане шутят, что Горный Бадахшан превратился в «маленькую империю Ага-хана».

Увы, к сожалению, у памирцев есть и другой, менее праведный, источник дохода. Таджикский и афганский Памир разделяет река Пяндж. С таджикского Памира как на ладони видны афганские кишлаки, и с гражданами соседнего государства можно перекрикиваться под шум горной реки. Граница здесь практически прозрачна, чем и пользуются контрабандисты. Основной товар из Афганистана — это, понятно, наркотики, главным образом опиум.

В качестве плавсредства контрабандисты используют обычную автомобильную камеру, к которой пришивают дно. Гребут деревянными лопатами. Нелегальные переправы действуют практически в каждом пограничном кишлаке.

Возможно, именно близостью Афганистана объясняется почти феноменальная любовь памирцев к России. Здесь любят подчеркивать, что Памир присоединился к России добровольно, чтобы русские защищали местных жителей от набегов афганцев.

О советской эпохе, когда регион жил на дотациях центра, вспоминают как о золотом веке. Бадахшанцы очень любили учиться, и по доле населения с высшим образованием Памир занимал первое место в СССР.

Но сегодня уже не до учебы. Ведь не будешь же жить лишь на подачки Ага-хана. Заниматься же контрабандой наркотиков, к счастью, соглашаются далеко не все. Поэтому очень многие отправляются на заработки в Россию.

Неудивительно, что к властям Таджикистана здесь относятся не слишком тепло и отнюдь не рады, что оказались гражданами нового независимого государства. Таджиками бадахшанцы себя не считают и прекрасно помнят, как во время гражданской войны таджики (точнее, власти республики) устроили блокаду региона. Тогда, если бы не тот же Ага-хан, памирцы попросту умерли бы с голоду. Здесь любят помечтать на тему «вот если бы Россия нас взяла к себе», хотя и понимают, что это нереально.

Однако даже сегодня благодаря советскому наследию таджикские памирцы все же живут гораздо лучше, чем их афганские соплеменники. На афганском берегу, за исключением одного разбитого шоссе, соединяющего регион со столицей, автомобильных дорог нет и в помине. Кишлаки связаны между собой горными тропами и оврингами — искусственно созданными «балконами» на отвесных скалах над реками. Чтобы добраться до автомобильной дороги, приходится предпринять длительное путешествие: пешком, на лошади или осле.

Дома отапливаются по-черному: дым костра уходит через отверстие в потолке жилища. Электричество и телевидение отсутствуют в принципе. Не редкость, когда в семье лишь одна пара обуви на всю детвору. Не в диковину и элементарный голод. Часто единственная пища в семьях афганских памирцев — тутовник.

Серьезная проблема — безопасность. Боевики «Талибана» чувствуют себя очень вольготно, к памирцам они относятся как к язычникам, облагают их «налогом», а нередко попросту уничтожают «за сотрудничество с оккупантами». В таджикском Бадахшане опасаются массового прорыва талибов и по ту сторону реки, но пока как-то обходится.

В Китае, как и в Таджикистане, народности Памира считаются таджиками, и у них есть даже свой Ташкурганско-Таджикский автономный уезд в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Дорога на китайский Памир начинается из древнего уйгурского города Кашгар. Этот путь вдоль высокогорного озера Каракуль необычайно красив. В долинах — пастбища китайских киргизов со стадами яков и верблюдов. Я поспрашивал местных кочевников об их исторической родине, но они имеют очень смутное представление о Киргизии.

Столица китайских памирцев — городок Ташкурган (по-уйгурски «каменный холм»). В отличие от городков таджикского Памира, Ташкурган воспринимается как относительно цивилизованное место. Здесь есть вполне приличная гостиница с горячей водой (немыслимая роскошь для таджикского Бадахшана), ресторан с приличной европейской кухней, а также бар с хорошими виски, коньяком и вином. Турагентства городка устраивают экскурсии в дома местных жителей, за небольшую плату организуют по вечерам шоу памирских танцев для достаточно многочисленных туристов со всего мира.

Вообще, если при СССР таджикский Памир был гораздо развитее китайского, то сегодня ситуация изменилась кардинально. На китайском Памире построены великолепные дороги с отлаженным автомобильным и автобусным сообщением. В городках и поселках — комфортабельные гостиницы и рестораны. Регион посещают десятки тысяч туристов со всего мира, а на бывшем нашем Памире практически единственные иностранные гости — журналисты и работники гуманитарных организаций.

В то же время в «дикости» таджикского Памира есть своя прелесть. Здесь можно наблюдать реальную жизнь, не испорченную туриндустрией и, соответственно, жаждой обогащения. Пока еще на таджикском Памире можно быть уверенным, что местные жители радуются именно тебе, а не деньгам в твоем кошельке.

Чтобы «освободить» жителей Украины от российского наследия, сегодня в Украине пытаются стереть все упоминания об общем с Россией прошлом. Хорошим подспорьем в этом деле стал пакет законов о декоммунизации, принятый Радой.

«Декоммунизацию» курирует Украинский институт национальной памяти. Этот институт, взявший на себя, по сути, функции министерства культуры, был создан по инициативе Виктора Ющенко для «воссоздания справедливой истории украинской нации» и «формирования и реализации государственной политики в этом направлении». Так, по данным мониторинга Украинского института национальной памяти, первоначально изменению подлежали названия 76 городов и поселков городского типа, а также 795 сел и поселков.

«Идеологичность» в работе Украинского института национальной памяти проявляется очень четко.

— Институт интересуется лишь идеологически выдержанными покойниками. Так, я говорил им, что в Венгрии могилы советских воинов Первого Украинского фронта, где преобладали украинцы, находятся в ужасном состоянии, но мне прямо ответили: «Да, это украинцы, но это червонные украинцы, то есть неправильные», — жалуется мне заместитель председателя общества поляков Украины Владислав Зварич.

Или еще один пример. Украинский военный Вадим Дорофеенко занимался поисками останков советских воинов, а на их могилах ставил звезды. Возник скандал: Дорофеева обвинили в нарушении закона о декоммунизации. Правда, военному удалось доказать, что закон декоммунизации не распространяется на захоронения, но паспорт на «идеологически не выдержанные» захоронения ему не дают. Это означает, что могилы не включены в кадастр — и их безнаказанно может разрушить любой желающий.

Интересен также скандал со сносом националистами памятника Жукову (потом его восстановили) в Харькове.

Как заявила пресс-секретарь Владимира Зеленского Юлия Мендель, украинский закон требует переименования и сноса памятников советским деятелям, однако делает исключение для исторических персон, связанных с «изгнанием нацистов» с Украины.

— Следовательно, закон не требует сноса памятника. Но правовая коллизия, связанная с ним, так же, как с переименованием проспекта, присутствует, — пояснила пресс-секретарь.

Однако в институте национальной памяти с пресс-секретарем президента не согласились.

— Здесь нет никакой коллизии. Упомянутые пресс-секретарем президента исключения нельзя применить к данной ситуации. Согласно Закону о декоммунизации, символикой коммунистического режима являются в том числе памятники особам, которые занимали руководящие должности. Жуков был первым заместителем наркома обороны СССР в 1942–1944 годах и министром обороны СССР в 1955–1957 годах, а следовательно, занимал руководящие должности в высших органах власти СССР. Поэтому его памятник является символикой коммунистического режима.

Закон требует демонтировать такие объекты, а исключение в отношении деятелей науки и культуры к Жукову не имеет никакого отношения, — заявил юрист института Сергей Рябенко.

Он также прокомментировал инициативу назвать именем Жукова проспект генерала Григоренко в Харькове:

— Механизма вернуть название Жукова нет. Назвать заново — запрещено законом, — отметил Рябенко.

Интересно также мнение по этому вопросу известного украинского журналиста (кстати, не украинца) Виталия Портникова:

— Когда мы говорим об исторической роли, мы должны понимать: одно дело, когда человек остается в учебнике истории, другое дело, когда он остается на улице в виде памятника. Я как раз за то, чтобы об исторических действиях маршалов советских в Украине изучали во время лекций, в школах, в институтах, в университетах, давали разные оценки, дискутировали, а на украинских улицах и площадях должны быть украинские герои, вот и все, очень простой подход..

Кстати, жертвами декоммунизации на Украине становятся не только генералы Второй мировой войны. Так, например, памятники советским воинам считаются «крамольными» — и их убирают. То есть в Украине возможен памятник героям Второй мировой войны, но без фигур советских солдат.

Впрочем, случаются и исключения. Так, например, как я видел в одном закарпатском селе: перед советским памятником солдатам советской армии поставили большой крест — и тем самым спасли его от уничтожения.

Конечно же, для российского читателя все эти действия выглядят дико. Но для людей, поставивших на «национальную карту», такая политика эффективна. Пропаганда (кстати, далеко не всегда лживая) рассказывает об исторической тяге русских к диктатуре, о выборе украинцев между «российским рабством» и европейской свободой. Все это отталкивает украинскую молодежь от бывшей метрополии. И с этой точки зрения снос памятников Ленину и других символов коммунизма вполне понятен и логичен. Чем меньше на Украине останется напоминаний об общем прошлом с Россией, тем легче будет убедить граждан, что они не русские, а украинцы.

Однако если мировое сообщество и сможет посмотреть сквозь пальцы на снос памятников советским военным, то с новой украинской историографией, восхваляющей Украинскую повстанческую армию (УПА), Степана Бандеру и Романа Шухевича, дело обстоит несколько сложнее.

Во время Второй мировой войны УПА проводила этнические чистки польских деревень на Волыни, и сегодня польский сейм квалифицирует Волынскую резню как «геноцид, совершенный украинскими националистами в отношении граждан Второй Речи Посполитой в 1939–1945 годах». Лидеры украинских националистов Степан Бандера и Роман Шухевич признаны в Польше государственными преступниками.

Не менее критично к деятельности Степана Бандеры и Романа Шухевича относятся и в Израиле. Так, после того как 2019 год, решением Львовского облсовета был провозглашен годом Степана Бандеры, посол Израиля в Украине Джоэль Лион выступил с гневным заявлением:

«Я был шокирован, услышав решение Львовского областного совета провозгласить 2019 год годом Степана Бандеры. Я не могу понять, как прославление тех, кто непосредственно принимал участие в ужасных антисемитских преступлениях, помогает бороться с антисемитизмом и ксенофобией», — отмечается в заявлении.

Посол подчеркнул, что «Украина не должна забывать о преступлениях, совершенных против украинских евреев, и никоим образом не отмечать их через почитание их исполнителей».

После открытия памятника Роману Шухевичу в Ивано-Франковске послы Израиля и Польши написали совместное письмо мэру города: «Мы заявляем протест вашему решению и хотим напомнить детям Ивано-Франковска, их родителям, дедушкам и бабушкам, что Роман Шухевич лично ответственен за убийство десятков тысяч таких же, как они, людей — пулями, огнем, насилием, пытками и другими методами — только потому, что они молились Богу на польском или иврите».

В советское время я был убежденным антисоветчиком и часто спорил со своими однокурсниками. Особенно мне запомнилась комсорг нашей группы — девушка с симптоматичной фамилией Положихина. Она свято верила во все коммунистические догмы. Мне казалось, что перестройка должна быть для нее жизненной драмой, крушением всех идеалов. Оказалось, ничуть не бывало: как-то встретил ее на улице— голосовала за одного из демократических кандидатов. Увы, оказалось, что люди очень внушаемы и верят в то, что говорит им официальная пропаганда. Пример российских выборов 1996-го, когда на них победил Борис Ельцин, у которого был рейтинг доверия около 6 процентов, наглядно демонстрирует, что телевидение может все.

Не стала исключением и Украина. Так, например, когда боевики Игоря Стрелкова удерживали Славянск, то его поддерживало большинство местных жителей, а после победы украинской армии симпатии многих переменились.

Примечательна моя беседа с продавщицей из маленького городка в Западной Украине. Эта женщина убежденная «бандеровка». На выборах она голосовала за Порошенко, в социальных сетях регулярно постит статьи в поддержку УПА, клеймит «москальский» империализм. Однако как-то она мне проговорилась, что в подростковом возрасте училась в техникуме в Калуге, где была (это было произнесено с большой гордостью) секретарем комсомольской организации.

— Вита, да как-то это все мало с твоими нынешними взглядами согласуется!

— А это все вы, журналисты, виноваты. Пишете всякое, а люди вам верят.

Еще проще «работать» с молодежью. Сегодня в Украине уже выросло новое поколение, имеющее очень смутное представление о том, что за страна был Советский Союз, и просто не представляющее себе, как это Украина может не быть независимым государством.

«Какой-то союз государств тогда был. Бабушка моя его очень хвалит, — говорила молодая учительница физики из Славянска. — А кто в него входил, я и не знаю. Вот интересно — Греция в СССР была?»

А мой знакомый израильский русскоязычный журналист описал в фейсбуке свою беседу с молодым киевским таксистом:

«— Где же вы так хорошо русский язык выучили?

— Ну я же родом из СССР!

— А разве Израиль в СССР входил? Я и не знал!»

И дело не только в том, что новое поколение, выражаясь высокопарном языком, воспитано не на Пушкине и Достоевском, а, скорей, на Толкине и компьютерных играх. Сама Россия для молодых украинцев часто более отдаленная страна, чем Европа. Если в советское время почти любой украинский школьник был на экскурсии в Москве, то сегодня он скорее поедет в Европу. Огромный процент украинской молодежи работали или учились на Западе. Например, Польша массово набирает украинскую молодежь для обучения профессиям, не востребованным поляками.

Таким людям достаточно нетрудно внушить, что у их Родины нет ничего общего с Россией, а распространение русского языка есть лишь трагический результат колонизации.

Славянск для Украины — город знаковый. Именно здесь, а также в соседнем Краматорске, весной 2014-го началось противостояние украинской армии и ополченцев под командованием Игоря Стрелкова, летом того же года город перешел под контроль киевских властей. Я был в Славянске и Краматорске (как и в других городах Донбасса) зимой 2015-го, и мне было интересно, что же здесь изменилось с тех пор.

В предыдущую мою поездку я еще застал памятники Ленину как в Славянске, так и в Краматорске. Правда, выглядели они не совсем обычно. Славянскому Ильичу повесили на грудь табличку: «Я убил 20 миллионов», а краматорского Ленина разукрасили в цвета украинского флага.

Однако это были полумеры, и украинские радикалы в обоих городах требовали снести памятники. Славянские депутаты проголосовали против сноса, и тогда боевики «Правого сектора» снесли памятник сами. В Краматорске они даже не стали дожидаться результатов голосования и демонтировали статую за несколько дней до сессии горсовета.

«Город — нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек», — так описывал Славянск побывавший здесь Чехов.

Сегодня в городе есть и связь, и интернет, но провинциальный дух по-прежнему наполняет жизнь Славянска. Этот провинциализм объясняет и политическую пластичность части местных жителей. В беседе со мной многие из них простодушно говорили, что, когда смотрят российское телевидение, то они за Россию, а когда украинское — за Украину. «Нам шо белые, шо красные — лишь бы гроши платили», — наиболее частый ответ на вопрос о политических предпочтениях.

В свое время бывший премьер-министр ДНР Александр Бородай объяснил, что выбор Славянска как центра сопротивления был сделан неслучайно. По его мнению, Славянск, в отличие от крупного регионального центра Донецка, был оптимальным местом для начала вооруженной борьбы. Думаю, что главная причина такого решения — внушаемость не слишком образованного и глубоко аполитичного местного обывателя. Так, во времена, когда город контролировался ополченцами, на улицах висели плакаты: «Если ты не хочешь, чтобы твои жена и дети оказались в фильтрационных лагерях, — вступай в ополчение!». И люди в это верили и шли воевать с «фашистами».

Таких относительно небольших (под 100 тысяч жителей) городов очень-очень много в Донбассе. За исключением Приднестровья, советское прошлое здесь ощущается сильнее, чем где-нибудь в бывшем СССР. Именно в таких городках живет большинство «ватников» — пророссийски настроенных, латентных сторонников «сепаратизма». Кстати, хочу сразу сказать, что я не вкладываю в этот термин негативного оттенка. Причем правильнее бы было называть донецких «сепаратистов», как и закарпатских венгров и румын, интегристами (то есть сторонниками воссоединения с «исторической родиной»).

«Совковость» донбассцев стала притчей во языцех во всей Украине. Вот какие аргументы использовал в эфире украинского телевидения боец АТО с Западной Украины, доказывая, что они воюют не с местными ополченцами, а с регулярной российской армией:

«Донбассцы — это такие недоразвитые люди, они даже машину толком водить не умеют. Очевидно, что если бы не Россия, то мы бы таких людей давно победили».

Людей из гуманитарной организации «Пролиска» (в переводе с украинского — подснежник) в Харькове в шутку называют «камикадзе». На собственных машинах, нередко под обстрелами, они добираются в наиболее опасные места в зоне конфликта. Раздают там продукты мирному населению, вывозят женщин с детьми.

— В мире очень многие думают, что война в Украине уже закончилась, но на самом деле это полная чушь! Бои идут постоянно, по-прежнему гибнут люди, — убеждает меня руководитель «Пролиски» Евгений Каплин. По его словам, непосредственно в зоне соприкосновения воюющих сторон проживает около миллиона человек.

— Там катастрофически не хватает медиков, огромные проблемы с доставкой гуманитарной помощи — люди нередко просто голодают. Поэтому неудивительно, что большинство обитателей прифронтовой зоны не слишком жалуют власти, — говорит Евгений.

Интересно также, что, по данным социологической службы Центра Разумкова, на любые компромиссы ради мира в Донбассе согласны только 16 процентов жителей Украины, а вот среди жителей «украинского» Донбасса таких в три раза больше — 46 процентов.

— Тихо! Не говорите громко, что вы российский журналист. Вон за соседним столом эсбэушник (сотрудник Службы безопасности Украины) сидит, — вполголоса предупреждал меня зимой 2015-го бармен Влад в кафе города Славянска.

Предостережения оказались не напрасными. В мэрии ко мне подошли двое людей в форме: «Здравствуйте, мы из СБУ, давайте посмотрим, что вы за журналист». Протягиваю незнакомцам свою аккредитацию, выданную мне в пресс-центре АТО. Забавно, что по-английски слово «журналист» в этом вроде бы солидном документе было написано так: «zhurnalist».

Однако этой «ксивы» оказывается недостаточно: сотрудники СБУ долго и придирчиво изучают мой российский паспорт. Объясняю, что постоянно живу в США и прибыл на Украину из этого государства. Тогда эсбэушники становятся более приветливыми, но отпускают меня с миром, только переписав номер моего мобильного телефона.

Понятно, что в такой атмосфере было сложно рассчитывать на полную откровенность обывателей: они прямо говорили, что за высказывания в поддержку сепаратистов у них могут быть «крупные неприятности».

Увы, спустя четыре года атмосфера страха, нервозности и подозрительности не исчезла. Я мило беседовал о жизни с сотрудницей отдела регистрации недвижимости администрации Славянска, но как только я спросил женщину о ее политических взглядах, ее лицо стало каменным: «Я не говорю и не пишу о политике, так как работаю в государственных структурах, одно «неверное» слово — и меня уволят тут же».

СБУ до сих пор выявляет граждан, сотрудничавших с ополченцами во время войны. Причем тюремный срок можно получить не только за участие в боевых действиях, но даже за работу кухаркой у ополченцев. Такую политику силовых структур трудно назвать разумной. Ведь Киев по-прежнему хочет вернуть себе контролируемую сепаратистами часть Донбасса, а там при таком подходе придется арестовать сотни тысяч.

Более того, как сообщили мне пожелавшие остаться неизвестными правозащитники, активность Службы безопасности Украины резко возрастает, когда нужно обменять очередную партию пленных украинских военных. В такое время для ареста людей «чекисты» ищут любой повод. Человека могут задержать только за то, что у него нашли сепаратистскую листовку, или же за то, что он поделился с родственником информацией о продвижении войск. Может быть, сказанное правозащитниками и неверно, но в то, что украинские «чекисты» умышленно арестовывают людей для обмена, в Донбассе верят многие.

Впрочем, есть и те, кто считает, что силовые структуры выявляют «сепаров» недостаточно активно. Так, иногда анонимные активисты вывешивают на квартирах «неблагонадежных граждан» таблички: «Здесь живет агент русского мира». Правда, пресс-служба полиции уже заявила, что такие патриотические действия незаконны.

И, наконец, главный аргумент аполитичного донбасского обывателя против властей — это резкое снижение уровня жизни после Майдана. Но, в отличие от западенцев, на востоке страны никто не готов на такие жертвы ради снижения российского влияния. Сегодня в украинском Донбассе распространена такая шутка: «Зачем было Януковича свергать? Чтобы доллар в три раза вырос, а коммуналка в два? Да можно было и с ним договориться!»

В то же время было бы ошибкой считать, что все жители украинского Донбасса не поддерживают идеи Евромайдана. Так, в первом туре выборов 2019 года «патриотических» антироссийских кандидатов поддержало около четверти жителей Донбасса. Правда, в нюансы политических платформ они не вдавались. Большинство используют простую логику: что плохо для России — хорошо для Украины.

— Я за Пороха (так на Украине называют Порошенко. — И. Р.) по одной причине — из всех кандидатов в президенты Путин больше всего ненавидит именно его! Что ж, значит, Петро Олексиевича надо поддержать! — объяснял мне свои политические предпочтения один из донбассцев.

Сын хозяев, у которых я снял квартиру в Славянске, до войны учился на юридическом факультете Донецкого университета, но после начала военных действий решил, что сейчас «не до учебы», и записался в украинскую армию добровольцем. Причем этого парня язык не поворачивается назвать солдафоном — он хорошо воспитан, всесторонне образован, неплохо говорит по-английски. Но при всем этом он не скрывал своего радикализма. Так, например, он с восторгом рассказывал, что в Днепре (бывший Днепропетровск. — И. Р.») можно крикнуть на улице: «Слава Украине!», и кто-нибудь обязательно ответит: «Героям слава!», а в Славянске, к его глубокому сожалению, такого поступка в лучшем случае не поймут.

Как мне показалось, в среднем донбасские патриоты менее «совковы» и образованней своих пророссийских оппонентов: например, очень активно поддерживают действующую власть сотрудники библиотеки Славянска. И вовсе не потому, что работникам бюджетной сферы так положено. Их настроения вполне искренние, что подтверждается высокой гражданской активностью, свойственной волонтерам и активистам.

Восток Украины считается русскоязычным, но сказать, что в Донбассе вовсе не говорят по-украински, было бы неправдой. В селах Донбасса можно встретить достаточно людей, говорящих на украинском. Они даже учились в украинских школах, правда, не совсем правильной «мове» (подобно тому, как в школах канадского Квебека изучают местный французский). Доходило до того, что восточные украинцы, когда приезжали в Западную Украину, вынуждены были говорить по-русски, так как иначе их там просто не понимали. Тем не менее в сельском Донбассе есть люди, которые считают своим родным языком именно украинский, а не русский. Их меньшинство, но они все же есть.

Немалую лепту в формирование украинского национального самосознания внесла война. Так, знакомый журналист, беженец из Донецка, чуть не накинулся на меня с кулаками, когда я спросил его, почему он, русскоязычный человек, воспитанный на Пушкине, Толстом и Достоевском, считает себя украинцем.

— У меня были размеренный быт, две квартиры, две машины и т. д., даже постоянное кресло на любимом стадионе «Донбасс-Арена» — и тут приходит Россия и ради какой-то долбаной игры-войны с американцами все это уничтожает. Миллионы исковерканных судеб! Полтора миллиона человек бежали из своих домов! — говорил он, буквально срываясь на крик. — А ты меня спрашиваешь: «А как же великая культура, Пушкин и Достоевский?». А носители великой культуры выкинули ценителей Пушкина и Достоевского из их домов, не разбирая. Да, я русский по языку и пишу на нем, но мои дети пятый год скитаются со мной по съемным квартирам. Постоянное вранье ваших СМИ — вот и вся великая культура и альтернатива, которую вы предлагаете Украине и ее русским. Политическая украинская нация формируется именно сейчас, и делает эту нацию Путин.

— В мире очень многие думают, что война в Украине уже окончилась, но на самом деле это полная чушь! Бои идут постоянно, по-прежнему гибнут люди, — говорит руководитель гуманитарной организации «Пролиска» Евгений Каплин. — В феврале в прифронтовой зоне погибли шесть человек и еще семь получили ранения. В результате обстрелов полностью или частично разрушены 43 жилых дома, в том числе и многоквартирных — это в два с лишним раза больше, чем в январе, и в четыре раза больше, чем в декабре 2018-го. То есть интенсивность боев возрастает. Я хочу, чтобы твоя статья помогла людям узнать правду о реальной жизни здесь, на передовой украинского фронта.

Именно с таким условием Евгений согласился взять меня с собой в поездку по так называемой зоне соприкосновения. Это территория, условно подконтрольная Украине, но фактически живущая по законам нейтральной полосы. Примерно та же картина наблюдается и по другую сторону «фронта», где территорию контролируют силы самопровозглашенных республик.

Еще недавно сотрудники «Пролиски» приезжали и туда — раздавали мирному населению продукты и товары первой необходимости, вывозили на Украину женщин с детьми, которым необходима квалифицированная медицинская помощь. Но сегодня такой возможности уже нет…

Я познакомился с Женей четыре года назад, тогда ему было 26 лет. Пятый год он «кочует» по селам в зоне соприкосновения, проводя в родном Харькове от силы 3–4 дня в месяц. В целом он неплохо относится к россиянам, за исключением тех, кто пытается «помочь» украинцам. И не важно, по какую сторону фронта.

— Как-то в Луганске разговорился с добровольцем из Красноярска. Поинтересовался, чего ради он оставил свой дом и отправился за четыре тысячи километров. Он мне объяснил, что приехал сюда с фашизмом бороться. Ни больше ни меньше. А в Харькове я познакомился с красивой девушкой, бывшей сомелье одного из московских ресторанов. Она, наоборот, приехала в Украину, чтобы бороться с диктатурой Путина и записалась в батальон «Правого сектора» (организация запрещена в России). «Твою ж мать!» — думаю. Я понимаю, что вам делать нечего и скучно, но моя родина — это что, полигон, куда вы приезжаете в войнушку поиграть?!

Сегодня «Пролиску» финансирует Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ OO4). В ней работает около ста человек (в основном жители той же прифронтовой полосы). УВКБ передало организации три внедорожника и оргтехнику, а поначалу Женя ездил на фронт на собственной машине, а его «Пролиска» существовала за счет скромных частных пожертвований.

И хотя материальное положение «Пролиски» улучшилось, география ее деятельности в последние годы заметно сузилась. Поначалу организация работала по обе стороны фронта, но в 2015 году власти ЛНР не выпустили на подконтрольную украинским властям территорию автобус с беженцами, сопровождаемый волонтерами. Каплина тогда обвинили в том, что женщин он вывозит затем, чтобы отправить потом в турецкие бордели, а дети должны были стать донорами органов. Стоит ли говорить, что с тех пор «торговцу людьми» Евгению Каплину путь в ДНР/ЛНР заказан.

— У меня нет слов, чтобы описать этих людей, — говорит Евгений. — Некоторые женщины, как и их дети, остро нуждались в квалифицированной медицинской помощи, которую им просто не могли оказать на месте. Мы только хотели вывезти этих людей из-под обстрелов в безопасное место и помочь им. Однако некоторые чиновники ЛНР посчитали неправильным, что их гражданам могут помочь на подконтрольной Украине территории.

Первым пунктом нашего маршрута была Авдеевка, расположенная приблизительно в пяти километрах от донецкого аэропорта. В 2014–2015 годах город подвергался регулярным обстрелам, и многие дома до сих пор не восстановлены. Но по сравнению с теми временами обстановка стала намного спокойнее, и сюда вернулось около 80 процентов жителей.

Разрушений в городе действительно много, но среди этих напоминаний о недавней войне попадаются настоящие арт-объекты. Так, на посеченной снарядами и осколками стене одного из многоэтажных домов японский художник нарисовал портрет местной учительницы украинского языка.

В целом же, несмотря на ежевечерние канонады и обилие разрушенных домов, Авдеевка выглядит вполне мирной: неплохие магазины с достаточно широким ассортиментом товаров, есть даже кафе.

Из Авдеевки наш путь лежал в поселок Опытное, что в 500 метрах от линии соприкосновения. Грунтовая проселочная дорога туда пролегает через минное поле. Впрочем, назвать это дорогой можно с большой долей условности — наш внедорожник буквально плывет по грязи. Причем вытаскивать машину в случае, если бы мы застряли, было бы опасно — шаг в сторону от узкой дороги, и можно подорваться на мине. К счастью, мощный автомобиль преодолел все препятствия, и мы добрались до поселка, не запачкав ног.

