Раздумывая о духовном диапазоне человека развитой первобытной эпохи, я вспоминаю наши раскопки. И каждый раз поражаюсь осязаемости контактов прошлого — настоящего — будущего, диалектическим повторам того, что давным-давно завершилось, а нынче вновь вызревает на очередном витке спирали развития.

…Сейчас вот припомнились раскопки кургана в Великой Александровке, в междуречье Ингульца и Днепра. Вспомнилось цветение акаций, выбелившее весь городок. И запах сена, в котором мы ночевали под огромными июньскими звездами прямо во дворе винзавода, где разместили экспедицию местные власти.

Курган стоял неподалеку от нашего лагеря. Громадный холм закрывал окна нового больничного корпуса, потому и решили его раскопать. А сделать это было очень непросто. Мешали не только близко подступавшие здания, на кургане располагался не старый, но уже заброшенный всеми погост…

Меня поначалу прямо шокировали шуточки экскурсантов в больничных пижамах по поводу развороченного бульдозерами кладбища… а чего стоило свыкнуться с «натюрмортами», которые местная ребятня тайком выстраивала из содержимого полуистлевших гробов! Варвары! — думалось мне… По-человечески определять такое иначе нельзя. Но верх над эмоциями взяла научная мысль: она не поверила в испорченность современных людей, а постаралась добраться до сути такого вот варварства. Отважившись довериться ей, я понял вдруг вот что.

Жизнь торжествует над смертью. Где геройски, где в надрывах души и поступков, но — торжествует! Сделать это торжество прекрасным, подобающим Человеку — одна из основных проблем культуры.

Первобытные мудрецы умели справляться с этой невероятно трудной задачей.

Мать-Земля — вот как можно определить смысл второго Велико-Александровского кромлеха (рис. 12).

Очертания кромлеха II вокруг кеми-обинской гробницы напоминают антропоморфные стелы, распространившиеся немного спустя в ямной культуре. Небольшая головка фигуры обращена строго на север, а обозначенные двумя столбообразными камнями ноги — на юг. Плечи и основание фигуры прямые, а бока округлы, как бы раздуты. С этим согласуется конфигурация внутренней насыпи: в продольном профиле хорошо видна имитация беременности… над погребением! Смысл обряда вполне очевиден: женоподобный кромлех «возродит» покойника. С этой целью воздействовали на голову и сердце фигуры. На головной части был разведен костер и справлена тризна; в левой, восточной части кромлеха найдено несколько обломков костей ног быка. Следует также упомянуть панцирь черепахи и створку речной раковины, которые располагались слева от обращенного головой на северо-северо-восток погребенного. Эти находки отразили традиции первых приречных курганов, которым иногда придавалась форма земноводных существ, яиц и тому подобное.

Круг аналогов второго Велико-Александровского кромлеха довольно широк. Наиболее похожий кромлех в кургане № 13 раскопан недалеко от Каменной Могилы. Голова сооружения и гробница в центре его ориентированы на северо-восток, к восходу летнего Солнца. Плиты гробницы снаружи окрасили охрой. Захоронение оказалось разрушенным. Южнее, под левым боком антропоморфного сооружения найдены остатки человеческого жертвоприношения, а в области головы фигуры — следы костра. За головой кромлеха располагалось скопление бычьих зубов, а справа от нее, на северо-северо-восток от гробницы выявлено еще одно кострище и 5 столбовых ям с зубами коровы. Учитывая пример Стоунхенджа, эти столбы можно считать визирами лунного календаря, тогда как жертвоприношение быка связано с восходом Солнца в день летнего солнцестояния и означало, по-видимому, обращение к Тельцу.

Последний памятник является связующим звеном между вторым Велико-Александровским кромлехом и третьей досыпкой, или IV слоем, Высокой Могилы. Досыпка над кеми-обинской гробницей 3 не содержала каменных конструкций, но зато состояла из нескольких выразительных прослоек разнородного грунта. Их конфигурация позволила углубиться в сущность обряда (рис. 14).

Гробницу соорудили в яме на вершине предшествующего кургана. Шесть плит ее боковых стенок покрыты разнообразными «елочками», образовавшими календарь. О нем было сказано выше. Вспомним, что на северной стене, справа от погребенного обозначили дни благоприятного весенне-летнего полугодия, тогда как слева — неблагоприятного.

После того как был уложен покойник и седьмая плита перекрыла гробницу 3, приступили к возведению досыпки над ней. Сначала из желтого лесса соорудили подобие мужского органа, основание которого с трех сторон окружило гробницу. С четвертой, южной стороны, оставили свободный участок, который был засыпан в последнюю очередь, а до того имел вид воронки. С подобными воронками мы уже сталкивались, рассматривая курган-яйцо у селения Цнори, Чауш и другие.

Мужской орган вошел в состав нижней человекоподобной фигуры, ориентированной головой на юг. Затем была построена вторая фигура, обращенная головой на запад. В ее вздутом, «беременном» чреве была скрыта и гробница и мужская фигура. Последовавшая засыпка воронки явно означала зачатие, совокупление двух разнополых фигур — «родителей» погребенного. «Возрождаться» же он должен был у ног верхней фигуры. Там, северо-восточнее гробницы были обозначены «уже рожденные дети». Они имели вид 6 ямок от столбов или идолов и служили визирами для календарных наблюдений восходов Солнца и Луны в весенне-летнее полугодие. К этим-то братьям-месяцам и присоединялся возрождаемый погребенный!

Комплекс IV слоя Высокой Могилы уникален, хотя отдельные его элементы имеют немало аналогов. Наиболее показательна выявленная В. И. Марковиным символика кавказских дольменов. Исследователь обратил внимание на парные выпуклости над их дырообразными «входами», через которые не протиснуться и ребенку, и определили мужскую символику каменных затычек, закрывающих «входы». Отсюда последовал вывод о заключенной в дольменах идее воспроизводства жизни, возрождения погребаемых (рис. 7)…

Могила-чрево, важнейший смысл рассмотренных выше человекоподобных конструкций, прослеживается и помимо конфигурации надмогильных досыпок или кромлехов. Одна из таких ям раскопана В. Д. Михайловым недалеко от Каменной Могилы. Она имела вид антропоморфной фигуры со стянутой талией и обращенной на восток головой. У головы лежал поверженный идол, вытесанный из каменномогильского песчаника. Скорченный скелет взрослого человека был обращен головой на восток и занимал область сердца антропоморфной ямы. За спиной покойника были положены комок охры, точильный камень и бронзовый нож. Ров вокруг могилы подражал ее очертаниям.

Древнейшие могилы курганов № 3 и № 5 в окрестностях Высокой тоже имели человекоподобные очертания, причем в первом случае такова же была и конфигурация насыпи.

Особенно выразительна символика катакомб. Часть из них напоминает кибитки — жилища кочевых скотоводов. Но сама конструкция катакомбы — входная яма, лаз и подземная камера — больше похожа на материнское чрево. Известны случаи, подтверждающие такое предположение.

Так, в кургане № 5 у Высокой Могилы лаз имел вид человекоподобной фигуры: камера, таким образом, символизировала чрево. В Велико-Александровском кургане на дне одной из камер открыта антропоморфная площадка со следами сложного ритуала. Сначала на нее вылили какую-то жидкость, затем разложили небольшой костерок. Грязь и сажу покрыли циновкой, на которой мелом и охрой воспроизвели детали женской фигуры. В область ее чрева положили новорожденного младенца, снабдив его серебряными витыми колечками («змейками» или «бараньими рогами»), моделью повозки из глины и охры, а также деревянной плошкой и астрагалом (косточкой стопы) барана или козла.

Описанные могилы относятся к рубежу III–II тысячелетий до нашей эры. В это время наметился упадок курганного обряда. Становится обычаем перекрывать досыпкой уже не одно, а несколько захоронений. При покойниках появляются вещи: забота живых о почивших уменьшилась и возродилось древнее упование на самостоятельность их в потустороннем мире.

Две половины мироздания, его женское и мужское начала, прослежены не только в третьей досыпке Высокой Могилы и в кавказских дольменах.

Сооружению кургана № 3 у села Атманай над одним из приазовских лиманов предшествовала особым образом подготовленная площадка. За ее пределами сняли чернозем до желтого лесса, а оставленный нетронутым участок промазали илом. Получилось подобие головы барана — символ зодиакального Овна, который господствовал в середине весны. На месте глаз Овна устроили два погребения: в левой, восточной глазнице — мужчины средних лет, с булавой, а в правой — обломков костей жертвенного человека.

Площадка и могилы были перекрыты насыпью, которой придали вид оранты-роженицы: женской фигуры с воздетыми к небу руками и поджатыми ногами. Между ног вырыли треугольную яму-воронку, дно которой оформили в виде лица человека. Углубление рта заполнили костями жертвенных животных: быка, коня и козла. Фигура обращена головой на юг, а личина — на север (рис. 16).

Обряд, как видно, направлен на возрождение погребенных, причем мужское начало представлено весенним Овном.

Труднее понять символику фигурного рва под одним из курганов у села Желтый Яр на Одессщине (рис. 13). В общем он имел вид круга с обращенным на северо-восток проходом и немного напоминал план Стоунхенджа II и III. Проход оформили в виде ног, а круг — в виде головы с рогами, направленными на запад и юго-запад. Прав В. Г. Петренко, говоря о соединении в этой фигуре животных и человеческих черт. При этом он ссылается на стелу из кургана № 1–3 у села Усатово, где изображена женщина с головой быка. Над головой показан двойной топор, наделявшийся в древности магической силой. Правее и выше фигуры представлены большой и малый олени (очевидно, созвездия), а также три каких-то животных — быки или кони. Женщина-бык выступает, таким образом, в качестве космического божества. Уподобляемый ей ров из кургана у Желтого Яра как бы рождает летнее Солнце и имеет сугубо ритуальное назначение. Захоронений и каких-то остатков внутри его нет, однако он обожжен и заполнен золой.

Отец-Небо — образ, который следует ожидать в дополнение к Матери-Земле. Ему вполне соответствует площадка — Овен из кургана у села Атманай. Однако пол многих человекоподобных конструкций, например, кромлеха из кургана № 41 у села Софиевка, недалеко от Каховки, остается неясным. Не исключено, что некоторые из них были мужскими.

Известно два случая, когда мужская символика кургана не вызывает сомнений.

Курган у села Малая Белозерка в Запорожской области одиноко стоял среди ровной безводной степи. Начало его раскопок удивило даже опытных археологов: 60 воронковидных ям глубиной в человеческий рост! А необходимости в них вроде бы не было: древние землекопы, начав следующую, тут же засыпали предыдущую яму. Правда, в трех западных ямах обнаружился расчлененный скелет барана со следами огня, а в четырнадцати других — по одной-две створке речных раковин. Но стоило ли из-за этого так надрываться? Что означали воронки?

Ответы дал обобщенный чертеж раскопок (рис. 8).

Выяснилось, что выкид из ямы протянулся на северо-восток. На его конце была сооружена первичная насыпь. Семь ее последующих досыпок постепенно увеличили диаметр кургана, но часть воронковидных ям так и осталась за пределами западной полы. Некоторые досыпки имели крестообразные очертания и представляли собой человека с приподнятыми руками. А выступающий из-под их основания продолговатый выкид и воронки ниже его имели вид мужского органа. С этой символикой согласуются находки раковин в некоторых из воронок: моллюски издревле символизировали воспроизводство бытия, рождение и возрождение.

Интересен состав захоронений под этим мужским божеством. Люди различного пола и возраста погребены и в ямах и в катакомбах; один на спине, другие — скорченно на боку. Один из покойников был сожжен на вершине кургана, как бы вознесясь в пламени и дыму к небесам. Прах собрали и захоронили в чреве мужеподобной досыпки, обозначив сердце жертвоприношением — ребрами крупного животного и горшком с какой-то жидкостью или кашей.

Подобная символика выявлена в строении одновременного, середины II тысячелетия до нашей эры, кургана у села Михайлики под Полтавой. Его сооружению предшествовали две насыпи, объединенные костром, а затем третьей насыпью. Связанные с ними захоронения расположены по оси северо-восток — юго-запад; к восходам летнего и закатам зимнего солнца. Затем был совершен ряд погребений по оси восходов и закатов в дни весеннего и осеннего равноденствия. Четвертая насыпь, перекрывшая все предыдущие, придала кургану вид мужского органа воспроизводства жизни…

В этом разделе мы познакомились с реальными прообразами Матери-Земли и Неба-Отца. Ныне они существуют лишь в словесных выражениях и представляются не более, чем поэтическим воплощением страны и природы. В первобытные же времена эти образы были намного конкретней и действенней. Они, как мы видели, выражались и в культово-архитектурных формах, причем даже в функции животворящих Отчизны («отцовской») и Родины («рождающей»).

Сила этих значений распространялась не только на живых, но и на умерших соплеменников, соединяя воедино бытие и небытие, потусторонний и небесный миры, людей и природу… Поэтому-то Мать-Земля и Небо-Отец и воплотились в погребальном обряде, в курганах. Они предназначались здесь для снятия противоречий между жизнью и смертью.

Такие памятники получили широкое распространение. Мы уже рассмотрели дольмены Кавказа (рис. 7). Фигуры с подобной символикой известны во Франции и в Англии; там их определяют как «яйцевидные кромлехи типа Б», но они больше напоминают матрешек. Похожие сооружения имеются в центре Стоунхенджа II и III. Человекоподобные фигуры из огромных камней есть на островах Мальта и Сардиния. В первом случае это три уменьшающихся, соединенных проходами окружности, передающих женскую фигуру, во втором — контуры головы и плеч. Исследователи относят эти памятники к III–II тысячелетиям до нашей эры и называют «Мальтийской богиней» и «Гробницей гиганта»… Недавно английские архитекторы решили создать на их основе уникальный мемориал Праматери сущего: полость в виде женской фигуры внутри большого холма.

В Восточной Европе человекоподобные курганы и святилища просуществовали до скифского и даже средневекового времени.

Так, под насыпью кургана у села Водославка Новотроицкого района Херсонской области был обнаружен обычный для скифов «солнечный» ров с проходами на запад и на восток. У проходов найдены остатки тризны в виде разбитых амфор и лошадиных черепов, а также обломок каменного изваяния. Необычным оказалось оформление площадки внутри рва. Подобно площадке под курганом у села Атманай, ее обкопали и промазали илом, но здесь ей придали форму не символа Овна, а женской фигуры. Признак пола наиболее выражен имитацией беременности: полусферическим возвышением над катакомбной могилой. Примечательно, что в чрево женского божества воткнули топор: возрождение мыслилось воинственными скифами как прорыв из потустороннего мира. Это уже не соответствовало миролюбивым представлениям первобытнообщинной эпохи: шло формирование раннеклассового рабовладельческого государства…

Крестообразность фигуры под курганом у Водославки напоминает конфигурацию древнеславянского святилища X века у поселения Шумска на Житомирщине (рис. 3). Академик Б. А. Рыбаков образно назвал его «Великаншей» и, помимо вполне очевидных рук, ног, головы, указал углубленный рот и жертвенник — сердце… Святилище представляло собой полуземлянку, деревянные конструкции которой были затем сожжены. Оно очень напоминает описанные Юлием Цезарем жертвенники галлов: «огромные фигуры, члены которых, сплетенные из прутьев, они наполняют живыми людьми и зажигают». Однако мелкие обломки костей в кострище внутри «Великанши» остались неопределенными; здесь же обнаружены обломки посуды, ножи, грузильца от веретен.

Итак, рукотворная Земля-Мать (Родина) просуществовала в Восточной Европе с III тысячелетия до нашей эры до конца I тысячелетия нашей эры, до крещения Руси. Этому образу сопутствовал Небо-Отец. В глубокой древности такая мифологическая пара именовалась Притхиви-матар и Дьяус-питар. Эти божества представлялись настолько взаимосвязанными (как и в IV слое Высокой Могилы, в Атманайском и Водославском курганах), что объединялись часто в Дьяус-Притхиви. Известно было и двуполое божество Дьява (представленное, вероятно, в курганах у сел Усатово и Желтый Яр на Одессщине). Подобные мифологические образы сохранялись в славянском Поднепровье вплоть до утверждения христианства и носили имена Дива и Дивии (Живии — «жизни»).