Поселок производит жутковатое впечатление. Целых домов здесь практически не осталось. Какие-то разрушены полностью, у других нет крыши или одной из стен, иные вроде бы целы, но, подходя ближе, понимаешь, что изнутри они почти полностью выгорели. В Опытном нет электричества, газа и водоснабжения. Тем не менее в таких условиях живут, а если точнее, выживают, 38 человек, в основном пожилые люди.

В доме восьмидесятилетней пенсионерки бабы Мани в печке горят топливные брикеты — помощь от международных благотворительных организаций. В общем-то, не холодно, но поврежденная печь немного дымит, и с непривычки в помещении находиться нелегко.

На следующий день мы поехали в греческое село (на юге Донецкой области очень много греков) Чермалык. Здесь есть своя проблема — кладбище, расположенное в нескольких сотнях метров от позиций ДНР. Без видимых причин ополченцы самопровозглашенной республики время от времени начинают обстреливать погост.

— Мы копали с товарищем могилку местному жителю, а тут ни с того ни с сего начался такой обстрел, что нам не оставалась ничего другого, как сигануть в могилу. А стрельба такая плотная, что не то чтоб вылезти и убежать — голову поднять страшно. Лежим и думаем: да, судя по всему, для себя самих же и копали… — рассказывает свою историю сотрудник похоронной службы Илья Сарбаш.

— Мы будем добиваться защиты этого места «эффектом присутствия». На каждые похороны будет приезжать машина СБСЕ, и, думаю, тогда вряд ли кто-нибудь решится обстреливать кладбище, — делится своими профессиональными секретами Евгений Каплин.

Нормальная автомобильная дорога в село Ново-григорьевка проходит через территорию ДНР; в результате вся связь с внешним миром происходит по проселочной дороге через речку без моста. Особенно тяжело приходилось детям, которые вынуждены были добираться в школу вброд.

— В прошлом году мы построили небольшой мост из бетонных плит, но через него сразу же стали ездить танки украинской армии — еще немного, и он бы рухнул, — рассказывает мне Каплин. — Тогда мы установили плакат, предупреждающий о том, что мост не предназначен для проезда тяжелой техники. Забавная вышла история. Сначала хотели нарисовать два перечеркнутых танка: с эмблемами ДНР и Украины, но потом решили, что украинские военные обидятся, и оставили только танк ДНР. Подействовало — больше не ездят!

Впрочем, со стороны ситуация выглядит немного абсурдно. Вроде как появление танков ДНР здесь настолько привычное дело, что для них даже установили специальное предупреждение.

Кстати, в Новогригорьевке мы сделали очень доброе дело. Дело было 8 марта, и Каплин раскрутил меня как «богатого американца» на покупку цветов всем местным женщинам (27 человек!). Вышло примерно 50 долларов, но я решил, что дело того стоит. Вечером Евгению позвонила внучка одной из его подопечных и рассказала, что бабушка была просто в восторге. В последний раз ей дарил цветы ныне покойный муж, еще до войны.

И еще один забавный эпизод в Новогригорьевке. Когда мы раздавали гуманитарку, нас спросили: «Скажите, а это не с выборной кампанией связано? А то если так, то и брать ничего не хотим — противно!» Заверили, что не имеем отношения к властям.

Село С. (меня просили не писать название) разделено на две части: половина под контролем Украины, а другую половину контролирует ДНР. Местным жителям разрешено проходить границу без пропуска; более того, дети с половины ДНР ходят в школу на украинскую половину. Ситуация уникальная, учитывая, что украинские власти ввели жесткую пропускную систему на линии соприкосновения с «оккупированными территориями», и в любом другом месте на КПП выстраиваются многочасовые очереди.

На двери местного сельсовета висит красочный плакат. «Называй правильно: военнослужащий одной страны на территории другой — ОККУПАНТ; митингующий под флагом другого государства и призывающий к отделению — СЕПАРАТИСТ; присоединение территории без согласия государства, которому она принадлежит, — АННЕКСИЯ…»

Председатель местного сельсовета, неунывающий крепкий мужичок лет шестидесяти, угощает нас чаем с тортиком: «Вы знаете, когда этот бардак начался, то все умные люди — председатели соседних сельсоветов — слиняли».

Заверяем его, что он — большой молодец, что не бросил село. «Да… (длинная пауза). Один дурак остался, — отвечает он. — А вообще, у нас тут весело было: то с украинским флагом БТР проедет, то с дэнээровским. Сегодня одна власть, завтра другая… Любил я очень фильм «Свадьба в Малиновке», а вот жить в ней оказалось как-то не очень».

Председателю действительно трудно позавидовать: его дом находится непосредственно на «линии соприкосновения», и в случае чего артиллерия ДНР за секунду сровняет его с землей. К тому же, подразделения украинской армии квартируют в селе по полгода, и после каждой ротации на председателя сельсовета заводят уголовное дело по статье «сепаратизм». Так, на всякий случай. А потом закрывают.

Но мужичок не унывает: «Ничего, прорвемся. Знаете, в молодости я шибко девок любил, да и вообще покуролесил… Видно, теперь за прежние грехи и расплачиваюсь!»

К слову, за исключением этого села с локальным «безвизом», все прочие украинские блокпосты напоминают укрепленные крепости, и досмотр там проходит с соблюдением всех формальностей. Но в целом украинские военные производили хорошее впечатление. Они были безукоризненно вежливы, а 8 марта они несколько раз поздравили с праздником ехавшую с нами сотрудницу «Пролиски».

Поездку по линии разграничения завершили в Мариуполе. Большинству россиян этот город известен по культовому фильму 80-х «Маленькая Вера», который стал первым отечественным фильмом, где показали половой акт. Но в новейшей истории Украины этот город знаменит тем, что он «не сдался» сепаратистам и оккупантам. Некоторые даже хотят присвоить ему статус города-героя. Мариуполь и сейчас находится всего в 10 километрах от линии разграничения, и иногда сюда долетают «приветы из ДНР».

Львов — негласная столица исторического региона Галиция, которую сейчас занимают Львовская, Тернопольская и Ивано-Франковская области. Большая часть этих земель до окончания Первой мировой войны входила в Австро-Венгрию, затем была частью Польши — до прихода СССР в 1939 году. Кстати, поляки считают, что все архитектурные памятники здесь создали именно они.

Как писал в «Белой гвардии» Михаил Булгаков, по сравнению с восточными украинцами галичане «тоньше лицами, подвижней». После моей поездки я склонен с ним согласиться: люди здесь и правда больше похожи на поляков или даже венгров. Эффект усиливается от постоянно проскакивающих в речи польских словечек и европейских манер жителей Львова: водители пропускают пешеходов, одеваются на западный манер, сидят в кафе с ноутбуком или газетой. Если не знать, где находишься, город просто не отличим от польского или чешского.

Несмотря на мой русский язык, все жители были со мной предельно вежливы и предупредительны и, поняв мои затруднения, как правило, прекращали говорить на мове. Всего раз мне пришлось общаться с официантом на английском из-за его принципиальной позиции по русскому языку. И удивительно, что это был единичный случай.

Во Львове я было решил, что злоупотребил горячительными напитками — и последствия не заставили себя ждать. Сижу себе в ресторане, пью коньяк, а тут взвод бандеровцев проходит. Бравые такие, с оружием, только одеты по моде 1940-х. Проводил их взглядом, вернулся к коньячку, а тут вслед за бандеровцами — евреи. Бредут, унылые, по улице с могендовидами на груди…

Проводил их взглядом и сижу в недоумении. Жутковатое ощущение. Пока думал, к чему бы это, еще одна группа евреев подошла. Тут уж я не выдержал и подошел к ним с вопросом по поводу их костюмированного шествия. Оказалось, здесь недалеко фильм снимается, и это массовка со съемок.

— Погромы-то уже были? (Нападения на евреев в 1941 году в Львове, устроенные местными националистами с одобрения немецкой администрации.)

— Нет, через неделю приходите.

Один «иудей» посоветовал сделать фото и продать в российскую прессу с короткой подписью: «На улицах Львова». Думаю, что он был прав, а я упустил большие деньги.

Но оказалось, что во Львове можно перенестись в прошлое и без съемок фильма.

Например, в одном из самых популярных заведений в городе — ресторане «Кршвка» (по-русски — «схрон»), имитирующем базу бандеровцев. Наслушавшись «страшных» историй об этом заведении, я решил перестраховаться и отправился туда с местной украиноязычной приятельницей. Дверь нам открыл

привратник в форме УПА (Украинская повстанческая армия, орагнизация, запрещенная в России) и с автоматом. «Бандеровец» сказал нам: «Слава Украине!», а мы, как и полагается, ответили: «Героям слава!». Тем не менее во мне заподозрили чужака.

— А ти, хлопець, не москалик?

— Нет, что вы, — отвечаю по-английски, — американец!

Расплывшийся в улыбке «партизан» протягивает стаканчик самогона и на вполне сносном английском произносит: «Добро пожаловать! Спускайтесь, пожалуйста, вниз». Оказавшись в зале ресторана, я все-таки решил раскрыться, но официантка, миловидная девушка в камуфляжных штанах и майке с портретом Бандеры, категорически отказывается говорить со мной по-русски — запрещено.

Спрашиваю, правда ли сюда россиян не пускают: «Ну, если он крикнет «Слава Украине!», то пустим.

А так вот у нас для них гиляка есть (кивает на не замеченную мною виселицу в углу)!»

Кроме виселицы, для «москалей» есть специальная камера. Иногда кого-то из гостей «арестовывают», сажают в камеру и заставляют кричать «Слава Украине!». Подкрепившись мясом по-нахтигальски («Нахтигаль» — батальон украинских националистов, подчинявшийся военной разведке «Абвер»), мы решили поучаствовать в «боевых действиях»: на крыше заведения установлен пулемет, из которого стреляют «по Москве». Когда мы дошли до орудия, им управляла молодая девушка, а «группа поддержки» давала ей советы: «Ганка, Москва левей! Осторожней, а то по Киеву попадешь!»

— И что, снаряды долетают? — спрашиваю молодого парня.

— Я бы очень хотел, но пока ни.

Конечно же, это заведение — просто аттракцион и хороший бизнес, но здесь было полно детей. Выяснилось, что «Кршвка» шефствует над школьниками, и поэтому они здесь частые гости. Ребенок уже с малых лет знает, что «для москаля приготовлена гиляка» или, в лучшем случае, камера, а пулемет нужно держать в направлении Москвы. Продаются здесь и красочные книжки с картинками для дошкольников, описывающие подвиги украинцев в борьбе с ненавистными соседями с востока.

Один из самых больших памятников во Львове, по своей пафосности и размерам сравнимый с советскими монументами Ильичу, — это памятник Степану Бандере. Рядом с ним установлена детская площадка. Сегодня любой львовский малыш знает имя этого национального героя, как все советские дети знали «дедушку Ленина».

От памятника Бандере отправляюсь в музей «Освободительного движения Украины». Несмотря на то, что я говорил по-русски, встретили меня здесь очень радушно, а узнав, что я журналист, и вовсе бесплатно дали мне экскурсовода, симпатичного молодого человека по имени Тарас. Экспозиция просто рябит от обилия фотографий украинских «героев» в нацистской форме. Но Тарас уверен, что союз с фашистами был временным — и, к тому же, бандеровцы воевали, по его словам, и против немцев.

Экскурсовод напомнил, что, в отличие от Прибалтики, Галиция никогда не входила в состав Российской империи. При этом в Австро-Венгрии украинцы обладали культурной автономией, тогда как российские власти отказывались признавать украинцев как нацию. Поэтому во время Первой мировой войны местные жители с воодушевлением сражались против вторгшихся в Галицию россиян. Так что, по мнению Тараса, «союз западных украинцев с немецкоязычными народами имеет давнюю историю».

После посещения этого музея меня уже не удивил огромный мемориал «Борцам за свободу Украины» на историческом Лычаковском кладбище Львова. Памятники посвящены борцам разных лет. Первым монументом была стела, установленная в честь солдат Украинской Народной Республики, погибших в боях с польской армией в 1918 году. Рядом множество могил бойцов УПА, среди которых почему-то возвышается памятник бойцам дивизии СС «Галичина». По соседству с этим монументом были могилы военнослужащих украинской армии, погибших на нынешней войне на востоке страны.

Русскоязычные составляют около 15 процентов населения Львова. Но, в отличие от выходцев из России, обосновавшихся на востоке страны, они не только свободно говорят по-украински, но и считают нормальным использовать его в повседневном общении.

— Война в Донбассе настолько возмутила мою русскую маму, что она из принципа стала говорить только на украинском! Я не столь радикальна и считаю, что тут виновата не только Россия. Но в любом случае в этой войне я на стороне Украины. Более того, среди моих русскоязычных знакомых просто нет таких, которые бы поддерживали сепаратистов, — говорит мне местный брокер Анна.

— О наших притеснениях мы узнаем только из российского телевидения. Во время революции (имеется в виду переворот 2014 года) я часто возвращалась ночью с работы через площадь, где собирались сочувствующие киевскому Майдану. При этом я говорила по-русски по мобильнику, и ни разу никто мне не сказал ни слова, — рассказывает мне управляющая гостиницей Наталья.

Может быть, менее эмоционально, но о мирном соседстве с украинцами рассказывают практически все местные русские. Более того, создается впечатление, что они даже большие украинские «националисты», чем украинцы Восточной Украины.

— Ты мне только ответь: как страна, где ты сейчас находишься, называется? Так почему люди здесь по-русски говорить должны? И в школах обучение должно только на украинском быть. Что-то я не слышала, что в России в школах на украинском учат! — почти кричит на меня Елена, родившаяся в Вологде.

Приблизительно такую же точку зрения имеют очень многие русские из Львова. Объясняется это довольно просто: почти все они имеют близких родственников из числа западенцев. Так, например, Елена была замужем за галичанином, а сын ее сейчас сражается с сепаратистами на Донбассе. Но даже при полной лояльности действующему режиму местные русские не становятся своими до конца. В Галиции часто слышны возмущения по поводу «понаехавших русских», которым доставались лучшие работа и жилье.

В Западной Украине пытаются последовательно уничтожать любые упоминания о недавнем общем прошлом с Россией. В том же Львове улица Лермонтова переименована в улицу Джохара Дудаева (президент самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия, лидер сепаратистов в первой чеченской войне), а бывшая улица Пушкина носит имя Тараса Чупринки (псевдоним главнокомандующего УПА Романа Шухевича). Закрыты оба действовавших здесь русских культурных центра.

Ситуация во многом сходна с обстановкой в Прибалтике. Да, галицийский русский может чувствовать себя комфортно, но лишь при условии полной интеграции: причем от него требуется не только хорошее знание украинского, но и признание, что Украина — это совсем не Россия, здесь другая культура и другая интерпретация истории. Говоря проще, русским быть можно, а вот россиянином — никак нет.

«У евреев Львова во время войны не было никаких проблем как с национально-освободительным движением Степана Бандеры, так и с украинским народом», — убеждает меня помощник главного раввина Украины, руководитель львовской благотворительной организации «Хесед» Сева Файнерман.

Ребе Сева напоминает, что во время войны митрополит Украинской греко-католической церкви Андрей Шептицкий (сотрудничавший с оккупационными властями, пославший приветствие Гитлеру и благословивший бандеровцев) спас от смерти тысячи евреев (и это тоже правда, спорить можно лишь о количестве спасенных) и был единственным представителем церкви в Европе, обратившимся к папе римскому с призывом осудить их уничтожение.

По мнению львовского раввина, у евреев были великолепные (!) отношения и с бойцами УПА (организация УПА запрещена в РФ) в послевоенные годы (кстати, тот же Шептицкий незадолго до смерти успел осудить бандеровщину, потребовать от УПА разоружиться и послать приветствие освободителю-Сталину).

«Традиционно евреи в Западной Украине были провизорами и аптекарями, поэтому раненные бойцы УПА приходили за помощью именно к ним, и евреи никогда не отказывали партизанам», — убеждает меня ребе Сева.

Господин Файнерман полностью разделяет и позицию Верховной рады Украины, которая приняла закон, наделяющий членов запрещенных в России Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии статусом борцов за независимость.

Из Львова я решил отправиться в Стрый. Городок в шутку называют «Бандерштатом» — это, пожалуй, самое бандеровское место во всей Галиции. Кстати, знаменитый украинский националист учился здесь в гимназии, а в послевоенные годы в окрестных лесах действовало мощное партизанское движение.

Город увековечил знаменитый немецкий писатель Генрих Белль: в его повести «Поезд прибыл по расписанию» немецкий солдат едет в 1943 году на Восточный фронт и, глядя на карту, чувствует, что умрет в Стрые. Это название приводит его в ужас. В итоге он действительно погибает здесь от пули бандеровца.

Я объехал почти всю Западную Украину, но именно в Стрые почувствовал, что война совсем рядом. На стене местной школы висят две памятные доски с именами солдат, погибших в Донбассе. По дороге из городка в горы стал свидетелем скандала: пьяненький солдат с дочкой хотел как герой войны ехать бесплатно, а водитель его не пускал. Выяснилось, что вояка только-только вернулся домой на побывку с фронта, а дочка встречала его на вокзале.

Вместе с солдатом вышел в селе Славское. Местные жители просты до случайной грубости, но на самом деле приветливы и отзывчивы. Пожилые люди до сих пор здороваются с другом «Слава Иисусу Христу!» и слышат в ответ «Навеки слава!», вдоль дорог то и дело попадаются часовенки и распятия.

Во время войны именно в районе Славского располагались основные лагеря УПА. Не знаю, как тогда, но сейчас москалю по окрестным лесам можно гулять без всяких проблем. В деревнях меня встречали очень доброжелательно и даже (впрочем, без успеха) пытались говорить со мной по-русски. Когда же я поведал местным, что опасаюсь путешествовать по «бандеровским местам», то на меня посмотрели как на сумасшедшего.

На доброжелательное отношение к заезжим москалям не влияет даже то обстоятельство, что в Славском и окружающих хуторах очень многих мобилизовали в Донбасс. Интересно, что отношение к войне у людей двойственное: с одной стороны, здесь все твердо уверены, что Россия напала на Украину, как заявляет Киев, но сам Донбасс воспринимается как очень далекое и «чужое» место.

Примечательно, что тот же экскурсовод Тарас из музея «Освободительного движения Украины» во Львове признавал вскользь, что исторически Донбасс — это спорная территория между Украиной и Россией.

Раздражение из-за войны усиливается тем, что, по твердому убеждению сельских западенцев, воюют только они. Жителей Донбасса здесь откровенно недолюбливают — «здоровенные лбы, вместо того, чтобы свои хаты защищать, к нам бегут, да еще и льготы просят, почему наши парни должны за них воевать». Спрашиваю у крупного сердитого мужчины, возмущенного войной, — неужели, по его мнению, Донецк легко взять?

— Да и не надо его брать, пусть уж сами они там живут!

— Так Россия же на вас напала!

— Ну напала, а что толку, если все равно победить не можем. Бессмысленно все это, только зря наши хлопцы гибнут.

Украинцы с Волыни приехали на рынок в пограничный польский городок. Мальчик лет пяти спрашивает о них у торговки:

— Бабушка, а почему эти люди так странно разговаривают?

— A это, внучок, такие украинцы. Они раньше нас, поляков, резали, а теперь вот на работу к нам приезжают.

Это реальный эпизод, о котором мне рассказывали украинские гастарбайтеры в Польше. Память о волынской трагедии до сих пор живет в воспоминаниях стариков, как поляков, так и украинцев, живущих на Волыни и Холмщине.

С 1921 года по 1939-й Западная Волынь с преобладающим украинским населением входила в состав Польши. При этом власти страны в открытую проводили политику ассимиляции украинцев: массово закрывались православные церкви, на Волыни раздавались земли польским ветераном войны. Украинцев не брали на престижную работу, они почти официально были людьми «второго сорта».

Во время Второй мировой войны волынские крестьяне с лихвой отомстили своим мучителям.

В это время фашистские оккупанты контролировали только волынские города, а в окрестных лесах действовал хоровод полубандитских вольниц: «бандеровской» Украинской повстанческой армии (УПА), боевиков Армии Крайовой, красных партизан.

При этом украинские партизаны не были едины — так, бандеровцев не признавал полевой командир Тарас Бульба (псевдоним Тараса Боровца), создавший собственную организацию «Полесская сечь». Тарас Бульба контролировал украинское Полесье. Этот особый регион расположен как в Украине, так и Белоруссии. Жители Полесья — так называемые полещуки — отличаются и по обычаям, и по языку как от украинцев, так и от белорусов, и потенциальная опасность полесского сепаратизма отчасти сохранилась и в наши дни.

Хотя Тарас Бульба сотрудничал с немцами, он отказался участвовать в карательных акциях против евреев. Вообще в целом местные поляки и солдаты Крайовой сочувствовали СССР, а украинские националисты — скорее, немцам. Так, например, в местную полицию гитлеровцы набирали в основном украинцев.

С 1943 года УПА начала массовое уничтожение польских деревень. При этом сознательно делалась ставка на устрашение: убивать и женщин, и детей, чтобы вынудить всех поляков покинуть Волынь.

Действовали бандеровцы с предельной жестокостью. Так, например, были случаи, когда поляков убивали прямо во время богослужения в костеле. Иногда боевики экономили на патронах и убивали людей не огнестрельным оружием, а серпами и вилами, «освященными» украинскими священниками.

Офицера польского правительства в изгнании, прибывшего к бандеровцам на переговоры из Лондона, боевики разорвали лошадьми. Примечательно, что Тарас Бульба осудил акции УПА против поляков.

В ответ солдаты Армии Крайовой стали осуществлять ответные акции против украинцев. Всего в Волынской резне погибло около 50 тысяч человек, в основном поляков.

Польский сейм квалифицирует Волынскую резню как «геноцид, совершенный украинскими националистами в отношении граждан Второй Речи Посполитой в 1939–1945 годах». Лидеры украинских националистов Степан Бандера и Роман Шухевич признаны в Польше государственными преступниками.

Во времена Киевской Руси Владимир-Волынский был столицей Волынско-Галицкого княжества — одного из самых могущественных государств восточных славян того времени. По древности истории этот город может соперничать с Киевом, Владимиром и Новгородом Великим.

В городе и сегодня сохранились великолепный Успенский собор XII века и несколько шедевров православной архитектуры более поздних веков. Кстати, Волынским город стал называться только после присоединения к Российской империи, чтобы избежать путаницы со знаменитым «тезкой».

Впрочем, сейчас от былой славы в городе осталось не так уж и много. Сегодня 40-тысячный Владимир-Волынский — олицетворение западной украинской провинции. По сравнению с соседней Львовской областью и Закарпатьем здесь практически нет зарубежных туристов, и город выглядит очень провинциально.

Местная архитектура представляет причудливую эклектику из древних православных соборов, польских костелов, советских хрущевок и частной застройки (она преобладает). Когда я попал в город, то была Пасха, по случаю которой были закрыты все рестораны; так что мне пришлось питаться всухомятку, закупившись в магазине.

Местные жители хотя и очень приветливы, но просты иногда до неосознанной грубости, и в этом напоминают «донбассцев», хотя и говорят исключительно на украинском.

Кстати, в чем-то жители Волыни мне показались большими националистами, чем львовчане. Так, здесь со мной чаще, чем во Львовской области, говорили из «принципиальных» соображений по-украински. При этом логика была приблизительно такая:

«Это же Украина, почему я должна говорить по-русски, вы же понимаете, когда я по-украински говорю (на самом деле — иногда с трудом. — И. Р.)! Вы же можете отвечать мне по-русски». Возможно, меньшая «гибкость» и склонность к компромиссу местных жителей объясняются тем, что, в отличие от Галиции, до 1917-го Волынь принадлежала Российской империи.

Во время Второй мировой войны именно в окрестностях этого древнего города УПА проводила наиболее масштабные этнические чистки поляков. Увы, в центре города поставлен памятник бойцам УПА, но отнюдь не их жертвам.

Для того, чтобы понять польскую точку зрения, я решил посетить местный католический собор. Службу здесь ведет гражданин Польши, заросший бородой монах Лешик.

— Чистых поляков на Волыни уже практически нет, а вот полукровки остались. Именно такие люди и являются моими прихожанами. Обычно на службу приходит около 70 человек, а на большие праздники (Рождество, Пасху) до нескольких сот, — рассказывает мне ксендз.

Пан Лешик категорически отказывается обсуждать со мной тему Волынской резни.

— Вы поймите, это уж слишком деликатная тема. Мне как священнослужителю и, к тому же, иностранцу ее лучше не касаться. Вот, лучше возьмите в подарок шоколадное яйцо, я его из Польши привез.

К слову сказать, как выяснилось позднее, осторожность проявлял не только господин Лешик, но и другие поляки, живущие на Волыни. Так, вице-консул Польши в городе Луцк господин Марек Запур согласился говорить со мной лишь на неофициальном уровне:

— Вы поймите, здесь слишком большая смена кадров. Я не хочу лишиться места из-за одного неверного слова.

— Да, я помню, тут недавно был скандал с каким-то польским вице-консулом, заявившим, что Львов был польским городом.

— Это как раз я был. Меня спровоцировали. Я на самом деле лишь сказал, что до Второй мировой войны во Львове жили в основном поляки. Но это же общеизвестная истина, а ее представили так, что я считаю Львов польским городом.

Еще больше удивил меня главный председатель общества поляков Волынской области Валентин Вакулюк. По его мнению, главная проблема не в украинцах и поляках, а в России, которая издавна пытается покорить как Польшу, так и Украину.

При этом, в отличие от польского сейма, господин Вакулюк категорически отказывался признать ответственной за геноцид УПА, так как он «не историк». То, как вел себя «главный поляк Волыни», очень напоминало мою беседу с одним львовским раввином, утверждавшим, что евреи и бандеровцы жили душа в душу.

Когда я рассказал своим местным знакомым о необычных взглядах главного волынского поляка, то они ничуть не удивились. Конечно же, если бы господин Вакулюк решился клеймить УПА, то в тюрьму бы его не посадили, а вот кинуть камень в окно, напугать детей — вполне бы могли.

Впрочем, один из прихожан костела города Владимира-Волынского, шестидесятилетний программист Роман, ругать УПА не побоялся. Выяснилось, что Роман поляк лишь на четверть: его дед был женат на польке. Во время войны деду регулярно подкидывали записки: «Убей свою жену». Напряженные отношения с украинцами у бабушки Романа сохранялись и в советское время.

— Хотя бабушка и жила в деревне, она всегда подчеркнуто одевалась, как городская. В перестройку, когда совсем было худо с продуктами, моя бабушка, нарядившись, пришла в сельпо, где уже стояла длинная очередь за хлебом. «О, наша польская пани пожаловала!» — стали иронизировать из очереди. «Я-то пани, а вы как были крестьянками, так ими и остались!» — парировала бабушка.

При этом сам Роман с национальной проблемой уже никогда не сталкивался.

— Это характерно для людей военного поколения. Чем меньше их остается в живых, тем меньше взаимного недоверия между поляками и украинцами. Приведу такой пример. Во время войны недалеко от нашего города немцы построили концлагерь для советских военнопленных. Еще лет двадцать назад туда регулярно приезжали родственники погибших, на братской могиле концлагеря всегда стояли цветы, а сейчас это место почти заброшено. То же самое происходит и с Волынской трагедией — все большего числа ее очевидцев уже нет в живых, а молодежи эта проблема неинтересна.

В то же время, как утверждает Роман, сейчас Волынскую трагедию вновь пытаются использовать как в Польше, так и в Украине, но уже как искусственно раздуваемую политическую проблему.

Кстати, даже при потере интереса к Волынской трагедии полностью забыть о ней просто нереально. Так, в 1944 году всех волынских поляков депортировали в Польшу, а в их дома заселили украинцев из Польши.

— Польская тема будет еще долго напоминать о себе. Так, например, мои родители живут в бывшем польском селе. От поляков здесь сохранилось многое: колодцы, яблоневые сады. Часто, копаясь в огороде, мы находим какие-то предметы, оставленные бывшими хозяевами. Но я не считаю, что в произошедшем виноваты украинцы. Бабушка мне рассказывала, что вначале они жили с поляками очень дружно, ну а потом Москва решила нас искусственно рассорить. Применив свой излюбленный прием «разделяй и властвуй», — рассказывает мне сорокалетняя продавщица из Владимира-Волынского.

Недалеко от Владимира-Волынского находилось польское село Островки, дотла сожженное бойцами УПА во время войны. Сейчас на месте деревни лишь поле, а захоронения погибших поляков и монумент в честь жертв УПА находятся на бывшем сельском кладбище.

Когда я приехал на кладбище, то с удивлением обнаружил рядом с ним живущих в палатках поляков. Старшим у них оказался заведующий отделом поиска захоронений Польского института национальной памяти из города Люблин Леон Попек.

Господин Попек встретил меня очень приветливо — он поздравил меня с православной Пасхой и провел небольшую экскурсию по кладбищу, показав в том числе и могилу своего деда.

Интересно, что на кладбище есть и могила польских солдат и красноармейцев, погибших в боях друг с другом в двадцатые годы прошлого столетия.

— Мертвые все равны, поэтому и польских солдат, и красноармейцев мы похоронили вместе, поставив по кресту и тем, и другим, — рассказывает мне Леон Попек.

В общем, мое общение с польским активистом происходило очень хорошо — до того момента, как я начал фотографировать палатки поляков. Мои новые знакомые были этим очень недовольны, а Леон Попек даже вспомнил русский и сказал, что я им оказываю «медвежью услугу». В общем, как не слишком охотно объяснили мне поляки, работают на кладбище они «не совсем официально».

Дело в том, что эсгумацию поляков, а также заботу о их памятниках курирует Украинский институт национальной памяти.

— С 2016 года в Украине Институтом национальной памяти Украины запрещена эксгумация захоронений поляков, а также ухаживания за могилами. С точки зрения Института национальной памяти Украины, это «ответная мера» на демонтаж памятника УПА на могиле «бандеровцев» в селе Грущевицы в Польше. Вначале памятник просто уничтожили местные власти, а через год местные археологи провели эсгумацию и пришли к выводу, что в могиле похоронены не бандеровцы.

Поляки не против памятников бандеровцам на их могилах, но, конечно же, не соглашаются на обычные мемориалы УПА. В Польше это выглядело бы так же дико, как памятники фашистам в СССР. Кстати, демонстративная любовь к УПА руководства Украинского института национальной памяти вызывает крайне негативную реакцию в Польше, — рассказывает мне волынский археолог Алексей Златогорский. Я говорил с Алексеем в апреле 2019 года, а уже в сентябре Владимир Зеленский во время встречи с польским лидером Анджеем Дудой заявил, что отменяет запрет на эксгумацию захоронений поляков.

«Мы сдвинули с места процесс восстановления исторической справедливости: под нашим с Анджеем Дудой патронатом будет восстановлена рабочая группа по, скажем так, «обнулению» взаимных претензий — в частности, совместные экспедиции будут заниматься поиском и перезахоронением на родине погибших польских и украинских воинов и мирного населения», — написал Зеленский в Facebook. Увы, нельзя поручиться, что эта «добрая воля» президента не встретит скрытого противодействия со стороны руководства Института национальной памяти.

Из Владимира-Волынского я решил отправиться в соседний с ним польский городок Хельм (Холм). Город был основан в XIII веке князем Даниилом Галицким как резиденция правителя Галицко-Волынского княжества. После смерти Даниила в 1264 г. Холмщина была поделена между его сыновьями, затем внуками. Холм упоминается в летописном «Списке русских городов дальних и ближних». Это был центр граничащей с Волынью исторической области Холмщина, где до 1944 года проживало значительное количество украинцев.

— С 1944 по 1946 год из Холмщины насильно в Украину было выслано 530 тысяч украинцев. Еще 150 тысяч было уже в послевоенные годы депортировано в ходе операции «Висла» на запад Польши, — рассказывает мне переселенец из Польши, почетный председатель общества «Холмщина» Волынской области Николай Онофрийчук. Кстати, господин Онофрийчук откровенно недоволен интерпретацией волынских событий как геноцида поляков.

— Это просто чушь. Убивали обе стороны. У нас на Холмщине поляки разрушили 213 сел. Польские бандиты врывались в наши села, наставляли пистолет на лоб и заставляли креститься. Если человек крестился как православный, то его убивали.

Увы, как оказалось, добраться до Хельма не так уж и просто. Дело в том, что пешком границу переходить нельзя, и мне пришлось набиваться в попутчики. Взял меня дальнобойщик из Киева — невысокий бородатый крепыш моего возраста. В сегодняшней Украине нейтральных в политике людей просто нет, и, к счастью, мой «благодетель» раскрыл свои взгляды практически с первой минуты знакомства. Так, узнав, что я живу в США, мой собеседник тут же прочел мне небольшую лекцию:

— Эх, раньше хорошо я к Америке относился, а как она нас, русских, продала, этот Майдан устроив! Нет такого народа — украинцы, мы, как и белорусы, те же русские, а весь мир против нас!

Когда мы подъехали к польской таможне, дальнобойщик стал кому-то звонить по мобильнику:

— Батюшка, благословите. Сейчас в Польшу въезжаю.

В общем, мой новый знакомый оказался православным фанатиком и убежденным сторонником русского мира. В религию он ударился после Афганистана, где служил в каком-то спецназе. По пути он делился со мной «хитростью» допроса афганцев:

— Они считают, что если в бою с неверными погибнут, то в рай попадут. Так мы показывали им, что с нами этот номер не пройдет. Привязывали веревку с петлей к стволу танку, а петлю на голову «духа». Танк заводим, и афганец невольно от тряски руки от ствола отцепляет, петля — бац — и затягивается. Получается, что он сам себя убил. Другие афганцы посмотрят, что рай им не грозит, и все нам рассказывают.

Однако, как мне показалось, сейчас уже бывший «афганец» такие хитрости не одобряет:

— Как к Богу пришел, так собрал все свои награды и выбросил на помойку.

За этими веселыми разговорами мы подъехали к польской таможне. Поляки долго шмонали машину и даже отправили ее на дополнительную проверку. Как выяснилось, они искали контрабандное сало и сигареты. Когда же нас где-то через час все-таки пропустили, то дальнобойщик с гордостью мне сообщил, что везет и сало, и сигареты.

Мой новый знакомый не только довез меня до городка Хельм, но и, специально ради меня, слегка отклонился от своего маршрута, чтобы довезти меня до центра.

Распрощавшись с раскаявшимся головорезом, я первым делом стал искать ресторан с польской кухней, так как сильно проголодался в дороге. Увы, сделать это оказалось нелегко. На центральной площади захолустного польского городка я нашел лишь турецкий ресторан и армянскую «кебабную». В армянской «кебабной» работал ливанец, заверивший меня, что его хозяева — «настоящие армяне из Еревана».

Гостиница, в которой я остановился, тоже была «не совсем польской». Так, называлась она «Каzaк», а в ее холле висели портреты «запорожцев». Но эта, на первый взгляд, странность была как раз объяснима. Как выяснилось, Кazaк — это фамилия хозяина отеля, у которого есть давние украинские корни.

Есть в Хельме и достаточно внушительная православная церковь. Ее священник отец Иоанн родом из польского Белостока, в окрестностях которого немало белорусских сел.

Как мне признался священник, в его семье общались на странной смеси белорусских, польских и украинских слов. По словам отца Иоанна, сейчас в Хельме осталось только 120 украинских семей, но в городе очень много мигрантов из Украины.

— О волынской трагедии поляки, конечно, помнят. Например, около вокзала стоит памятник жертвам Волынской резни, и в годовщину трагедии у него собираются несколько сот человек, — рассказывает мне отец Иоанн.

В то же время отец Иоанн твердо считает, что, несмотря на волынские события, к украинцам в Польше относятся вполне доброжелательно.

— Инцидент на рынке, о котором вы рассказали, большая редкость. Подавляющая часть поляков не винят в трагедии всех украинцев. Я часто посещаю студенческие общежития, где живут приезжие из Украины. Ребята живут с поляками очень дружно. Национальность здесь никого не волнует.

В целом мне показалось, что мнение отца Иоанна соответствует действительности, хотя и с некоторыми несущественными оговорками. Так, украинские студенты хелмского кулинарного колледжа поведали мне, что им запрещают на переменах говорить по-украински, якобы чтобы учащиеся совершенствовали свой польский.

Кстати, как мне приходилось слышать от «заробитчан», поляки не любят, когда к ним обращаются на украинском; лучше говорить на ломаном польском или английском. Но в целом, как мне показалось, в Польше к мигрантам относятся «по-западному»: то есть гораздо терпимее, чем в России.

Другое дело, что поляки очень не любят, когда украинцы в открытую демонстрируют в их стране свои симпатии к УПА.

Интересно, что в реальности для большинства жителей Хельма тема волынской трагедии далеко не самая актуальная. Так, практически никто в городе не мог объяснить мне, где находится памятник жертвам Волынской резни. Более того, сотрудница местного краеведческого музея уверяла меня, что такого памятника просто нет. Тем не менее он существует и даже содержится в идеальном состоянии.

В свое время предводитель иранской революции аятолла Хомейни выделял трех «шайтанов»: «большой шайтан» — США, «красный шайтан» — СССР и «малый шайтан» — Израиль. С некоторой натяжкой можно пошутить, что «большой шайтан» для Польши — это Россия, а малый — Украина.

О былых войнах — как с Украиной, так и с Россией — в Польше прекрасно помнят. Например, здесь популярен такой анекдот:

Поляка спросили, что он думает о ближневосточном вопросе.

— Ну, Киев мы уже однозначно потеряли, а вот за Львов можно еще и побороться.

Однако, конечно же, Россия для Польши потенциально гораздо опасней, чем Украина. Поэтому с начала Майдана в Польше однозначно поставили на украинскую революцию. Кстати, Польша оказалась, по-моему, единственной страной мира, где все телеканалы одновременно показали страстный клип в поддержку украинской революции. Сегодня Польша и прибалтийские страны — наиболее преданные союзники Украины в борьбе с «российской агрессией».

Увы, постепенно симпатии к «свободной демократической Украине», борющейся против «страшной России», начинают давать сбои. Так, в Венгрии и Румынии вызвали крайне негативную реакцию законы об образовании и языке, напрямую ущемляющие украинских венгров и румын. Поляков же на Украине и так практически не осталось, так что эти украинские законы в Польше восприняли относительно равнодушно, однако в этой стране вызывает резкое недовольство возвеличивание в Украине украинских националистических организаций и их лидеров Степана Бандеры и Романа Шухевича, повинных, по официальной формулировке Варшавы, в геноциде жителей Польши.

В этой ситуации многие в стране начинают задумываться: всегда ли верно выражение «враг моего врага — мой друг»?

Впервые я побывал в Польше только в 2019 году, но моя любовь к ней началась значительно раньше, еще в 1988, когда я работал в краеведческом музее на Камчатке.

Там я познакомился с польскими журналистами и стал одним из героев их очерка о Камчатке. После чего мне начали приходить письма из этой далекой европейской страны.

На следующей год я путешествовал автостопом по ГДР. В этой поездке я познакомился с польскими студентами, работающими на каком-то заводе. Они меня пригласили пожить с ними, а поскольку немцы их кормили, то, кроме бесплатной «вписки» (жилья), у меня была и халявная еда. А скоро и полька появилась.

Потом поляки меня буквально преследовали во всех точках мира. Узнав, что я русский, они сразу же хотели со мной дружить. Правда, эта дружба была с каким-то легким мазохистским оттенком. Сначала поляки мне рассказывали, сколько горя принесла им Россия, а в последние годы в разговоре стал фигурировать еще и «ужасный Путин».

На самом деле, в отличие от западноевропейцев, я полякам был интересен именно как русский, в них срабатывала какая-то славянская солидарность. В общем, когда я оказался на Украине поблизости от границы с Польшей, то решил, что просто грех не побывать в этой стране.

Знакомство с Польшей я начал со старинного польского города Люблин. По иронии судьбы я остановился в гостинице «Клеопатра», хозяином которой был сириец, а рядом с отелем была кальянная, где собирались студенты из Узбекистана.

Но все же пока польский дух в городе сохранился. Очень приятен старый город с узкими улочками, древними костелами и симпатичными домами в стиле люблинского Ренессанса.

Поесть вкусной польской еды — тоже не проблема. Мне понравилось, что в национальных ресторанах из принципа не держат острых соусов (типа табаско).

Кстати, в таком польском ресторане я стал жертвой ложного друга-переводчика. Я заказал себе piеrogi, но это оказались не пироги, а вареники. Пожалуй, самое экзотичное блюдо польской кухни — это тартар: сырой говяжий фарш с сырым же яичным желтком.

Вообще, польская кухня несколько отличается от русской. Вроде все те же борщ, отбивная, но все немного по-другому. Хотел вначале написать, что русская кухня отличается от польской, как русская женщина от полячки, но это все же преувеличение. Скорей — как русская от украинки.

На окраине Люблина расположен музей нацистского лагеря Майданек. Он по-настоящему огромный — 70 гектаров, и чтобы просто его обойти, нужно несколько часов. Среди посетителей очень много евреев, как религиозных (в диковинных прикидах), так и светских. Вместе со мной ходила большая группа еврейских подростков лет шестнадцати аж из Аргентины.

Я оказался черствым, и, если уж честно, не могу сказать, что экспозиция сильно меня задевала. А вот аргентинцы плакали навзрыд, причем не только девочки, но и мальчики. Чтобы как-то преодолеть скорбь, они начинали обниматься. Также впечатлили ритуальные песни евреев у мемориала жертвам Холокоста. Почти у каждой группы иудеев оказывалось несколько певцов, и пел такой импровизированный хор на удивление красиво.

Из Люблина мне предстоял долгий (шесть часов) путь в Краков. Я решил схитрить и остановиться на одну ночь в каком-нибудь маленьком симпатичном городке. За советом я отправился в бесплатный центр туристической информации. Хотя на часах было всего 10 часов утра, от сотрудника центра откровенно пахло вином (все-таки поляки — наши люди), но, несмотря на эту деталь, он мне очень помог, посоветовав остановиться на ферме в окрестностях старинного городка Сандомерж.

Оказывается, в Польше великолепно развит столь любимый мною экотуризм (жизнь на природе). На окраинах небольших старинных городков в живописной местности расположены агротуристические усадьбы. Я остановился на такой туристической ферме. Благоустроенный номер в ней стоил меньше 20 долларов (плюс можно было пользоваться общей кухней). Сразу за отелем начинался берег Вислы, а с окрестных холмов открывался чудный вид на средневековые костелы Сандомержа.

Хозяин отеля Яцек, бывший инженер по медицинской технике, говорил со мной на странной смеси русского и английского.

Кстати, о возможностях коммуникации: в целом в Польше объясниться несложно. Почти все пожилые люди говорят на подзабытом русском (правда, гораздо хуже, чем в советское время), а молодежь — на английском. Сложнее с людьми среднего возраста — они часто говорят только по-польски.

Увы, в одной из гостиниц администраторшей была как раз такая женщина среднего возраста, с трудом говорившая по-английски. В качестве переводчицы она пригласила горничную-украинку, но та принципиально отказалась говорить со мной по-русски и переводила с польского на украинский. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что большинство украинских гастарбайтеров, а их в Польше очень много, охотно говорили со мной по-русски и помогали в общении с поляками.

То, что Краков — безумно красивый город, знают все, поэтому я не буду занудно описывать местные достопримечательности. Скажу лишь, что я был во многих европейских городах и могу засвидетельствовать, что Краков уверенно входит в топ самых красивых городов континента. Старый город просто огромен, и бродить по его узким улочкам можно неделями. Приятно, что в нем по-прежнему встречаются не только туристы, но и краковчане: чопорные старушки и старички с тросточками, очень много студентов.

Во многих кафе Старого города собирается местная художественная богема, пьющая почти в тех же масштабах, что и их русские коллеги. Как-то поздно ночью я решил пройтись по питейным заведениям Кракова. Увы, почти все они были закрыты, но какой-то работающий бар я все же нашел. Взял пиво, а когда хотел повторить, то бармена за стойкой уже не нашел. Подошел к какому-то клиенту и спросил про бармена.

— О, это такой долбанутый бар, можно очень долго ждать, когда бармен прийти соизволит.

Ладно, пошел в другой. Тут ко мне женщина под полтинник подбегает (еще в первом баре мне улыбалась), сразу обниматься и целоваться лезет, предлагает по-английски идти пить в ее компанию:

— Come on!!!

Тут я есть захотел. Мне объяснили, что в это время суток — только в «Макдоналдсе».

В «Макдоналдсе» какие-то очень странные молодые поляки стояли. Спрашиваю:

— Where are you from?

— Georgia.

— Гм, так может, вы и по-русски говорите?

— Конечно, уважаемый! У нас все по-русски говорят.

Кстати, реально говорили очень плохо, но были очень доброжелательны и хотели помочь. В общем, Краков — наш город!

Кроме Старого города, я побывал в бывшем еврейском квартале. До войны здесь жило 65 тысяч евреев, сейчас, по-моему, не осталось ни одного. Но еврейскостью здесь торгуют вовсю. Кругом еврейские (по названиям) отели и рестораны. Чистокровные поляки и польки торгуют иудейской религиозной символикой, польские дети фотографируются с памятником ксендзу, помогавшему евреям во время войны.

Вход на еврейское кладбище стоит десять злотых (два с половиной доллара). Билеты продает здоровенный поляк в ермолке, уверяющий на голубом глазу, что он еврей.

Кстати, он и мне ермолку вручил — без нее на кладбище не пускают. Потом я сходил и на более современное еврейское кладбище. Туда, слава богу, пускают бесплатно, а вот туалет платный. На выходе из него на меня набросилась дородная женщина средних лет, ни слова не понимающая по-английски.

Я ее из любопытства спросил по-польски, не жидовка ли она (так по-польски «еврейка»), но дама неожиданно на меня обиделась и заорала по-русски:

— Нет, украинка! Плати два злотых за туалет! Оказалась, что она из Чернигова.

Вопреки моим ожиданиям, в Польше ко мне с расспросами и предложениями дружить никто не приставал: поляки меня принимали то ли за американца, то ли за украинского гастарбайтера. В общем, я был им неинтересен.

А в целом, несмотря на западную архитектуру и безукоризненную чистоту, поляки произвели на меня впечатление наших людей. Я уже писал о любви поляков к возлияниям, но не только это роднит местных жителей с россиянами. В Польше достаточно часто можно услышать нецензурную ругань, причем она очень напоминает русский мат.

Коммуникабельность поляков тоже неевропейская. Так, в гостинице я издали поздоровался кивком с каким-то старичком, и он тут же подошел ко мне, чтобы пожать руку. Вообще же местные жители очень радушны и всегда готовы помочь иностранцу. Как-то я в магазине хотел купить лимон, но у продавщицы не было сдачи, и она, не раздумывая, дала мне его бесплатно.

Отрывки из этой главы про Польшу я уже публиковал в русской прессе. И вскоре после этого на мою страничку в фейсбуке пришло письмо из Польши такого содержания:

«Я пречитал Ваш артикул в нашым журнале (Форум) как Вы были первый раз в Полше. Интересный. Я тоже был первый раз в Росии 3 месяча таму назад (Санкт Петерсбург). Мне тоже очень нравилось. Я Вас паздравляю».

Нет, все-таки поляки — удивительно добрые и коммуникабельные люди.

«Зачем ты говоришь на фашистском языке?!» — почти кричал на меня официант в белградском кафе, к которому я обратился по-английски. «Американцы бомбят нас, славян! Говори по-русски. Сербы и русские — братья и должны быть вместе».

Это было в Белграде во время натовских бомбежек Югославии накануне вторжения войск коалиции в Косово.

Любовь сербов к русским в 90-е годы прошлого столетия было почти иррациональной. В местных кафе звучала песня: «Нас и русских 300 миллионов». Беседуя со мной, сербы часто говорили, что у них есть такая присказка: «Мы верим только в Бога и Россию!». Но к этому обожанию примешивалось и недоумение, помноженное на обиду: «Ну когда же вы придете к нам на помощь?!».

В 1995 году я присутствовал в Белграде на встрече депутата Госдумы Владимира Лукина с местной творческой интеллигенцией. Речь шла о войне в Боснии. Слово взял какой-то сербский писатель.

— Когда мы смотрим американские фильмы, то восхищаемся их мужеством, храбростью. Мы, сербы и русские, должны быть такими же! Дайте же нам, наконец, оружие, чтобы мы могли защищаться! — в глазах этого грузного седого мужчины стояли слезы.

«Капитан отбрасывает прядь волос, нависающую на глаза, и смотрит на меня.

— У меня в пистолете две пули, — говорит сербский капитан. — Одна для Горбачева, другая для Ельцина.

Насчет Горбачева и Ельцина он не шутит. Он уверен, что эти два человека виноваты в бедах его Родины. Один разрушил Советский Союз, другой поддержал санкции ООН против Сербии», — пишет в книге «Югославская трагедия» журналист и писатель Леонид Млечин. Правда, при мне никто из сербов не признавался в замысле убить Ельцина и Горбачева, но ненавидели этих политиков почти все мои собеседники, а вот Жириновским здесь откровенно восхищались. Можно ли винить в таких взглядах сербов? Ведь Вльцин действительно их предал, чтобы не ссориться с Западом, а вот Жириновский поддерживал братьев-славян хотя бы на словах.

Цетин — древнюю столицу Черногории — мне вызвалась бесплатно показать красивая местная девушка. Она демонстрировала мне как русскому подчеркнутое внимание и доброжелательность. Увы, наши взгляды отличались принципиально.

— Посмотрите на эти великолепные монастыри, храмы! Черногория — это часть единого православного мира, центром которого является Россия. Сегодня Запад хочет уничтожить нашу цивилизацию. Нас пытаются поссорить между собой. Пытаются расколоть единые народы: сербов с черногорцами, русских с украинцами!

Поэтому нынешнее восхищение — как официальным Белградом, так и простыми сербами — Владимиром Путиным совершенно предсказуемо: «Наконец-то мы не одни. Нас и русских снова 300 миллионов!».

«Сербские власти подняли градус любви к России на невиданную высоту. Отношения двух стран предстали как полное и гармоничное единение, где уже нет ни сомнений, ни полутонов, а только звенящий взаимный восторг.

18 июня (2020 г. — И. Р.) глава российского МИД Лавров выбрал Белград для первого зарубежного визита после пандемии. Глава сербского МИД Дачич подарил ему гитару, и вместе они опубликовали одну на двоих статью о Косове, в которой не оставили камня на камне от великоалбанских поджигателей и потакающего им Запада. Может ли быть большее совпадение взглядов, чем ситуация, когда министры иностранных дел двух стран ставят подписи под одной и той же статьей?» — пишет в Карнеги. ру журналист Максим Саморуков.

Путин, без всякого преувеличения, герой и простых сербов. Граффити с его портретами и надписями «Крым Россия, Косово — Сербия!» можно увидеть во многих городах страны.

Вполне понятно и то, что в Болгарии, где когда-то любили русских не меньше, чем в Сербии, сегодня отношение к нашей стране гораздо прохладней. Болгария не оказалось страной-изгоем — и вполне может обойтись без России.

Нелегко мне было и в Косово накануне бомбежек региона натовской авиацией. В то время Приштина была переполнена западными журналистами. Сербы организовали для них пресс-центр, однако оттуда передавались, как правило, откровенно проалбанские тексты.

Надо сказать, что косовары очень грамотно поставили пропаганду своих взглядов среди зарубежных журналистов. В кафе, где любили собираться репортеры, целый день сидел молодой интеллигентный человек с бородкой и в очках. Это был представитель воюющей против сербов Освободительной армии Косово (ОАК).

Дорога от черногорской границы до ближайшего косовского города Печ совершенно пустынна. Пожалуй, единственное разнообразие горного пейзажа — обгоревшие останки автобусов. «У албанцев нет никаких дел в Черногории, а у черногорцев — в Косово. Даже до войны на этой трассе можно было редко встретить машину», — говорит мне немецкий журналист, на бронированном джипе которого мы добираемся до Косово.

Первое впечатление от Печа тягостное. Во время войны здесь было разрушено 75 % зданий. Руины домов исписаны лозунгами. Наиболее часто встречаются надписи: «Да здравствует Албания!» и «УЧК» (Освободительная армия Косово. — И. Р.). Практически на каждом уцелевшем доме развевается албанский флаг.

Однако полустертые надписи «Косово — земля сербов» и «Хороший шиптарь (албанец. — И. Р.) — мертвый шиптарь» служат напоминанием, что еще недавно здесь были хозяевами положения совсем другие люди. В ресторане, куда мы зашли перекусить, нас приняли с распростертыми объятиями. Хозяин-албанец отказался брать деньги за обед и на хорошем немецком не переставал хвалить Германию за помощь в освобождении от «сербского ига».

Патриарший монастырь в Пече — один из древнейших в Сербии. Если Косово сербы считают цитаделью своей Родины, то этот монастырь — его сердцем. До конца XIX века здесь постоянно проживал патриарх Сербии, и лишь после этого основная резиденция была перенесена в Белград.

«Монастырь — это единственное место в окрестностях Печа, где сербы чувствуют себя в относительной безопасности. В самом же Пече не осталось ни одного серба.

По сути, точно такая же ситуация во всем Косово, за исключением его северо-западных районов, где сербы и до войны составляли большинство населения. Албанцы не только изгоняют сербов, они пытаются уничтожить все свидетельства того, что этот край сербский. Так, сорок православных церквей уже разрушено. Один старейший храм в Призрене албанцы пытались взорвать дважды. Прежде чем выбраться из Косово, сербы из Печа и его окрестностей живут у нас, ожидая, пока в сопровождении конвоя их вывезут за пределы края. В общей сложности через монастырь уже прошли около 1500 человек. Сейчас у нас находятся 15 беженцев», — говорит мне иеромонах.

Едва я закуриваю во дворе монастыря, несколько мужчин с жадностью смотрят на дымящуюся сигарету. Выясняется, что, хотя эти сербские крестьяне и заядлые курильщики, выйти за ограду монастыря и пройти 300 метров до ближайшего киоска они не рискуют, так как боятся быть убитыми албанцами.

Но и в самой обители беглецы чувствуют себя не слишком комфортно. По вечерам вдоль монастырских стен с ревом проносятся на мотоциклах албанские подростки, они кидают за ограду обители камни и кричат, что отомстят «проклятым сербам».

Мой вопрос, помогают ли сербам итальянцы, вызывает у окружающих откровенное удивление: «Все, что они могут, так это защитить нас в монастыре. За его же стенами они не гарантируют нам безопасности. Мы живем в настоящем гетто. Наступил новый мировой порядок, и в нем нет места для сербов».

На следующее утро к стенам монастыря прибыло два маршрутных такси из Черногории.

— Нанимать албанцев для перевозки беженцев небезопасно, и поэтому мы вызываем транспорт из-за пределов Косово, — объясняет иеромонах Иоанн.

Погрузка беженцев идет нелегко. Иеромонах даже бьет по лицу крестьянина, безуспешно пытающегося затащить двух коней на тележку трактора. Выясняется, что священнослужитель против того, чтобы беженец брал с собой скотину: животные не выдержат трудностей дороги и умрут в мучениях. Однако старик серб непреклонен: это его любимые кони — и без них он не покинет Косово.

Наконец мы трогаемся в путь. Впереди военная машина с итальянскими солдатами. Затем следует трактор с прицепом, на который упрямый серб все-таки затащил своих коней, потом идут два микроавтобуса, и, наконец, завершает колонну джип с итальянцами. Я еду в первом микроавтобусе, а рядом со мной сидит жена хозяина коней. Из нашего окна прекрасно видно тележку трактора, где пытаются выбраться из сковывающих их пут обалдевшие от тряски животные. Крестьянка все время плачет и молится, чтобы ее скотина выдержала дорогу.

Увы, один из коней дохнет. Кровь из его пасти еще несколько километров оставляет след на горном серпантине. Наконец мы прибываем на косовско-черногорскую границу. Пока крестьянин вытаскивает труп своего коня, водители прикрепляют к машинам таблички с черногорскими номерами: теперь уже можно не опасаться, что кто-нибудь из албанцев даст автоматную очередь по сербскому автомобилю.

Я был в гостях в семье Салима, университетского преподавателя из Тегерана. Памятуя о предыдущих путешествиях по исламским странам, я удивился: как же так, женщины сидят за столом вместе с нами! И я сразу же получил решительную отповедь от жены Салима, интеллигентной дамы средних лет: «Мы нормальные цивилизованные люди! До того как власть захватили эти бородатые, жили так же, как европейцы. Да, теперь они заставляют нас ходить в платках и накидках на улицах, но, к счастью, до квартир пока не добрались!»

Но, как выяснилось, бородачи добрались и до квартир. Хозяин дома, прежде чем налить мне водки, осторожно поинтересовался, не живут ли со мной в гостинице подозрительные люди, не донесут ли полиции, учуяв запах спиртного. Я решил не искушать судьбу и подождать с выпивкой до Москвы.