Небожители

Рассматривая в предыдущих разделах курган-яйцо у селения Цнори с заключенной в нем птицеобразной конструкцией, погребальные кострища из Высокой Могилы и кургана у села Белозерка, захоронения в глазницах Овна под курганом у села Атманай, мы сталкивались с представлениями о вознесении умерших на небеса.

Известно немало памятников, в которых такие представления выражены вполне очевидно. Курганы в этих случаях являют собой символы небесных светил. С ними мы тоже немного знакомы: лунообразная конструкция в кургане у селения Кишпек, тот же Овен из Атманайского кургана и, конечно же, первый Велико-Александровский кромлех!

…Мы постарались как можно тщательнее исследовать оба кромлеха. Пришлось, естественно, отказаться от бульдозеров и перейти к носилкам. Стало так трудно, что временами нам даже казалось: никакие сокровища мира не сравнятся с вложенным в эти раскопки трудом!

Сокровищ и не случилось. Но среди камней древнейшего из кромлехов нашли две плиты с символами зодиакальных созвездий. (О них было сказано выше: красный бык — Телец, шествующий за парой собак, изгоняющих черного вепря…) Когда я понял уникальность находки, то попытался сохранить ее для всеобщего обозрения.

Проект был дешев и прост: утрамбовать землю вокруг расчищенных плит, оградить их невысоким бордюром и прикрыть беседкой-навесом. Увы! Все наши попытки растолковать местному начальству значение памятника, его родство со знаменитым Стоунхенджем и прочее разбились о приказ «убрать этот мусор с больничного двора». Что и было исполнено в наше отсутствие.

Плиты мы все же спасли. Их приютил Переяслав-Хмельницкий государственный культурно-исторический музей-заповедник.

А вспомнил я здесь этот случай затем, чтобы еще раз высветить пропасть, которая пролегла между прошлым и настоящим. Понимание величия пращуров, бесценности их памятников требует от нас больших напряжений ума и души…

Символика созвездия Тельца, изображенного на I кромлехе Велико-Александровского кургана, обрела затем новые формы.

В следующем кромлехе она отразилась в останках жертвенного животного, сложенных в области сердца человекоподобной конструкции. Бычьи кости, также связанные с человекоподобными кромлехами вокруг гробниц кеми-обинской культуры, обнаружены в курганах № 13 и № 41 возле Каменной Могилы и села Софиевка, недалеко от Каховки. А у Новоалексеевки Скадовского района Херсонской области, на берегу Черного моря, был раскопан яйцевидный кромлех, сплошь выложенный из бычьих костей. 30 черепов перемежались костями ног, символизируя, таким образом, шествие суток в месяце. При этом чередование «голова — ноги» особенно выражено в узком юго-восточном секторе сооружения, обращенном к зимнему Солнцу.

В это же время, на рубеже IV–III тысячелетий до нашей эры в курганах появились каменные изваяния бычьих голов. Позже их стали изображать на металлических и костяных амулетах — булавках, оформлявшихся чаще всего в виде двухколесных повозок. Затем, в начале II тысячелетия до нашей эры, распространился обычай класть в могилы богато украшенные полусферические чаши с роговидной ручкой. На таких чашах, по убедительному заключению Н. А. Чмыхова, изображался календарь с господствующим весенним Тельцом, сами же чаши символизировали небосвод с царящим на нем космическим порядком.

Быки и коровы приносились в жертву на всем протяжении строительства «степных пирамид». Их останки нередко помещали в могилы. А население старосельского типа, к которому принадлежал и «космический странник» из Высокой Могилы, оформляло ямы в виде растянутой шкуры быка. Это, очевидно, тоже символизировало Тельца, один из выразительнейших образов которого представлен досыпкой Высокой, которая непосредственно предшествовала «страннику».

Шестая досыпка первичной насыпи Высокой Могилы состояла из нескольких прослоек различных грунтов. Их общий план представлял собой широкий овал, в который вписан круг с дугой рогов, обращенных на северо- и юго-восток — в сторону восходов летнего и зимнего Солнца. Эта похожая на бычью голову конструкция относится к широко распространившимся в древности и доныне бытующим знакам Тельца (рис. 9).

Полукружие из желтого лесса, помещенное между сооруженными из чернозема рогами, означало, наверное, растущую Луну. Взгляд Тельца обращен был на запад, фиксируя направления закатов весеннего и осеннего Солнца. Глаза обозначали две воронки со следами огня и затеков, причем в левой глазнице стоял обломок человекоподобной (?) стелы. 11 комков охры, помещенные во рту, между глазами-воронками, означали, вероятно, созвездия зодиака, где главным, 12, был сам Телец…

К сказанному о шестой досыпке Высокой Могилы остается добавить, что сооружена она была над обычным взрослым захоронением ямной культуры, в сравнительно небольшой яме и без единой вещицы. Погребенный, однако, был помещен в левой части досыпки, у сердца Тельца, что указывает на отождествление созвездия и человека.

Главным созвездием зодиака в древнем мире считалось то, которое выше других поднималось на ночном небе в период осеннего равноденствия, а в период весеннего равноденствия перемещалось по дневному небосводу вместе с Солнцем. Эти его кульминации как бы делили календарный цикл на благоприятное (весенне-летнее) и неблагоприятное полугодия, с весенней кульминации обычно начинали новый год. С 4440 по 1720 год до нашей эры зодиак возглавлялся Тельцом, затем его сменил Овен, а нынешняя Рыба воцарилась с 20 года нашей эры.

Выдвижение Овна началось задолго до 1720 года до нашей эры. Поскольку именно связанный с ним апрель («кинуну» — «огни», как называли его хурриты, соплеменники «космического странника» из Высокой Могилы) означал в Северном Причерноморье подлинное начало благоприятного полугодия — с его теплом, высоким травостоем, достатком. Выдвижение выдвижением, но даже после перемещения нового года в созвездие Овна Телец еще долго почитался главным в «зверином круге». Еще бы, разве может бык уступить место барану?! Тем не менее попытки низвержения Тельца, замещения его Овном случались, и наиболее интересная из них отразилась в Велико-Александровском кургане.

После человекоподобного кромлеха вокруг кеми-обинского погребения 7 последовал ряд досыпок над погребениями ямной культуры. Первая и вторая из них имели очертания бычьих голов, направленных мордой на юг. Затем последовало две досыпки, исказивших довольно четкие фигуры предыдущих. А пятая-восьмая досыпки обрели очертания бараньих голов, ориентированных мордой на восток. Они были сооружены над погребениями старосельского типа и формирующейся на его основе катакомбной культуры XXII–XXI веков до нашей эры.

Наиболее выразительна восьмая досыпка, «рот», «лоб» и «глаза» которой были подчеркнуты четырьмя крестообразно размещенными ямами. Они имели вид воронок и могут рассматриваться как их разновидность. В яме-«рте» находился, как и положено, корм: два сосуда со следами жидкости или каши. Содержимое второй ямы отразило пережитки почитания Тельца: оно представляло собой обломки бычьего (а не бараньего!) черепа, залитого илом. Эти две ямы лежали на оси восток — запад и могли использоваться для наблюдений за восходом и закатом Солнца в дни равноденствий. Ямы-«глаза» оказались пусты, они могли использоваться для наблюдений за восходами Солнца в дни летнего и зимнего солнцестояний.

Конструкция с символикой Овна была обнаружена в кургане № 3 у села Атманай. Мы описали ее в предыдущем разделе, рассматривая сочетание образов Матери-Земли и Неба-Отца. Последнего символизировала площадка в виде головы барана — Овна, глазницы которого заняты были погребением и жертвоприношением людей. При строгой ориентации головы по оси север — юг левая глазница была смещена к северо-востоку, а правая (с жертвоприношением) к юго-западу, то есть к восходу летнего и к закату зимнего Солнца. Вероятно, именно с этим связаны различия обрядов.

Подобно культу Тельца, культ Овна отразился не только в курганных конструкциях. Его символизировали, по-видимому, также булавки с «овнообразными» головками (довольно реалистически передающими иногда именно бараньи рога); подобные изображения были распространены на керамике, очажных подставках, на амулетах. Нередки находки черепов и костей ног приносившихся в жертву баранов. Довольно часто кости жертвенных быков и баранов встречаются вместе.

Это видно на примере VII слоя Высокой Могилы (рис. 9) и в тех многочисленных случаях, когда трудно решить: лунный серп или рога представляет конструкция. Символика Луны тесно переплетена с символикой Тельца и Овна.

Союз Луны, Тельца и Овна сложился еще в VII тысячелетии до нашей эры и зафиксирован ближневосточными святилищами древнейших земледельцев и скотоводов. Центральное место в этих святилищах отводилось роженице и голове быка, реже — барана. По ряду признаков можно заключить, что роженицей представлялась Луна, а животными — зодиакальные созвездия. Пережитки традиции их сочетания прослеживаются на всей территории расселения индоевропейских народов и, в частности, в подкурганных кромлехах IV–III тысячелетий до нашей эры.

Основой столь тесного союза послужила древность лунного календаря, восходящего еще к ледниковой эпохе, и последовавшего за ним зодиакального календаря. В последнем центральное место занял сначала Телец, верхнее и нижнее положения которого относительно горизонта на протяжении нескольких тысячелетий совпадали с началами весны и осени. Но сказалась и образность мировосприятия древних людей: сходство рогов этих животных и молодой или старой Луны, цикличность ее «рождения» и «умирания», появление Тельца и Овна на ночном небосводе в благоприятное, сытое летне-осеннее полугодие и исчезновение их за горизонтом («в потустороннем мире») зимой и весной.

Помимо сочетаний образа Луны с созвездиями, в мифологии известны и ее самостоятельные воплощения. Один из таких памятников — каменная вымостка в виде «Луны-ладьи» под Кишпекским курганом — рассмотрен был выше. Обратимся к другим.

Весьма выразительна конструкция над единственным захоронением кургана № I–9 у села Усатово.

Могила была перекрыта черноземной яйцевидной насыпью, острый юго-западный конец которой обложили камнями. Выкладке придали серповидные очертания, а в северной ее части установили стелу с отверстиями, служившими, очевидно, для астрономических наблюдений. Каменный символ рождающейся Луны был повторен черноземной досыпкой к той же юго-западной половине первичной насыпи. Грунт для досыпки снят таким образом, что вокруг яйцевидного кургана образовалось правильное кольцо обнажившегося лесса, явив собой символ полной Луны. В пределах кольца произвели вторую досыпку, желтый лесс и красноватую глину для которой взяли из обширной серповидной выемки вдоль восточной половины кургана. Эта выемка имела противоположную каменной выкладке ориентацию и символизировала Луну умирающую.

Рис. 9. Курганы с символикой Тельца и Луны.

Склоны кургана после этого обложили камнями. Основная ось кургана совпадала с осью яйцевидной насыпи и ее первой досыпки: в направлении их каменной выкладки сделали ворота в виде двух разделенных порожком стел. Ворота могли использоваться для наблюдений за Луной и Солнцем — на восходе в день летнего и на закате в день зимнего солнцестояния. Ось восток — запад, фиксирующая весеннее и осеннее равноденствия и проходящая через центр выемки — Луны, обозначена двумя вырезанными из камня головами крупных рогатых животных. Конфигурации их различны и символизируют, вероятно, некие астральные божества, воплощавшиеся в корову и быка (рис. 9).

Не исключено также противопоставление конструкций и изваяний как женского и мужского начал, Луны и Тельца. К такому предположению приводит отмеченная В. Г. Петренко близость западного, стреловидного изваяния (бычьей?) головы из кургана № I–9 и оформления головы женского космического божества, изображенного на стеле из кургана № I–3 у села Усатово (рис. 13).

Названные курганы относятся к усатовскому позднейшему типу изначально земледельческой культуры Триполья, который сложился вследствие тесного общения со скотоводами Причерноморских степей. Этому типу близка кеми-обинская культура. С относящимися к ней погребениями из Велико-Александровского кургана и Высокой Могилы мы уже познакомились. Было отмечено, что гробница 3 из Высокой была украшена лунно-солнечным календарем, элементы которого обнаружились и в более сложной росписи гробницы 4. Досыпка над последней была наделена символикой растущей Луны.

Эта досыпка состояла из пяти прослоек чернозема, желтого лесса, их смесей или же переходных между ними грунтов. Подобно прослойкам кургана № I–9 они передавали фазы Луны. Первая, серповидная конструкция, состояла из желтого лесса и, располагаясь восточнее гробницы, была обращена к ней концами. Три последующие прослойки дополняли ее до круга — полной Луны, а последняя прослойка располагалась вдоль восточной полы и снова имела серповидные очертания… Следующий слой мы уже рассмотрели (рис. 9). Он был сооружен над захоронением ямной культуры и, по-видимому, совсем не случайно символизировал именно Тельца, как бы покрывающего предыдущую досыпку — Луну.

А VIII слой Высокой Могилы, последовавший за Луной и Тельцом, символизировал Солнце — владыку Вселенной. Это была досыпка над «космическим странником» — погребением 8 (рис. 28).

Символы Солнца появляются в курганах вместе с кромлехами, но древнейшие из них нельзя трактовать однозначно. Кромлех явственней связан все же не с дневным светилом, а с окружностью горизонта, со Вселенной.

Один из первых достаточно выразительных символов Солнца — кольцо камней вокруг воронковидной могилы в центре первого Велико-Александровского кромлеха. Коль скоро кромлех с изображением зодиакальной сцены на нем — Вселенная, то круг внутри его — не иначе как Солнце. Примечательно, что в этом-то круге (то есть «на Солнце») и поместили покойника. Комплекс VIII слоя Высокой Могилы стал преемником и продолжателем этой традиции (рис. 12, 28).

Выше мы останавливались на родословной «космического странника» под VIII слоем Высокой Могилы: он связан с закавказской алазано-беденской культурой, сформировавшейся на основе куро-араксской. Говорили также о том, что центральное погребение Велико-Александровского кургана — периферийный тип этой культуры. Таким образом, досыпка и кромлех расположенных неподалеку друг от друга курганов не просто близки по смысловому значению, но, оставленные родственным населением, отражают две стадии развития единого образа Солнца: сначала подчиненного Вселенной, а затем в ней воцарившегося. Памятники сооружены представителями двух волн выходцев из Закавказья, разделенных не менее чем тремя поколениями. В Нижнем Поднепровье следы этих волн запечатлелись в двух слоях поселения, основанного недалеко от указанных курганов — над переправой у современного села Михайловка Нововоронцовского района Херсонской области. Нижний слой поселения, соответствующий по времени и культурной принадлежности I кромлеху Велико-Александровского кургана, представлен землянками. В верхнем же слое, оставленном несколько позже VIII слоя Высокой Могилы, — землянки сосуществовали с каменными строениями, крепостными рвами и стенами. Это одна из древнейших крепостей Восточной Европы. Наряду с местной керамикой здесь найдена и типично кавказская, откуда происходят также металлические изделия.

Сооруженный из чернозема и желтого лесса VIII слой Высокой Могилы имел вид креста, вписанного в широкий овал (рис. 28). Это разновидность символики Солнца, владычествующего над четырьмя сторонами мироздания и временами года. Досыпка была сооружена над погребением 8 с повозкой. На плоской круглой вершине находился вымощенный камнями жертвенник с обломками костей и горшков, следами костров. От «солнца», как показали аэрофотоснимки, разбегалось 12 лучеобразных дорог. Они ориентированы на ярчайшие звезды зодиака; установлена связь каждой из дорог с определенной календарной датой…

Пример VI–VIII слоев Высокой Могилы показывает переход от лунного к солнечному зодиаку. Это было вызвано вытеснением лунного и утверждением солнечного календаря. Такая смена во второй половине III тысячелетия до нашей эры носила, по-видимому, общеевропейский характер. Во всяком случае она отмечается также исследователями английского Стоунхенджа.

Изменение календарных систем в конечном счете было вызвано усилением значения Солнца и в хозяйстве, и в мироощущении первобытных племен: настал период некоторого похолодания и увлажнения, заметного уменьшения солнечных дней в году. Начались далекие миграции различных племен, а при подвижном образе жизни календарные наблюдения за Солнцем много проще, нежели за Луной.

Вполне закономерно, что символика Солнца и солнечно-зодиакальный календарь впервые проявились у древнейших кочевников. Указателем подвижности носителей алазано-беденской культуры и родственного ему старосельского типа являются повозки, которые позднее стали известны и другим племенам. Показательно, что, отправив посланника в повозке на небо, устроители погребения 8 надолго покинули окрестности Высокой Могилы. Археологически установлено, что они возглавили союз разноэтнических племен и двинулись с ним к границам Шумеро-Аккадского царства…

В таких вот исторических условиях и расцвели представления о «космических странниках».