Поначалу я счел Салима своего рода белой вороной, однако, посещая дома других образованных иранцев, пришел к выводу: большинство представителей среднего класса в больших городах— правоверные мусульмане не более, чем, например, обычные москвичи. Оказалось, что все они ненавидят нынешний режим, а святой для шиитов город Кум, откуда и началась исламская революция, неизменно называют «Мулло-градом».

Правда, я говорил только по-английски и общался в основном с образованными иранцами. Мои знакомые с грустью признавали, что «людей базара» и крестьян «режим мулл» вполне устраивает.

В отличие от советской Средней Азии, где были секуляризированы все слои населения, в Иране образовался чудовищный мировоззренческий разрыв между образованным прозападным средним классом и традиционным обществом, живущим по практически средневековым нормам. Именно они и стали основной силой Исламской революции 1979 года, успешно бросившей вызов ускоренной вестернизации страны.

Умонастроения местной интеллигенции напомнили мне о богеме позднесоветской России, которая жила в двух параллельных мирах: на улицах и на работе — коммунистические лозунги, а дома — запрещенный Солженицын, радио «Свобода» из приемника и бесконечные кухонные разговоры о «проклятой советской власти».

Сходство с коммунистическим режимом было и чисто визуальным: так, на городских улицах отсутствовала реклама, а после 11 вечера закрывались все рестораны, город вымирал. В СССР всюду висели коммунистические лозунги, а в Иране— плакаты «Как правильно одеваться женщине» и агитки, разъясняющие злобную сущность «государства шайтана» США.

Так же, как и в Стране Советов, иностранцы вызывали неподдельный интерес у местных жителей. Меня останавливали люди на улицах— им просто хотелось поговорить с чужеземцем.

Иранский режим, конечно же, мягче советского: жители Исламской Республики могут путешествовать за границу (лично видел, как, оказавшись «за бугром», иранские женщины первым делом срывали ненавистные платки), многие молодые люди учатся за рубежом (даже в ненавистной «стране шайтана»).

Но и те, кто не выезжал из страны, отнюдь не живут за «железным занавесом»: благодаря интернету и спутниковым тарелкам они прекрасно осведомлены о жизни в остальном мире.

Кстати, иранский режим мягок и по сравнению со многими соседними арабскими странами: например, с Саудовской Аравией. В Иране женщины носят лишь платок, а не паранджу, да и одежда у них вполне современная.

Женщины могут передвигаться по улицам без сопровождения мужчин, водить машину и даже курить (правда, только в больших городах). Вполне терпимо иранские власти относятся и к христианам. Так, во многих городах страны есть армянские кварталы, где носить хиджаб необязательно. В исламской республике множество армянских церквей, а для религиозных нужд армянам разрешается делать вино. Есть в Иране и православные русские церкви (после Октябрьской революции в страну бежало много славян).

Интересно, что Иран отнюдь не производит впечатления страны третьего мира: великолепные дороги, добротные современные дома, чистые улицы. Например, среднеазиатские республики (пожалуй, за исключением Казахстана) выглядят куда беднее и провинциальнее.

Однако суровые нравы местных властей дают о себе знать. Вот, например, рассказ русского инженера, гражданина Ирана:

«Как-то мой двенадцатилетний сын пошел вслед за соседской девочкой-ровесницей. Он не хотел ничего плохого, просто шел за ней, сам толком не понимая зачем. Но родители девочки пожаловались в полицию. Меня пригласили в участок.

Начальник полиции сказал, что, по закону, моего сына должны побить палками, однако позвоночник у ребенка слабый и вполне может сломаться. Полицейский выдержал многозначительную паузу: «Но мы добрые и прощаем вашего сына!». Этот рефрен — «мы добрые» — нам приходится слышать постоянно. То есть иранские власти не требуют, чтобы мы жили по законам ислама, но как бы намекают, что делают нам одолжение».

Как показывает опыт последних событий на Ближнем Востоке, смута в авторитарных и тоталитарных странах нередко оборачивается этноконфессиональными (Сирия, Ирак) или межплеменными (Ливия) междоусобицами. Многонациональный и межконфессиональный Иран (кроме шиитов, здесь живут сунниты— курды и арабы) вполне вписывается в этот сценарий.

Так, на севере страны компактно проживают азербайджанцы, составляющие около 20 процентов населения, на западе — курды (10 процентов), а на юге — белуджи и арабы. Нынешние волнения уже охватили Иранский Курдистан, среди демонстрантов были замечены члены арабских и белуджских сепаратистских организаций.

Впрочем, дело не только в угрозе дробления государства. Наивно думать, что в случае падения «режима мулл» страна тотчас же станет демократическим государством.

Однажды в священный для мусульман месяц Рамадан (когда правоверным от восхода до заката солнца запрещено есть и пить) на горной тропе я застал девушку с парнем, перекусывающих у костра. Молодые люди предложили мне лепешку с шашлыком и стаканчик крепкого душистого чая. Услышав мой английский, парень сразу определил, что я из России. Как выяснилось, он учился в американском университете, и среди студентов у него было много русских друзей.

Разговор зашел об отношениях шаха и аятоллы Рухоллы Хомейни незадолго до революции. «Если бы шах мог, то убил бы Хомейни, но у него не хватило силенок, поэтому он его только выслал из страны. В итоге Хомейни начал исламскую революцию, а шах бежал из страны. Поймите, у нас не действует европейская логика. Кто бы ни стоял у власти — муллы или, наоборот, сторонники Запада, они в любом случае будут править не демократическими методами, а силой», — объяснил молодой иранец.

По его словам, сделать Иран европейской страной, превратить Тегеран в «Париж Востока», как мечтал шах, невозможно.

«У нас еще долгие годы будут понимать только язык силы», — с горечью сказал бывший американский студент.

Как-то в одной из автомастерских американского Сан-Диего я обратил внимание на диковато-мрачный взгляд одного из рабочих.

— Вы родом из Афганистана? — уверенно спросил я — и получил утвердительный ответ.

В самом Афганистане мне не раз приходилось испытывать необычность поведения афганцев. Так, как-то я в шутку надел на голову в виде чалмы купленный на рынке платок — в таком головном уборе ходят многие в стране. Увы, охраннику мой внешний вид не понравился. Он направил на меня автомат и стал что-то бешено кричать. За меня вступились афганские постояльцы отеля, объяснившие мне, что вооруженный швейцар «просто шутит».

Другой раз я шел вечером мимо автобазы, и, по-видимому, сторож решил, что я приехал в Афганистан, чтобы воровать запчасти. Он опять же направил на меня автомат — и, вполне возможно, выстрелил бы в меня, если бы за меня не заступились прохожие. Самое забавное, что мне снова объяснили, что сторож шутит.

Кстати, очень наивно думать, что только талибы являются поборниками строгого следования нормам шариата в общественной жизни. Так, сразу же после начала в 2001-м натовской операции в Афганистане я побывал в воинских частях воюющих с талибами боевиков «Северного Альянса». Все их полевые командиры твердо считали, что Афганистан и при новой власти должен оставаться исламским государством. Как и талибы, они считали, что музыка должна быть запрещена, и воспринимали женщин как людей второго сорта.

Показательно мое посещение в 2009 году женской школы в контролируемом немецкими войсками городе Кундуз.

Когда я в нее вошел, то и школьницы, и учительницы бросились врассыпную. Они не хотели фотографироваться и пытались закрыть лицо.

«Мои ученицы боятся, что снимки их открытых лиц появятся в газете, считая, что это почти бесчестье. Увы, в нашем обществе сохраняются такие чудовищные предрассудки!» — жалуется мне директор женской школы города Кундуз, учитель математики Маштун Негзат.

Афганская таджичка Маштун производила впечатление очень энергичной и эмансипированной женщины, что для афганской провинции совсем не типично. Она очень напомнила тип «хорошей учительницы-энтузиастки» из соседнего Таджикистана времен СССР. Меня директор приняла очень радушно; мне показалось, что ей хотелось пообщаться с иностранцем, который, в отличие от местных мужчин, не считает женщину человеком второго сорта.

«Каждый поход девочки в школу — это маленький подвиг. Талибы угрожают родителям учениц, не раз звонили с угрозами и в школу. Были случаи, когда школы травили газом или обстреливали из гранатомета», — рассказывает директор. Однако, по мнению Негзат, главная проблема все-таки не в талибах, а в головах афганцев.

— Я, например, ненавижу паранджу, но вынуждена ходить в ней. Иначе моего мужа, кстати, тоже образованного и вполне современного человека, подвергнут бойкоту, люди попросту перестанут с ним общаться! — жалуется она.

По ее словам, в кафе женщину никогда не обслужат в общей комнате, им полагается есть в отдельном помещении. Кроме того, им запрещено пользоваться мобильными телефонами. На женщину с трубкой на людях будут смотреть как на проститутку.

— И это наш преимущественно таджикский Кундуз, где большинство жителей таджики, это еще относительно цивилизованное место. В пуштунских районах все гораздо хуже, — подытоживает Маштун Негзат.

Негзат откровенно смеялась над потугами Запада строить в Афганистане демократическое общество:

— Это все равно что не знающему счета человеку объяснять высшую математику. Мы к этому совершенно не готовы.

К моему бывшему однокласснику, а ныне военнослужащему американской армии Дмитрию я приехал сразу же после его возвращения из Афганистана.

Случай Дмитрия достаточно типичен: сегодня среди неофицерского состава армии США много иммигрантов и иностранцев с грин-картой. Их привлекает в первую очередь возможность после службы в армии получить бесплатное образование.

Бытовые условия, в которых служил Дмитрий в Афганистане, просто несопоставимы с условиями жизни наших солдат на Северном Кавказе и в Таджикистане. Американские военные базы в Афганистане представляют собой благоустроенные населенные пункты с многочисленными магазинами, ресторанами, дискотеками и даже баскетбольными площадками.

По существу, единственное отличие этой базы от обычного города — это строжайший сухой закон. Интернет-связь здесь действует повсюду. Часто можно наблюдать забавную картину: сидящую с ноутбуком девушку в шортах и с автоматом за плечом.

Дмитрий рассказывает, что среди официанток и парикмахерш на американских военных базах в Афганистане достаточно много русских девушек из Киргизии. Однако посещать дискотеки и рестораны, а также общаться с американцами без служебной необходимости им строжайше запрещено. На столь строгие меры американское командование пошло после того, как едва ли не треть девушек из Киргизии забеременели уже через несколько месяцев пребывания на базе.

Сегодня в Афганистане наблюдается странный феномен: ностальгия по временам советской оккупации. В беседе со мной очень многие афганцы утверждали, что при «шурави» (советских) строились школы, больницы. Американцы же практически не помогают местным жителям.

«Советские солдаты и офицеры охотно общались с нами, мы знали имена всех ваших командиров, американцы же попросту игнорируют простых афганцев, их интересуют только боевики», — приходилось мне неоднократно слышать от местных жителей.

Правда, эта точка зрения распространена только среди афганских узбеков и таджиков. Когда я попросил сравнить оккупации жителей пуштунского кишлака, то ответ был однозначным: «Это все равно что выбирать между виселицей и расстрелом».

То, что сегодня к американцам относятся в Афгане гораздо хуже, чем к русским, признает и Дмитрий. Этот факт его очень удивляет. «В отличие от советских войск, мы не поджигаем кишлаки, откуда обстреляли наших военных. Но афганцы этого почему-то не ценят», — так и говорит он.

Дмитрий предполагает, что, возможно, срабатывает временной эффект: прошлое всегда привлекательно. «Может быть, лет через двадцать с теплотой будут вспоминать и о нас, американцах», — предполагает бывший москвич.

Дмитрий клятвенно уверяет, что все разговоры о беспорядочных обстрелах мирных жителей, которые устраивают американцы, — выдумка. По его словам, американские войска пытаются быть предельно корректными с местным мирным населением и вообще с гражданскими. Отчасти это могу подтвердить и я.

В кишлаке, из которого всего несколько дней назад ушли талибы, бывший со мной афганский журналист сфотографировал колонну американских БТРов. Боевые машины остановились, и из них высыпали вооруженные до зубов военные.

«Сначала мы подумали, что это пистолет, и чуть не открыли по вам огонь. Снимать в зоне боевых действий военнослужащих категорически запрещено. Мы забираем фотокамеру на базу, вам ее вернут после проверки», — заявил натовский офицер.

К моему удивлению, мой коллега не испугался и сказал, что раструбит на весь мир, что его ограбили американские оккупанты. Натовец откровенно смутился: «Подождите, я свяжусь со своим командованием».

После недолгого телефонного разговора американец объявил, что возвращает камеру, но сфотографирует журналиста на всякий случай.

«Проблема решена? — осведомился он. — Только, пожалуйста, не пишите, что мы оккупанты. У нас строгая инструкция вести себя вежливо с мирным населением, уважать обычаи афганцев. На задания, чтобы избежать недоразумений, мы выезжаем только с переводчиком».

«Стрелять мы можем лишь в том случае, если твердо уверены, что нашей жизни угрожает реальная опасность», — объясняет Дмитрий. И добавляет, что делается это не из гуманизма, просто командование понимает, что лишние жертвы лишь озлобят население.

«С каждым днем нас ненавидят все больше и больше», — вдруг неожиданно признается мой собеседник. И тут выясняется, что избежать гибели мирных жителей американцам все-таки не удается. «Талибы обстреливают нас из кишлаков, а когда мы открываем ответный огонь, то гибнут не только боевики, но и женщины, дети», — говорит Дмитрий.

Мой одноклассник признает, что у него, как и у всех служивших в этой стране американских военных, есть ярко выраженный «афганский синдром». Впрочем, я это понимал и без признания — нервность, тревожность моего одноклассника были видны невооруженным взглядом.

Как-то я решил посмотреть интернет на компьютере Дмитрия и наткнулся на фото трупов, которым «любовался» военный. Снимок был жуткий: под воздействием какого-то хитрого оружия люди были изжарены как курицы в духовке.

Мы сидим за столом, смотрим фильм на DVD про Рэмбо в Афганистане — первое американское кино, которое Дмитрий увидел, когда родители вывезли его ребенком из СССР в США. На экране американского полковника пытают злые советские военные. «Запомните, еще никому не удалось покорить народ Афганистана!» — кричит он им.

«Все-таки что-то в этой фразе есть», — говорит Дмитрий, нажимая кнопку «стоп».

В последнее время в прессе появляется много сообщений о страшных лагерях в Китае по «перевоспитанию» мусульман. Сразу отмечу, что я отнюдь не оправдываю такие методы. Не согласен я с другим: очень многие журналисты и правозащитники подают эти меры как бессмысленную жестокость, которая не принесет никаких результатов. А вот тут я могу и поспорить. В 20–30 годах XX века и СССР, и Турция боролись с мусульманами не менее жестоко, и тогда властям обоих стран удалось добиться своей цели (правильной или нет — это уже другой вопрос): секуляризировать значительную часть населения.

То, что у китайцев есть серьезные резоны для секуляризации мусульман в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая — лично для меня очевидно. Попытаюсь доказать это, опираясь на свои впечатления от поездок по Синьцзян-Уйгурскому автономному району Китая.

В древности Восточный Туркестан был могущественнейшим государством, оказавшим огромное влияние не только на Среднюю Азию, но и на Китай. В 1759 году китайские войска захватили регион и назвали его Синьцзян («Новая граница»).

С той поры уйгуры восставали более четырехсот раз, причем вооруженная «борьба с колонизаторами» продолжается и в наши дни. Так, например, в 2014 году в столице СУАР произошел террористический акт, в результате которого погиб 31 человек.

Когда я путешествовал как по советской, так и по постсоветской Средней Азии, то не ощущал никакого напряжения в отношениях между коренными жителями и русскими. К русским относятся даже с симпатией, уважая их «за культуру и образованность».

Совсем иная ситуация в Синьцзяне. По сути, здесь действует негласный апартеид: уйгуры не только никогда не обедают в китайских ресторанах (там нехаляльная пища), но и избегают делать покупки в магазинах выходцев из метрополии. Интересно, что очень многие уйгуры совершенно не говорят по-китайски, в советской же Средней Азии по-русски говорили практически все местные жители.

Национальный конфликт в Восточном Туркестане может спровоцировать даже невинный вопрос «Который час?». Местные китайцы нередко живут по пекинскому времени (официально утвержденному в автономии), а уйгуры — по местному, совпадающему с алма-атинским.

Огромное возмущение вызывает и китайский закон об ограничении рождаемости (хотя уйгурам и позволено иметь на одного ребенка больше, чем ханьцам), «оскорбляющий мусульманские традиции».

Отличие отношения народов Средней Азии к русским и китайцам отчасти объясняется особенностями мусульманского учения. Так, согласно исламу, христиане и иудеи — «народы книги» и, к ним нужно относиться с уважением, другие же «немусульманские» религии считаются ересью и не имеют права на существование.

«Мусульманин не должен жить под властью неверных. А если он согласен на это, то он не правоверный, а мунафик (лицемер)», — убеждал меня пожилой уйгур, не решившийся назвать свое имя.

Кстати, как мне показалась, среди уйгуров гораздо больше радикалов, чем среди кавказцев и среднеазиатов. Так, например, только в Синьцзяне мне удалось поговорить с людьми, в открытую восхищавшимися Бен Ладеном.

То есть резоны для снижения религиозности среди уйгуров действительно были. Причем в лагерях не только борются с религиозностью уйгуров, но и приобщают их к культуре Поднебесной (например, учат китайскому языку).

Я не согласен и с тем, что китайцы хотят полностью ассимилировать уйгуров. Пекин практически полностью копирует советскую национальную политику. Так, в Синьцзяне есть уйгурские, казахские, киргизские и таджикские национальные автономные районы. Во главе каждого из них стоит представитель титульной нации, а заместитель — китаец-ханец.

В автономиях есть телевизионные каналы и газеты на местных языках. Для всех национальностей созданы школы с преподаванием на родном языке, а в институтах действуют квоты для абитуриентов «из нацменов».

То есть сегодня китайские власти жестокими мерами пытаются интегрировать уйгуров в жизнь Поднебесной. Получится ли это — неизвестно, но, по-крайней мере, после создания лагерей по перевоспитанию теракты прекратились.

Мой самолет в столицу Кении Найроби прилетел поздно ночью, и я остановился в отеле в двух километрах от центра города. На следующее утро я решил прогуляться пешком, но был остановлен охраной на выходе из отеля.

— Сэр, возьмите такси. Пешком вам не дойти — вас обязательно ограбят.

Выяснилось, что по Найроби можно ходить пешком только в самом центре города, да и то только днем, а так единственный способ передвижения белого человека по столице — это такси.

Кстати, местные жители иногда выручают слишком беззаботных белых. Как-то я возвратился в кенийскую столицу на маршрутке и опять же со свойственной мне беспечностью попытался дойти до отеля пешком. Меня немедленно вызвалась проводить молодая женщина. По пути она обходила группки праздно стоящих молодых людей, и таким образом мы без приключений достигли места моего проживания. К слову сказать, добрая девушка отказалась взять с меня чаевые, она просто искренне хотела мне помочь: «Один бы вы не дошли до отеля, сто процентов».

Увы, такая бескорыстность довольно редка. Большинство моих встреч с кенийцами заканчивались просьбой денег или других услуг. Например, официантки в ресторанах часто просили меня помочь им «устроиться на учебу в Европу». Фотографировать в Кении очень сложно: люди всегда начинают требовать дань за снимок, причем часто в очень агрессивной форме.

Откровенное попрошайничество нередко сочетается с почти карикатурным обожествлением «белого господина»; так, в деревнях женщины нередко бросались целовать мне руки.

При этом неверно думать, что корыстное отношение к белым характерно только для кенийцев, «развращенных» цивилизацией.

Так, я пожил в племени скотоводов-кочевников масаев. Они обитают в шалашах, а их женщины ходят с обнаженной грудью. Основная пища кочевников — смесь молока и крови коровы. Когда я угостил своих новых знакомых сыром, то они мне признались, что еще никогда не ели этого продукта.

Так вот, даже эти «полудикари» отказывались фотографироваться бесплатно. Более того, масаи придумали своеобразный рэкет в отношении белых туристов. Они приходят на их бивак и начинают без спроса исполнять национальные танцы, а затем вымогают дань.

Интерес к деньгам «богатых» сочетается у местных бедняков с совершенно беспричинной агрессией. Так, на окнах кенийских поездов водружены решетки.

Когда поезд проезжает кварталы бедняков, то в него летят камни и бутылки — делается это просто от ненависти к богатым и скуки.

Проституток можно встретить в Кении на каждом углу, за очень небольшую мзду на интимную близость пойдет и практически любая горничная отеля. Но многие местные девушки «любят» музунгу (дословно «бескожий», как здесь называют белых) совершенно бескорыстно.

Появиться на улице с белым очень престижно, поэтому многие африканки готовы «полюбить бескожего» сразу же после романтического вечера в ресторане. И все же идти на интимную близость крайне нежелательно. Число зараженных СПИДом в стране приближается к 10 % (причем многие женщины даже и не знают, что они больны), так что лучше проявить целомудрие.

«Акуна матата» можно перевести с суахили как «беззаботная жизнь», но это же выражение имеет и другое значение: «Без проблем!». Эту фразу можно услышать на кенийском острове Ламу повсеместно. Говорящие на суахили местные жители — не только ревностные мусульмане, но и очень гостеприимные люди. Это, пожалуй, единственное место в Кении, где белого человека не пытаются ежеминутно развести на деньги (впрочем, за фото нужно платить и здесь) и готовы помочь туристу совершенно бескорыстно. Но, как говорится, исключение лишь подтверждает правило.

В 1994-м в далекой африканской стране Руанде произошла кровавая бойня между народностями хуту и тутси, стоившая жизни около 20 % жителей страны, в основном тутси. На сегодняшний день это наиболее широкомасштабная гуманитарная катастрофа XX века.

В Руанду я приехал через два года после бойни. Первым моим шоком был отель, где я остановился. Я выбрал его по вполне солидному западному путеводителю, но не учел, что рекомендации составлялись до начала конфликта, а после войны в стране все изменилось. Отель охранял громадный вооруженный негр, он просыпался в четыре утра и начинал громко петь и бить в барабан.

Как ни странно, в отличие от Кении, передвигаться по стране было относительно безопасно; новые власти навели кое-какой порядок, и убивать белых попросту боялись. Увы, попрошайничество в этой стране было распространено не меньше, чем в Кении.

Общаться мне приходилось практически исключительно с тутси; лишь среди этого народа попадались относительно образованные люди, говорившие по-английски.

Впрочем, с несколькими образованными хуту мне все же один раз удалось поговорить. Они утверждали, что если ребенок-хуту проявляет способности, хорошо учится, то тутси его немедленно убивают. Возможно, это и преувеличение, но в любом случае очень показательно, что такое убеждение распространено среди хуту.

В этой стране меня также поразило, как проходит День национального траура, посвященный жертвам геноцида.

Погибших во время бойни не похоронили в земле, а держали в ямах, покрытых пленкой. В День национального примирения в присутствии иностранных дипломатов и согнанных крестьян-хуту пленки снимали, и собравшиеся лицезрели разложившиеся трупы. Из ямы шел сильный смрад, при мне жена одного иностранного дипломата упала в обморок.

Руандийское правительство считало, что «смотрины мертвецов» убедят местных жителей не убивать вновь.

Простые американцы интересно воспринимают нынешнюю конфронтацию между Кремлем и Вашингтоном. Во-первых, у них достаточно смутное представление о российских реалиях. Очень многие убеждены, например, что Болгария или Сербия — российские провинции.

Так, однажды в баре мне пришлось отвечать за «преступления Милошевича». На мои возражения о том, что Милошевич серб, а не русский, мне уверенно отвечали: «Да вы что?! Милошевич — это типично русская фамилия!»

Более того, мне даже приходилось (к счастью, редко) встречать американцев, уверенных, что во время Второй мировой войны СССР воевал на стороне Гитлера.

Естественно, что с такими «глубокими» познаниями в истории и географии средний американец критикует Путина весьма расплывчато: «Я слышал, что он плохой парень, убивавший оппозиционеров и журналистов и оттяпавший территорию какой-то страны».

Впрочем, если начать возражать, то американец, скорее всего, не будет спорить: «Возможно, я и не прав. Я лишь повторяю то, что мне вдалбливал телевизор, а доверять «ящику», конечно, глупо».

Здесь видны особенности американского образования — в Америке детей учат не следовать стереотипам и с недоверием относиться к любой информации.

Сложнее отношение к Кремлю образованных американских леваков-«либералов». До избрания Трампа многие из них поддерживали Путина — просто за то, что он идет против «американского империализма». И даже присоединение Крыма к России часто встречало в этой среде поддержку: «Да как может критиковать Путина страна, развязавшая войны едва ли не в половине стран мира!»

Правда, те же люди осуждали российские власти за «гонения» на гомосексуалистов и репрессии против участниц Pussy Riot, но в целом все же видели в политике Путина больше плюсов, чем минусов.

Но после того, как президентские выборы выиграл Трамп, количество почитателей российского президента в США резко упало. Здесь все уверены: Россия помогла прийти к власти нынешнему американскому лидеру, а победа Трампа для либералов — настоящая катастрофа, «сползание страны к фашизму», и в этой «трагедии» часто винят Кремль.

«Поздравляем! Теперь США стали одной из российских провинций. Трамп — это просто губернатор, назначенный Владимиром Путиным!» — шутили со мной американские либералы.

Несколько иначе относятся к России здешние политики, дипломаты, политологи. Эта категория людей, похоже, искренне считает, что жителям любой республики бывшего СССР будет лучше, если влияние России в ней сведется к минимуму.

Приведу в качестве примера недавнее интервью «Эху Кавказа» моего старинного знакомого, известного американского политолога, экс-советника госсекретаря США Пола Гобла.

Некоторые откровения ученого просто удивительны. Так, он сетует, что «по вине США» в 1991 г. распался только СССР, и независимость не удалось получить чеченцам, татарам и другим народам России.

«К сожалению, для удобства западных держав и из боязни будущих требований независимости на территории Российской Федерации Запад перестал признавать право на самоопределение на этой территории, и это было объявлено 6 февраля 1992 года.

Правительство Соединенных Штатов и Белый дом заявили, что Соединенные Штаты не будут признавать — приведу это здесь точно так, как это было сказано, — «никакого отделения от отделения». Это был поворотный момент, потому что это означало, что Соединенные Штаты решили: что произошло в Советском Союзе, было о политическом отделении, а не о праве народов на самоопределение… Соединенные Штаты выступили за сохранение границ, утвержденных Советским Союзом, невзирая на волю вовлеченных людей. В конечном итоге это создало пространство для множества плохих последствий.

Если бы США и Запад восприняли события 1991 года как реализацию права наций на самоопределение — универсальное право, как провозглашает ООН, — было бы возможно утверждать, что Чечня имеет право добиваться независимости, было бы гораздо больше готовности международного сообщества признать право чеченцев и других искать независимое будущее!» — вещает Пол Гобл.

На мой взгляд, подобный сценарий — удивительная смесь наивности и цинизма. Ведь крушение СССР привело к локальным войнам по всему периметру распавшейся державы, а вот если бы возобладала полюбившаяся Полом Гоблом «реализация права нации на самоопределение», то смутой бы была объята вся страна. Отмечу также, что, кроме северокавказских республик и Тувы, доля русских в автономиях выше (в Татарстане приблизительно поровну), чем титульного народа, то есть политолог, ничтоже сумняшеся, обрекал к потере родины миллионы славян.

И еще один вопрос к уважаемому коллеге у меня есть. ОК! Право на самоопределение — универсальное право. Но как же быть тогда с венгерскими и румынскими районами в Украине и c Крымом (где — свидетельствую как очевидец — однозначно большинство населения поддерживает вхождение в Россию)? Что думает Пол Гобл о румынских и венгерских районах Украины, я просто не знаю, а вот со статьями, осуждающими «аннексию Россией Крыма», политолог выступает регулярно.

Кстати, в описанный господином Гоблом период я работал в «Независимой газете». В это время наших корреспондентов, писавших об автономиях, стали активно приглашать на работу на «Радио Свобода», спонсируемое ЦРУ. И вдруг — как по команде — эти приглашения прекратились. По-видимому, в Вашингтоне дали отбой развалу уже России.

Или еще один перл Пола Гобла: «Вторая чеченская началась в 1999 году, когда Владимир Путин организовал через ФСБ взрывы жилых домов, оставив убитыми 300 россиян. И после этого весьма успешно обвинил во взрывах чеченцев, которые не были ответственны за это. Это стало причиной второй войны».

Многие русофобы верят в эту версию. Да, она имеет право на существование, но никаких твердых ее доказательств нет. И использовать ее как данность политологу, влияющему на политику США, не только наивно, но и преступно. Мог бы, хотя бы для проформы, сказать что-нибудь типа: «По одной из версий, кажущейся мне вполне правдоподобной…»

Самое же печальное, что Пол Гобл — отнюдь не худший американский политолог и не крайний «ястреб». Так, например, политологический фонд Jamesтown Foundation, куда регулярно пишет Пол Гобл, в конце октября опубликовал свой сценарий войны в Прибалтике. Авторы были уверены, что в случае сплоченного ответа НАТО за 14 дней российской армии не удастся занять столицы прибалтийских республик. И тогда к ним на помощь придет Польша, которая при поддержке сил Альянса захватит Калининград и вынудит российский флот уйти из Балтийска в Санкт-Петербург.

В Калининградской области, кстати, тогда не испугались, а в шутку предложили выдать премию за план захвата региона, назвав его бульварным чтивом и американской глупостью.

В середине 2000-х директор того же фонда Jamestown Foundation с гордостью рассказывал мне, что размахивал флагом Чечни-Ичкерии во время проезда по Вашингтону российской делегации.

Согласитесь, что для организации, официально объявившей себя «беспристрастной и независимой от политических партий», такое поведение ее президента, мягко говоря, странно.

Кстати, это человек, как и многие другие американские политологи, поражал меня своей наивностью, стремлением выдавать желаемое за действительное. Например, в середине 2000-х он всерьез верил, что «в самое ближайшее время запылает весь Северный Кавказ». Его также «очень интересовал» отмороженный маргинал Саид Бурятский (наполовину русский, наполовину бурят, принявший ислам и воевавший за северокавказских сепаратистов).

Наивный политолог искренне надеялся, что такие люди, как Саид Бурятский, создадут предпосылки для «джихада против Кремля по всей России».

Самое удивительное, что, несмотря на такие откровения, американские советологи знают Россию достаточно хорошо. Уж прошу извинения за трюизм, но в Америке принято изучить свою специальность досконально, поэтому большинство советологов не только великолепно (почти на шпионском уровне) говорят по-русски, но и прекрасно разбираются в русской литературе и истории.

А еще очень многие советологи — хорошие, душевные люди. Я это в первый раз оценил еще в 90-х годах прошлого столетия, когда в качестве приглашенного российского журналиста рассказывал о войне в Чечне в разных американских университетах и советологических центрах.

Так, как-то я попросил одну знакомую по Чечне пожилую американскую исследовательницу России довезти меня до дома моего вашингтонского приятеля.

Старушка немедленно согласилась, но ехали мы как-то странно. На каждом перекрестке она останавливалась, долго щурилась и спрашивала, какой дорожный знак изображен на трафарете. Выяснилось, что моя знакомая забыла очки (автомобиль она одолжила у приятеля), но отказать «русскому гостю» она не могла.

Во время этого турне меня селили или в домах профессоров, где принимали просто великолепно, или в 5-звездочных отелях.

Как-то в мой номер в Лос-Анджелесе чернокожий официант доставил на тележке бутылку шампанского, фрукты и сыр. К презенту прилагалось письмо директора отеля, в котором он писал, что считает честью, что у него остановилась столь важная персона, как я. Будучи еще совсем молодым человеком, не привыкшим к этим «капиталистическим штучкам», я предложил официанту «раздавить бутылочку на двоих». Думаю, что эту историю вспоминают в отеле до сих пор.

Сомнительно, что один из руководителей советологического центра Rand, назвавший меня директору отеля VIP-person, да и его коллеги из других советологических центров считали меня такой уж важной птицей. Просто они понимали, что я живу в бедной и страшноватой стране (увы, в середине 90-х Россия была такой), по полгода провожу в Чечне, и искренне хотели, чтобы моя недолгая поездка в США стала для меня праздником.

Увы, судя по всему, отчасти я разочаровал этих добрых людей. Так, читать лекции в США меня пригласили после серии моих статей-репортажей в «Известиях», где я подробно писал о войне в Чечне. Я честно говорил, что от российских снарядов гибнут и мирные люди, но рассказывал и об обратной стороне медали.

Чечня была частью России, а ввод туда войск был спровоцирован бандитской вольницей режима Дудаева. В некоторых университетах такая моя «объективность» встречала понимание, но часто от меня ожидали несколько другого: рассказа об имперской России, которая вновь кроваво расправляется с борющимися за свободу национальными меньшинствами.

Кстати, удивила меня и подвозившая меня старушка — в российских соцсетях она собирала высказывания россиян о войне в Чечне, чтобы доказать шовинизм русских.

Тогда такое отношение к России показалось мне странным, но потом, когда я поработал штатным сотрудником в нескольких советологических центрах, я понял, что для американской политологии это норма.

Так, например, во время войны в Чечне американские советологи часто называли чеченскую столицу не Грозный, а Джохар (именно так ее называли тогда сепаратисты). Когда же я заявил коллегам, что такое наименование возможно лишь в том случае, если Вашингтон признал независимость Чечни, мне ответили, что «поскольку русские — агрессоры, мы берем то название, которым пользуются борцы за свободу».

В США совершенно искренне считают, что для жителей любой республики бывшего СССР будет лучше, если влияние России в ней будет сведено к минимуму.

Например, американские дипломаты в Средней Азии предпочитают учить не русский, а язык титульной нации, хотя в реальности — по крайней мере, пока — русский в регионе позволяет говорить с большим количеством людей, так как, кроме титульного народа (к слову сказать, среди казахов и киргизов очень много русскоязычных), на нем говорят и национальные меньшинства.

Однако, как мне объяснили работники посольства, они не сомневаются, что вскоре русский в регионе уже будет не нужен. При этом мои собеседники считали, что не произойдет ничего страшного, если все русские квалифицированные специалисты покинут Среднюю Азию — их «готовы заменить индусы и пакистанцы».

Вряд ли такая политика освобождения бывших советских республик от колониального наследия объясняется чувством справедливости. Скорее, американцы руководствуются чисто практическими соображениями.

Например, особый интерес США к Украине вполне логичен. Напомним, что Збигнев Бжезинский писал, что, потеряв Украину, Россия уже никогда не будет сверхдержавой. И, конечно же, США делали все возможное, чтобы ослабить связи этой страны с Россией.

Помню, что как-то в беседе со мной один американский политолог похвастался, что это именно он предложил, чтобы мультфильмы в Украине шли на украинском — таким образом дети с малых лет приучались бы говорить по-украински, а не по-русски.

Мое возражение, что не является ли такая украинизация искусственной в Восточной Украине, где почти для всех родным языком является русский, вызвала гневную отповедь: «Украина — независимое государство, и люди в ней должны говорить по-украински».

В США считается нормальным, что Великобритания и Франция полагают свои бывшие колонии зоной своих жизненных интересов, однако восстановление влияния России на пространстве бывшего СССР воспринимается не только как очень опасное, но и как просто недопустимое предприятие.

Во многом такое отношение связано с тем, что время холодной войны оставило больший след в сознании американцев, чем советских людей.

Так, практически во всех американских советологических центрах были вывешены схемы метро американских городов, где привычные названия заменены на «советские»: «Ленинская», «Марксистская» и т. д. Это, конечно, шутка, но если советская пропаганда не могла допустить даже мысли, что американским солдатам удастся вступить на советскую землю, то в США тема нашествия «красных» обсуждалась часто и основательно.

В американских школах даже «репетировали» налеты советской авиации. По команде учительницы «Русские!» дети должны были успеть залезть под парты.

«К сожалению, наша деятельность предельно политизирована. Мой совет — если хотите работать в США, не забывайте об антироссийской линии», — сказал мне один знакомый американский политолог.

Недоверие Запада к России имеет очень давние исторические корни и возникло задолго до образования СССР. Как иронизировал Редьярд Киплинг: «Русский привлекателен как самый западный из восточных; но если он начнет претендовать на то, чтобы его считали самым восточным из западных, то будет казаться невыносимым».

Увы, столкнувшись с такой откровенной русофобией, я несколько по-другому стал смотреть и на политику «страшного Путина».

Да, давать людям сроки за публикации в фейсбуке отвратительно. Но Кремль стал «душить свободу» только после начала открытого конфликта с Западом, когда страна превратилась в осажденную крепость. В начале своего правления Владимир Путин был искренним сторонником демократии и хотел партнерских, уважительных отношений с Западом. Увы, «партнеры» воспринимали Россию как проигравшую страну (хотя в реальности это было не так) и требовали от нее безоговорочного подчинения.

По сути, нынешний авторитарный режим в России спровоцирован извне. Любую же оппозицию (пусть и честную) нынешнему режиму Запад пытается использовать для своих целей. У России есть только два варианта: стать сателлитом США и страной третьего мира (более вероятно множеством карликовых «княжеств») или авторитарной, противостоящей Западу державой.

В США, несмотря на свои демократические убеждения (из-за которых я, собственно, и оказался на Западе), я неожиданно приобрел репутацию «русского империалиста» и «ретрограда».

Дело было так: от скуки я стал появляться в русскоязычном литературном клубе одного из калифорнийских городов, где разные программисты и пенсионеры по непонятным мне соображениям решили, что они писатели и поэты, и создали даже сайт, где размещали свои произведения. Поскольку я профессиональный журналист, то специально я для них ничего не писал, но разместил несколько своих старых статей.

Все бы ничего. Но однажды я выложил свою статью «Кому в Америке жить хорошо». Заметка была на самом деле очень проамериканская. Но в ней мелькнуло, что многие россияне перебрались в США из-за более высокого уровня жизни. Эта невиннейшая фраза смертельно оскорбила членов клуба. Оказывается, они все уехали из России «не из-за колбасы», а по идейным соображениям. Причем большинство из них эмигрировали в ельцинское время, когда уж никаких «репрессий против инакомыслящих» точно не было.

Мои робкие возражения, что в таком случае можно было и не уезжать, а просто пытаться что-то улучшить на Родине, вызвало у моих новых знакомых улыбки и откровенное непонимание. Исправлять что-то в России они явно не собирались, да и не хотели. Забавно, но такое поведение им казалось вполне нормальным, а вот поехать в США просто зарабатывать почему-то казалось стыдным.

В какой-то мере их отношение к стране, в которой они родились, ярко иллюстрирует «трогательный» рассказ одной сан-диегской писательницы, опубликованный на сайте proza.ru. Там семья эмигрировала в Израиль по следующей причине: в России «честно заработать нельзя, можно только украсть, обмануть». Сначала героиню (русскую по национальности) терзают сомнения, но заканчивается все великолепно. Добрые соседи из дома в Иерусалиме совершенно бесплатно несут бежавшим из России мебель и другую утварь. «И стало понятно, что все сделанное — правильно. Что все идет так, как должно. На душе сделалось покойно и радостно. И возникла четкая уверенность, что наступило счастье.»

Эта приторно-слащавая похожая на рождественскую история понравилась, по-моему, всем членам клуба, кроме меня. А мои возражения, что я (да и многие мои другие знакомые) в России не воровали, а жили хорошо, были встречены с откровенным раздражением.

Однако прошло время, и мое «непонимание» истинных причин эмиграции стало забываться. И тут я неожиданно допустил новый «прокол». Я опубликовал на сайте клуба свою давнишнюю заметку о том, что некоторые англоязычные американцы переходят в православие.

Неожиданно эта совершенно не политическая статья вызвала негодование. Оказывается, я участвовал в. кремлевской пропаганде! Почему, например, я не упомянул о том, что многие русские переходят в протестантство или мормонство?

Сначала я просто искренне не мог понять, чем не угодил местным русскоязычным литераторам, однако потом уяснил их логику. «Русский мир» они ненавидят, а эта статья «работает» в его пользу.

Вообще, поскольку православное духовенство, с точки зрения многих русскоязычных иммигрантов, поддерживает Кремль, то православие — это религия, которую просто стыдно исповедовать порядочному человеку.

Рискну предположить, что к священникам иммигранты относятся приблизительно так же, как советские комсомольцы 30-х годов прошлого столетия. Иногда в иммигрантской среде лучше не афишировать свою приверженность к этой традиционной для восточных славян религии. Так, узнав, что одно время в России я регулярно ходил в церковь и даже пытался соблюдать пост, один из моих американских русскоязычных знакомых сделал предположение, что эта моя «религиозность» объяснялась карьерными соображениями.

Увы, сегодня в итоге среди русскоязычных в США образовалась внушительная прослойка людей, объединенных почти патологической неприязнью к своей бывшей Родине. Конечно же, это касается не всех иммигрантов, но доля русофобов среди них значительно выше, чем среди россиян.

Попробую описать этот тип эмигрантов третьей волны.

Большинство из них ненавидит Путина. Увы, эта ненависть настолько сильна, что, по-моему, распространяется не только на российского лидера, но и на страну в целом. Так, например, когда цены на нефть рухнули, американские русскоязычные с иронией писали в соцсетях: «Сегодня заправлялся по два доллара тридцать центов за галлон (3,785 литра. — И. Р.). Мои соболезнования». Очевидно, что этих людей абсолютно не волновало, что падение цен на нефть в первую очередь скажется не на жизни верхушки страны, а на простых людях в России.

На самом деле, все же несправедливо говорить, что эмигрантам совершенно безразлична жизнь их бывших соотечественников. Но это, скорее, сочувствие свысока к «несчастным неудачникам», которые не вырвались из этой «страшной страны». Оставшиеся же в России, как правило, люди недалекие и управляемые. Вот, например, что написала мне одна разъяренная дама после моего «прокола» с американскими православными: «Пишите свои статьи про нас в российскую прессу. Там публика подготовленная, зомбированная, она все схавает…»

Если приезжий с Родины скажет, что он чувствует себя там комфортно и не собирается эмигрировать, то это вызовет закономерное раздражение и неприятие: ведь в России хорошо живут только бандиты и жулики!

Иногда эта точка зрения принимает совсем неожиданные формы. Так, например, одна моя приятельница не на шутку возмутилась, когда я сказал ей, что в Москве хорошие рестораны. Логика ее была приблизительно такая: в России пойти в ресторан могут позволить себе только воры, а, следовательно, так ли важно, насколько вкусно им готовят! Справедливости ради отмечу, что такая реакция не совсем обычна даже и для американских русскоязычных.

Как написала около века назад одна американская журналистка, «Россия — это страна, где всегда или холера, или революция», и под этой фразой и сегодня с удовольствием подпишется большинство американских русскоязычных. «Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все», — писал о русских либералах Федор Достоевский. И это его изречение предельно точно характеризует нынешних русских эмигрантов третьей волны.

Неудивительно, что большинство этих людей стремится полностью раствориться в американском «плавильном котле» и забыть о своем российском прошлом. Оказавшись в США, многие из них считают себя уже «настоящими американцами», а на покинутую Родину смотрят как на заграницу.

«Может быть, я для друзей и желанная/ Только я теперь для них иностранная/ Только я теперь не с этого берега —/Извини-ка да подвинься, Америка. Стюардесса длиннонога и вежлива/ Только вот не улыбнется по-прежнему./ Я домой лечу — в гостях было здорово./До свидания, Москва! Вдруг до скорого.» — написала на сайте stihi.ru после поездки в Россию одна из калифорнийских русскоязычных поэтесс.

Забавно, что многие из этих новоявленных американцев приехали в США из всяких «жмеринок» и других жутких российских и украинских «дыр», однако теперь они уже не провинциалы, а «настоящие американцы», которые могут свысока смотреть на своих бывших соотечественников. Кстати, русскоязычные эмигранты с удовольствием (и, по-моему, безосновательно) хвастаются, что когда бывают «в гостях» в России, то их сразу «вычисляют» как иностранцев.

Забавно, но у большинства из этих людей нет даже нравственных сомнений в том, что Родину можно менять, как одежду. Дело в том, что к понятию Отчизны многие из них относятся несколько необычно. Так, у эмигрантов очень популярна концепция «малой родины»: мол, можно воспринимать как родину свой город, подмосковную дачу, но любить, «считать своей» всю страну просто ханжество.

Правда, такая точка зрения противоречит отношению американских русскоязычных к США — стране, которую они, как уверяют, любят в целом, которая воплотила их идеалы.

Хочу также подчеркнуть, что в принципе я не осуждаю этих людей. Я знаю немало американцев и немцев, которые хотят забыть о своем происхождении. И многие из них вполне нормальные, хорошие люди. Так и беженцы из России имеют права полностью «отрезать» от себя бывшую Родину.

И все же, как мне кажется, российские эмигранты из предыдущих волн были как-то, что ли, посолидней и подостойней.

В советское время я жил в диссидентской среде и не то что верил, но твердо знал, что демократия— лучшая система для всех стран. Увы, годы работы журналистом и правозащитником в странах третьего мира убедили меня, что эта модель работает далеко не всегда, и «свободные» президентские выборы в какой-нибудь Мумбе-Юмбе совершенно бессмысленны, если не вредны.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток… Вздор, цивилизацию Азии не перекроить на западный манер. Азия слишком обширна, да и лет ей немало. Из женщины, что знавала многих мужчин, не сделаешь скромницы, а ненасытная в любви Азия в былые времена заигрывала с кем ни попадя. В воскресную школу или на выборы ее можно загнать только с оружием в руках», — писал на рубеже XX века Редьярд Киплинг.

Однако хотя я несколько и освободился от демократических иллюзий, но до недавнего времени считал, что в «цивилизованных» странах правовая модель наиболее оправдана и эффективна. Увы, последние события в США (где я более-менее постоянно проживаю) убедительно показали, что даже на Западе свободное волеизъявление избирателей, по крайней мере, иногда, может привести к серьезнейшему кризису.

В принципе, после избрания президентом Дональда Трампа (который, кстати, благодаря причудливости американской избирательной системы получил даже чуть меньше голосов, чем его соперница) было ясно, что страну ожидают серьезные потрясения. Едва ли не половина населения США воспринимала победу Трампа как личную трагедию, превращение страны в «фашистское государство».

В школах в демократических районах отменяли занятия, чтобы ученик мог «преодолеть депрессию, вызванную чудовищным выбором американцев». На улицах городов появилось множество автомобилей с перечеркнутым портретом Трампа и подписью «Это не мой президент!». Некоторые мои знакомые после его победы плакали и даже всерьез подумывали отказаться от гражданства: «Нам противно быть американцами, так как половина населения страны поддерживает фашизм!». Вряд ли будет преувеличением сказать, что такого раскола в американском обществе не было со времен гражданской войны.

Для того, чтобы ситуация вышла из-под контроля, достаточно было лишь повода. Убийство чернокожего полицейским оказалось лишь спусковым крючком. (Заранее оговорюсь, что я отделяю погромы от акций неповиновения. Между прочим, белых среди мирных демонстрантов не меньше половины.)

Кто же эти противники Трампа? Конечно же, это очень разные люди, но можно найти некоторые общие черты, составить некое подобие коллективного портрета тех, кого называют (опять же с очень большой долей условности) «левыми либералами».

Один из «базовых» взглядов этих людей — неприятие современной американской капиталистической системы, четко проявившееся еще во время захвата Уолл-стрит в 2011 году. «Нас 99 процентов!» — этот лозунг был основным во время тех волнений. Демонстранты подчеркивали, что один процент американцев (политическая элита) управляет всем американским обществом. При этом нельзя сказать, что все из этих людей ратуют за «классический» социализм. Речь идет, скорее, о шведской модели — с бесплатной медициной и образованием. Левые либералы также решительно критикуют корпорации, подрывающие, по их мнению, демократию в США.

Например, медиакорпорации, по мнению мэтра американской журналистики Фила Донахью, влияют на свободу слова: «Самое важное изменение в американских СМИ — это консолидация прав собственности на СМИ. Изменение, противоречащее духу первой поправки к Конституции, смысл которой заключается в том, чтобы множество разных людей могли открыто выражать свое мнение. И где-то в центре этой огромной толпы можно было бы найти истину. Сегодня это пространство занято не независимыми радиостанциями и телевизионными станциями, а четырьмя, может быть, пятью огромными медиакорпорациями. И именно корпоративные СМИ, по мнению многих политических деятелей, подрывают демократию в этой стране. Наша проблема в том, что слишком многие в СМИ стали частью этой власти. Вместо того, чтобы стоять вне ее, задавать вопросы, подозревать».

Если с социал-демократическими взглядами американских либералов я в целом согласен, то вот от их приверженности к политкорректности даже пострадал лично. Так, как-то я поведал своим американским приятелям, что перестал ходить в ресторан, где официант-гей, обслуживая меня, вилял задом и строил мне глазки. Мое признание вызвало настоящий гнев: «Что же плохого в том, что официант самовыражается! Ваше поведение такое же, как у расиста, который не ходит в ресторан, потому что там обедают афроамериканцы!»

Кстати, про афроамериканцев. Сегодня слово «черные» в либеральной среде уже под запретом! В расисты записали даже Марка Твена, так как в его произведениях есть глуповатые негры, а Гекльберри Финн «допускает расистские высказывания» (хотя при этом автор явно иронизирует, описывая своего героя). В итоге Марка Твена не только не изучают во многих школах, но даже изымают его книги из библиотек.

Впрочем, даже если ты будешь всячески подчеркивать свое уважение к черным, то все равно можешь прослыть расистом из-за совершенно невинного высказывания. Как-то я просто удивился тому, что студент из Финляндии был смуглым азиатом (он оказался выходцем из Индии), и опять был подвергнут остракизму: «Что, житель Финляндии должен обязательно быть голубоглазым блондином?! Что за расистские установки!». А вот я бы совершенно не обиделся, если бы люди удивились, что я, скажем, оказался гражданином Мексики или той же Индии.

Непонятно мне и отношение либералов к мигрантам. Попытки Трампа прекратить нелегальную миграцию вызывают у них страшное возмущение. «Мы же должны быть щедрыми и добрыми. Как же мы можем не пустить этих несчастных, если им плохо?! А деньги найдутся, надо просто прекратить бомбить Ирак!» — с пафосом убеждал меня американский левый.

Другой пунктик либералов — это бережное отношение к животным. Они требуют, например, чтобы загоны для скота или клетки для птицы были достаточно большими и комфортными. В Калифорнии, где я живу, в ресторанах запретили готовить знаменитое французское блюдо фуа-гра, так как его производство приносит животным страдания.

Недавно на сайте «Росбалта» появилась любопытная статья Дмитрия Губина об антирасистских волнениях в США и Европе. Автор считает, что россияне, смеясь над европейцами и американцами, преклоняющими колено перед черными, просто не понимают «новой повестки» постиндустриального мира.

«Что я имею в виду под старой и новой повесткой для Запада? Это, в общем, программа перехода от индустриального мира к постиндустриальному. Скажем, сегодня основные темы для Германии— изменение климата, “зеленая” энергетика, новая гендерная идентичность и вообще новая идентичность информационной эпохи. Для русского глаза картина вырисовывается крайне непривычная. Например, популярнейшая у немцев тема — гибель пчел. Штраф за убийство насекомых-опылителей сравнялся по размеру с ценой “Мерседеса” D-класса. Это, кстати, тоже форма покаяния: перед загубленной природой», — пишет Дмитрий Губин.

Про Германию не знаю, но в США около половины населения (сторонники Трампа) не разделяют ценностей постиндустриального мира и являются такими же «дикарями», как россияне. Между тем скоро президентские выборы. Если Трамп победит, то можно не сомневаться, что новые массовые бунты неизбежны. Но на этот раз в противном случае и консерваторы могут «не проглотить» победу демократа. После того как демократические лидеры фактически потворствовали беспорядкам, консервативные реднеки (по смыслу — деревенщина) красношеие, могут не смириться с победой демократов.

Ситуация усугубляется тем, что большинство сторонников Трампа компактно живут в инленде (внутренних районах), в основном на Среднем Западе, которого практически не коснулась нынешняя волна протестов, а позиции либералов наиболее прочны в прибрежных районах. В этой ситуации можно задуматься и о вероятности распада США. Скажете — утопия? Но кто мог поверить 30 лет назад в развал СССР?!

Присоединение Крыма к России вызвало определенное беспокойство на противоположном краю света — у жителей Аляски, впервые колонизированной русскими, а затем проданной императором Александром II Соединенным Штатам Америки. Не то чтобы аляскинцы действительно верят в возможность интервенции, но все же^

Самое интересное, что подобные настроения мне пришлось почувствовать даже не в относительно цивилизованных районах, а в так называемом аляскинском буше — так здесь называет труднодоступные районы штата, не связанные с «цивилизацией» автомобильными и железнодорожными магистралями, добраться куда можно только по реке.

Например, в деревеньке Руби с населением в 170 человек, расположенной в 10 часах путешествия на лодке от ближайшего городка, меня всерьез убеждали, что о возможности интервенции говорил сам Владимир Путин, а российские самолеты уже подлетали к границам штата (об этом действительно писала американская пресса).

Самое интересное, что не совсем понятно, чего же в реальности боятся жители аляскинской глуши. Я несколько лет жил на Камчатке и Чукотке и могу засвидетельствовать, что жизнь по обе стороны от Берингова пролива похожа настолько, что я часто путался и называл Аляску Камчаткой. Дома местных деревень — типичные русские избы Сибири и Дальнего Востока. Так же, как в России, водопровод здесь считается предметом роскоши, туалеты на улице, а топят дровами.

Сходства еще больше усиливается чисто сибирскими просторами, полноводным величием воспетого Джеком Лондоном Юкона, безбрежными лесами, лугами с березовыми рощами на косогоре. Природа здесь мне показалась даже «более русской», чем в самой России.

Как и на российском Севере, доставка товаров в деревни аляскинского буша возможна лишь летом — баржами по рекам. Поэтому набор товаров минимален, а цены просто бешеные. Например, пачка картофельных чипсов стоит шесть долларов — в три раза выше, чем в «материковой» Америке!

Местные живут здесь в основном натуральным хозяйством. Лосось в реках Аляски водится в изобилии. Пойманную рыбу обрабатывают в специальных коптильнях, а вот красную икру, в отличие от нашего Дальнего Востока, попросту отдают собакам — аляскинцы почему-то считают, что ее есть не нужно.

С сентября по октябрь начинается сезон охоты, и практически каждой семье удается за это время убить хотя бы одного лося — подсчитано, что именно такого количества мяса достаточно до следующего сезона.

Так же, как и на Дальнем Востоке, местные жители заготавливают ягоды — увесистые кадки с квашеной брусникой и черникой есть в каждом доме. А вот грибы здесь собирать не принято. Коренные народы Аляски, как и нашего Севера, их не едят, а белые американцы привыкли лишь к специально выращенным шампиньонам, поэтому подосиновики стоят нетронутыми даже на улицах аляскинских деревень.

Большинство населения буша — коренные народы Аляски (индейцы и эскимосы). В их языке со времен российской колонизации по-прежнему осталось достаточно много русских слов. Так, например, белых людей они называют «гозак» (испорченное «казак»). Очень популярны местные имена Айван (Иван) и Питка (Петька), причем они могут быть и женскими тоже. «Русские имена очень мужественные. Айван звучит почти как I won! (я победил)», — льстили мне индейцы.

При этом хочу подчеркнуть, что я был в северной, арктической Аляске, расположенной на значительном расстоянии от былых центров русской колонизации. Поэтому можно с уверенностью сказать, что на юге Аляски, где до сих пор сохранились русские деревни, культурное влияние России чувствуется еще сильнее.

Аборигены и Дальнего Востока, и Аляски уже практически не говорят на родных языках. По обе стороны от Берингова пролива язык коренных народов преподают в школах в качестве факультатива.

Например, в городке Фэрбенкс — «столице» аляскинской Арктики — есть радиостанция, вещающая на эскимосском и атабаскском языках. Правда, как говорят знающие люди, с явным английским акцентом.

В некотором смысле малым народам в России повезло все-таки больше. Еще в 1960-х годах прошлого века на Аляске белые учителя говорящим на родном языке детям мазали губы мылом. На магазинах же и барах вывешивали плакаты: «Индейцам алкоголь не продаем».

У аборигенов Аляски, не выдерживающих конкуренции с белыми и нередко страдающих от алкоголизма, выработался четкий комплекс своей второсортности. В СССР же, где всем платили почти одинаковую зарплату, эта проблема ощущалась гораздо менее остро.

Сейчас на Аляске действует множество программ по возрождения национальной идентичности. На любом магазине в национальных селах висят плакаты с телефонами центра, куда можно обратиться людям с психологическими и алкогольными проблемами.