Образ Космоса, небесного миропорядка, мог воплощаться в любом из вышерассмотренных символов: в Солнце, Луне, Тельце или в Овне. Но очевиден он лишь в их сочетаниях. Такие сочетания проступают в I Велико-Александровском кромлехе (Вселенная, Зодиак и Солнце), в VII слое Высокой Могилы и в кургане № 1–9 у села Усатово (Телец и Луна, Луна и Телец), в VIII слое Высокой Могилы (Солнце, Зодиак и Вселенная).

В середине II тысячелетия до нашей эры распространились 8-образные курганы с более или менее удаленными друг от друга вершинами, с короткими или же длинными перемычками. В двух случаях удалось проследить, что они символизируют единение дневного и ночного светил.

Последний, XI слой Высокой Могилы соединил ее с соседним курганом № 4. Протяженность всего комплекса достигла 200 метров, из которых 80 пришлось на перемычку (рис. 11). Сооружение верхней досыпки было связано с частичным трупосожжением на вершине Могилы. Погребение перекрыли пятном лесса, которым обсыпали и склоны кургана; между пятном и обсыпкой осталась черноземная полоса предшествующего слоя. Посредине лессовой желтой обсыпки выложили кольцо из белых известняковых камней. Образовавшаяся система из пяти концентрических кругов (лесс, известняк, лесс, чернозем, лесс) с кострищем в центре символизирует Солнце, господствующее над неблагоприятным полугодием.

Грунт для досыпки брали из двух пологих рвов, протянувшихся к кургану № 4, на юго-восток — к восходу зимнего солнца. Невысокий вал между параллельными рвами представлял собой продолжение последней досыпки Могилы. У кургана № 4 вал расширялся, образуя серповидную подсыпку к северо-западной поле. Между рогами подсыпки-Луны оказался вымощенный камнями жертвенник на вершине кургана и захоронение в каменном ящике, перекрытое стелой. Стела оформлена в виде мужского органа воспроизводства жизни.

Захоронения на вершинах Высокой Могилы и кургана № 4 относятся к середине II тысячелетия до нашей эры. Однако в них присутствуют пережитки обрядов, отправлявшихся здесь на протяжении целого тысячелетия! Это свидетельствует о существовании местной традиции, пережившей смену культур и племен.

Заслуживает внимания символика перемычки между курганами. Под валом видны следы многих костров с мелкими обломками костей и керамики. Вал был заключен в коридор из двух каменных стен и рвов… Не напоминает ли это колею Млечного Пути?

Предположение подкрепляется материалами кургана № 6 у села Большая Белозерка Запорожской области (рис. 11).

Извилистая 185-метровая насыпь напоминала змею. Ее голова, обращенная на северо-восток, имеет крестообразные очертания — известный знак Солнца. Изогнутый полукругом хвост — очевидно, Луна. Два параллельных рва, подчеркивающих туловище, не имели конструктивного смысла, поскольку скрывались под насыпью. Они действительно напоминали Млечный Путь, связавший дневное и ночное светила. Вдоль этого «пути» располагалось 4 погребения — символизировавших, вероятно, времена «года».

Надмогильные курганы в виде небесных светил имеют вполне определенный смысл: отправку покойников на небеса. Но с какой целью?

«Для присоединения к благоприятному полугодию», — можно сказать в тех случаях, когда над могилой сооружен знак Тельца или Овна.

«Для получения вечного источника животворящего тепла», — это когда курган имитирует Солнце.

«Для приобретения возможности воскрешения», — можно предположить о конструкциях в виде Луны да еще с обозначением фаз: растет Луна и возрождается вместе с нею покойник.

Такие ответы верны лишь отчасти. Нельзя забывать об эпохе, к которой относятся памятники. Человек еще не выделился из первобытной общины, но сама община выделяла нужных индивидов. Вожди выбирались и становились не владыками, а служителями племен и родов. Общественные связи были настолько естественны и потому всеобъемлющи, что объединяли даже живых и почивших… В этих условиях не могли существовать личные блага ни в этом, ни в потустороннем мире. Они появились со времен скифского раннеклассового общества, мы же рассматриваем памятники предшествующей, первобытнообщинной эпохи.

Нельзя утверждать, что под доскифскими курганами со сложной символикой и могилах с разнообразными вещами покоятся только вожди. Вещей больше всего в детских могилах, над ними же встречаются и весьма трудоемкие сооружения. Последняя, самая объемная досыпка Велико-Александровского кургана, например, возведена над младенцем, и найденные при нем серебряные кольца — наиболее дорогие изделия не только здесь, но и в окрестных курганах… В общем, нет данных для однозначных выводов о знатных и незнатных покойниках, о стремлении соплеменников кого-то из них возвеличить и обеспечить именно ему воскрешение, тепло и вечное лето. Так кого же и зачем отправляли на небо?

Пришельцы? Пракосмонавты!

Погружаясь в недра «степных пирамид», мы видели не только почивших, мы наталкивались там на останки принесенных в жертву людей и на изваянные из камня антропоморфные стелы. Их следует рассматривать вместе, в связи: покойников, жертвы и стелы. Только тогда истоки культуры откроются нам в истинном свете, и мы не отшатнемся в ужасе от жестоких пращуров, а поразимся их мужеству в борьбе за бессмертие рода людского.

Это было время титанов, и от него остались не только колоссальные сооружения, но и космическое восприятие жизни и смерти. Не поняв этих масштабов, не следует вступать в святилища первобытной эпохи… Но мы уже подготовлены знакомством с конструкциями и смыслом курганов, с местом человека в их сложной символике. И потому отваживаемся приблизиться к святая святых: к могилам наших титанических предков.

Средства перемещения «космических странников» сосредоточены в основном возле захоронений. Это и лунная ладья Кишпекского кургана, и повозка на перекрытии погребения 8 под VIII слоем Высокой Могилы, и птица с могилой во чреве из кургана у селения Цнори… Покойники «могли перемещаться» и вместе с могилой: в ямах-челнах, в катакомбах-кибитках, в изукрашенных календарями гробницах и в пламени погребальных костров.

При рассмотрении Цнорского кургана и других яйцевидных конструкций вспоминается отрывок из древнетибетской рукописи, который мы привели во вступлении. Да, встретились нам и «скорлупа», и «белок», и магический «центр» с предназначенным для воскрешения человеком, но где же хотя бы единственная внеземная вещица? Увы!.. Остается полагать, что в древних преданиях говорится не об инопланетных кораблях, а об обрядах и памятниках, подобных рассмотренным нами.

На примере кеми-обинских гробниц 3 и 4 из Высокой Могилы видно, что странствия покойников носили космический характер и вызывались связью с календарным циклом. Погребаемый присоединялся или же направлялся к благоприятному времени года — в этом основной смысл обрядов. Ясно, что такая цель была значима для всей общины, а не только для погребаемого, который рассматривался, таким образом, как представитель общины, как посланник за благом для своих соотечественников.

В обряде старосельского погребения 8 идея календарных космических странствий обрела величайшее воплощение. Мало того, что могила была перекрыта повозкой, что солнцеобразная досыпка с направленными на зодиакальные звезды лучами-дорогами символизировала Космос и могла служить обсерваторией календарного назначения, — мудрецам удалось направить повозку по звездным путям. Для этого семь колес у головы погребенного расположили так, что они повторили направления семи визиров — дорог вокруг кургана. И, конечно же, ориентиры были связаны с месяцами благоприятного весенне-летнего полугодия.

Обряд «космического странника» из Высокой Могилы вызвал немало подражаний. В других случаях повозки при погребениях могли устанавливаться и независимо. Нередко они имели вполне бытовой вид, и невозможно решить, для земных или небесных странствий были предназначены. Однако последнее назначение не забывалось. На это указывает распространение так называемых «молоточковидных булавок» — амулетов в виде двух, реже четырех- и даже многоколесных повозок, сочетавшихся обычно с пронизками из собачьих клыков и фаланг (рис. 25). Собака считалась проводником потустороннего мира.

В Каменной Могиле и на нескольких горшках из подкурганных захоронений известны схематические рисунки повозок (рис. 28). Они изображались в виде сочетаний крестообразно перечеркнутых кружков. Кресты здесь не столько спицы, которых вовсе не было в древнейших колесах, сколько знак приобщения к Солнцу. Точно такой же вид имела досыпка Высокой Могилы над «космическим странником», а также иероглифы из древнекитайских рукописей, повествующих о «сыновьях неба»!

Сведения о них приведены во вступлении к книге. Здесь настало время сказать, что древние изображения «летающих тарелок» имеют совершенно земные прототипы. В древнем мифотворчестве, в частности, в причерноморских курганах III–II тысячелетий до нашей эры, можно найти и «самодвижущиеся» повозки, и календарную магию чисел, и даже — стоит вспомнить содержимое воронки в IV слое Высокой Могилы — отчлененные головы, «излучающие дым и тепло».

Правда, в священных текстах подобные данные очень расцвечены, но это можно отнести на счет литературных приемов.

Энергия перемещения «космических странников» связывается в преданиях с огнем, с некой космической силой, с человеческими жертвоприношениями, до которых так охочи огнедышащий Змей Горыныч, выносящие героев на белый свет потусторонние птицы или летающая в ступе Баба Яга. Все это уже знакомо: и погребальные костры, и нанесенные охрой на стены гробниц календари, и останки жертв при кромлехах. Но следует углубиться в логику первобытных обрядов.

Понятен смысл костров в погребальном обряде: согреть, отграничить, вознести погребаемого. Вполне закономерно, что, принося покойнику сопутствующий жизни огонь, соплеменники так или иначе должны были перейти к обряду кремации. Один из таких переходов отразился в кургане № 2 у села Большая Белозерка.

VI слой кургана перекрыл погребенного в обычной для бронзового века скорченной позе. Необычным, но впоследствии распространившимся весьма широко, было положение кистей согнутых рук у головы: знак обращения к небу. Связь погребенного с Солнцем и огнем подчеркивали следы костров на вершине и склонах досыпки. При возведении VIII слоя строители повторили крестообразность ее очертаний, а также костер, в котором на этот раз сожгли покойника. X слой кургана также имел крестообразные очертания, но за ними в данном случае просматривается силуэт птицы. На ее спине проведена кремация и последующее захоронение.

Еще один «космический странник», вознесенный на небеса в дыму и пламени некой мифической птицей!

«Странников» наделяли приспособлениями для наблюдения за небосводом и течением года. Обычно это были ориентировки курганов, могил и самих погребаемых, чаще всего на северо-восток, в сторону восходов летнего Солнца. Если же мы сталкиваемся с иным направлением, то можно не сомневаться, что покойнику предначертан был сложный маршрут к вечному лету. Так, погребенный в Высокой Могиле под досыпкой-Луной ориентирован головой на север. Но, разобравшись в символике росписи его гробницы, мы обнаружили обозначение выхода в центре восточной стены, на плите со знаком лета. Очевидно, что покойник «должен был развернуться» в могиле. Замечено, что с этой целью в погребальном обряде учитывались изменения, которые происходили после засыпки могилы: перемещение костей разлагающегося трупа, образование воронок над могилами вследствие обвала подгнивших перекрытий и прочее…

Календари наносились не только на стены гробницы, но также на посуду, украшения и амулеты… Особенно поражает невзрачное на первый взгляд пряслице (грузильце веретена) из поселения II тысячелетия до нашей эры у села Таценки на Киевщине. По заключению Н. А. Чмыхова, вокруг центрального отверстия был изображен правый глаз — один из символов Солнца, а на уплощенных концах 7 лучей-рогов пряслица — схемы зодиакальных созвездий весенне-летнего полугодия.

Вещи с календарной орнаментацией распространялись в подкурганных захоронениях по мере того, как угасал обычай сооружения досыпки над каждой могилой. Установлено, что календарные чаши поздней катакомбной культуры могли служить астрономическими приборами, чем-то вроде современных секстантов. Такие чаши ставились обычно около плеч погребенных, причем нередко вверх дном, и уподоблялись не только Вселенной, но и голове человека. Известны сосуды из смеси глины, золы, истолченных раковин и человеческих черепов. Сосуд становился, таким образом, вместилищем потустороннего разума, постигающего сущность мироздания. Возможно, что именно манипуляции с календарными сосудами привели к ритуалу отчленения головы погребаемого. Череп освобождался от подверженных разложению тканей и покрывался «вечной» маской из глины, охры и других веществ; затем обновленная голова прикладывалась к шее покойника…

Такой ритуал представляется ныне ужасным. Однако во вскрытом нами контексте он свидетельствует отнюдь не об изуверствах, а о сверхчеловеческих усилиях первобытных мудрецов постичь тайну жизни и смерти, приобщиться к вечной Вселенной. Усилия эти, как поймем мы в конце книги, увенчались успехами, и не только в плане духовном… Пока же ограничимся догадкой, что из подобных ритуалов и вырос обычай человеческих жертвоприношений.

Рассмотрим исследованный А. В. Субботиным памятник, где смысл человеческих жертвоприношений выступает вполне очевидно и непосредственно связан с идеей «космических странствий».

Кургану у села Скворцовка Каховского района Херсонской области предшествовало сооружение яйцевидной насыпи, перекрывавшей человекоподобную яму. Три погребения совершены вне насыпи и расположены на одной оси. Крайнее юго-западное положение занимало человеческое жертвоприношение; центральное — скорченное захоронение с тремя сосудами, ножом и частью туши овцы; крайнее северо-восточное, уже по другую сторону насыпи — остатки кремации взрослого человека с календарным сосудом при них. Захоронения были перекрыты курганом в виде гигантской стопы, направленной вдоль оси погребений, в сторону восходящего летнего Солнца (рис. 19).

Обрядовый комплекс трактуется следующим образом. Некое изначально заключенное в первозданном яйце божество рождается и проходит подземный, земной и небесный миры. Они представлены тремя погребениями: земной — центральным, обычным; небесный — трупосожжением; подземный — жертвоприношением. На этом пути божество вырастает в размерах и, оставив на земле отпечаток гигантской ступни (курган), возносится (в погребальном костре третьего захоронения) к летнему Солнцу.

Еще один уникальный «космический странник», сопровождаемый небывало одухотворенным, энергичным обрядом.

Воистину пред нами — след, но только не пришельца, а воспарившего в огне костра Пракосмонавта.

Памятники пракосмонавтам — так образно можно назвать антропоморфные стелы, древнейшие монументальные изваяния человека не только в Причерноморских степях, но и вообще в Европе. Загадка происхождения этих стел долго не давала покоя ученым. Определялись разновидности и время создания, культурная принадлежность и варианты местоположения в курганах, выдвигались предположения о связях с патриархами и божествами… Но не прослеженной оставалась цепочка: покойник — жертвоприношение — стела. Раскопки Высокой Могилы и близлежащих курганов восполнили этот пробел.

Прообразы человекоподобных стел появились в оформлении жертвенников трипольской культуры, а затем и в древнейших курганах. Так, плиты первого Велико-Александровского кромлеха были заужены и скруглены наверху, напоминая безглавое божество из «Северного грота» Каменной Могилы; второй же кромлех имел очертания распространившихся немного позже изваяний, характерной чертой которых стало обозначение головы.

Прямая родословная антропоморфных стел второго типа прослеживается с человеческой головы на дне воронки при кеми-обинской гробнице 3 из Высокой Могилы. Подобные воронки — глазницы досыпки Тельца — были прослежены и в VII слое, сооруженном носителями ямной культуры. Здесь тоже были следы возлияний, костра, но вместо человеческих останков находилось основание стелы, головная часть которой была отбита. Эта же деталь повторилась и в стелах из курганов № 5 и № 6… Отсюда следует, что ямники, перенимая у более развитых кемиобинцев элементы культуры, не решались какое-то время приносить в жертву людей, а заменяли их изваяниями.

Стелы устанавливались у могил. Затем их низвергали, ломали, сбивали им головы. «Жертвы» укладывались обычно поверх погребенных (рис. 17). Стел гораздо больше, чем подлинных жертвоприношений… Сколько жизней сохранено таким образом!

Наряду с этими, наспех изготовленными «двойниками» изредка встречаются подлинные шедевры первобытной скульптуры.

Все четыре стороны идола из кургана у села Керносовка Новомосковского района Днепропетровской области покрыты резными рисунками. Голова изваяния передает облик некоего звероподобного старца. Наряду с реалистически представленными бородатым лицом и лысиной, окаймленной волосами (см. рисунок на титульном листе), показаны острые звериные уши, а, кроме того, сзади изображен хвост. Возможно, перед нами мужской антипод женщины-быка со стелы кургана № 1–3 у села Усатово (рис. 13).

Ниже сложенных на груди рук божества изображена фигурка хвостатого человека, следующего на четвереньках за парой собак. Собаки, вероятно, преследуют черепаху, изображенную над поясом божества. Сцена напоминает зодиакальную композицию на первом Велико-Александровском кромлехе (рис. 12).

Рядом с предыдущим, но на левой стороне изваяния, видно второе хвостатое человекоподобное существо, оплодотворяющее женщину. Ниже изображено рогатое животное — бык или корова, а на передней стороне — пара коней.

Помимо скотоводческо-охотничьей тематики и сцен воспроизводства жизни, отчетливо выражены атрибуты власти. Под левой рукой божественного старца изображен лук, ниже правой — булава и кинжал, а у пояса — топор, мотыга и молот. Сзади ниже пояса представлены орудия металлургического производства.

К тематике земледелия можно отнести растительные узоры на тыльной стороне и боках изваяния. Весьма показательно «древо жизни», подчеркивающее хребет, ребра и таз идола. 12 «корней» в области таза — это, очевидно, месяцы года; 28 «ветвей» — знакомый нам усредненный лунный месяц (27+29)/2; на лопатках изображены знаки Луны и Солнца (см. рисунок на обложке).

Следует еще отметить расположенные под корнями древа ступни. В отличие от Скворцовского кургана-стопы они лишены особой символики и подчеркивают коленопреклонность идола.

В оформлении Керносовского идола сконцентрированы представления, которые отражены также на других стелах и гробницах из курганов III тысячелетия до нашей эры. Но здесь отсутствует известный мотив противоборства двух героев или божеств. Не этот ли мотив преломился в обычае сопровождения погребаемого человеческой жертвой? Не становился ли жертвой побежденный в ритуальном поединке? Такие поединки, как, впрочем, и человеческие жертвоприношения на могилах вождей, существовали и в языческом средневековье, были кульминацией поминальных тризн.

Космический мир или «небесный миропорядок» строителей «степных пирамид» запечатлен не только в убранстве могил и оформлении различных конструкций, в изображениях на гробницах и идолах, в украшении посуды и в амулетах, но и на сводах пещер. Их пока известно только две.

Древнейшую из этих пещер, «Грот быка» Каменной Могилы, мы уже не раз вспоминали. Настало время ее посетить.

На этот раз не пойдем в северную галерею с ее обрывистым тупиком, а пройдем по наиболее пологому южному склону.

Поднимаясь на вершину холма, похожего на высунувшуюся из-под земли и обращенную на север голову гигантского быка, мы непременно остановимся возле плит со знаками «солнечного божества, которое путешествует по лабиринтам мироздания». Так определил В. Н. Даниленко изображения десятков ступней среди множества хаотически нанесенных на камни лунок и черт… Тут же видны мастерски изображенные кони: некоторые из них влекут странные колесницы с двумя разновеликими «колесами» (рис. 28), похожими на пары рассмотренных выше воронок: для поднятия жертвы и опускания небесных даров.

Не отразились ли на этих плитах Каменной Могилы представления, которые прослежены нами в кургане Чауш? (рис. 26).

Предположение подтверждается, когда мы видим у входа в «Грот быка» сцену жертвоприношения человека и лошади (рис. 23). Их опрокинутые фигурки помещены у ног сидящего человекоподобного идола. Перед идолом — целая рощица «елочек». Вплоть до деталей напоминают они ту часть календарной росписи гробницы 3 из Высокой Могилы, где представлен период летнего солнцестояния… Так обнаруживается связь между такими, казалось бы, разными и удаленными друг от друга памятниками, как Каменная и Высокая Могилы, курган Чауш. Расположенные между Молочной, Днепром и Дунаем, они отражают прочность связей степных племен середины III тысячелетия до нашей эры.

Преодолев врожденный страх пред всяческими подземельями, ложимся на мокрые камни Могилы и протискиваемся в щель «Грота быка». Луч фонарика высвечивает темно-бурые стены, неровные, похожие на бугристую кожу. Песчаник лоснится от копоти горевших здесь некогда факелов, от прикосновений сотен побывавших здесь в разное время людей… Но вот электрический луч упирается в тупик, перед которым из песчаного пола выступает скала. Пещерка становится немного просторней, в ней уже можно сидеть. Мы так и делаем, освещаем над собой потолок и видим множество изображений. Большинство из них едва различимы под копотью и более поздними фигурками, образующими три композиции.

Наименее выразительная, но самая важная расположена в центре. Жрец с воздетыми к небу руками как бы парит над поверженным волком, олицетворением зла. «Пракосмонавтская» сущность жреца подчеркнута перьеобразным оформлением нижнего края одежд, клювообразной моделировкой лица, а также изображением птицеобразного знака у ног.

Пред колдуном расположен объект его заклинаний: два быка и две коровы. Они образуют неправильный крест, напоминающий птицу у ног колдуна. Такая композиция отвечает символу четырех сторон света и времен года, широко распространенному в первобытных культурах и дошедшему до нашего времени.

На месте третьей композиции зияет дыра. Кусок свода с главным персонажем «Грота быка» вывалился (вследствие землетрясения?) и перевезен теперь в Киев, в Институт археологии Академии наук Украины. Так что глядя на сохранившуюся часть композиции, надо вспоминать ее полное изображение (рис. 24).

Здесь тоже представлено четыре копытных животных — вероятно, быки и коровы различного возраста. Шествие возглавляет бык, раза в четыре превосходящий размерами другие фигуры. Возможно, он не случайно похож на слона: изобразивший его человек мог видеть слонов в Египте или же в Индии, а вероятнее всего, узнал о них от более сведущих людей. Во всяком случае хоботообразное оформление морды и уподобленные бивням рога вполне соответствуют деталям изображения быка на первом кромлехе Велико-Александровского кургана. Оба они приближаются к ближневосточным канонам.

Сопоставляя последнюю композицию с изображением колдуна, мы начинаем понимать общий смысл оформления свода «Грота быка». Победив земное зло (волка) и воспарив на высшее небо зодиакальных созвездий, жрец переводит годовой цикл из статичного (композиция II) в динамичное положение (композиция III). Святилище, таким образом, предназначалось для новогоднего ритуала: отсюда жрецы «выпускали» весеннего быка — Тельца, который увлекал за собой три других времени года. Ритуал носил экстазный (шаманский) характер: помимо копоти и охры, изображения хранят следы многочисленных ударов кинжалами, топорами или булавами. А на выступающей с пола скале выбито несколько лунок для каких-то небольших возлияний, оплодотворявших, вероятно, Мать-Землю.

Разгадав главную тайну «Грота быка», мы сумеем разобраться и в хитросплетениях рисунков, нанесенных позже, которые украшают карнизы и тупиковую стену пещеры. Здесь есть 7 треугольников — месяцев весенне-летнего полугодия. Есть знакомые нам по I кромлеху Велико-Александровского кургана собаки и вепри, а также две лошади; одна из них, словно с перебитым хребтом, — наверное, жертвенная. Есть и Х-образный знак, «решетки» и «елочки», будто перенесенные сюда из северной галереи Могилы, оканчивающейся под «Гротом быка». Мы уже знаем, что сочетание последних трех символов означает взаимосвязь Хаоса с Космосом. Здесь же изображено главное средство преобразования первого во второе: слоноподобный бык (бык с хоботом), впряженный в плуг.

Тайна разгадана! Мы выбираемся из «Грота» наружу… Снова видим сцену жертвоприношения лошади и человека (рис. 23). И вдруг понимаем — обязаны это понять! — что знание не равно пониманию, что между рассудком и чувствами лежит пропасть, не меньшая, чем между прошлым и будущим. Так разгадана ль тайна?

Молчит Могила, молчит долина Молочной. Даже солнце словно старается уйти от ответа на вечный вопрос — скрывается за грядой низких туч. Тихо-тихо, только жаворонок выводит свою песню…

Не станем засиживаться у «Грота быка». Мы взяли от него все, что смогли. Нужно отправиться за новыми знаниями и новыми впечатлениями, в надежде на то, что рост их количества породит новое качество, мы научимся если не чувствовать, то хотя бы понимать мировосприятие таинственных пращуров.

…Как-нибудь, возможно, окажемся мы в окрестностях села Стыла Старобешевского района Донецкой области. Здесь, у подножия скал между речками Сухая и Мокрая Волноваха, находится «Докучаевская пещера», промытая в известняковых породах некогда многоводной рекой. Руководствуясь сообщением А. И. Привалова, мы разыщем маленький лаз и опустимся в полость 4,5 × 3,2 × 1,4 метра, размеры которой примерно соответствуют «Гроту быка». Однако дальше заметен обвал.

Присмотревшись к своду, мы увидим под беловатым налетом 7 нанесенных красной охрой рисунков. Центр занят крестообразным знаком сторон света, времен года, потустороннего Солнца. От входа в пещеру до завала в противоположном конце, с юга на север, размещены изображения косули (?), плывущей птицы с поднятым крылом, черепахи (?), а также быка (?). «Потустороннее солнце» помещено между первой и второй парами изображений, которые символизировали, очевидно, времена года: зиму, весну, лето и осень… Восточней и западней «потустороннего солнца» изображены женская и мужская фигуры.

Кто они, эти божества странного подземно-небесного мира? Что скрывает перекрытая обвалом, уходящая в недра пещера?.. Нет пока ответа. Но ясно уже сходство «Докучаевской пещеры» с «Гротом быка». Оно выражается в обращении обоих святилищ к небесам, в почитании годового цикла, который олицетворяют 4 существа и которым правят человекоподобные боги или жрецы.

Покидая пещерные святилища строителей «степных пирамид», мы уносим с собой тревожное ощущение опрокинутости мироздания, совмещенности небесного и потустороннего (подземного) миров. Постараемся сохранить это ощущение до последних страниц нашей книги. Оно поможет понять, что путь в Космос способны преодолеть не только ракеты или НЛО («неопознанные летающие объекты» пришельцев), что были и есть иные врата…

К концу I части, надеюсь, цель «космических странствий» стала понятней: соплеменники отправляли посланцев за весной-летом, приобщая их при этом к ведающим календарем небесам. Для достижения такой цели древние мудрецы предельно напрягали свой интеллект: в постижении движения небесных светил и в снятии противоречий между летом и зимой, жизнью и смертью. Эта, и никакая иная энергия двигала прообразы космических кораблей: лодки, повозки, гробницы. Люди строили святилища и обсерватории, изображали календари и символы небесных светил, укладывали в тесных могилах покойников и жертвовали собой во имя соплеменников. Пракосмонавтами становились и живые, и мертвые. Последние — чаще. Мертвым доверялось продолжение деяний там, где живой не выдерживал: на устремленных в небо кострах, в леденящем покое сопричастности бесконечной и вечной Вселенной.

Святилища первобытного прошлого служили одним из инструментов общественных связей и способов снятия противоречий. В этом они были подобны последующим храмам и мемориалам. С той лишь существенной разницей, что роль святилищ многостороннее и выше. Они были центрами культов и сходок, советов и празднеств, ритуалов и знаний… словом, олицетворяли жизнеспособность общин. Понятно, что «космические странники» оказывались непременно связанными с такими вот «стартовыми площадками», будь то изображения Наски, кромлех Стоунхенджа или курганы Причерноморья…

На примерах «степных пирамид» мы увидели стремления первобытных людей постичь мироздание. Начало курганному обряду положило моделирование привычных для приречных охотников-собирателей, а затем скотоводов-земледельцев представлений о праострове, праяйце и т. п. Но по мере развития хозяйства, освоения степи и развития календарного дела мифологические образы все усложнялись, и курганная обрядность достигла моделирования небесных светил и даже космической сути Вселенной: вспомним Солнце — Млечный Путь — Луну верхней досыпки Высокой Могилы или кургана № 6 у Большой Белозерки (рис. 11).

И все же… все же к небу, не за пределы Земли направляли свои усилия пракосмонавты!

Но чтобы понять это, надо вновь окунуться в чистилище фактов, пройти еще круг…

«Ригведа» бессюжетна, насколько может быть бессюжетным собрание гимнов.

Ее мифологическая система проступает сквозь упоминания различных божеств и представляет собой сложнейшие напластования: хронологические, племенные, культурные. К тому же она создавалась на рубеже доклассовых и раннеклассовых обществ, в такой исторический период, когда идеологические системы только начали складываться и вместо привычного нам логически-аналитического мышления царило образно-интуитивное. Подчас невозможно решить, какое божество или образ древнее или выше, как распределялись их функции… С подобной зыбкостью образов мы сталкиваемся и в курганах… Тем не менее среди специалистов есть признанные авторитеты, имеются новейшие исследования, их мы и будем придерживаться в последующем рассмотрении основного мифа «Ригведы»: поражения Индрой демона Вритры и сотворения мира.

Предшествующая мирозданию субстанция представлялась создателям «Ригведы» отсутствием воздуха, ночи и дня, смерти и бессмертия и даже не-сущего.

Была лишь «неразличимая пучина», бездна с некими берегами, заполненная вязкими водами… Другое представление об изначальном хаосе связывалось с потоком Дана, от которого произошли знакомые нам названия Дон, Днепр, Дунай и другие.

Эти образы напоминают мутные реки, скрывающие в разливы древнейшие пойменные курганы. Напоминают они и ритуальные воронки с иловыми заполнениями в последующих «степных пирамидах».

Судя по языковым данным, изначальное мироздание в представлениях индоевропейцев и индоиранцев связывалось с потусторонним царством. Вот почему новогодние ритуалы «сотворения мира» оказались тесно соединены с идеей воскресения покойников. Заметно и обратное влияние: в представление об изначальном хаосе (салилам — «мутная вода», «вязкая пучина») вводится понятие о прародителях и зародыше.

Мотив возрождающихся покойников прослеживается в курганах, дольменах, представлен он и в «Ригведе». Важно, что из хаоса рождался не сам человек, а человекоподобное существо жертвенного предназначения: Праджапати или Дакша, отец — сын — супруг Адити, праматери сущего и матери Индры. В другой версии Индра явился из уст жертвенного титана Пуруши («человека»), из членов которого боги сотворили миры… Такие представления указывают на то, что покойники воспринимались как жертвы — посредники между мирами, обществом и природой, людьми и богами. Важно было воскрешение не личности, а представителя — посланца соплеменников к небесному Космосу, за своевременными дождями и солнцем, здоровьем, достатком.

Возникновение тверди представлялось ариям в нескольких вариантах. Древнейший из них повествует о комке ила, поднятом вепрем со дна моря. Вепрь воплощал Праджапати — «отца существ». Увидев на поверхности ил — «это гнездо вод, на нем он сложил костер, который стал этой (землей), и вот тогда он нашел опору». Поэтому под жертвенные костры полагалось класть немного земли, вырытой кабаном.

Не обусловлено ли этим мифом сочетание ила с огнем в ритуальных воронках курганов? А наиболее близкое соответствие мифу прослежено в кургане № 1–11 у села Усатово под Одессой. Каменные конструкции имели вид полусферы, окруженной змеевидным кромлехом: дракон, охраняющий яйцо или остров. Среди камней найдены две человекоподобные стелы. На груди одной из них изображен вепрь. Совмещающие признаки человека и кабана стелы вполне сопоставимы с образами Индры и Праджапати, а насыпь — с «Гнездом вод».

Другой миф о происхождении сущего выражен в «Ригведе» более явственно. Он повествует о «Зародыше вод» или «Золотом (огненном) зародыше» и связан с представлениями о Праяйце. Зародыш возник от выделявшегося изначальными водами жара, от столкновения волн. Из расколовшегося яйца вышел знакомый нам «отец существ» Праджапати, а из половинок скорлупы образовались земля и небо. Произошло это в течение года.