Мне удалось прочитать книгу эскимосского автора, написанную в тюрьме, куда он попал как раз из-за тяги к выпивке. Примечательно, что изначально он написал 100 страниц, но, резонно решив, что столь большой труд его соплеменники не осилят, решил сократить объем в два раза. Основная идея произведения — что алкоголизм и, как следствие, преступность коренных народов Аляски связаны с тем, что подсознательно они по-прежнему ощущают себя хуже белых. Автор призывает не стыдиться самих себя и гордиться своей культурой.

Но, похоже, кардинально изменить ситуацию сейчас уже просто невозможно. Алкоголизм на Аляске, впрочем, как и на российском Севере, серьезнейшая проблема коренных народов. И когда я побывал на дискотеке в аляскинской деревне Руби, то атмосфера там была практически не отличима от той, что приходилось наблюдать на танцах в корякских деревнях.

Интересно, что и аляскинские белые очень похожи на российских северян. Это смелые, авантюрные люди, привыкшие рассчитывать только на свои силы. К материковой Америке они относятся с легким презрением и считают, что только на Аляске еще сохранился прежний дух первопроходцев Западного полушария.

Кстати, здесь всегда вместе с американским флагом обязательно вывешивают и флаг штата. Его придумал в 1926 году 13-летний мальчик — на четверть русский, на четверть алеут.

Однако среди аляскинцев нет единства. Многие из них не любят жителей Анкориджа — крупнейшего города штата. Его часто полупрезрительно называют Лос-Анкориджем, намекая, что жизнь здесь такая же, как и в разнеженном Лос-Анджелесе.

Интересен и другой тип аляскинских белых, очень напоминающиех типажи русских в глухих таежных селах. На берегу Юкона стоят отдаленные на десятки километров от деревень избушки. Условия самые аскетичные — естественно, ни об электричестве (за исключением иногда используемых солнечных батарей), ни о водопроводе здесь не может быть и речи.

Живущие в них бородачи (многие из них — ветераны войн) прямо говорят, что только в этом нетронутом девственном уголке Америке чувствуют себя свободными и поэтому не хотят иметь ничего общего с нелюбимой ими цивилизацией.

Они охотно цитируют Генри Торо (американский писатель-натуралист, автор книги «Уолден, или Жизнь в лесу») и, конечно, Джека Лондона — ведь цикл рассказов этого писателя о реке Юкон был написан именно об этих местах. В почете также Эрнест Хемингуэй, и местные бородачи с большим удовольствием узнали от меня, что еще несколько десятилетий назад он был кумиром многих русских.

Особенно меня поразила семья образованных американцев Дэвида и Роми Атчлей (Роми по профессии эколог, Дэвид — философ), живущих вместе с подростком-сыном в двухстах километрах по реке от ближайшего жилья. В год они лишь один раз заезжают в Фэрбенкс на месяц, закупить продукты. Живут в основном охотой и рыбалкой. Изучают с сыном школьные предметы (в США разрешено обучение детей родителями). Но времени все равно остается много. Роми написала книгу-сказку о жизни своего сына среди природы и его дружбе с лосями и белками (за неимением другого общества), проиллюстрировав ее неплохими рисунками.

Откровенный рассказ о своей семье аляскинской отшельницы оказался удачным пиар-ходом, книга хорошо продается в магазинах США. Дэвид пишет фундаментальный труд по философии. По его мнению, жизнь среди людей обрекает человека на суетные мнимые проблемы, и только вдали от социума можно понять ее истинный смысл.

Похожих людей сегодня достаточно много и в российской таежной глубинке. Вспомним хотя бы историю о жившей в изоляции семье старообрядцев Лыковых. Да и нашумевший недавно фильм о сибирских охотниках «Счастливые люди» — как раз о российских «коллегах» аляскинских отшельников. Ведь эти охотники раньше жили в больших городах в европейской части страны (некоторые имели даже ученые степени), а лишь потом подались на природу.

Из всего этого можно сделать такой вывод: жители аляскинской глуши совершенно напрасно боятся российской агрессии — даже если это сугубо гипотетическое событие произойдет, в их жизни в любом случае ничего не изменится.

«Американцы отняли у нас полстраны, причем ту самую часть, где находятся все лучшие автомобильные дороги», — шутят в Мексике. Действительно, львиная доля территории США (все южные пограничные штаты) раньше принадлежала соседнему государству.

Для того, чтобы понять, чем отличается «оккупированная» Мексика от настоящей, я решился отправиться на полуостров Калифорния, по-прежнему принадлежащий Мексике.

— Мистер желает девочку?

— Нет.

— Мальчика?

— Нет.

— Ааа, наркотиками интересуетесь!

Именно такой диалог произошел у меня сразу же после того, как я пересек границу США и оказался в Тихуане — крупнейшем городе полуострова Калифорния (или, как говорят мексиканцы, Баха (то есть Нижняя) Калифорния). Сам штат Калифорния американцы уже давно оттяпали от Мексики, а вот полуостров по-прежнему принадлежит южному соседу США.

Когда попадаешь в Мексику из США, то разительные изменения ощущаешь сразу. После пересечения границы все становится хуже: дороги, дома, одежда людей.

Интересно, что изменения есть даже в природе: так, в США запрещена вырубка лесов, и холмы вокруг калифорнийских городов — зеленые. В Мексике же они покрыты желтой пылью: все деревья вырублены на дрова. Но даже там, где лес сохранился, он часто загажен мусором.

Пограничные с США районы Мексики известны своей дурной славой. Здесь орудуют несколько наркокартелей, а американские газеты чуть ли не ежедневно сообщают о том, что пограничникам удалось обнаружить очередной подземный ход под границей для переправки наркотиков и нелегалов.

В реальности криминальная активность распространяется только непосредственно на пограничные районы. Причем для обычных туристов большой опасности она не представляет. Мафия их не трогает и даже пытается защищать от шпаны. Поэтому многие не слишком щепетильные американцы приезжают сюда за дешевой «любовью» и теми же наркотиками.

Как раз приблизительно в ста километрах от границы и сохранился поселок потомков русских молокан, переселившихся сюда в начале прошлого века. Сегодня это поселение называется Франциско Смарко, и в его центре можно видеть несколько типичных южнорусских мазанок. Переселенцы сооружали столь необычные для этих мест покатые крыши, так как не знали, что в Мексике нет снега.

В одной из таких хат размещен Музей истории молокан, а по соседству с ним расположены русский ресторан и магазин местного жителя Ивана Самарина. Здесь торгуют свежевыпеченным русским хлебом, «русским» вином и матрешками. В меню заведения были только русские блюда: борщ, пирожки, котлеты. Готовит их жена Ивана мексиканка Франциска. Спору нет, ее блюда очень вкусны, но назвать их русскими можно только с очень большой натяжкой.

Так, например, гваделупский борщ — это попросту фасолевый суп без свеклы, но, правда, со сметаной, а местные пирожки (с начинкой из мяса и авокадо!) неотличимы от буррито.

Но, конечно же, «русский колорит» не является типичной экзотикой полуострова Калифорния. Этот регион привлекает туристов своими почти первозданными пустынями, живописными горными каньонами, великолепными пляжами и красивейшими католическими миссиями, основанными еще конкистадорами.

В 1687 году испанский священник-иезуит Эвсебио Кино взял в качестве эксперимента нескольких пастухов с собой в Мексику. Ноу-хау удалось, и вскоре заокеанская миграция испанских вакерос (пастухов) вместе с их лошадьми и коровами стала массовой.

Переселенцы обосновывались в самых глухих местах, нередко женились на индианках и перенимали многие обычаи аборигенов. Так и возникла уникальная культура мексиканских вакерос.

За бесстрашными мексиканскими пастухами с интересом следили их северные соседи — белые поселенцы США. Янки практически скопировали стиль жизни вакерос, лишь слегка «разбавив» его английской спецификой, — так и появились ныне знаменитые американские ковбои.

Сейчас в США ковбои — это уже совсем другие люди. Да, техасцы по-прежнему ходят в ковбойских шляпах и сапожках, живут на ранчо, обожают родео, но все это лишь дань традиции; методами XIX века скот здесь давно уже не разводят.

А вот в Мексике культура вакерос сохранилась в полной мере. Пастухи живут на отдаленных ранчо в пустынях и горах, в крошечных деревеньках, практически не связанных с цивилизацией. Здесь почти без изменений сохранился тот самый ковбойский уклад, что воспет в рассказах О’Генри и фильмах о Диком Западе.

Деревушка Сан-Франциско, расположенная в горной пустыне на полуострове Калифорния, — одно из типичных поселений вакерос в Северной Мексике.

В отличие от своего американского тезки, мексиканский Сан-Франциско так и не стал большим городом. Сегодня здесь проживают всего около 80 человек. Здесь невольно появляются ассоциации с идиллическим описанием жизни казаков среди природы из повести Льва Толстого «Казаки». Классик с восторгом утверждал, что только такое существование является достойным и делает человека счастливым.

«Люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет» — толстовское описание гребенских казаков вполне подходит и вакерос.

В Сан-Франциско нет постоянного электричества (используются солнечные батареи), водопровода, мобильной связи и телевидения. «Большой мир» с его роскошью отсюда кажется почти нереальным. В деревеньку можно попасть лишь на джипе; в нескольких десятках километров расположены несколько ранчо, куда можно добраться на лошади или муле.

Мужчины в Сан-Франциско ходят в непременных сомбреро, которые не снимают даже в помещениях, многие женщины носят платки. Пейзажи очень напоминают декорации ковбойских вестернов (например, «Good, Bad and Ugly»), и колоритные фигуры местных жителей создают полное ощущение, что ты оказался на Диком Западе.

Впрочем, с одной существенной поправкой: сегодня здесь не стреляют, а преступность отсутствует в принципе. Даже дома здесь никто не запирает, поскольку воровства нет и в помине. Не идут вакерос и в бандиты (увы, эта «профессия» достаточно популярна в современной Мексике). «У нас как-то мозги по-другому устроены, не можем мы быть мафиози», — без всякого пафоса, почти извиняясь, объясняют свою нелюбовь к криминалу пастухи.

Приблизительно раз в неделю жители Сан-Франциско спускаются в ближайшую «цивилизованную» деревню (поездка в одну сторону занимает около двух часов), делают покупки в местном супермаркете, иногда идут к врачу или к парикмахеру.

Молодежь, пользуясь связью, просматривает электронную почту на своих айфонах, оставляет сообщения в Facebook.

Местных пастухов нельзя назвать дикими. В Сан-Франциско есть школа, где учатся дети до 13 лет. Учеников разного возраста набирается 14 человек, на всех один учитель. После 13 лет дети продолжают обучение уже в школах больших поселков, а живут у родственников, которые есть на «Большой земле» у каждого обитателя Сан-Франциско.

На этом контакты вакерос с цивилизацией заканчиваются. Лишь единицы из них добирались до областного центра (туда ковбои едут только в том случае, если им не посчастливилось сильно заболеть). И уж, конечно, никто из них не был в мексиканской столице, а тем более за границей.

Естественно, что при таком добровольном затворничестве вакерос совершенно не проявляют интереса к политике. Так, в Сан-Франциско я огорчился за Ленина — местные пастухи о нем и не слышали, так же, как о коммунистах и об СССР. Зато они знали о встрече папы и нашего патриарха.

В Мексике многие ненавидят нынешнего президента, накал политических страстей в стране очень высок. А вакерос просто все равно, кто у власти. «По-моему, вам важно только, чтобы коровы и козы нормально размножались да молоко давали», — попытался я поддеть новых знакомых. Однако они ничуть не обиделись: «Нет, не только. Нам еще важно, чтобы и немножко туристов к нам заглядывало».

— A что, в Соединенных Штатах сейчас нет никакой войны?

— Нет.

— Никакой-никакой войны? Как же вы проводите время?

Этот диалог с солдатом армии Панчо Вильи из книги Джона Рида «Восставшая Мексика». Сегодня войны нет и в Мексике, но культ сильных бесстрашных мужчин по-прежнему распространен в этой стране. Причем для части населения таким эталоном становится мафия. Впрочем, этот культ характерен и для других стран Латинской Америки. Так, например, Борхес с явной симпатией пишет о нравах бандитов окраин Буэнос-Айреса.

В Мексике же преклонение перед бандитами принимает формы религиозного поклонения. Так, например, здесь можно встретить часовенки некоего Хесуса Малверде. Этот «наркосвятой» (естественно, не признаваемый официальной церковью) является покровителем наркомафии (его «иконка» есть в каждой мексиканской тюремной камере). Маловерде якобы грабил богатых, а деньги раздавал бедным. Но на самом деле — как он выглядел, никто не знает, а его портрет похож на нескольких мексиканских актеров).

Культ Хесуса Мальверде особенно широко распространен в штате Синалоа. Здесь в городе Кульякане напротив здания правительства штата построен даже храм «наркосвятого». Его стены исписаны благодарностями от верущих, а внутри развешаны таблички с изображением марихуаны и АК.

В храме наркосвятого мне побывать не удалось, а вот около одной из часовен в его честь я разговорился с совсем молоденькими девушками. Как выяснилось, они восхищаются не только Мальверде, но и тривиальной наркомафией. Девушки объяснили мне, что бандиты помогают бедным (что, кстати, правда. — И. Р.) — и с ними иметь дело легче, чем с полицией.

«Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения» — эти слова русского классика прекрасно соответствуют мексиканским реалиям. Так, например, во время карантина коронавируса часть сельских дорог была перекрыта пластмассовыми заграждениями, однако местных это отнюдь не останавливало, они просто отодвигали препятствие и продолжали путь. Интересно также мнение о местных полицейских моего знакомого американца, владельца отеля в Мексике.

— Они неплохие ребята. Всегда тебе помогут и никогда не будут вымогать деньги без причины. Другое дело, если ты что-то нарушил. В отличие от США, здесь, чем заплатить штраф, гораздо легче дать взятку.

Если в жизни американца главное — это работа, то для мексиканца в системе ценностей на первом месте стоит семья.

Во многом стиль жизни мексиканцев напоминает среднеазиатский или кавказский. Здесь очень любят пышные семейные застолья, пикники. Так, в Сан-Диего в зонах пикников — практически одни мексиканцы.

Если узбеки и таджики готовы влезть на долгие годы в долги ради пышной свадьбы, то мексиканцы (впрочем, как и другие латиноамериканцы) то же самое делают на кинсинеро (пятнадцатилетие) дочки.

Нужно снять огромный ресторан, пригласить сотни гостей. Если семья богата, то она будет стремиться, чтобы пятнадцатилетие осветили в СМИ.

Недавно один мексиканец прославился тем, что пригласил на кинсинеро своей дочки через ФБ около миллиона человек. Праздник прошел хорошо.

Неудивительно, что на 15-летии специализируются целые индустрии. Так, в Мехико-сити на одной улице только магазины для нарядов на пятнадцатилетие, а на другой — магазины тортов в два человеческих роста (мексиканцы обожают сладости).

Однако в общении с мексиканцами нужно соблюдать некоторые простые правила. Дистанция между людьми здесь гораздо меньше, чем в Европе и России. Так, даже незнакомые люди при встрече должны обняться, а мужчина и женщина— обменяться поцелуями в щеку.

Если вы спросите дорогу, то не удивляйтесь, что после подробного объяснения местный житель дружески хлопнет вас по плечу. Расплачиваясь с официантом, лучше подать ему кредитку или деньги в руки, иначе он может подумать, что вы брезгуете физическим соприкосновением с ним.

Мексиканцы не любят спорт, зато просто обожают танцевать.

На местных дискотеках все мужчины в ковбойских шляпах, а женщины в подчеркнуто коротких юбках. Впрочем, это не совсем танцы, а, скорей, прелюдия к половому акту. Музыка играет все быстрее, а пары подчиняются ее ритму. Здесь принято страстно прижиматься друг к другу, а мужчина просто обязан положить ладонь на попу своей партнерше.

Вообще, местная культура далека от ханжеского целомудрия. Так, при мне продавщице на день рождения коллеги подарили торт, выполненный в виде фаллоса. Все работницы магазина (молоденькие девушки) были просто в восторге, а именинница даже проимитировала «минет» с тортом.

В принципе, описанные выше особенности Мексики характерны в большей или меньшей степени для всей Латинской Америки. И столь отличный от североамериканского стиль жизни во многом объясняет противоречия между двумя Америками.

Гватемальские индейцы ненавидят американцев. Моего знакомого русского из Литвы двое аборигенов с мачете хотели ограбить на горной дороге. Однако мой приятель объяснил бандитам, что он не гринго, а «такой же, как они». Ему поверили и отпустили с миром.

Антиамериканские сантименты майя объяснимы. Около 20 лет назад в Гватемале окончилась длившаяся 36 лет кровопролитная гражданская война, в которой аборигены поддерживали коммунистических повстанцев. Последствия этого противостояния не преодолены и сегодня: вооруженные нападения на автобусы в некоторых районах страны— почти рутинное явление, и даже возле киосков с мороженым стоят вооруженные до зубов охранники.

Причиной гражданской войны послужило то, что в 1951 году президент Хакобо Арбенс, придерживавшийся левых взглядов, национализировал земли американской компании United Fruit, выплатив ей компенсацию в миллион долларов. Интересно, что United Fruit получила в 1931 году эти принадлежащие индейцам земли от диктатора Хорхе Убико совершенно бесплатно, однако к хорошему привыкают быстро, и американская компания попросила правительство США свергнуть левого президента. Это пожелание было исполнено, а сторонники незадачливого реформатора, пользующегося популярностью у индейцев, ушли партизанить в джунгли.

Конфликт в Гватемале быстро перерос в этнический: землевладельцы европейского происхождения и ладино (метисы, для которых родной язык испанский) стали под шумок отбирать земли у не любимых ими индейских «дикарей».

Борьба с так называемыми «коммунистами» была поставлена на широкую ногу. «Борцы за свободу и демократию» вырезали целые индейские поселки. «Если ты с нами, то получишь похлебку из фасоли, а если против нас — получишь пулю», — говорил индейцам один из диктаторов времен гражданской войны генерал Риос Монтт.

Кстати, Монтт внедрил систему доносов, очень похожую на применявшуюся в сталинское время: тому, кто выявил и сдал «коммуниста», доставалось его имущество.

Ярко выраженный антагонизм между индейцами и ладино сохранился и сегодня. Гватемальский средний класс (сплошь ладино) получает в среднем около тысячи долларов в месяц, тогда как средняя зарплата в Гватемале около ста долларов. При этом ладино вполне европеизированы, многие из них сносно говорят по-английски.

Об индейцах такого не скажешь. Большинство из них малограмотны и с трудом изъясняются даже по-испански, не говоря о других языках. Они по-прежнему ходят в национальной одежде, спят в убогих халупах, страдают алкоголизмом и не слишком часто моются.

Эти особенности жизни индейцев вызывают неприятие ладино. Женщину в национальной одежде могут не пустить в ресторан, и даже образованному индейцу труднее получить работу, так как в нем подозревают «замаскированного» дикаря.

Одна из главных достопримечательностей Гватемалы— культура индейцев майя, которые составляют около половины населения страны. Увы, назвать майя единым народом было бы большим преувеличением. Они говорят на 23 сильно отличающихся друг от друга языках, нередко даже жители соседних деревень не понимают друг друга.

Представителей разных племен можно легко отличить. Дело в том, что испанские колонизаторы заставили жителей каждого племени носить одежду определенного цвета. Судя по всему, этот древний приказ пришелся индейцам по вкусу, и сегодня женщины разных племен одеваются так, как повелели их предкам конкистадоры. Правда, большинство индейских мужчин предпочитают носить современную одежду.

Чтобы увидеть разные племена в одном месте, можно отправиться в воскресенье на рынок в чисто индейский город Чичикастенанго. Здесь можно не только увидеть индейских женщин и мужчин в одежде разных племен, посетить храмы, где службу ведут не священники, а шаманы, но и приобрести очень полезные вещи — например, божка-оберег всего за 50 рублей. Продавцы гарантируют, что если класть его с собой на ночь в постель — исполнится любое желание.

Формально большинство майя — католики, но в реальности их вера тесно переплетена с языческими обрядами. Так, почти во всех майянских церквях можно видеть изображение кукурузы: индейцы считают, что человек произошел из нее.

По-прежнему в разных уголках Гватемалы есть множество капищ, к которым индейцы совершают регулярные паломничества. Одно из главных таких святилищ расположено в кратере вулкана у озера Чикабал. Оно абсолютно правильной прямоугольной формы, что, по мнению индейцев, свидетельствует о его божественном происхождении.

К святыне ведет проселочная дорога. Перед началом пути установлен знак с надписью на одном из диалектов майя, испанском, английском и французском: «Прежде чем отправиться в лагуну Чикабал, спросите разрешения у Создателя Земли».

Видимо, белые здесь бывают нечасто: когда я попытался приблизиться к детям лет шести, они с ревом бросились врассыпную. Зато и индейцы здесь не испорчены туристами: семья аборигенов бесплатно и по своей инициативе подвезла меня в кузове пикапа. Жена водителя даже пыталась вести со мной светскую беседу, а дети, прижавшись к матери, испуганно смотрели на «инопланетянина».

Вдоль всего озера выставлены букеты цветов, предназначенные для божества, а рядом расположены святилища майя. Часто это кресты, но обольщаться не стоит: индейцы обманули глупых испанцев — крест у них не имеет отношения к Христу, а символизирует Бога-солнце.

Иногда вера майя — это странный гибрид древнего язычества, христианства и культа испанских завоевателей. Так, многие племена поклоняются богу Максимону. Этот странный гибрид соединил в себе образы древних богов майя, апостола Петра, евангельского Иуды и покорителя Гватемалы конкистадора Педро де Альварадо.

Статуи Максимона по очереди опекают разные семьи. Кукле вставляют в губы сигарету, рядом с ней ставят бутылочку рома, на ночь Максимона кладут в постель старших дочерей (Педро де Альварадо любил выпить, покурить и женщин). Дом, где стоит Максимон, напоминает таверну — здесь люди пьют и закусывают, совершенно не стесняясь божества. Рядом шаман читает заклинание духам.

Изображение Максимона различается в разных деревнях. На озере Атитлан он внешне похож на обычного христианского святого, а возле города Кшела Максимон одет в смокинг, носит черные очки и очень напоминает Майкла Джексона.

Религиозная неразбериха в умах индейцев приводит к довольно странным результатам. Так, кроме языческих капищ, в каждой деревне майя есть костел, протестантская церковь и храм свидетелей Иеговы. Но этим дело не ограничивается. Несколько десятков лет назад в Гватемале появились исламские проповедники, и некоторые индейцы стали правоверными мусульманами.

«Да это же самая классная страна на континенте», — так говорили мне многие жители США, с которыми мне довелось общаться. Перебравшись в калифорнийский Сан-Диего, я часто ездил в Латинскую Америку, и туристы из Штатов, которых я встречал, очень часто говорили, что именно Колумбия — лучшая страна всего региона.

«Очень гостеприимные люди, прекрасная природа, вкусная пища, наконец, красивые женщины. Что еще надо для хорошего отдыха?» — риторически вопрошали мои собеседники.

«А как же повстанцы, наркомафия, наконец, просто бандиты?» — отвечал я. «Забудь, это все стереотипы. Там не опасней, чем в Нью-Йорке», — наслушавшись примерно вот таких рекомендаций, я все-таки решился на путешествие в таинственную Колумбию.

При посадке на рейс в Боготу меня отвел в сторону американский пограничник: «Сколько у вас с собой наличными?». Видимо, я был похож на наркокурьера — они получают деньги за свой смертоносный товар именно наличными.

В боготском аэропорту «напряги» продолжились. Прилетевшие со мной на одном самолете американские колумбийцы отговаривали меня ехать в город на такси в ночное время: «Небезопасно!»

И дело не только в том, что в Боготе якобы ночью рискованно — по их мнению, передвигаясь в колумбийской столице даже на машине, можно доверять далеко не каждому таксисту.

Новый стресс ожидал меня в пункте обмена валюты. Девушка на каждой выдаваемой мне купюре ставила печать. «Это чтобы люди знали, что купюра настоящая, а то у нас в стране много фальшивых денег», — мило улыбнувшись, объяснила мне свои странные действия колумбийка.

Такси до гостиницы я все же взял — и, к счастью, доехал до места без приключений. Они начались уже в отеле.

По совету путеводителя я решил остановиться в недорогой гостинице, специализирующейся на обслуживании американских и европейских «бэкпэкеров» (рюкзачников). Номер меня вполне устроил, а вот обслуживающий персонал показался странноватым — все они были молодыми геями. Их главный — с волосами до плеч, бородкой и подкрученными усами — был очень похож на Дали, но, в отличие от великого художника, носил юбку и пользовался макияжем.

Кстати, в Мексике такое открытое проявление сексуальной ориентации рискованно. Так что страшная Богота оказалась, по крайней мере, по-европейски раскованной.

На следующий день я вышел в город — он поразил меня чистотой и обилием велосипедистов. Для них повсюду были проложены специальные дорожки, а по пути то и дело попадались передвижные мастерские, где дежурили готовые прийти на помощь умельцы. Подобная тяга к велосипедам объясняется, правда, не только любовью боготцев к спорту: в городе нет метро и, чтобы не стоять в пробках, многие пересели на двухколесный транспорт.

В общем, Богота производила вполне приятное впечатление — правда, как мне объяснили, так она выглядит только в богатых и относительно безопасных районах. В бедных же кварталах иностранцу не рекомендуется появляться даже в дневное время.

Центр Боготы очень похож на все колониальные латиноамериканские города: узкие улочки с черепичными крышами, бесчисленные костелы. Но есть в Боготе и своя изюминка: это музей колумбийца Фернандо Ботеро — самого знаменитого из современных латиноамериканских художников.

Интересно, что, кроме его собственных работ, там есть очень неплохая коллекция европейских классиков — Ренуара, Писсарро, Тулуз-Лотрека, Пикассо, Коро и даже нашего Шагала. Картины Фернандо Ботеро мне тоже понравились. Люди у него, скорее, напоминают гротескных мексиканцев (толстые и коренастые), среди колумбийцев таких меньше.

Кроме того, по картинам этого колумбийца можно изучать актуальные проблемы его родины: он изображает и нападение мафии, и солдат, ищущих коммунистических повстанцев, и даже революционера с серпом и молотом на голой попе.

Увы, политическая напряженность в колумбийском обществе проявляется не только в картинах Фернандо Ботеро. В Боготе я взял велосипедную экскурсию по городу. Гидом была молодая девушка чисто европейской внешности: я слушал ее рассказ, и мне стало казаться, что я еду не по городу, а по какому-то театру военных действий.

«Это наш главный собор, а рядом Дворец правосудия; в 1985-м его захватила левая группировка, взяв несколько сот человек в заложники. Они требовали, чтобы им дали выступить по телевидению, но президент начал штурм дворца, солдаты убивали всех подряд, дворец пришлось заново отстраивать», — вот ее примерные слова на центральной площади города.

Отъехали с полкилометра: «Здесь в 1948-м начались бои между левыми и консерваторами, весь центр города был разрушен».

Когда мы переместились в другой район, объяснения, кажется, начались вполне мирно: «Это богемный район города, здесь проходит кольцо бульваров. Архитекторы задумали сделать здесь «латиноамериканский Париж».

Но «мирность» была недолгой: «Также здесь находится крупнейший университет Колумбии. Почти все студенты придерживаются левых взглядов, так что столкновения с полицией здесь происходят регулярно».

Пока я представлял себе уличные бои, начался дождь, и мы быстро забежали в кафе. Со стены на нас взирал портрет Карла Маркса.

Кстати, в этом же районе я увидел такое граффити: справа колумбийский народ, в середине «сердце Колумбии», а слева — «американская военщина» и Трамп. Мне его даже стало немного жалко: во всех латиноамериканских странах его поносят, на каждом шагу склоняют. Даже меня, когда я отказался дать деньги попрошайке, назвали Трампом.

Как-то в одном из местных баров я разговорился с одним пареньком. В конце разговора он спросил, как меня зовут. Я ответил: «Игорь. Это типичное русское имя. У вас же в Колумбии любят русские имена. Если «Игорь» сложно для тебя, то можешь называть меня просто «Тимошенко».

В баре мгновенно наступила тишина. В глазах людей читалась смесь страха и уважения. Дело в том, что Тимошенко — это псевдоним (в честь советского маршала) лидера коммунистических повстанцев. Самое забавное, что посетители бара и не знали, что Тимошенко — это украинская фамилия. Кстати, один из кандидатов на президентских выборах, отличавшийся левыми взглядами, носил фамилию Petro, и противники прозвали его «Петрошенко».

Однажды меня спросили, из России ли я.

— Как вы узнали?

— Ну, вы в автобусе читали книжку на русском.