Этот миф находит немало соответствий в курганах. С ним тоже сопоставимы воронки — особенно выявленная в IV слое Высокой Могилы (рис. 14). Помимо обязательных следов огня и застывшего ила, есть здесь и «две половины Вселенной» (конструкции в виде мужской и женской фигур), и «яйцо» (человеческий череп, названия которого в древности совпадали со «скорлупой» и «холмом»), и даже «год», предшествующий раскалыванию Праяйца (календарь на стенках гробницы). В качестве близкой аналогии мифу можно привести также яйцевидную насыпь из ила под Скворцовским курганом, в центре которой находился «золотой зародыш» — вырытая в желтом лессе человекоподобная фигура. Она сопоставима с образами Праджапати и Вишну.

Помимо таинственного «Золотого зародыша», в «Ригведе» представлена более реалистичная картина появления Солнца, освобожденного воителем Индрой — «ядреным» (от древнего названия яйца):

Этот сюжет прослеживается в яйцевидном, обложенном камнями кургане у закавказского селения Цнори, внутри которого заключалась птицеобразная конструкция с могилой во чреве (рис. 4). Могила к тому же имитировала остров посреди подземных, окрашенных в красное (то есть «хаотических, пышущих жаром») вод. Солнце в обряде захоронения было представлено многочисленными изображениями на посуде, золотыми бусинами и особенно колесом от повозки.

Вала («охватывающий», «скрывающий») — вот наиболее определенный образ тверди, в которую оформился в конце концов зародыш мироздания. Образ Валы сосуществует в «Ригведе» наряду с рассмотренными выше представлениями об изначальном острове, холме, скале, яйце, ларце и сосуде. Нередко они уподобляются друг другу; в иных же случаях Вала выступает одухотворенным существом: братом или двойником змиевидного Вритры.

Вала в любом случае представлял собой нечто промежуточное между Хаосом и Космосом. Он скрывал в себе то неопределенные «воды» и «огонь», то приравниваемые к ним и к космическим зачаткам Сому и Агни, то элементы мироздания в виде четырех струящихся в разные стороны рек и восходящего из потустороннего мира солнца, то, наконец, мифических гавас — «коров» и «лучи» новогоднего Солнца. Герой Индра добывает эти сокровища, освободив Валу из-под власти Вритры и расколов затем Валу своей палицей-ваджрой.

Вала, как видим, довольно неопределенный мифический образ. Но какие конкретные формы ему придавали в обрядах?

С одной стороны, Валой могли представляться острова, холмы, скалы с естественными или же искусственными «пещерами» и «укрытиями», как говорится в «Ригведе». Но с другой стороны, создавались, наверное, некие искусственные «ограды» и «загоны». Все это напоминает Каменную Могилу и расположенные неподалеку от нее древнейшие курганы № 11 и № 13 со рвом и кромлехом. Здесь есть и гавас (изображения быков и коров, а также календарных символов в «Гроте быка», обилие бычьих и коровьих зубов со стороны восходов летнего Солнца при кромлехе кургана № 13), и приуроченность указанных памятников к пойменному лугу Молочной. Последнее обстоятельство требует разъяснения.

Исследователи полагают, что слово «вала» происходит от индоевропейского «вель» — «луг», «пастбище», «обиталище смерти». Предшествующие индоиранскому Вале представления сохранились в родстве восточнославянского «скотьего бога» Велеса, литовского «бога мертвых» Велняса и, возможно, скандинавского «(чертога) убитых» Валь (галлы).

Зарождение образа Валы на рубеже докурганных кладбищ охотников приречных лугов и возникающего курганного обряда степных скотоводов отчетливее всего прослеживается в Мариупольском могильнике. О том, что основная часть могильника имитировала «дом собраний», мы уже говорили. А здесь выделим то обстоятельство, что позднейшие захоронения были совершены в отдельных могилах. Обкладка их стенок камнями является, конечно, недостаточным основанием для сравнения столь примитивных ящиков с «каменным ларцом» или «оградой» Валы. Но к этому признаку присовокупляется ряд других: находки булав и стрел (сопоставимых с ваджрой, при помощи которой Индра раскалывает Валу), расположение древнейшего трупосожжения на перекрытии одной из гробниц (что сопоставимо с Агни, заключенным в «изначальной скале»), и другие.

Вритра («преграда», «врата»), страж или брат-двойник Валы, представлялся змиевидным демоном-асурой. В самом позднем захоронении Мариупольского могильника и в подобных ему позднейших погребениях днепро-донецкой культуры образ Вритры мог воплощаться в спиралевидных медных браслетах на руках погребенных. Заключавшийся в них смысл связан был, очевидно, со смыслом змеевидных кромлехов. С такими кромлехами у сел Выхватинцы, Усатово, Старогорожено и др. мы уже познакомились. В последнем, как рассмотрено выше, прослеживается зарождение образов Вритры, Индры и Вишну… Что же охраняло побежденное Индрой и Вишну чудовище?

Расположенная в кургане № 1–11 у села Усатово могила оказалась ограбленной. Она представляла подобие зародыша внутри яйцевидной конструкции. Ее внешнее сходство с яйцом подчеркивалось и внутренним строением: могила была окружена выкидом («желтком»), затем следовала земляная насыпь («белок»), обложенная сверху камнями («скорлупа»). Не исключено, что ограбление носило ритуальный характер и символизировало «вылупление» покойника из яйца — мифологический мотив, характерный для Праджапати.

Внутри кромлеха-змия кургана № 1 у Старогорожена функции яйца с содержимым и уже без содержимого были разделены сооружением двух каменных ящиков. Один из них содержал захоронение, а другой оказался совершенно пустым. Закономерно, что в первом ящике, помимо скелета основного покойника, найден еще и череп другого — означавший, по-видимому, «яйцо». Такое же «яйцо», но преднамеренно разбитое, найдено в ритуальной воронке (с илом и следами костра) при каменном ящике IV слоя Высокой Могилы.

Эта гробница 3 содержала покойника, обнаружившего при анализе связь с образом арийского Мартанды («яйцо мертвого»). Изнутри гробница была разрисована красными «древами жизни», образующими календарь, разделенный на благоприятное и неблагоприятное полугодия (рис. 14). Подобная гробница под VI слоем Могилы развивала этот сюжет. В яме при ней не было, правда, ничего, кроме ила и угольков, зато внутренняя роспись оказалась намного сложнее. Мы на ней уже останавливались (рис. 15). Напомним, что здесь сопоставлялись циклы природы и человеческой жизни, представлялись хранители миропорядка, соответствующие детям и внукам Адити…

Соответствия ведийским представлениям о холме и т. п. Вале и его змиевидном хранителе Вритре прослежены в Азово-Черноморских степях с момента зарождения курганного обряда (курган № 1 у Старогорожена и др.) до угасания его в скифское время (курганы у села Кайры) — с начала III до конца I тысячелетия до нашей эры. При этом наиболее выразительные памятники, относящиеся к периоду переселения ариев в Индию (середина II тысячелетия до нашей эры), обнаружены в Присивашье, между Нижним Поднепровьем и Крымом.

Курган у райцентра Чаплинка Херсонской области имел округлую форму и был зажат между концами огромного дуговидного рва, разомкнутого с западной стороны. Северный конец имел вид хвоста, а южный — змеиной головы. Под насыпью находилась промазанная илом площадка, имевшая очертания чаши. Над ее венчиком, обращенным на восток, было совершено погребение. При скорченном взрослом покойнике найден глиняный горшок, деревянная чаша и коровий крестец. Над могилой был разложен костер… Огонь и чаша (точнее, содержавшиеся в ней космические воды) — это то, что добыл Индра, расколов Валу, — праостров, отвоеванный у змия Вритры (рис. 19).

Смоловская Могила у села Николаевка Ново-Троицкого района Херсонской области имела вид головы быка — знакомый нам уже символ Тельца. Установлено, что первоначально на месте Могилы существовало два малых курганчика в виде женских фигур, в чревах которых были захоронены остатки кремации взрослых людей. Северный курганчик подсыпали, придав ему округлую форму. Затем между ними расположили скорченное захоронение мужчины, поместив его в яму и снабдив горшком, коровьим крестцом и ножом. Над ним-то и возвели быкоголовый курган (рис. 20).

Основу насыпи сделали из чернозема, но при ее сооружении оставили два котлована, заполнив их затем желтым лессом. Эти заполнения образовали фигуры змеи, окружившей северный курганчик во лбу насыпи — Тельца, и рыбы, направленной с юга в змеиную пасть. Очевидно, что сюжет символизировал противостояние влаги и засухи. Судя по северо-восточной ориентировке покойника, символика была приурочена к летнему солнцестоянию — к рубежу весны и лета. Располагаясь между пастью змеи и головой рыбы, покойник «должен был помешать» летнему зною поглотить весеннюю влагу.

В Смоловской Могиле отразился один из эпизодов борьбы Индры со змиевидными демонами. Скорее всего с несущим засуху Шушной.

Вишну, к которому обратился Индра с просьбой создать пространство, — образ многозначительный. Вишну в «Ригведе» как бы остается в тени своего активного, буйного друга. Однако, по авторитетным выводам Ф. Б. Я. Кейпера, «Достигающий на все стороны» представляет собой центральную фигуру формирующейся идеологии ариев, заключая в себе «потенциальный новый мир». Недаром в Индии он вошел в триаду главных богов (Брахма, Вишну, Кришна), воплотив идею жертвоприношения как посредника между мирами. Посредничество было основным качеством Вишну и в индоиранский период: тремя своими шагами он разъединил слитые до этого потусторонний, земной и небесный миры; его шаги сочетаются с гремя временами года, характерными для древнейшего календаря, и с тремя положениями солнца на небосводе.

В представлениях ариев изначальный Вишну дремал на мировом змие, Шеме, плавающем на поверхности подземных вод. Шипивишта, эпитет юного Вишну, исследователи переводят как «лысый», «облезлый», подразумевая некоего старого карлика. Однако такая трактовка плохо согласуется с образом юноши или ребенка. В имени Шипивишта слышится подражание шинению, и оно могло означать змею, сбросившую прошлогоднюю шкуру или же вылупившуюся из яйца. Образ Праяйца связывал Вишну не только с Праджапати и добрым змием Шешой, но и с солнечной птицей Гарудой, достающей для Индры с поднебесной скалы Сому («хмельное»), напиток бессмертия.

Услышав призыв Индры, Вишну пробудился, нашел нужный для его подвига день и «четырежды девяносто именами закрутил он пары, как вертящееся колесо», то есть открыл течение Нового года. Затем, или же вместе с тем, «юноша, не мальчик идет навстречу вызову», создавая своими шагами пространство. Сначала для того, чтобы Индра смог замахнуться на Вишну своей палицей-ваджрой, затем — для расширения мироздания.

Образ Вишну, обособленного или в содружестве с Индрой, проступает во многих археологических памятниках Причерноморских степей III–II тысячелетий до нашей эры. Вспомним курганы у Старогорожена, где прослежено его зарождение, наиболее явственно представленное в изображении двух стоп, змеевидного пояса, пастушьей палки-герлыги на одной из человекоподобных стел (рис. 17). Подобных стел много, и они распространяются затем от Предкавказья до Франции. На некоторых из них — на Керносовском идоле с Днепропетровщины, идолах из окрестностей Чобручи (Молдавия) и Морели (Франция), — помимо указанных изображений, представлены еще два пляшущих или борющихся человека и другие парные символы. Мотив дружеского поединка отражен и в «Ригведе»: «Вы оба победили; вы непобедимы… когда Индра и Вишну столкнулись».

Союз этих божеств отражен и в наскальных рисунках Каменной Могилы (рис. 28). Здесь много изображений лошадей, притом в сочетании с астральными символами: одно-, трех- и четырехчастными кругами, образующими подобие колесниц; есть здесь и изображение всадника. Все это отвечает образу Индры, который представлялся могучим, солнцеликим воином на запряженной парой коней колеснице. И здесь, именно на этих же камнях и нигде в ином месте, изображено множество стоп, трактуемых исследователями как отражение Вишну или подобного ему солнечного божества. Интересно, что каменномогильские стопы, как и в мифе о Вишну, связывались с трехчастным годом. Одна из ступней «Конских плит» значительно превосходит размерами другие. Это след гиганта, до которого вырастает к концу года родившийся карликом Вишну.

Образ высшего следа, на который «никто не отважится (взглянуть), даже крылатые птицы в полете», был запечатлен в конструкции кургана у села Скворцовка. Мы упомянули о нем в первой части книги в связи с энергией «космических странствий», а теперь рассмотрим подробнее (рис. 19).

Среди безводной равнины между Сивашским заливом Азовского моря и Нижним Днепром, возле небольшого болотца был снят участок степной целины, а на дне образовавшегося овального углубления вырыта яма человекоподобных очертаний. Все это желтое лессовое пятно заполнили илом. Из него же вылепили и невысокую яйцевидную насыпь, ориентированную острым концом строго на юг, в сторону головы человекоподобной фигуры, которая была уподоблена «золотому (желтому) зародышу» в неком изначальном яйце. Знакомый мотив Праджапати и перекликающегося с ним мифа о рождении Вишну!.. Над первичной, яйцевидной насыпью произвели обряд, призванный «вылупить» заключенное в нем божество. С этой целью у восточного склона насыпи, в направлении восходящего Солнца, из лессовых комьев устроены ворота: два возвышающихся над насыпью столба с нешироким проходом между ними. Землю для них взяли из разделенного надвое рва южнее и севернее насыпи: этот ров символизировал, вероятно, раскалывание праяйца или расчленение змия Вритры («преграды», «ворот»). Затем на вершине насыпи развели костер и принесли в жертву жеребенка, чьи разрозненные кости разбросали тут же.

После этого совершили три погребения, общая ось которых прошла через ворота. Они были ориентированы с юго-запада на северо-восток: от заката зимнего к восходу летнего Солнца. Показан, очевидно, конец старого и кульминация нового года.

К смерти старого года приурочили жертвоприношение подростка. Его расчленили, из обрубленных в суставах костей извлекли мозг и заменили илом, подобным использованному при сооружении первичной насыпи. Таким образом, зародыш расположенного под ней божества воплощен был в растущего человека, кости которого после произведенных операций сложили, придав покойнику скорченное положение плода в материнской утробе…

Центральное захоронение располагалось у западного склона насыпи. Оно принадлежало взрослому человеку. Его погребальный инвентарь — нож, крестец овцы, целый и два разбитых горшка — отражал идею обычного (земного) существования. Третье, крайнее с северо-востока, захоронение — опять-таки жертвенное. Оно представляло собой останки взрослого человека. Его обгоревшие кости были уложены в могилу вместе с чашевидным сосудом, украшенным 18-частным зигзагом, заключенным между двумя охватившими венчик и плечико сосуда линиями. Орнамент выполнен оттисками веревочки. Не исключено, что он символизировал так называемый метонов цикл (18,6 года), использовавшийся для приведения в соответствие солнечного и лунного календарей. Сам же сосуд мог служить вместилищем Сомы — напитка бессмертия, добытого Вишну для Индры накануне его сражения с Вритрой.

Вдоль погребений вырыли два рва, передающих очертания дубины и пастушьей палки с загнутым концом. Эти орудия сопоставимы с ваджрой Индры и посохом Вишну. И все это — рвы, погребения, яйцевидная насыпь — было перекрыто курганом в виде 110-метровой стопы! Это след Вишну-гиганта, оттолкнувшегося от Земли в момент вознесения в небо.

Длина кургана-стопы вряд ли случайна. При делении ее на 0,3 метра (средний размер ступни взрослого человека) получается, что гигант, оставивший такой след, превосходил рост человека примерно в 366 раз (число суток в году). Этому масштабу отвечает образ Вишну, который раскручивает 90 × 4 неких пар и отправляется, вырастая в гиганта, «навстречу вызову» жрецов, чтобы обрести вместе с Индрой «третье имя в светлом пространстве неба».

Главный подвиг Индры заключался не столько в убийстве Вритры, сколько в обновлении — сотворении мира. Это достаточно выразительно: вспомним символику ваджры, дубины воителя. Ее изначальное значение — орган воспроизводства быка (или скорее быкоподобных Дьяуса — «Неба» и его сына Парджаньи — Тельца).

Зарождение образа ваджры прослежено в позднейших захоронениях Мариупольского могильника. Здесь при останках одного из мужчин найдена булава, рукоять которой располагалась на тазовых костях и к тому же рядом с фигуркой быка. Подобные булавы в таком же положении найдены еще при двух погребенных. Их навершия изготовлены из полированного камня и в двух случаях имели крестообразную, а в одном Ф-образную форму. Последняя напоминает зародыш или же скорченных в могилах покойников. А крестообразная форма перекликается с символикой огня и солнца, а также с образом «четырех потоков», выпущенных Индрой при помощи ваджры из Валы.

Существенно, что ваджра означала не гибель, а возрождение, не убийство живого, а освобождение его от злых сил. Подобное значение топоров, мечей и кинжалов прослеживается по крайней мере до конца скифского времени. Поэтому, ужасаясь «кровожадности» предков, необходимо помнить о качественно ином восприятии жизни и смерти, войны и мира — прямо противоположном тому, который исповедовали «нордические потомки арийцев».

В образе змиевидного демона Вритры («врата», «преграда») исследователи усматривают речной порог, поток вокруг скалы или сковавший реку лед. Таким объяснениям вполне соответствуют порожистые участки Южного Буга, Днепра, но особенно — Каменная Могила, стоявшая в затоплявшейся пойме Молочной. Действительно, на некоторых ее плитах есть изображение змей, окруженного ими героя, а также целого и расчлененного затем на части дракона… Но этот же образ, как мы уже знаем, отражен и в змиевидном страже Валы, представленном в причерноморских курганах возле Усатова, Старогорожена, Чаплинки и Николаевки. Содержание Валы индоиранцев нам уже тоже известно: годовой цикл мироздания и все его блага.

Из этих благ мифы «Ригведы» выделяют особенно два: Агни и Сому — священный огонь и напиток бессмертия, тепло и влагу. Ясно, что это главные условия жизни; ясно, что скрывающий их Вритра должен быть устранен. Вот это как раз и совершает «Индра-благодетель» с помощью «еще большего благодетеля» Вишну, как сказано о них в одном из гимнов «Ригведы».

На первый взгляд подвиг Индры несложен. И, опустив мифологические подробности, получим, что:

Все было бы просто, но Индра еще и «перехитрил хитрости хитрецов», родственников и доброжелателей Вритры. А ведь их козни начались, еще когда Индра находился в утробе матери Адити — «бесконечного», «вечного».

Анализируя эту подоплеку, рассыпанную намеками во многих гимнах «Ригведы», Ф. Б. Я. Кейпер получил неожиданно весомый результат. То, что раньше представлялось исследователям сумасбродствами «воина, идеального ария», обрело вдруг философскую глубину. Открылась драма деяния, которое невозможно, но которое надо совершить! Индра вдруг воистину «стал образцом для всего, кто сотрясает несотрясаемое».

Индра поражает не только змиевидных, потусторонних демонов и в их числе Вритру, но и мать его Дану — «поток». А она вместе с Дити («конечное», «преходящее» — антипод Адити) была родоначальницей асуров, древнейших божеств. Эти боги связаны с изначальным хаосом, с потусторонним миром, с загробным царством, они владеют недрами, землей и даже воздушным пространством; имя асуров означает «силы жизни»… Вот на кого посягнул Индра!

Но жизненные силы к концу года иссякают, и миру грозит возвращение к изначальному хаосу. Возродить, вернуть ускользающую жизнь и открыть путь Новому году! И Адити — праматерь дэвов, «сияющих» богов небосвода — рождает для этого подвига Индру. Он — обновитель Вселенной. В этом его подвиг и его трагедия. Ибо боги небесного миропорядка не могут царить на земле, и он здесь только пришелец… В Индии посвященные Индре столбы стоят не больше недели, потом их свергают, подобно известному другим индоевропейским народам новогоднему деревцу. Дальнейшая судьба Индры туманна:

Похоже, что он вознесся к Солнцу на золотой колеснице. И там, среди дэвов, отвоевал себе надлежащее место в лоне праматери Адити, олицетворяющей годовые циклы Вселенной. До следующего Нового года…

Вишну, соратник Индры, хоть и вырос до самого Солнца, остался на подчиненной асурам Земле. Не ясно, как он мирится с ними, как вновь превращается в карлика или зародыш, но спустя 8 месяцев после убийства Вритры и разверзания охраняемой им Валы «Достигающий во все стороны» возвращается в потусторонний, свой мир и засыпает на влажных кольцах доброго Шешы. До Нового года…

Героизм пракосмонавтов основан был, конечно же, на вере в целесообразность самопожертвования. Но это была не та вера в волю господню, которая утвердилась в религии и которой у строителей «степных пирамид» еще не было. Самоотреченность героев зиждилась на том представлении о мироздании, которое создавалось усилиями мудрецов: звездочетов, мыслителей, песнопевцев…

Здесь есть и интуитивное постижение космического самозарождения материи, и утверждение о приоритете чувства над мыслью, и уверенность во всепроникающей силе разума, сопряженного с чуткостью сердца. Здесь есть и общее, главное: картина мира, не нуждающаяся в посреднике (боге) между Вселенной и Человеком.

Казалось бы, вполне современный подход… Увы! Подобно первобытному героизму, первобытное мировидение имело качественные отличия от современного, особенно наглядные при анализе научной его стороны.

Зачатки научных знаний и у строителей курганов, и у создателей «Ригведы», да и вообще в первобытных культурах, развивались в двух основных направлениях, сходных, в общем-то, с современными. Первое сводилось к осознанию себя в окружающем мире, а второе — к преобразованию его в своих интересах.

Вершинами познания в этих двух направлениях были зачатки биологии и медицины, математики и астрономии.

Эти направления не противопоставлялись. Глаз живого существа уподоблялся солнцу, дыхание — ветру и так далее: приносимые в жертву тела или туши делились на 12 частей — по числу месяцев года; 9 месяцев беременности уподоблялись ступеням лестницы из одного мира в иной… Такая нерасчлененность реального-возможного-нереального соответствовала природе не науки, а магии. Но вместе с тем закладывались основы и для свойственного науке анализа преобладающих связей. Это вызывалось нарастанием противоречий общественного бытия, ведущих от первобытнообщинной к рабовладельческой формации.

Очевидно, что земледельческо-скотоводческая практика и наблюдения за природными циклами породили уподобления покойников ввергнутому в землю или же в матку семени. Известны каменные топоры с изображениями колосков, предназначавшихся для магического «воскрешения» покойника. Однако была и животноводческая, и специфическая жреческая практика, в которых накапливались реальные знания по анатомии и физиологии. Они-то и вели к зарождению медицины.

В «Ригведе» и сопряженных с нею «Атхарваведе» (сборник заговоров) и «Яджурведе» (руководство по жертвоприношениям) содержатся вполне рациональные сведения о человеческом организма, перечни болезней и их симптомы, а также указания способов лечения. Многократные упоминания о «вратах разума» имеют конкретные археологические соответствия: находки черепов с просверленными и вырезанными отверстиями. Не менее половины таких трепанаций обнаруживают следы прижизненного зарастания и указывают на то, что сложнейшие даже для нашего времени операции на мозге проходили небезуспешно.

Высшим проявлением рационального мышления издревле считалось календарное дело. Общий корень индоевропейских по своему происхождению слов «думать» и «помнить», «луна» и «месяц», «время» и «мерить» указывает на то, что первоначальные календари были лунными. Это подтверждается и археологическими данными: достаточно вспомнить последовательность строительства лунных и солнечных азимутов в Стоунхендже или же в астральной символике и календарях IV–VIII слоев Высокой Могилы.

Ариям был знаком не только простой 29–30-дневный синодический месяц, исчисляемый по видимым фазам Луны, но и сложный драконический, исчисляемый по пересечениям земной и лунной орбит. В их сосуществовании мы убедились при анализе росписи кеми-обинской гробницы под VI слоем Высокой (рис. 15). В арийском эпосе драконический месяц отразился в сюжете о 50 дочерях Дакши, 27 из которых были отданы Соме — Луне и стали накшатрами («домами ночи») — знаками лунного зодиака.

«Ригведе», как и создателям VIII слоя Высокой Могилы (рис. 28), был хорошо известен также и солнечный зодиак. В обоих случаях предпочтение отдавалось месяцам благоприятного полугодия, заключенным между весенним и осенним равнодействиями, то есть относящимся к периоду наиболее интенсивной жизнедеятельности и основных сельскохозяйственных работ.

Ввиду разновеликости углов, в которые заключены 12 расположенных у горизонта зодиакальных созвездий, количество последних, проходимое солнцем между началами весны и осени, колебалось на протяжении V–II тысячелетий до нашей эры от шести до восьми. Да и продолжительность «месяцев» была различной — от семи до семидесяти пяти дней, с чем мы и столкнулись при анализе азимутов, отмеченных лучами-дорогами солнцеобразного слоя VIII Высокой Могилы. Такая неравномерность вытекала прежде всего из стремления отметить особыми датами начало сева и жатвы, отела и выгона скота и прочие важные события.

Разновелики были годовые сезоны и даже количество их. Чаще всего их выделялось 3 (лето делилось между весною и осенью), но известны и 4–6-членные деления. Последнее представлено, например, на продольных стенках гробницы под VI слоем Высокой: как и в одном из заклятий «Атхарваведы», между летом и осенью выделены «жаркое время» и «время дождей». Продолжительность сезонов в одном и том же году колебалась от двух до четырех месяцев. Более того, изменялись начала нового года: им могло стать одно из равноденствий или солнцестояний; практиковалось, очевидно, и несколько «новых годов» в течение года. Не с этим ли сталкиваются археологи, путаясь в том, когда же следовало «воскресать» погребенному: на рассвете летнего, куда обращена голова, или же зимнего солнцестояния, куда обращено лицо покойника?

Приверженность неудобному, по нашим представлениям, трехсезонному году объясняется стремлением совместить его с трехступенчатой моделью мироздания: низ — середина — верх. Эта модель соотносилась в «Ригведе» с понятиями бхух (земля, почва), бхувах (атмосфера со светилами), свах (небо с водами). Универсальной моделью Вселенной стало дерево с его корнями — стволом — кроной, а также ноги — туловище — голова человека. Эта модель выражена в захоронениях, где чаще всего окрашены охрой голова и ступни погребенного, а также в курганах, где выделены подземелья (могилы), земля (насыпь), небеса (жертвенники на вершинах).

Курганы же с наибольшей очевидностью показывают, как использовались элементы зачатков науки для всевозможных магических спекуляций. Творцы обряда могли поменять местами «землю» и «небо», могли упрятать «космического странника» под землю, а могли и «вознести» в погребальном костре, могли придать сосуду моделировку Вселенной, а могли наполнить предназначенной покойнику пищей… Такими способами жрецы пытались магически воздействовать на мироздание, дабы получить желаемые результаты: своевременные дожди и тепло, торжество жизни над смертью…

Можно упрекнуть древних мудрецов в стремлении уйти от ответов, в заблуждениях, в обмане соплеменников… Да, без этого не обходилось. Однако в общеисторической перспективе магия сыграла, в общем-то, положительную роль, явившись колыбелью абстрактного мышления. Первоначальное же становление науки пошло по пути обобщения практики.

Конкретное и абстрактное — это те полюса, между которыми пульсировало еще не расчлененное на науку, философию, религию, искусство первобытное мировосприятие.

Принято считать, что первобытное мышление было очень конкретным, а культурный прогресс сопряжен с развитием абстрактного мышления. Это верно лишь в общем: в русле поступательного процесса довольно отчетливо выделяются циклы усиления или ослабления того и иного способов восприятия, причем и в древности человеческий разум являл такие шедевры абстракции, всестороннее постижение которых весьма затруднительно даже для современных специалистов.

Такими шедеврами можно считать Стоунхендж, некоторые навесы и гроты Каменной Могилы, Высокую Могилу… Можно понять общий замысел названных памятников, разобраться в деталях, но вот постичь всю глубину взаимосвязей этих деталей не удалось еще никому. Загадки Стоунхенджа не исчерпал даже союз высокопрофессиональных ученых с ЭВМ, не удалось до конца разобраться и в образно-календарно-математических закономерностях росписи гробницы 4 из Высокой Могилы (рис. 15). Гении создали их? Или кому-то из мудрецов повезло обнаружить и удачно отразить объективно существующие узлы мироздания, точки соприкосновения множественных проявлений единой материи?..

Наиболее очевидными отражениями конкретного и абстрактного являются изобразительные памятники. На примере той же Высокой Могилы и окрестных курганов мы видим, как довольно реалистическое изображение быка (Тельца) заменяется копированием одной головы, которая затем превращается в символ в виде круга с дугою-рогами и рассредоточивается впоследствии отдельными костями натуральных быков; видим, как жертвенные люди заменяются весьма схематичными каменными изваяниями, а затем обряд жертвоприношения переносится на самих погребенных; видим, как сосуществуют все перечисленные детали обрядов.

Собранием абстракций можно считать испещренную всевозможными знаками Каменную Могилу. Характерно, что ранняя композиция на своде «Грота быка» составлена из реалистических изображений животных и человека, но «оживлена» абстрактными лунками и прочерками; последующая же композиция на карнизе составлена из абстрактных черточек, зигзагов и других геометрических фигур, но местами подкреплена довольно реалистическими изображениями животных. Подобным образом обстоит дело и с плитами со «ступнями Вишну»: выполненные с различной степенью реализма и детализации, они сочетаются с округлыми и крестообразными солнечными знаками, а также с передающими энергию действия линиями и лунками (рис. 23, 24).

«Ригведа» тоже содержит выразительные примеры сочетаний и взаимопереходов конкретного и абстрактного. Так, Вишну — «достигающий во все стороны» и создающий тем самым пространство — это, конечно, абстракция. Но миф о возрастании его из карлика в гиганта, делающего при этом три шага, — это уже конкретные образы действия, создающего пространство. А в распространенном эпитете Шипивишта («лысый» старик?) кроется, возможно, намек на вполне определенную категорию людей, приносившихся в жертву.

Абстрактны, более или менее приближены к философским категориям и другие боги «Ригведы». Однако нет-нет да и проступят в «жизненных силах» (асурах) змеевидные существа, в Адитьях — подобие большого семейства, в Сурье — солнечный диск и т. д. И наоборот, в конкретных образах семи рек, сестер, кобылиц скрываются зодиакальные месяцы благоприятного полугодия, в образах колеса и повозки — рита, вселенские циклы, а в образе ярма — символ больших периодов и времени вообще.

Пределы познания — вот оплот магии.

Ничто так явственно не показывает величие, но вместе с тем и ничтожность мировоззрения первобытной эпохи, как космогонические (повествующие о происхождении сущего) мифы «Ригведы».

Они сконцентрированы примерно в десятке из 1028 гимнов и вынесены в заключительный цикл, как итог представлений о мироздании. Но в этом итоге нет структурной схемы и цельности, нет общей теории. Конкретные вопросы происхождения воды, огня, земли, года, ночи и дня и так далее трактуются по-разному: мудрецы не решают, а выдвигают наиболее вероятные, на их взгляд, решения проблемы возникновения мира.

Мудрецы допускают, но не уверены в наличии некоего верховного свидетеля, но отнюдь еще не создателя, возникновения сущего. Мир возник сам по себе, из ничего — вот вершина диалектико-материалистического прозрения мудрецов первобытности, названная современными философами «первобытным предматериализмом».

В «Гимне о сотворении мира» утверждается приоритет человеческого разума над знаниями богов. Боги появились уже в процессе самосотворения мира, и поэтому не могут знать о начале начал. А вот мудрецы, те «происхождение сущего в не-сущем открыли… размышлением, вопрошая в (своем) сердце». Заметим, что не к логике, но к эмоциям (к «сердцу») обращено высшее напряжение первобытной мысли. Но и логики оно не бежит. В том же гимне мудрецы приходят к предположению о самозарождении мира вследствие сочетания его мужского и женского начал, верха и низа (Неба и Земли).

В других космогонических мифах перебираются иные варианты происхождения сущего.

Наиболее распространена версия о космогоническом назначении жертвы. В жертву приносят боги титана Пурушу, сотворяя из его членов землю, небо и прочее; в жертву приносят себя Дакша и Вишвакарман («творец всего»):

В качестве изначальной жертвы называется также Вач («речь»), и акт сотворения мира представляется как наречение Вишвакарманом богов и существ, которые подходят к нему чередой.

Этот миф предвосхищает библейский сюжет наречения имен. Характерно, что в «Ригведе» «Творец всего» пользуется услугами риши — «сказителей», причем грань между богом и людьми стерта до такой степени, что именно риши и «добыли жертвой богатство, …создали эти миры».