— На самом деле все сложно — я русский, но из Америки.

— Действительно сложно. Это все равно что немецкий еврей.

Прозвучало как-то зло. Вспомнил свой разговор с учительницей в Гватемале. Она была в восторге, что я из России, но узнав, что я живу в США, ее словно подменили.

«Вы — предатель! Я восхищаюсь синьором Путиным за то, что он борется с американским империализмом!» — процедила она. В общем, в Латинской Америке Россию знают и любят.

Кстати, в советское время в наших университетах училось немало студентов-коммунистов из Колумбии. И последствия этой помощи далекой латиноамериканской стране можно ощутить и сегодня.

В небольшом городке спросил дорогу у пожилой колумбийки — она раздраженно ответила, что по-испански не понимает. «Do you speak English?» — спрашиваю. Отвечает: «Nd, solo Russo» («Нет, только по-русски»). Старушка оказалась из Брянска — ее дочка еще в советское время вышла замуж за колумбийского коммуниста, учившегося у нас. Спрашиваю, как живет коммунист сейчас. Оказывается, очень даже неплохо: дома в Боготе и Медельине и дача на Карибах.

Впрочем, в Россию ехали не только коммунисты. Так, в Боготе я познакомился с необычной семьей: жена хакаска, а ее муж Икаро Вальдеррама — колумбийский индеец. Икаро Вальдеррама выучился в Боготском университете на философа, но, хотя ему и предлагали остаться преподавать в alma mater, предпочел путешествовать по Сибири, изучая культуру коренных народов и сравнивая ее с индейской.

Особенно Икаро понравился Байкал, и он даже сделал тату с названием этого озера на кириллице. В одном из таких путешествий он и познакомился со своей будущей женой.

В Колумбии довольно много негров. Вместе с мулатами их больше 10 процентов населения. Как и в США, слово «негр» здесь считается оскорбительным: местных чернокожих принято называть «афроколумбийцами». Кстати, недавно в Колумбии опубликовано сенсационное историческое исследование: якобы в XIX веке президентом Колумбии несколько месяцев был негр.

Не знаю, как насчет президента, но сейчас черные в самом низу социальной лестницы: они, как правило, торгуют газетами или фруктами, чистят обувь или что-то охраняют. Такая же ситуация с метисами. Около 20 процентов колумбийцев — чистые белые. Именно они и занимают ключевые посты в местном обществе. В целом наблюдается четкая закономерность: чем шире глаза, тем больше денег.

Это отражено даже в массовой культуре: когда в прошлом веке немецкая компания начала производить пиво, то вся ее рекламная кампания была построена на сравнении белых и мулатов. На рекламном плакате показывались две картинки: на первой — одетые в национальную одежду бедняки с монголоидными чертами сидят у жалкой хибары, на другой — хорошо одетые блондины отдыхают в роскошном особняке. Подпись под первой картинкой была: «Они пьют чичи» (слабоалкогольный напиток индейцев), под второй — «Они пьют пиво».

После Боготы я решил отправиться в провинцию Бояка, где впервые начали селиться испанские колонисты. Этот регион считается «сердцем» Колумбии. Остановился я в небольшом городке (или деревеньке?) Виа де Лейва с населением в 10 тысяч человек.

Жизнь здесь ленива и размеренна. Западных туристов, к счастью, немного, так что колорит сохранен. Если надоест слушать колокольный звон и любоваться колониальными домиками, то можно отправиться по окрестностям — пешком или на велосипеде. Несмотря на относительную высоту (2500 метров), Анды здесь покрыты лугами и напоминают скорее холмы, нежели величественные горы.

Кстати, именно в этом городке я впервые посетил колумбийскую «асадэро» (по-русски дословно «жаровня» или «шашлычная»), специализирующуюся в основном на шашлыках и другом жаренном на гриле мясе. Также очень популярен куриный суп — почти такой же, как у нас. За 6 долларов мне дали огромную порцию мяса — я не осилил и трети.

Такая любовь колумбийцев к мясу объяснима. Значительная часть страны (в том числе Богота и Бояка) расположена в Андах, на внушительной высоте над уровнем моря. Поэтому здесь почти круглый год льет дождь — погода часто напоминает дождливый московский сентябрь (единственный минус моего колумбийского путешествия!).

Дождь здесь настолько заурядное явление, что во многих гостиницах даже зонтики напрокат дают бесплатно. Возможно, именно из-за нетипичных для экваториальной страны холодов пища в колумбийских Андах напоминает русскую.

Но не только архитектура и пища поразили меня в сельской Колумбии. Местные жители приятно удивили своей вежливостью. В отличие от «фамильярной» Мексики, здесь мне никогда не говорили «привет», а всегда — «Добрый день (утро, вечер — в зависимости от времени суток)». Отвечая на мои вопросы, местные жители непременно называли меня синьором: «Да, синьор» или «Нет, синьор».

Меня могут спросить: почему же я ничего не пишу о знаменитом колумбийском кокаине?! Но я честно отвечу, что знаю про него довольно мало. Еще до поездки в страну я выяснил, что «первый шаг к проблемам» — это начать интересоваться, где можно приобрести «кокс», и не стал искушать судьбу.

Интересно, что во многих отелях висит такая памятка туристам: «Покупая кокаин, вы не только вредите своему здоровью, вы поддерживаете вооруженные группировки и тем самым приносите страдания колумбийскому народу. Подумайте об этом!»

Правда, кокаин не стоит путать с листьями кокаинового куста, широко использующегося латиноамериканскими индейцами как в медицинских так и в ритуальных целях. Например, чай из коки помогает легче перенести горную болезнь. В латиноамериканских странах он совершенно легален, и, по мнению местных врачей, его употребление безвредно и не вызывает наркотической зависимости.

Во многих отелях чай из коки дают на завтрак. Я, естественно, попробовал, но мне он не очень понравился — по-моему, кофе и крепкий нормальный чай бодрят сильнее.

В Боготе я побывал в специальном туристическом кафе, где можно не только попить чай из коки, но и отведать пирожные с ее листьями. Как уверяет хозяин заведения — индеец из отдаленного горного села — он открыл кафе не столько для бизнеса, сколько для того, чтобы у европейцев кока не ассоциировалась с кокаином. Как уверяет индеец, этот наркотик изготавливают лишь из ничтожного процента кокаиновых листьев.

В общем, не обманули меня американские туристы — Колумбия оказалось очень приятной и разнообразной страной (это при том, что видел я лишь ее ничтожно малую часть). А бандиты и мошенники там, конечно, есть, но при элементарной осторожности встречи с ними можно избежать. Лично меня за месяц путешествия ни разу не ограбили и даже фальшивые деньги не подсунули.

«Ты будешь доволен тем, что заставишь американцев уважать себя. Признайся, ты ведь вон из кожи лез, чтобы они считали тебя своим. Ты восхищаешься их энергией, их комфортом, их гигиеной, их мощью, их волей. Оглядываешься вокруг, и тебе кажутся отвратительными нерадивость, нищета, грязь, инертность, нагота твоей вшивой и неимущей страны. И тем обиднее сознавать всю тщетность собственных усилий — все равно не стать таким, как они.

Можно стать лишь их копией, примерным воспроизведением. Это обидно и потому, что, кроме всего прочего, знаешь: твое восприятие разных сторон жизни — в самые тяжелые или самые счастливые дни — не так примитивно, как их. Нет, никогда ты не допускал мысли, что существует только белое или только черное; не думал только о хорошем или плохом, о боге или дьяволе. Всегда, даже если это казалось невероятным, ты в черном находил отблеск белого», — писал о восприятии земляками американцев классик мексиканской литературы Фуэнтос.

Схожей точки зрения придерживается и журналист и писатель Петр Вайль: он обвиняет мексиканцев в «тяжелом комплексе перед северным соседом»: «Здесь никто не назовет жителей Соединенных Штатов американцами. Они — Americanos del norte, с уточняющим и умаляющим дополнением: северные американцы. Они хуже, но богаче и сильнее. Они опасны для американцев настоящих, латинских. В Аргентине издеваются над действительно смешными вывесками «Сандвичерия» и «Вискерия», но канью пьют в основном туристы. Официанты и таксисты охотно обсуждают вопрос с одним рефреном: «Неужели забудем такос и эмпанадос и перейдем на гамбургеры». Примерно то же пишут и газеты: «Станем богаче, но потеряем самобытность. Узнаваемо».

Забавно, что одного из героев Борхеса «не столько занимала Аргентина, сколько страх, чтобы в других частях света нас не сочли дикарями, он почитал Францию, но презирал французов; ни во что не ставил американцев, но одобрял постройку небоскребов в Буэнос-Айресе».

Но, на мой взгляд, такое подозрительное отношение к американцам объясняется не только комплексами.

Опасаясь прихода к власти коммунистов, а нередко и просто чтобы обеспечить надежную прибыль американским компаниям, Вашингтон часто поддерживал редкостных негодяев.

Я уже писал о роли США в перевороте в Гватемале, но подобные примеры можно продолжать долго.

Например, Америка помогала гаитянскому диктатору Франсуа Дювалье. Этот милый человек любил лично пытать своих противников. Особенно он гордился своим изобретением — шкатулкой-человековыжи-малкой: сжимающимся футляром с прикрепленными кинжалами с внутренней стороны.

Другой друг США — никарагуанский диктатор Анастасио Сомоса Гарсиа — переделал в тюрьму одно из крыльев своего дворца. Все камеры были выполнены в форме гробов, поставленных на попа, — в них можно было только стоять. Был в резиденции и зверинец хищников — диктатор любил кормить их мясом своих жертв.

К слову сказать, поддерживать своих «негодяев» свойственно всем империям — в том числе и канувшему в лету СССР, но для латиноамериканцев это вряд ли было утешением. Поэтому неудивительно, что в Латинской Америке были сильны антиамериканские сантименты и, как следствие этого, симпатии к коммунистам.

Против США работала и разница культур, то, что ныне часто критикуемый американский политолог Сэмуэль Хантингтон называл «конфликтом цивилизаций». Я уже писал о почти религиозном отношении латиноамериканцев к семье, их любви к простым земным радостям: шумным пикникам, танцам. Все это резко контрастирует с американской системой ценностей, где работа, как правило, стоит на первом месте.

— Американцы — неискренние люди. Они улыбаются тебе, а в душе считают тебя грязным мексиканцем! — убеждал меня водитель Uber в Мехико-сити.

Забавно, но на том же самом раздражении «американской улыбкой» ловил себя и я сам (о чем и написал подробно в книге «Непарадная Америка»).

Как это ни странно, но русские по психологии ближе к мексиканцам, чем к американцам. Так, в США местные русские мне часто говорили, что им легче иметь дело с латинос, чем с белыми. Возможно, именно этими культурными особенностями и объяснялось то, что американская модель оказалась нежизнеспособной как в России, так и в Латинской Америке.

Интересно, что вначале СССР вовсе и не собирался экспортировать коммунизм в Латинскую Америку, но ситуация в регионе развивалась так, что не воспользоваться этим было просто грех.

Например, революция на Кубе произошла без всякой помощи СССР; Кремлю лишь оставалась убедить повстанцев действовать в «нужном направлении».

После Кубы коммунистическое партизанское движение спонтанно развернулись во многих латиноамериканских странах, а Москве лишь оставалось помогать местным товарищам деньгами, оружием и советами. Далеко не везде это привело к смене режима, но в очень многих странах региона былое влияние СССР чувствуется и сегодня.

Когда я путешествовал по Никарагуа, то «советикос» с теплотой там вспоминали многие. Почти все люди старшего и среднего поколения в Никарагуа учили русский язык в школе и институте. И хотя увидеть людей, сносно говорящих на нашем языке, мне так и не пришлось, по нескольку десятков слов (в основном почему-то экзотических: «обезьяна», «черепаха», «крокодил», «кокос») знают очень многие никарагуанцы.

При этом подкупает, что почти все они хотят практиковаться в подзабытом ими (или так и не выученном) языке Пушкина. Например, проводник по джунглям, как только увидел мой российский паспорт, стал пытаться читать на кириллице — выяснилось, что он учил полгода русский язык в армии.

Достаточно забавна и ситуация в Мехико-сити, где львиная доля достопримечательностей имеет коммунистический подтекст.

Весь город расписан огромными полотнами-фресками, или муралами (по-испански «стена». — И. Р.) художников-коммунистов; в основном Диего Риверы и Хосе Давида Сикейроса. В глазах просто рябит от пятиконечных звезд и красных знамен. Темы тоже на наши похожи: возмездие капиталисту, раздача земли помещика крестьянам, ликвидация неграмотности.

Ривера и Сикейрос враждовали. Первый был троцкист (кстати, именно он был прообразом эренбургского Хулио Хуренито), а второй — сталинист, устроивший чудовищное по глупости покушение на Троцкого. Оба художника часто ездили в СССР. В одном из музеев Мехико-сити целый зал посвящен картинам Риверы о СССР; в основном художник писал советских детей.

Разочаровавшись в руководстве СССР после разоблачения культа личности, неистовый сталинист Сикейрос поехал в маоистский Китай, где призывал местных художников перестать ориентироваться на советских художников, а опираться на традиции национальной живописи.

Товарищ с Запада пытался объединить мексиканских и китайских художников в один союз, основанный на «истинных принципах социалистического реализма». Судя по всему, эта деятельность Сикейроса многим нравится в Мексике и сегодня. Например, в одном из музеев мурализма я посмотрел восторженный фильм о дружбе классика мексиканской живописи с китайскими товарищами.

Во Дворце изящных искусств можно увидеть, пожалуй, самую знаменитую фреску Диего Риверы «Человек на перепутье». Первоначально этот мурал заказал сын Рокфеллера. Но разразился скандал: Рокфеллер требовал заменить Ленина в центре картины на «абстрактного человека», а художник не согласился. В результате фреска была уничтожена, но Ривера написал ее вновь на стене Дворца искусств в Мехико-сити, добавив к фигуре Ленина еще и Троцкого. На полотне слева изображены пороки капиталистического мира, а справа — достижения мира социализма.

У фрески почти непрерывные экскурсии мексиканцев. Несмотря на мое слабое знание испанского, я понимал экскурсовода просто отлично: Ленин, Маркс, Троцкий, Сталин, коммунизмо, империализмо.

«Похоже, именно жизнь под фресками, талантливо изображающими гнусность угнетателей и рабство рабочих, сформировала особый мыслительный и речевой этикет мексиканцев. На уровне риторики Мексика осталась едва ли не единственной социалистической страной в мире, не считая Кубу и Северную Корею. В государстве, никогда не упразднявшем свободное предпринимательство и частную собственность, до сих пор лучшая похвала политическому деятелю —»революционер», только, разумеется, «подлинный». Термин «революционный» выскакивает как бы сам собой, вроде постоянного эпитета с общепозитивной окраской», — отмечает в книге «Гений места» Петр Вайль.

Крайние левые (порой доходящие до глупости) взгляды мексиканских интеллектуалов — интересный феномен, но он характерен не только для этой страны, но для и Латинской Америки в целом. Практически все знаменитые латиноамериканские интелектулы: писатели Габриель Маркес и Кортасар, художник Ботеро — придерживались крайне левых взглядов. Например, Габриэль Маркес боготворил Фиделя Кастро, а Кортасар в открытую помогал сандинистам в Никарагуа.

После распада СССР и «предательства» Москвой Кубы латиноамериканские левые впали в замешательство, переходящее в уныние.

— Почему вы забыли Ленина?! — приходилось мне слышать в Латинской Америке.

Однако потом начался конфликт Кремля с Западом, и местные «революционеры» вздохнули с некоторым облегчением. Конечно же, это было уже совсем не то, что прежде, но все же Москва стала вновь (пусть и слабым) центром сопротивления США.

Правда, отношение местных левых к Владимиру Путину двойственное. Они восхищаются им как «борцом с США», но осуждают его «гонения» на геев, «репрессии» против «Pussy Riot». Но пока все же плюсы, с точки зрения левых, перевешивают минусы.

Тем не менее сказать, что латиноамериканские левые разбираются в тонкостях марксизма, будет сильным преувеличением. Большинство этих людей, скорее, на эмоциональном уровне восхищаются любыми «анти-капиталистическими» и «антиимпериалистическими» идеями. В этом я убедился, посетив музей Троцкого в Мехико-сити.

Сегодня это очень бойкое место. Здесь можно встретить туристов из всех стран мира, но преобладают все же латиноамериканцы, причем не только из Мексики.

При музее действует огромный магазин марксистской литературы, а также кафе, где «любимый салат Троцкого» тебе принесут симпатичные официантки с красной звездой на рубашке.

Содержится музей на деньги фонда Троцкого, организованного его внуком, министерства культуры, а также (и это основная сумма) от доходов от продаж в магазине и кафе.

В музее можно посмотреть кабинет, спальню, кухню, библиотеку и даже туалет опального коммуниста. На одной из стен сохранились следы пуль от неудавшегося покушения на Льва Давидовича Сикейросом и другими мексиканскими коммунистами. По одной версии, покушавшиеся были настолько пьяны, что не сумели попасть в Троцкого, а по другой — они и не

собирались его убивать, а попросту хотели испугать, чтобы он уехал из Мексики.

Однако Меркадер был удачливей, о чем и свидетельствует могила с серпом и молотом во дворе дома.

Но вернусь к латиноамериканским посетителям музея. Вот мой типичный диалог с ними:

— Вам нравится Троцкий?

— Конечно, очень!

— А Ленин?

— Еще бы!

— А Сталин?

— Само собой!

Похоже, что в головах этих людей большая путаница. Что, впрочем, неудивительно, если учесть, что даже любовница Троцкого, знаменитая мексиканская художница-коммунистка Фрида Кало, рисовала портрет Сталина, а над ее кроватью висели портреты Маркса, Ленина, Сталина и Мао Цзэдуна.

Маркс, Ленин и Мао, по крайней мере, объяснимы. А вот портрет Сталина в спальне Фриды выглядит так же дико, как если бы булгаковская Маргарита держала над своей кроватью фото критика Латунского.

Другой монастырь, в окрестностях которого я прожил достаточно долго, — это Свято-Успенская Святогорская лавра в Донецкой области. В былые времена в Свято-Успенскую Святогорскую лавру приезжали паломники со всей Российской империи, в том числе знаменитости: монастырь посещал Антон Чехов, описавший его в своем рассказе «Перекати-поле», Иван Бунин, Федор Тютчев. Бывала здесь и Марина Цветаева: в 1914 году у великого русского поэта завязался роман с поэтессой Софьей Парнок, жившей неподалеку.

Знаменит Святогорск не только своим прошлым. Здесь в августе 2014-го состоялось памятное выступление Андрея Макаревича перед беженцами из зоны конфликта, после которого музыканта объявили врагом России.

Чтобы узнать настроения верующих в Восточной Украине (дело происходило в разгар войны на Донбассе), я решил остановиться в монастыре в качестве паломника. Обошлось без формальностей. Достаточно было предъявить паспорт, и мне сразу же показали свободную комнату в гостинице для паломников.

Приобщение к монастырской жизни я начал с местной трапезной и простой, но сытной пищи: картошка, соленые огурцы, мед. К слову, здесь кормят всех желающих, и хотя бы за это стоит сказать монахам большое спасибо.

Пообедав, я отправился в номер. Кроме меня, здесь остановились двое жителей Харьковской области, мужчина из соседнего Краматорска, сильно напоминающий типичного бандита 90-х, мужчина средних лет из прифронтовой Авдеевки и молодой бородач, похожий на ополченца самопровозглашенной ЛНР.

Мои соседи были очень доброжелательны и угостили меня чаем, а «браток» из Краматорска расщедрился и выложил на стол пирожки от жены. Стоит ли говорить, что скоро разговор зашел о политике. Дружно повозмущавшись «сатанинским» поступком Константинополя, предоставившего автокефалию новой украинской церкви, мои собеседники перешли к геополитике.

— Ты пойми, нет такого народа — украинцы. Все мы русские — и так называемые украинцы, и белорусы. И страны такой — Украина — нет, а есть русская провинция Малороссия, — под одобрительный гул собравшихся объясняет мне Алексей из Харькова.

Не обошлось без дискуссии. Тот же Алексей заявил, что «Майдан — это божья кара Малороссии за грехи» — и верующим стоило смиренно наказание принимать, а не сопротивляться. С его позицией решительно не согласился «браток».

— Когда Стрелков к нам в город пришел, понабирал к себе всякий местный сброд, алкашей, наркоманов, в общем, не нравились мне они. Но чтоб вообще не сопротивляться — это ты брось! Когда эти майданутые в Киеве бузить начали, то надо было нам туда ехать их мочить, порешить этих тварей на месте! А потом уже поздно было что-то делать, только в итоге пол-Донбасса расхерачили, — заключил он, понурив голову.

Сергей из Луганска поначалу вел себя со мной довольно настороженно, по-видимому, опасаясь, что я агент Киева, но потом и его прорвало.

— Весь мир, в том числе и Россия, пали перед дьяволом, только у нас в ЛНР и ДНР еще сохранилось истинное православие! Приведу такой пример: у нас нет электронных чипов, этого дьявольского изобретения, распространившегося по всему миру. О том, что спасение миру придет от нас, проповедовал и святой Филипп Луганский, живший в нашем городе в прошлом веке. Этот святой старец предрек распад СССР и торжество антихриста в Малороссии. Но он же предрек, что очищение мира начнется из Луганска, и царство православное вновь восторжествует!

На этой торжественной ноте в беседу врывается Рома из Авдеевки и первым делом обращается ко мне:

— Так ты из Америки уехал потому, что понял, что ей скоро каюк наступит? Нет, еще вернешься туда?! Ну, тогда передай американским православным: пусть бегут оттуда, пока не поздно. И сам беги, не тяни. Очень скоро Бог уничтожит США за грехи! А Сергей дело говорит. Уже и старец в Донбассе появился, которому новый русский царь присягать будет. Перебьем мы тогда жидов и построим царство православное!

Выясняется, что Рома — отчаянный антисемит. По его мнению, евреи давно уже подменили Путина и с помощью его двойника управляют Россией. Аккурат как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Другие мои собеседники иудейский народ открыто не ругают, но по их молчаливому согласию с концепцией Романа стало понятно, что в «сионистский заговор» они тоже верят. На мой более чем недоуменный вопрос о двойнике Путина мне дипломатично, но доверительным тоном отвечают, что «такая версия существует».

Интересно, что идеи «русского мира» популярны даже у американских православных. Так, я некоторое время пожил в греческом монастыре в далекой Аризоне.

В монастыре проживает около 50 монахов. Из них около трети — греки, столько же перешедших в православие американцев. Есть, однако, русские, сербы и румыны. Среди паломников приблизительно такое же соотношение.

К русским здесь относятся с подчеркнутым уважением. Интересно, что монах-грек Василий учил когда-то в Монреальском университете русский язык — и не преминул похвастаться перед мной как его знанием, так и своей эрудицией. «На Черном море много греческих названий городов: Феодосия, Евпатория, Симферополь, наконец, Херсонес! Все эти города — бывшие греческие колонии. Так-то, господин Игорь!» — хотя и с сильным акцентом, но достаточно бойко говорит мне по-русски отец Василий.

Впрочем, на этом его знания русского исчерпываются, и он переходит на английский: «А вот идея ваших царей, что Москва — это Третий Рим, чистая политика! Это вы погорячились!»

Неожиданно мне на помощь приходит сербский паломник из Чикаго Стефан: «Ну и что, что политика! Пусть Москва — Третий Рим, зато русские рано или поздно обязательно освободят нам Косово!»

Вокруг монастыря в Аризоне образовалось небольшое поселение православных — около 20 семей. Приблизительно 50 процентов греков и по 25 процентов русских и американцев. Выглядят эти поселенцы очень колоритно: мужчины носят внушительные окладистые бороды, а женщины не появляются на улицах без платка. Практически все семьи многодетны.

Внешне эта община со своим особым ритмом жизни, очень сильно отличающимся от американского, напоминает небольшое религиозное государство. Один из храмов расположен уже за оградой монастыря, и здесь я встретил большую группу играющих подростков. Мальчишки катались на скейтбордах около церкви, а девочки (все в платках и длинных юбках) лазили через забор. Между собой дети говорили по-английски.

«Вы греки?» — спросил я их. Оказалось, что дети — русские и даже неплохо, хотя и с акцентом, говорят на языке своих родителей. Все они на домашнем обучении, то есть в ближайшем поселке почти и не бывают. К жизни в пустыне привыкли, даже летнюю жару в 50 градусов нормально переносят. В общем, своей жизнью они вполне довольны, а вот Россия, куда они ездили в гости вместе с родителями, им не очень понравилась: «Там люди в квартирах живут, как-то тесно все, нет простора. Нам такая жизнь непривычна.»

Увы, со взрослыми местными русскими у меня контакт не получился. Бородатый Алексей начал со мной беседу, рассказав, что в 1939 году в Западной Белоруссии Красную армию встречали с цветами, а затем почему-то без видимого перехода похвалил Сталина за депортацию крымских татар.

Во мне мой новый знакомый сразу заподозрил либерала (самое страшное для него ругательство), а узнав из одной из моих статей, что у меня бабушка — еврейка, стал относиться ко мне с еще большим подозрением. В общем, в интервью мне — «представителю либеральной прессы» — было отказано.

Справедливости ради стоит добавить, что довольно экзотичных взглядов придерживаются не только местные русские, но и приезжающие из далекой России.

Так, в аризонском монастыре я познакомился с командировочным батюшкой из российского города Орск. Спросил его, как дела в России. Оказалось, что плохо. Россией по-прежнему правят олигархи, и Путин ничего с этим сделать не может. Как утверждал священник, многие в России убеждены, что пенсионная реформа была затеяна для того, чтобы отдать деньги российских стариков американским пенсионерам.

Во время моих поездок по монастырям меня, конечно, интересовало, какой же типаж людей уходит в монахи.

В Святогорском монастыре я познакомился с бывшим советским моряком, получившим контузию во время какого-то локального военного конфликта. Служить он больше не мог, а без моря жить тоже, и какое-то утешение (как мне показалось, неокончательное) он нашел в монастырской жизни.

В этом же монастыре я познакомился и с бывшим студентом-биологом. Сначала молодой человек всерьез увлекся йогой, а уж потом перешел в православие.

Достаточно необычны были монастырские паломники и в православном монастыре в США. Так, я познакомился с киргизом, которого уже в США покрестил священник-еврей.

Довольно странен был и Кирилл, проживший год в одном из украинских монастырей. Этот тридцатилетний красавец, вылитый Илья Муромец, в США работает дальнобойщиком, но собирается постричься в монахи. В принципе, Кирилл готов бы был и жениться, но только при условии, если встретит девственницу. Увы, в наше время найти такую нелегко.

Кстати, украинец несколько поколебал мое идеалистическое представление о монахах. Как он утверждает, в монастырь многие идут просто от материальной безысходности (например, после тюрьмы негде жить), есть и те, кто пришел ради карьеры.

Забавно также, что в США Кирилл собирается просить политического убежища (хотя реально на родине ему ничего не угрожает). Если бы он пошел на это вранье из желания работать в США, то я бы, по крайней мере, понял его. Но просить убежища, чтобы потом уйти в православный монастырь в протестантской стране?! Это так же нелепо, как йогу уехать из Индии в США для того, чтобы поселиться в американском ашраме (то есть индуистской обители. — И. Р.).

Удивил меня и монах Евгений, который до переезда в США жил в сибирском городе. Он мне поведал, что с родителями и сестрой говорит не больше нескольких минут в год по телефону: «Более близкое общение с родственниками отвлекает от Бога.»

«Не вторгаться! Нарушители будут застрелены. Выжившие будут застрелены снова!» — увидел я огромный плакат на въезде в одну из индейских резерваций в Калифорнии. Пока я размышлял, стоит ли искушать судьбу, к моей машине подъехало четверо индейцев на квадроциклах. «А что, меня действительно могли застрелить?» — в полушутку спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку. «Вполне, мы действительно вас ненавидим!» — не моргнув глазом, отвечают неулыбчивые индейцы.

Согласно законам США индейские племена пользуются теми правами, о которых многие нацменьшинства могут только мечтать. Фактически резервация — это государство в государстве. Для индейских бизнесменов действуют серьезные налоговые льготы, в резервациях есть собственная полиция и племенные суды. Американская политкорректность заходит настолько далеко, что даже само слово «индеец» в американских СМИ почти под запретом: его заменяет словосочетание «коренной американец».

Разрешение на открытие в резервациях казино (игорный бизнес запрещен в других регионах США), а также беспошлинная продажа сигарет — очень серьезная помощь правительства США аборигенам страны. Увы, несмотря на все эти льготы, индейцы все же по-прежнему не любят белых.

«Наше положение значительно хуже, чем у американских афроамериканцев. Например, еще в начале XX века были индейцы-рабы. Мы чужие для США и сегодня.

Приведу вам хотя бы один пример — операция по ликвидации Усамы бен Ладена носила кодовое имя «Джеронимо». А ведь Джеронимо — легендарный предводитель племени апачей, боровшегося с американскими войсками. Сравнение легендарного индейского лидера с террористом глубоко оскорбило индейцев! Это еще раз доказывает, что проблема коренных жителей Америки не решена и сегодня. Мы — чужие в этом государстве», — пытается объяснить мне нелюбовь к белым борец за права индейцев писатель и кинорежиссер Чаг Лоури.

По мнению господина Лоури, открытие казино не может решить индейскую проблему в корне. Сегодня игорные дома имеют около 65 % процентов племен. Однако лишь десять процентов из них имеют доходы от игорного бизнеса достаточные, чтобы распределять их среди всех членов племени.

Более того, по мнению индейского активиста, разрешение игорного бизнеса даже вредно. «В XIX веке белые пытались ассимилировать индейцев насильственно. Детей забирали в специальные интернаты. Там ученикам запрещали говорить на родном языке и носить национальную одежду. А за провинности сажали на цепь и кормили лишь хлебом с водой. Сопротивлявшихся колонизаторам индейцев убивали, а коллаборационистов приучали к «огненной воде». Теперь же нас пытаются лишить самобытности более изощренными методами. Игорный бизнес глубоко чужд индейской культуре, он развращает аборигенов Америки», — убеждает меня индейский писатель.

Индейский активист объяснил мне, что наиболее крупные резервации открыты для туристов, и по его совету я побывал в резервации Навахо в Аризоне. Площадь резервации, которую индейцы гордо называют «Нация Навахо» (и очень обижаются, когда их считают племенем), больше, чем территория такой страны, как Латвия. И резервация действительно имеет признаки государства: здесь свое правительство, парламент, флаг, полиция.

Первое, что поразило меня в «стране индейцев», как называют этот уголок в Аризоне, это очень необычные для Америки надписи на придорожных плакатах: «Не пей за рулем». Сегодня во всех индейских резервациях действует жесткий сухой закон, а наиболее внушительными по размерам зданиями здесь являются центры по реабилитации алкоголиков и наркоманов.

Увы, как оказалось, есть резервации, где положение значительно хуже, чем у индейцев навахо. Так, в резервациях племени лакота многие показатели уровня жизни такие же (или даже хуже), чем на Гаити — беднейшей стране Западного полушария.

Например, средняя продолжительность жизни в резервации Роузбуд в Южной Дакоте — 46 лет, а на Гаити — 47. Детская смертность среди индейцов лакота в 3 раза выше, чем в среднем по США, а количестово больных туберкулезом в восемь раз выше среднеамериканского показателя. (Indian Health Service (2013). Disparities. US Department of Healthand Humanservice).

Конечно же, столь страшные показатели во многом объясняются распространением алкоголизма среди индейцев (процент алкоголиков в 5,5 раз выше, чем в среднем по США), но в любом случае такая статистика в одной из самых развитых стран мира выглядит чудовищно.

Возможно, именно крайне низкий уровень жизни объясняет тот факт, что только среди индейцев лакота существует реальное сепаратистское движение. Так, в 2007 году индейский активист Рассел Минс с несколькими сторонниками заявил «о расторжении договоров между народом лакота и федеральным правительством США» и об образовании независимой Республики Лакота.

Рассел Минс обратился с просьбой о признании независимости в посольства Чили, Боливии, Венесуэлы и Южно-Африканской Республики. Также было заявлено об отказе от гражданства США и полном освобождении от налогов всех, кто признает себя гражданином Республики Лакота.

Российская пропаганда достатчно много использовала проблемы лакота как яркую иллюстрацию того, что «не все благополучно в государстве американском». Забавно, что в нашей стране даже существует «Информационный центр Республики Лакота в Российской Федерации», имеющий собственный веб-сайт на русском языке. В разделе «контакты» сайта — телефоны указаны американские (причем с подробной инструкцией, как звонить из России), а вот e-mail российский. Если навести курсор на е-mаil, то сверху появляется фото мужчины в военной форме по имени Аlexander Krylov.

Я погуглил этого человека. О нем очень подробно пишут украинские антисепаратистские сайты. Вот, например, что я прочел на сайте «Миротворец»: «Российский наемник, боевик НВФ. Имеет медаль «За возвращение Крыма». Замечен в Славянске в апреле 2014. Указывает город проживания — Republic of Lakotah, Wounded Knee, США. На самом деле — из Смоленска, РФ. Работа: комментатор радиовещания, ГТРК «Смоленск», редактор службы информации, радиостанция «Смоленская весна». Шеф-редактор, Информационный центр Республики Лакота в РФ с 2008». На «Миротворце» указана и страница в «Одноклассниках».

Убежденный антидемократ, националист и сталинист Александр Крылов успел повоевать во многих «горячих точках»: Приднестровье, Босния, Украина. Во многом жизнь этого человека похожа на судьбу Игоря Стрелкова (Гиркина). А, как показывает опыт того же Стрелкова, Кремль любит использовать подобный типаж пассионариев. Отмечу также, что во время событий в Крыму российские добровольцы работали там в тесном контакте со спецслужбами. Какие-то знакомства в этом ведомстве у Александра есть наверняка. Так что вполне вероятно, что товарищ Александр Крылов занимается Республикой Лакотой не без помощи товарищей сверху.

В пользу этой версии работает и тот факт, что Москва если и не опекает, то, по крайней мере, поддерживает контакты с экзотическими непризнанными государствами. Так, в 2016 году в Москве с большой помпой прошел форум «Диалог наций. Право народов на самоопределение и строительство многополярного мира», на который по приглашению Антиглобалистского движения России приехали представители организаций из 16 стран, от Калифорнии до Нагорного Карабаха, выступающие за независимость своих регионов.

Участники форума единогласно признали Россию проводником идеи многополярного мира, а президента Владимира Путина назвали «главным антиглобалистом планеты». Как утверждает газета «Коммерсантъ», на проведение конференции Антиглобалистское движение получило грант в размере 3,5 млн руб. от «Национального благотворительного фонда» (является одним из операторов президентских грантов среди НКО. Показательно также, что и предыдущий «съезд непризнанных государств» был проведен также в Москве — и на деньги того же фонда). («Коммерсантъ», 27 сентября 2016 г.).

Иногда истории о связях Кремля с международными сепаратистскими движениями напоминают анекдоты. Так, например, президент организации «Да, Калифорния!» Луис Мартинелли переехал из Сан-Диего в далекий Екатеринбург, так как женился на местной красавице. Но и с далекого Урала господин Мартинелли борется за отделение Калифорнии от США.

На то, как же нужно решать проблемы коренных жителей США, в Америке есть две прямо противоположные точки зрения.

«Я добиваюсь, чтобы индейцы вернулись к своему традиционному образу жизни: занимались охотой, рыбалкой, говорили на родном языке, поклонялись своим, а не чужим богам. Когда мы сумеем возродить наши традиции, то исчезнут и такие страшные для наших народов проблемы, как алкоголизм, наркомания, безработица», — рассказывает мне господин Лоури. Определенных успехов этот стихийный последователь Руссо уже достиг — так, ему удалось убедить калифорнийские власти сломать плотины на некоторых реках, что позволило индейцам вновь заняться рыболовством.

Самое интересное, что, несмотря на некую кажущуюся наивность суждений писателя, этот путь уже активно используется в некоторых странах. Например, в Австралии уже отчаялись цивилизовать аборигенов. Теперь их, напротив, всячески стимулируют жить вдали от белых, так же, как их предки. Единственные отличия от прошлого: ружья вместо луков и моторные лодки вместо пирог.

Свое знакомство с рекой Амазонка я начал с колумбийского городка Летисия. Кроме самой великой реки, Летисия была интересна еще и тем, что расположена на стыке границ с Бразилией и Перу, то есть можно сразу побывать в трех государствах.

Сойдя с трапа самолета, я тут же окунулся во влажную, липкую, обволакивающую жару, вызвавшую у меня четкие ассоциации с Таиландом. Местный пейзаж также очень напоминал Юго-Восточную Азию и просто разительно отличался от той части Колумбии, откуда я приехал.

По сути, это была уже другая страна. Поменялось все — природа, люди и даже транспорт. Так, в городе почти не было машин, местные жители предпочитали передвигаться на мотоциклах и мопедах. Такси же представляли собой типичные азиатские тук-туки — мотоциклы с «будкой».

Кстати, местные моторикши оказались прямо какими-то гарвардскими профессорами. Так, один мне рассказал, что в России по полгода лежит снег — «такой белый, у нас его нет», а другой и вовсе завел со мной дискуссию о творчестве Достоевского.

Увы, как бы ни была необычна Летисия, она совсем не походила на фронтир первобытного мира, а напоминала банальный провинциальный городок развивающейся страны.

Пожалуй, единственным признаком отдаленности от центров цивилизации был ужасный интернет. Пользоваться им можно было только днем: вечером, когда люди приходили с работы и массово выходили в Сеть, страницы в ней попросту не загружались.

Номер (а если точнее, хижину) я снял в 10 километрах от города. Условия очень простые — только холодная вода, ни кондиционера, ни интернета, зато в настоящих джунглях. Хозяин отеля Мигель— испанец лет сорока. На его голове я насчитал не меньше десятка сережек. Впрочем, меня это не удивило — только чудак, пожалуй, будет круглый год жить в джунглях.

Кстати, Мигель предложил ознакомиться с брошюркой о целебных свойствах галлюциногенных грибов Амазонии. Правда, самими грибами, как меня заверили на ресепшен, они не торгуют. Но в принципе достать грибы в городке и соседних деревеньках — не проблема. Другое дело, стоит ли это делать — ведь эффект от их потребления непредсказуем: так, незадолго до моего приезда в Летисии скончался девятнадцатилетний англичанин, отведавший местных грибов.

Однако, похоже, другие наркотики достать здесь почти невозможно. Еще с десяток лет назад Амазония была раем для наркоторговцев, а плантации коки были повсюду. Однако после масштабных армейских спец-операций наркомафия была разгромлена. Говорят, что она по-прежнему процветает в Перу, но в колумбийской и бразильской частях Амазонии этой проблемы больше фактически не существует.

На следующий день я отправился в путешествие по Амазонке в надежде, что местные деревушки будут более первобытными, чем совершенно неэкзотичная Летисия.

Катер, на который я купил билет, гордо назывался «экспрессом между тремя границами». Поскольку мое судно плыло вверх по течению, то бразильских деревушек не было, а вот колумбийские и перуанские встречались так часто, что я просто путался, к причалу какой страны мы пристали на этот раз.

Амазонка стала наконец-то более привлекательной. Хотя воды ее были так же мутны, как в Летисии, окрестные джунгли, вплотную подступавшие к берегам, были очень живописны. Когда же корабль шел далеко от берега, то лес издалека напоминал русский или украинский — иногда мне начинало казаться, что я плыву по Волге или Днепру.

Впрочем, такие ассоциации развеяли резвящиеся в воде дельфины. Индейцы считают, что эти млекопитающие — умершие люди, и мне даже приходилось видеть скульптуры, где индианки занимаются любовью с ними — не берусь судить, насколько реалистичными были эти изваяния.

Первые «дети дельфинов» появились на Амазонке после появления колонизаторов. Когда в индейских деревнях стали рождаться очень не похожие на местных дети, местные решили — виноваты дельфины. Судя по всему, они грешат и в настоящее время. Дети, похожие на европейцев, продолжают появляться в индейских деревнях и в наше время, а некоторые злые языки даже утверждают, что многие индейские женщины не могут отказаться от небольших «подарков» туристов.

Небольшая деревушка или городок, где я решил сойти с берега, называлась Пуэрто-Нарино. Местное население — индейцы. Увы, первобытности не было и здесь.

Официантка в ресторане была сама любезность, но что-то меня в ней настораживало.

— Это девушка или мужчина? — спросил я хозяйку, когда официантка удалилась.

— Мальчик, гей! — с непонятной гордостью ответила мне женщина.

Вряд ли сексуальная толерантность приветствовалась в индейском обществе, и я сделал вывод, что глобализация добралась и сюда. Это подтверждал и общий вид деревни. Стайки модно одетой молодежи танцевали под музыку из мобильника, а, кроме костела, в деревне была даже церковь вездесущих свидетелей Иеговы.

В довершение всего на ресепшене в отеле сидела негритянка с Кубы, страстная поклонница Фиделя Кастро.

Увы, местные индейцы уже плохо говорят на родном языке и между собой общаются по-испански. Практически нет среди них и неграмотных: детей из маленьких деревушек отдают в школы-интернаты, как правило, принадлежащие католическим миссиям.

Как мне объяснили, чтобы найти «настоящих диких» индейцев, нужно ехать в Бразилию, причем не на саму Амазонку, а вглубь джунглей. Дорога к первобытным племенам займет не менее десяти дней.

Хотя настоящих дикарей в окрестностях Летисии я не встретил, зато в конечном итоге я нашел именно такой отель, о котором мечтал.

Я поселился в гостинице католической миссии, расположенной в двух километрах от деревни в настоящих первобытных джунглях. Содержит отель 65-летний монах Гектор, отданный в монастырь еще 15-летним подростком.

С 1981 года Гектор присматривает за отелем. Он утверждает, что такая жизнь ему гораздо больше нравится, чем монастырская. Гектор содержит 10 кошек, 5 собак, а также прикармливает обезьян и попугаев из джунглей: пернатые обнаглели настолько, что буквально садятся клиентам на головы.

Гектор оказался милейшим человеком, хотя долгие годы затворничества оставили на нем определенный отпечаток. Так, он любит поговорить сам с собой и по десять раз на дню спрашивает у клиентов «Как дела?»

Деньги, вырученные отельером, идут на содержание интернатов для детей индейцев. За воспитанниками присматривают католические монахини, а вот преподаватели — люди светские, как правило, из Боготы и других больших городов Колумбии.

В беседе со мной они жаловались, что у индейских детей проблемы с концентрацией внимания, что серьезно осложняет их обучение. В целом учебное заведение мне понравилось — дети выглядели вполне довольными. Хотя, конечно же, я сужу лишь по первому впечатлению — серьезного расследования я не проводил.

Обосновавшись у монаха, я стал изучать окрестности — пешком и на каяке — и постепенно составил кое-какое представление о местной жизни.

Индейцы живут в очень примитивных домах на сваях и занимаются рыбалкой и выращиванием плантанов (сорт бананов) и маниоки.

Маниока по вкусу напоминает картошку (хотя картошка, конечно, вкуснее), а жареные плантаны очень похожи на наши сырники. Рыбы в Амазонке и ее притоках очень много, и она действительно хороша: в том числе знаменитые пираньи. Кстати, как я с удивлением узнал, для человека эти хищники совершенно не опасны — нападения их на людей не более чем выдумка.

Местные краснокожие очень сильно отличаются от индейцев-майя, с которыми я много общался в Гватемале и Южной Мексике. Например, если ты фотографируешь майя, то они всегда требуют деньги — чаще это просто попрошайничество, но иногда индейцы действительно думают, что фото их может «сглазить», и лучше перестраховаться. В деревушках майя дети постоянно клянчат деньги у иностранцев.

В Амазонии с такой агрессивной жадностью я не встречался: местные индейцы расслаблены и очень добродушны. Ко всему происходящему в жизни они относятся по-философски спокойно. Так, когда я заселился в номер, то обнаружил в унитазе плавающую бумажку. Сообщил об этом горничной.

— Ну, вода слабо набирается, когда-нибудь да спустится.

— Нет уж, уберите ее, пожалуйста.

Убрала, но проблем моих явно не понимала: ну плавает бумажка и плавает, мелочь-то какая! Чего так волноваться?!

Одними из главных моих развлечений у Гектора были купание и катание на каяке. Вода теплая как парное молоко, но иногда попадаются и бодрящие холодные ключи. Забавно, что индейцы купаются исключительно в одежде, но не из соображений целомудрия: «А зачем ее снимать? Через пять минут все равно высохнет».

Когда плаваешь на каяке по реке, то можно попасть в настоящие леса, растущие прямо в воде. Деревья иногда достигают 10 метров в толщину. Кстати, в таких зарослях лучше не купаться — там иногда встречаются крокодилы, но на людей на лодке они не нападают.

С помощью каяка я побывал в маленьких деревушках (где-то под сто человек) в окрестностях Пуэрто-Нарино. Магазинов в них нет, чем и пользуются плавучие торговцы: на каяках с мотором они доплывают до деревушек и продают местной детворе мороженое и сладости.

Прогулки по джунглям тоже интересны. В лесу преобладают каучуковые деревья, среди которых резвятся обезьяны, попугаи и какие-то неизвестные мне птицы очень яркой раскраски.

Идти по джунглям нелегко — часто приходится преодолевать ручьи глубиной под два метра. Обычно в качестве моста используются поваленные деревья. Вода в ручьях не слишком чистая, но проблемы с питьем нет: индейцы знают, в каком именно дереве есть вода, и попросту срубают сук с живительной влагой.

По-своему интересны джунгли и ночью. В это время здесь можно увидеть множество интересных насекомых, светящихся грибов, а также громаднейших (величиной с небольшого цыпленка) лягушек. Индейцы как раз и едят их как цыпленка гриль и утверждают, что лягушачье мясо действительно очень похоже на куриное.

Когда мне надоело изучать колумбийские джунгли, я решил отправиться за границу. Начать я решил с Перу, благо перуанский городок находился всего-то в получасе плавания от Пуэрто-Нариньо. Не слишком доверяя отелям, я решил в тот же день вернуться обратно. В Перу я должен был прибыть в 11.30 утра, а катер обратно был (как я понял) в два часа дня. Увы, как оказалось, меня подвело мое плохое знание испанского. Dos по-испански «два», а docе — «двенадцать». Звучит похоже, и я перепутал: катер обратно был в 12, и на осмотр города у меня было всего полчаса.

Но и за эти полчаса я с удивлением успел убедиться, что перуанская Амазония достаточно сильно отличается от колумбийской.

На улицах перуанского городка было явно беднее. Машин здесь не было совсем (в Летисии они все же изредка встречались), их заменили моторикши. Город был очень обшарпан, а многие дома были тривиальными трущобами. На перекрестках дежурили рослые полицейские — из индейского народа, очень не похожего на те, что я встречал в Колумбии и Центральной Америке.

Многие местные женщины носили на головах накидки, делающие их похожими на монахинь (как я потом узнал, это был знак принадлежности к одной из распространенных в Перу протестантских сект).

Вернувшись на катер, я с удивлением обнаружил, что оказался не единственным пассажиром, совершившим столь короткий вояж в Перу. Здесь я встретил уже знакомую мне женщину, купившую в Перу где-то 10 рулонов туалетной бумаги — оказалось, что эта необходимая вещь здесь дешевле, чем в Колумбии.

Для того же, чтобы попасть в Бразилию, мне пришлось сначала вернуться обратно в Летисию. Я решил, что, чтобы оказаться в соседней стране, нужно переплыть на другой берег Амазонки. Я доехал до пристани и гордо сказал, что хочу плыть в Бразилию. Мне ответили: плыть не надо, я и так в Бразилии. Оказывается, колумбийская Летисия сливается с бразильским городком Табатинга. В целом заграница чувствовалась несильно. Но кое-какие отличия все же были: например, бразильцы вместо утвердительного ответа неизменно поднимали большой палец вверх.

Изменилась и пища в ресторанах: преобладали всевозможные мясные блюда гриль, а вместо стандартных порций еда продавалась на вес. Вечером я остановился в местном отеле. Увы, он, на беду (или счастье?!), оказался публичным домом. Выяснилось, что в Летисии проституции нет, зато в бразильской части города почти все отели возле границ выполняют не совсем обычные для гостиницы функции. А еще оказалось, что, в отличие от безопасной Летисии, гулять ночью по Табатинге не рекомендуется. В общем, вначале меня Бразилия разочаровала.

На следующий день я решил углубиться в Бразилию чуть дальше. Для этого я из Табатинги поплыл до следующего бразильского городка Бенджамин Констан. Отель с рестораном и очищенным пляжем на краю города оказался вполне приличным, но в целом городишко был так себе.

Оттуда я решил пройтись по ближайшим джунглям, по пути заглядывая в деревушки. В основном в них жили метисы — они были очень доброжелательны. А вот местные краснокожие оказались такими же противными, как индейцы майя в Гватемале, и неизменно вымогали деньги за фото.

Вернувшись в гостиницу, я первым делом увидел молодого европейца, общавшегося с кем-то по телефону на чистом русском.

Оказалось, моим знакомым был украинский бизнесмен Виталий: он эмигрировал с родины сразу же после Майдана — и уже три года кочует по разным странам Латинской Америки. В забытом богом Бенджамине он живет уже полгода.

Свой отъезд с Украины он объяснил так: «У меня мать русская, я считаю себя человеком русской культуры, а после этой “революции” из всех щелей это деревенское быдло повылезало. Ну уж очень мне стало противно там жить. Но и здесь меня достают, так, в украинском посольстве в Мексике со мной не хотели говорить на “мове ворогов”».

Кстати, идейный Виталий рассказал мне две истории (достоверность на его совести).

Первая: однажды местные охотники забрались на лодке далеко в джунгли. Внезапно их окружили суперсовременные катера: в них были двухметровые гиганты, говорящие по-английски. Отвезли их на базу, замаскированную в джунглях; там был бассейн и коттеджи с кондиционерами. Два дня допрашивали на всех языках, а потом отпустили.

Как выяснилось, искали плантаторов, любителей выращивать коку. Американцы активно ведут борьбу с наркопроизводителями, так что могу поверить.

Вторая история: русский бизнесмен организовал такой бизнес — за 10 тысяч долларов возил богатеев к настоящим дикарям, не имеющим контактов с цивилизацией. Возил, конечно, не для праздного любопытства: для занятия сексом с индианками.

Мне кажется, слабо похоже на правду: дороговато. Как мне рассказывали, индейских женщин можно легко уговорить за дешевые духи или тривиальную десятку баксов.

Мое путешествие по Амазонке вызвало у меня ассоциации с другими точками земли, достижимыми лишь по воде и воздуху. Забавно, но путешествие по этой реке мне в чем-то напомнило не только мои поездки по воде в тропиках, но и Юкон на Аляске и наш Енисей. Например, на Юконе и на Енисее я встречал довольно много отшельников, уставших от цивилизации и добровольно перебравшихся в эту глушь. Таких же любителей уединения я встретил и на Амазонке.

Кстати, самая большая река мира оказалась более ухоженной, чем некоторые другие затерянные в джунглях реки. Так, на никарагуанской реке Рио-Гранде крокодилов я видел почти каждый день, а на Амазонке всего один раз за месяц.

А на индонезийском Борнео мне удалось добраться до настоящих «дикарей», о чем я с удовольствием и поведаю в следующей подглавке.

Свое знакомство с коренным населением острова Калимантан (бывшее Борнео) я начал с даяков. Еще несколько десятков лет назад этот народ были довольно кровожадным: например, чтобы стать мужчиной, нужно было убить врага и принести его голову — только после этого «подвига» можно было жениться. В ритуальных целях, хоть и редко, практиковался каннибализм.

Кстати, в годы Второй мировой войны диковатые обычаи даяков с успехом использовали англичане. Они объявили десятидолларовое вознаграждение за голову каждого японца, после чего в джунглях стали регулярно пропадать японские патрули.

Чтобы попасть в традиционную деревню с ботангами, нужно сначала лететь на небольшом самолете в сторону индонезийской границы, а затем еще несколько часов плыть на лодке.

Внешне ботанг напоминает обыкновенное общежитие, где каждая семья живет в своей комнате. Однако в реальности даже живущие в ботангах даяки уже испорчены цивилизацией.

Внешней экзотики вроде бы вдоволь— например, в каждом доме на почетном месте возвышается груда черепов, добытых в боях предками; руки местных женщин покрыты татуировкой, а мочки ушей под тяжестью массивных украшений вытянуты до груди.

Однако эта самобытность не мешает даякам успешно жить в современном мире. Туристам предлагают за энную сумму в твердой валюте организовать «настоящий деревенский праздник».

В каждой комнате «длинного дома» есть телевизоры и CD-плееры. Есть в традиционных деревнях и школы— на занятия ученики приходят босиком, зато обучение частично ведется на английском.

В каждом даякском поселении есть и церковь, построенная вездесущими протестантскими миссионерами. А вот кладбища в традиционных деревнях по-прежнему языческие: на могиле водружается статуя «волшебной птицы», помогающей умершему в загробной жизни.

В таких развращенных туристами деревнях можно найти проводника, который отведет вас в племя охотников-собирателей, которые еще не встречали «белого человека». Для этого, правда, придется вновь арендовать лодку и еще часов десять плыть по реке.

Следы современной цивилизации во время такого путешествия встречаются нечасто. Лишь на расстоянии приблизительно ста километров друг от друга попадаются так называемые «поселки» лесорубов.

Такие поселения представляют собой несколько вагончиков, где живут рабочие. Здесь имеется магазин, который одновременно служит и пунктом скупки дичи.

Как правило, аборигенов не интересуют деньги — они попросту меняют охотничьи трофеи на полюбившиеся им товары. Впрочем, среди обитателей таких поселений коренных жителей не встретишь. И лесорубы, и хозяева магазина — малазийские китайцы.

Деревня охотников-собирателей на поверку оказалась обычным бараком. Увидев меня, толпы людей, одетых в набедренные повязки, бросились врассыпную. Положение спас энергичный мужчина в шортах и с часами на руке.

«Добро пожаловать! Меня зовут Абдулла, я староста этой деревни. Не обижайтесь на моих земляков, они еще никогда не видели европейца и должны к вам привыкнуть», — на вполне приличном английском говорит абориген.

Как объясняет Абдулла, его отец по национальности малаец, а мать из племени кочевников. Староста деревни родился в городе, учился в школе. Узнав, что его гость из России, Абдулла не преминул похвастаться своими познаниями о нашей стране: «Там всегда холодно, а люди, как и в Америке, говорят по-английски».

Правительство послало Абдуллу «присматривать за кочевниками» именно благодаря его образованности. «Еще семь лет назад это племя кочевало по джунглям. Но потом правительство построило для них этот дом и убедило жить оседло. Мне предложили место старосты в новой деревне. Я приехал сюда, обжился, женился на дочери вождя племени», — рассказывает Абдулла.

Староста должен следить за тем, чтобы аборигены отправляли своих детей в школы-интернаты и убеждать их заниматься не только охотой и собирательством, но и земледелием. Увы, пока успехи более чем скромны: ни один ребенок так и не поехал учиться в школу. «У меня не получается объяснить людям, что такое школа, и они не хотят отпускать своих детей», — жалуется Абдулла.

Попытки приобщить кочевников к земледелию тоже окончились крахом. Староста заставил людей посадить рис, но не смог убедить их следить за ним — поэтому весь урожай пропал.

Охота по-прежнему остается главным занятием аборигенов. На краю деревни стоит деревянный идол, к которому обязательно должны подойти перед походом охотники и попросить у него удачи. В основном аборигены охотятся на кабанов. Правительство запрещает им иметь ружья, поэтому главными орудиями охотников являются копья и. собаки. Четвероногие помошники людей отслеживают зверя и впиваются зубами ему в ногу. Задача же аборигенов— подбежать к жертве и добить ее копьями.

Собирательство — не менее важное занятие, чем охота. С утра местные женщины отправляются в джунгли на поиски плодов. В основном они собирают дикие бананы, потом их обжаривают на костре, и получается блюдо, напоминающее по вкусу обычную печеную картошку. В джунглях можно найти и дикорастущий табак. Кстати, аборигены— заядлые курильщики. Они не догадываются, что это дурная привычка, поэтому с самокрутками расхаживают даже шестилетние карапузы.

«В принципе, в джунглях можно прекрасно жить вообще без денег. Лес дает нам все: мясо, фрукты», — говорит староста деревни.

Однако сегодня для охотников и собирателей наступают черные времена. Лесозаготовки нарушают привычный мир джунглей, звери уходят в глубь леса, и аборигенам все труднее найти пищу для пропитания. От затопленной древесины вода в реке стала черного цвета, рыба гибнет.

Как ни парадоксально, наиболее известным защитником экологии Калимантана стал не абориген, а швейцарский журналист Бруно Маснер. В 90-х годах прошлого столетия он долго жил с одним племенем охотников и собирателей в джунглях Борнео, выучил их язык, обычаи и в конце концов был избран вождем.