Невзирая на предположение о полном отсутствии до начала начал чего бы то ни было («не было не-сущего, и не было сущего тогда»), мудрецы все же представляют себе изначальную субстанцию некой хаотической смесью воды и земли, а также огня. Последний выделяется в виде Агни или «Золотого Зародыша», который в течение года носится на поверхности вязких вод, а затем раскалывается (или его раскалывает Индра) и порождает миры.

Интересно такое противоречащее логике построение:

Из полного цикла гимна явствует, что Нечто — это «Первый Зародыш», а Нерожденный — известный нам уже «Творец всего». И получается такая картина: неродившийся еще Творец полуродил зародыш сущего, а об этот фактически несуществующий зародыш опираются несуществующие существа.

Допущение беспредельности связей между всевозможными проявлениями материального мира приводит к понятийному стиранию границ между естественным и сверхъестественным. Это роднит магию с религией. Но если для религиозного сознания характерны слепая вера и подчиненность «воле господней», то магия стремится помыкать богами! Вследствие этого в магии царит культ не божеств, а техники управления ими. Так, в одном из гимнов «Ригведы» читаем:

Слова «кто ведает — пусть произносит» представляют собой магическую формулу, распространенную у ведийских ариев и означавшую необходимость определенных сведений и ритуалов, исполнение которых обеспечит достижение желаемого. Со следами таких ритуалов мы сталкивались при рассмотрении «степных пирамид». Один из ярчайших примеров — магическая роспись на стенках гробницы из IV слоя Высокой Могилы (рис. 15). Божества включены здесь в циклы года и человеческой жизни, сопряжены со сторонами света и календарными числами… Ясно, что они могущественны лишь в тех пределах, которые им отвели мудрецы.

Важно знать, что боги первобытной эпохи — это не господа последующих классовых формаций, а подобия философских категорий.

В самом деле, кто такие Митра («мирный») и Варуна («ворчливый», «кипящий», «грозный»), связанные, соответственно, с общественными установками и законами природы? Это, прежде всего, диалектические полюса бытия, затем — первобытная модель правоведения, а уж в последнюю очередь — зачаток привычных нам богов-вседержителей. То же можно сказать об их матери Адити («непрерывном», «бесконечном»), которая символизировала нескончаемые годовые циклы Вселенной…

Теряясь пред тайной происхождения мира, но не отказываясь от попыток ее раскрыть, древние мыслители нередко подменяли ответы цепочкой вопросов:

На роль творца не подходил ни один из известных богов, ибо их функции были известны и, в конце концов, ограничены. Поэтому творцом мира назывался «Неизвестный бог» или Праджапати («отец существ»), или тот же Вишвакарман («творец всего»), но это были не имена, а эпитеты, которыми наделялись различные боги. Выход намечался в признании Одного или Нечто, который существовал изначально «по ту сторону Семи Мудрецов» (первых риши, составителей гимнов «Ригведы»), «по ту сторону неба, по ту сторону этой земли, по ту сторону богов и асуров», то есть до сотворения мира. Но когда мудрецы начинали развертывать картину самосотворения сущего дальше, то это Одно или Нечто становилось тут же «Зародышем» или «Отцом сущего», то есть превращалось в неопределенность…

Археологические соответствия ведийским представлениям о происхождении мира были рассмотрены выше — это следы космогонических ритуалов в воронках курганов, а также соответствия образам Адитьев, Вишну и других божеств. Образам Одного или Нечто соответствуют идолы и сосуды, на которых изображены лишенные контуров детали лица; иногда подобные схемы проступают в размещении могил относительно насыпи или даже в планировке насыпей в курганной группе…

Существовало два выхода за пределы познания: запрет на «копание в вечных вопросах» (то есть вовсе не выход, а смиренное признание пределов познания) и разработка техники обхода этих вопросов. Первый путь вел к религии, второй — к магии. Рождающееся из первобытнообщинного строя рабовладение пошло по первому пути, который соответствовал природе государства с его тяготением к запретам и стабилизации. Но путь магии еще долго оставался актуальным; им соблазняются и в наше просвещенное время.

Магия, которую принято считать заблуждением и чем-то вроде примитивной религии, на самом деле… младшая сестра науки! Этот парадоксальный вывод серьезных исследователей необходимо глубоко и правильно понять, иначе мы не сможем усвоить рациональные зерна древних учений.

Оформившуюся лет 300 назад, при жизни Ньютона, науку и уходящую во времена формирования человечества магию роднят представления о единстве мироздания и общая цель: познание законов успешного освоения человеком природы. А разделяют их объем и качество знаний о мироздании, различия путей достижения означенной цели.

Наука занята поиском основных, наиболее вещественных связей, непременно поддающихся экспериментальной проверке и теоретическому обоснованию. Магия же остается на исходной позиции представлений о взаимосвязанности всех элементов мироздания и исповедует возможность практических результатов посредством любого (от физического до мысленного) воздействия на любой из этих элементов. Так, и ученый и маг уверены, что повозка может взлететь. Но для первого такая возможность весьма ограничена (транспортный вертолет, направленный взрыв, ураган), для второго же не существует ограничений, и, восполняя неразвитость логического мышления изощренным воображением, маг легко может представить Большую Медведицу возом, перенесенным на небосвод искрами погребального костра…

Как мы уже отмечали, маги старались избегать вопросы о происхождении и строении мироздания, неразрешимые при тогдашнем зачаточном уровне науки. Их усилия были направлены на разработку обрядов, способных давать власть над «богами» и получать желаемое. Эти усилия были отнюдь не пустоцветом прогресса: они оттачивали абстрактное мышление и тем самым готовили почву для развития научного мировоззрения. И, кроме того, именно магам удалось снять противоречие между жизнью и смертью…

Зарождение науки на рубеже доклассовых и раннеклассовых обществ было обусловлено, с одной стороны, открывшейся перспективой господства людей над природой, а с другой — возникновением небывалых противоречий.

Люди пытались спасти привычную гармонию первобытнообщинного строя, которая зиждилась на уходящем, увы, присваивающем хозяйстве: охоте и собирательстве. Однако усилия образно-интуитивного сознания, присущего первобытному человеку, были неэффективны. Осознать, а тем более видоизменить перемены, вызванные переходом к производящему хозяйству и ведущие от первобытного коммунизма к рабовладению, можно было лишь посредством абстрактно-логического сознания, присущего нашему времени… Но до утверждения такого сознания было несколько тысячелетий. И путь к нему лежал через нарастание противоречий и борьбу человечества с ними, через преодоление дисгармонии общественного бытия, именуемого эпохой классовых формаций.

Мифологическое сознание

Рассматривая магическое и научное мышление, мы обратили внимание на их коренное родство; отличия же обусловливаются степенью освоения объективно существующих причинно-следственных связей реального мира.

Подобным образом обстоит дело и с сознанием — образно-интуитивным и абстрактно-логическим. Второе вырастает из первого и отличается от него, помимо степени освоения причинно-следственных связей, степенью освоения пространства и времени.

Образно-интуитивное сознание называется еще мифологическим.

«Это чистейшая условность, что мы называем мифом только словесно выраженный рассказ. На самом деле таким же мифом служат и действа, и вещи, и речь, и „быт“ первобытного человека, то есть все его сознание и все то, на что направлено его сознание», — отмечает О. М. Фрейденберг. И поясняет: «Мифотворческое сознание имеет цельный характер, нерасчлененный. Если приходится говорить о его словесных, вещных, действенных оформлениях, то это не значит, что каждая из таких форм циркулирует разобщенно от другой. Напротив, они параллельны. Словесные мифы инсценируются, действенные „ословесняются“; и те и другие обрастают бутафорией; вещные мифы, в свою очередь, сопровождаются действенными и словесными вариантами».

Эти правила и дали нам возможность сопоставлять словесно выраженные мифы «Ригведы» с вещами и следами ритуальных действ, запечатленными в курганах. Более того, дали уверенность, что такие творения первобытной культуры так или иначе соприкасались на прародине ариев, не могли существовать там друг без друга…

А сейчас мы воспользуемся этими правилами для проникновения в особенности мифологического сознания.

Неосвоенность причинно-следственных связей влекла за собой сотворение их вещественных заменителей в любых желаемых направлениях, которые лишь со временем были упорядочены жрецами. Такая практика приняла форму всевозможных жертвоприношений (обмена с богами по принципу «даем вам, чтобы вы дали нам») и культивировала в обществе ощущение сопричастности. И практика, и порождаемое ею ощущение возрастали по мере развития производящего хозяйства и вытекающего отсюда отрыва людей от природы. Они, эти практика и ощущение, в какой-то мере восполняли убывание той естественно существовавшей гармонии общественного бытия, которая сложилась за многие-многие тысячелетия господства охоты и собирательства, не выделявших еще человека из природной среды.

«Космические странники» — это одушевленные просьбы или наказы богам. Подобную роль, но только в связях между племенами, играли послы. Поэтому они находились, как считалось, под защитой богов и охранялись традицией. Этим-то и объясняется проникновение небольших племен, а то и отдельных людей в глубь чужой территории.

Показательно, что обрусевшие бог и демон восходят к одному и тому же индоиранскому понятию: «доля» и «часть». У древних греков сходные слова обозначали жертву еще целую, живую и затем расчлененную, разорванную. Отсюда за демоном и закрепились существующие доныне ужасные представления.

Жертва, будь то вещь, существо или человек, обожествлялись. Последний, прежде чем умереть и приобщиться к богам, становился героем. В таком качестве следует понимать переходное состояние ведийских Вивасвата или Вишну, которые родились убогими, но затем претерпели изменения и стали богами. А об обожествлении Пуруши сказано так: «Жертвою боги пожертвовали жертве», то есть боги принесли жертву обожествленному «Человеку», и этой жертвой был он сам.

Причастившиеся от жертвы-тотема (мифического предка, воплощаемого в ритуале предметом, растением, животным или человеком) брали на себя определенные обязательства, которые соблюдались гораздо строже, чем клятва. Они становились соплеменниками, даже если происходили из различных народностей. Поэтому когда археологи сталкиваются со случаями совместного нахождения в культовых местах разнокультурной керамики или других вещей, можно не сомневаться в установлении дружественных отношений между различными племенами. Так, в Нижнем Поднепровье второй половины III тысячелетия до нашей эры в детских могилах находят разнотипные сосуды: от местной матери и пришлого отца, или наоборот.

Именно в силу сопричастия обожествлялись или считались приближенными к богам мастера развитого первобытнообщинного строя. В «Ригведе» представлено три брата Рибху, имя которых означает «работа», «ремесло», «искусность». Они обслуживали богов, им покровительствовало потустороннее Солнце и благодаря своему мастерству они получили бессмертие… Причина же заключалась в том, что, создавая вещь, мастер как бы творил мир, а между вещью и миром принципиальной разницы не делалось. Так что мастер уподоблялся богу не за заслуги, а по праву своей умелости.

Погребения мастеров в курганах отличаются особым обилием инвентаря. Это самые «богатые» могилы рубежа III–II тысячелетий до нашей эры. Набор инвентаря состоит из орудий труда, заготовок, сырья; готовые изделия встречаются редко, бытовые вещи — еще реже. Известны совместные захоронения взрослых с детьми, где инвентарь сосредоточен возле последних (хотя обычно бывает наоборот). В знакомом уже нам кургане у Большой Белозерки обнаружено подзахоронение безынвентарного мужчины к ранее умершей женщине — мастерице скорняжного дела с соответствующим набором инструментов.

Характерно, что единственный раз упомянутая в «Ригведе» каста мастеровых уподоблена стопам жертвенного Пуруши. В мифологии других народов ремесленникам также отводится место внизу общественной лестницы, они роднятся с потусторонними божествами (а в христианстве — с нечистой силой: вспомним гоголевского кузнеца Вакулу).

Такое «уничижение» обусловливалось рядом причин: действительно большей значимостью земледельцев и скотоводов, более поздним по сравнению с ними выделением ремесленников, но главным было родство их с подземными («воспроизводящими»), а не небесными («сияющими») божествами. К тому же в первобытном обществе отсутствовало иерархическое противопоставление верха и низа; любое место почиталось, раз оно было необходимо общине. И почиталось тем более, чем необходимее было. Так, мастерство вождей и жрецов оказалось наиболее почитаемым не потому, что они «обманули народ» или же «захватили права», а в силу резкого возрастания значимости управленческого труда (а именно к нему относится любая власть) в период крушения извечных устоев первобытнообщинного строя.

Вожди и жрецы стали первыми «теоретиками» выявления и изучения причинно-следственных связей.

Восприятие пространства и времени является основным критерием качеств и личного и общественного ума.

В первобытную эпоху с присущим ей мифологическим сознанием пространство и время представлялись весьма необычно, с точки зрения современного человека, конечно. Они не разделялись; разве что в восприятии времени преобладало ощущение цикличности, а в восприятии пространства — предметности.

В мифах мы не найдем абстрактных «земли обетованной» или «страны благоденствия» последующих классовых формаций, но обнаружим более конкретные «чудесный дворец» или «молочные реки с кисельными берегами». Сама «земля» в те времена означала не что иное, как плодородный слой почвы, а «родина» — место, где был рожден человек и где родился его мифический предок. С уверенностью можно сказать, что для племени степных скотоводов, воздвигнувшего курган в виде беременной или рожающей богини, именно он и был родиной.

Установлено, что пространство представлялось первобытному человеку безмерным. Он мог то всю родину сузить до места у очага, то землянку представить Вселенной. Это мы определяем набор магических предметов как «украшения или амулеты в виде молоточковидных булавок и орнаментированных блях», а для древних людей они были и моделью мироздания и инструментами воздействия на него. Это для нас «Солнце» — Сурья, свертывающий дневной небосвод, поэтический образ, а создатели соответствующего гимна «Ригведы» считали эту картину реальностью.

Вследствие предельной конкретизации пространства, снятие противоречий, как скажет современный философ, или героические деяния, как представлял себе снятие противоречий первобытный человек, происходили на рубеже благого и пагубного, бытия и небытия. В мифе это место предстает «не-нашим (небесным или подземным) миром», но в быту его заменителем выступало святилище или кладбище…

Но если пространство мы еще кое-как можем признать вещью, то время пространством — никак! Как же пришли к такому представлению первобытные люди?

Основная причина неразвитости представлений о времени заключалась в том, что оно еще не дифференцировалось в человеческом сознании на прошлое — настоящее — будущее. Царило вечное прошлое, напрочь завалив настоящее глыбами традиций. Будущее представлялось до чрезвычайности смутно: что-то вроде многократно переживаемого события, которое уже случалось если не с тобой, так с твоим соплеменником или предком, жившим «вначале».

Такая невероятная, с точки зрения современного человека, нерасчлененность времени вытекала из консервативной сущности первобытной культуры: она ведь была детищем природы, развитие которой протекает сравнительно медленно, незаметно, циклично. Но так было до появления на Ближнем Востоке около десяти тысячелетий назад производящего хозяйства — земледелия и скотоводства. Оно породило так называемую «Великую неолитическую революцию» длительностью в… 50 веков!

Рис. 25. Магические амулеты с символикой повозок и небесных светил.

С позиции новой и новейшей истории столь длительный срок невозможен: ведь любая революция — это скачок в процессе поступательного эволюционного развития, это быстротечный переход накопившегося количества изменений в новое качество. Но стоит взглянуть на эти 50 веков с вершины 3 000 000-летней предыстории человечества, прошедшей под эгидой присваивающего хозяйства, как картина сразу меняется: на «неолитическую революцию» приходится всего 2,4 минуты из прожитых человечеством суток, и такое же время развивается порожденная ею цивилизация (государственность).

Словом, оторвав пуповину человечества от природы, производящее хозяйство сорвало тем самым пломбу с часов истории. Счет времени, который вели до этого (археологи, во всяком случае) на десятки тысячелетий, пошел на столетия… годы… часы и минуты… Люди стали ценить время: учет прошлого стал важен, контроль над настоящим — жизненно необходим, а пренебрежение к будущему — смерти подобно!

Но вернемся ко временам, когда люди только-только заметили ускорение бытия.

Ввиду нерасчлененности времени на три этапа, не существовало также подразделения на старое, новое, перспективное. Поэтому в первобытной культуре сохранились и переплетались слои, разделенные множеством поколений. Так, исследователи выделяют в современном фольклоре и народных орнаментах элементы творчества… охотников за мамонтами, вымершими 10–15 тысячелетий тому! Или вспомним о трех мифологических пластах «Ригведы»: индоевропейском, индоиранском, индийском. Такое деление существует лишь в головах специалистов; в самом сборнике гимнов временные пласты перемешаны, мифология только подразумевается или приводится небольшими отрывками, и разобраться в этом можно, лишь обладая огромной эрудицией и тончайшим профессионализмом.

Неумение преодолевать прошлое и содействовать будущему влекло за собой многоярусность, многозначимость мифа, многовариантность его положений и сюжетных ходов. Именно поэтому перекликаются, а то и повторяются функции божеств, а под одним и тем же именем могут выступать совершенно несходные образы. В сюжетах о противоборстве богов отразились не столько различия культурно-исторических веяний или соперничества племен (это особенность уже не мифического, а эпического творчества, сопровождающего начало рабовладения), сколько календарные празднества. Существовало, например, научное мнение, что асуры и дэвы «Ригведы» были богами различных, более или менее развитых слоев арийского населения. Однако в настоящее время удалось убедительно доказать, что первые связывались с концом уходящего, а вторые с началом приходящего года, и победа вторых символизировала начало нового года, утверждение нарождающегося Космоса над отмирающим Хаосом.

В новогодних празднествах как бы репетировалось еще не утвердившееся противопоставление прошлого и настоящего, старого и нового. Показательно, что именно во имя приближения будущего совершалось жертвоприношение человека — Пуруши, что именно к нему устремлялся уподобляемый Индре покойник. Это показатель того, каких титанических усилий и воли и разума потребовало от людей постижение времени будущего, управление которым стало насущной необходимостью современной цивилизации.

Представив себе особенности восприятия первобытным человеком пространства и времени, а также причинно-следственных связей, можно попытаться уяснить особенности его сознания в целом.

Мифологическое сознание получило окраску «сказочности» вовсе не вследствие буйной фантазии первобытного человека. Главной причиной была размытость границ между живой и неживой природой, человеком и мирозданием и так далее, что, в свою очередь, порождалось неразвитостью вышеуказанного восприятия.

Мало видеть, надо еще понимать. Мы и сейчас нередко усматриваем в причудливых камнях или сучьях, деревьях или облаках подобия людей или животных, первобытный же человек воспринимал такие подобия как реальность.

Неразработанность причинно-следственных связей влекла за собой отсутствие понятия о качественных различиях. Это мы сейчас знаем, что человек не равнозначен обществу, а оно не сводимо к территории обитания, для мифологического же сознания они отличались разве что величиной и формой.

Вследствие таких вот особенностей и возникали замены стихий существами, множественного — единичным, естественного — сверхъестественным.

Замены были не произвольными, а имели свои закономерности — «логику мифа», как определил видный советский историк культуры Я. Э. Голосовкер.

Развитие мифа, последовательность его превращений шли по «кривой смысла». Кривая смысла задавалась изначальным событием или образом, который мог варьировать даже в очень широком, но все же не беспредельном диапазоне. Рассмотрим в качестве примера диапазон Перуна — главного божества древних русичей, почитавшегося и другими народами.

По мнению языковедов Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова, слово «перун» происходит от индоевропейского названия горы и горного дуба. Поскольку дубы часто поражаются молниями, а на возвышенностях тем более, то еще на малоазийской прародине индоевропейцев установилась смысловая связь этого слова с грозой и молнией. Все эти четыре значения и бытовали в образах родственных божеств: хеттского Перупаса или Пирвы, литовского Перкунаса и латышского Перкунса и др. У восточных славян Перун, кроме того, стал богом войны и возвысился над другими богами, а Перуне афганцев оказался связан с Плеядами — звездным скоплением в зодиакальном Тельце. К последнему значению ближе всего индоарийский Парджанья («дождевая туча»), который в «Ригведе» представлен быком и считается покровителем растений, поскольку поит их дождем и взращивает, оплодотворяя землю. Можно предположить, что в захоронении «космического странника» из Высокой Могилы этот образ представлен парой бычьих лопаток, уложенных вместе с пучком травы и магической плетью рядом с колесами перекрывавшей могилу повозки; возможно, что именно Парджанье посвящен был ливень, сопутствующий погребальному обряду.

Кривая смысла, предопределенная изначальным событием или образом, корректировалась в последующем развитии сюжета «законом желания».

Несмотря на неразвитость, неотчлененность от природы, желания первобытного человека представлялись ему беспредельными. Человек, как знаем мы из предыдущих разделов, мнил себя равным и даже превосходящим богов: следовало лишь толково управлять их намерениями, а если у этого бого-человека и не было еще скатерти-самобранки или ковра-самолета, то только потому, что не возжелал их с достаточной силой, не составил пока нужной магической формулы…

Коль уж мы упомянули богов, то следует остановиться на немаловажном вопросе о соотношении мифотворчества и религии. Последняя культивирует веру в сверхъестественное, которое является лишь малой частью всеобъемлющего мифологического сознания — продукта чрезвычайно развитого воображения, компенсирующего еще неразвитые знания о мире. Таким образом религию можно определить как опухоль на теле мифотворчества, как искусственно сохраненную и гипертрофированную частность отжившей системы мировосприятия. Другими частностями былого мифологического сознания, получившими дальнейшее развитие, стали философия и наука. Следует поразмышлять над таким высказанным еще в 30-е годы парадоксом: «Новая наука о микрообъекте есть интеллектуальная мифология».

Помимо желаний мифотворцев, на развитие кривой смысла действовали векторы ряда образов и уровней, от внешнего ко внутреннему и наоборот. А направление кривой задавалось уже в самом начале образом или событием, противоположным изначальному. Между этими-то полюсами и изгибалась «кривая смысла». В качестве ее примеров можно привести множество выдержек, а то и целых гимнов «Ригведы»; желающие могут подыскать их среди цитат, приведенных в книге.

То, что с позиции абстрактно-логического мышления является заблуждением, в мифологическом мышлении представляется законом волшебства. А заблуждения не обнаруживаются потому, что, исчерпав всевозможные комбинации желаний и превращений, кривая мифологического смысла замыкается в круг. И человек выносит из углубления в существо мироздания не знания о нем, но его многомерный образ. Это тоже способ познания, но не рассудком, а чувствами (подсознанием).

Знания мифологически мыслящего человека убоги, но образность мировосприятия неизмеримо выше, нежели у современного человека; логика его кажется нам чрезвычайно наивной, но интуиция представляется невероятно глубокой и точной.

Это был иной способ познания мира, утверждения и существования в нем. Мифологическое сознание «угадывало раньше и глубже то, что только впоследствии докажет наука, ибо… воображаемый объект „мифа“ не есть только „выдумка“, а есть одновременно познанная тайна объективного мира и есть нечто предугаданное в нем».

Вдумаемся в это авторитетное заключение Я. Э. Голосовкера. Оно поможет понять то рациональное зерно, которое оставила современности культура первобытной эпохи.

Ученых XIX века, впервые занявшихся исследованием индоевропейской языковой общности, поразило сходство не только многих слов, наименований божеств и мифологических сюжетов, но также элементов материальной культуры народов, отдаленных друг от друга тысячами, десятками тысяч километров. Родилась теория миграций — переселений. Одно время ею пытались объяснить и сходства в представлениях и вещах негроидов Африки и монголоидов Заполярья. Но затем пришлось всерьез заняться закономерностями развития человеческой культуры вообще. И тут в авангарде оказались исследователи, которые приняли методологию исторического материализма.

На этом направлении и были открыты качественные различия между современным и первобытным сознанием, которое получило названия образно-интуитивного или мифологического. Поскольку же первобытное общество и присущее ему сознание были тесно связаны с природой, то в отражении ее, а также в образе жизни людей того времени и стали искать причины сходства культур, не отказываясь при этом и от поиска всевозможных заимствований и влияний.

Да, повсеместные суточные и годовые круговороты, циклы человеческой жизни, довольно ограниченный круг природных явлений и проявлений общественного бытия, способов добывания пищи, огня и сырья, видов орудий труда и оружия, типов жилищ и захоронений не могли не породить сходств в различных культурах, даже совершенно изолированных друг от друга. С разработкой взаимосвязей этих аспектов историкам показалось, что найден ключ к решению всех научных проблем, в том числе и к законам образования культурных сходств… Однако лет 40–60 назад наиболее вдумчивых ученых перестало удовлетворять то направление исторической науки, которое акцентирует качественное отличие человечества от природной среды. Сформировалось направление, занявшееся разработкой вселенских основ закономерностей развития общества, того, как, порождая носителей разума, «природа приходит к осознанию самой себя» (Ф. Энгельс. Диалектика природы).

Победившие смерть

Это направление объединяет исследователей, которые отваживаются переступить зыбкую грань, отделяющую человечество от «неодушевленной» (и даже «неживой»!) природы. Они ищут закономерности культурного развития не только в разумной, осознанной деятельности, но и в подсознании, в подкорке головного мозга — хранящей «воспоминания» о формировании жизни на Земле (и, быть может, даже о становлении Вселенной!). В настоящее время трудами К. Г. Юнга, П. А. Флоренского, Ф. Б. Я. Кейпера и многих других выдвинуты принципы изучения культурообразующих функций человеческого подсознания, куда, как стало совершенно ясно с изучением йоги и подобных феноменов прошлого, проникали, и весьма эффективно, древние мудрецы.

Кем только не представлялась современному человеку фигура древнего мудреца: от всезнающего волшебника до предприимчивого шарлатана включительно. Весьма соблазнительно представлять его также этаким предтечей прогресса, пытающимся осмыслить тайны бытия, но сплошь опутанным косностью своего времени.

На самом же деле жрецы — мудрецы развитого первобытнообщинного строя были приверженцами крайнего, как мы сейчас говорим, консерватизма. Остро ощущая колебания извечных устоев и назревающие перемены, наиболее тонко воспринимая мир и в способах мышления опережая своих соплеменников, они тем не менее заботились о сохранении привычного, завещанного предками уклада. Это мы теперь знаем о прогрессе, формациях, диалектической спирали истории, но даже величайшие умы первобытного прошлого этого знать не могли. Однако они видели, что рушится привычный им мир, и пытались его отстоять — от внешних обстоятельств, от внутренней распри.

Они самоотверженно трудились над осуществлением этой неосуществимой задачи, все выше и выше поднимая календарное дело, все глубже и глубже опускаясь в человеческое естество…

И на перекрестке двух этих путей им приоткрылось бессмертие!

Фигура первобытного мудреца учеными к настоящему времени уже достаточно очищена от грязи и патоки и представляется примерно в следующем виде.

В первобытной иерархии, выстроенной не по признакам богатства или знатности, а по признаку целесообразности (наподобие органов живого существа), предрасположенные к восприятию мудрости проходили особо жесткий обряд посвящения и становились учениками, а затем и жрецами. Они составляли интеллектуальное ядро, мозг общины, с соответствующими обязанностями и правами. Ценность их труда возрастала по мере нарастания противоречий, порожденных переходом от присваивающего к производящему хозяйству и неуклонно подталкивающих первобытнокоммунистическое общество к рабовладению.

Труд жрецов требовал сосредоточенности и уединения, прерываемого чрезвычайно духовным (умственно-эмоциональным) общением с соплеменниками. Жили они, очевидно, при святилищах. Так, неподалеку от Стоунхенджа археологами было открыто небольшое жреческое поселение, обитатели которого жили за счет приношений.

Обязанности их, помимо руководства обрядами и приумножения наследственной мудрости, заключались в «календарной службе»: в тщательном наблюдении за восходами и закатами небесных светил. Об этом свидетельствуют не только увековеченные основные ориентиры Стоунхенджа, но и бесчисленное множество вспомогательных, часть которых сохранилась в виде ямок от временно устанавливавшихся шестов…

В позднейшие времена, по сообщению Юлия Цезаря, срок обучения всем премудростям тамошних жрецов-друидов достигал 20 (!) лет, а состояло оно, главным образом, в заучивании множества стихов, в которые облекались священные знания… Одну из разновидностей таких вот стихотворных учений и представляет собой «Ригведа».

Учение друидов заключалось «прежде всего в том, что души не умирают, а после смерти переходят из одного тела в другое». Это близко основной установке ведийских жрецов да и вообще всех мудрецов первобытности: ведь специализируясь, так сказать, на снятии противоречий общественного бытия, они неизменно сосредоточивали внимание на основном из них — противоречии между бытием и небытием.

Впоследствии эта прерогатива была закреплена за религией, идеологией классовых обществ. Эффективность противостояния смерти значительно понизилась, тут не следует питать ни малейших иллюзий относительно «прогрессивности» религии сравнительно с учениями развитого первобытного общества. Это снижение видно даже по отношению к душе, которая в религиозном представлении стала вещью, одалживаемой человеку господом в прижизненное пользование; в первобытном же восприятии она была посредником между человеком и мирозданием.

Практика ведийских жрецов, восходящая ко временам сложения «Ригведы», основательно проанализирована В. С. Семенцовым. Исходя из проделанного анализа, он решительно отвергает «тот образ древнего мудреца, задумавшегося над загадками окружающего мира и робко пытающегося их философски осмыслить, который столь долго витал в воображении ученых». Исследования показали, что авторов священных текстов «не интересовало „познание“ мира в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. Для них было важно только одно: любыми средствами привлечь в строго определенный момент внимание участника ритуала к определенному образу (картине, мифологеме), числу и т. д.». Иными словами, жрецы обращались не столько к сознанию, сколько к подсознанию своих соплеменников. Этим они предвосхитили современную тенденцию воздействовать на массы не столько политическими призывами, сколько средствами искусства, то есть не через разум, а через эмоции.

В основу ритуалов было поставлено жертвоприношение — посредничество между человеком и богами, желаемым и действительным. На приносимое им ощущение сопричастности к мирозданию было указано в предыдущем разделе. На примере ритуала ашвамедха рассмотрим, как это ощущение достигалось.

Свидетельство об ашвамедхе («жертвоприношении коня») есть уже в древнейших гимнах «Ригведы», но описание самого ритуала, по-видимому, несколько видоизмененного, относится к более позднему времени и к иной, раннеклассовой, формации.

Полный ритуал был дорогим и громоздким. Заказчиком его являлся раджа («царь»), а конечная цель заключалась в обретении страной благополучия.

Из царских (ранее из общинных) табунов выбирался лучший конь и отпускался на волю. В течение года он бродил где хотел, но за ним в отдалении следовал отряд молодых воинов и объявлял царской любую землю, где ступала нога коня. Древний смысл этого акта заключался, очевидно, в том, чтобы сделать жертвенное существо сопричастным ко всему мыслимому пространству и времени, отождествить с годовым циклом, землей и небом над ней.

Затем коня приводили к алтарю и здесь, в присутствии царствующей четы и допущенных к ритуалу, умерщвляли, заколов предварительно собаку, проводника в царство Ямы. Кульминациями ритуала были символическое бракосочетание царицы с жертвой, что должно было обеспечить воспроизводство народа, стад и полей, и сожжение сальника, что возносило коня к небесам и делало его «Излучающим» (о чем скажем дальше).

Помощники главного жреца расчленяли коня на части и, вознося их на алтарь, произносили такие слова: «Голова жертвенного коня — это поистине время рассвета, глаз — это солнце… туловище жертвенного коня — это год, спина — небо… пах — земля… ноги — дни и ночи, кости — звезды… Море — его привязь, море — источник рождения».

Последние слова означали: морю жертвуется тот, кто вышел из моря. В этом был намек на носимый волнами праокеана «Золотой зародыш», из которого согласно «Ригведе» вышел Праджапати — «Отец существ». С ним-то и отождествлялся жертвенный конь. При этом подразумевалось, что он сам приносит себя в жертву и из своего тела создает мироздание.

Но смысл обряда еще не исчерпывался. Создавая миры, конь — Праджапати воссоздавал и себя, но уже в новом качестве, в качестве… года! Существо, сгусток пространства, преобразовывалось во время! «Он пожелал: да родится у меня второе тело!» И то, «что было семенем, стало годом». Воссозданное существо не имело пределов и формы, оно заполняло собой все мыслимое пространство Вселенной, становясь ее жизнетворящим принципом Вирадж — «излучающим». Семя же представлялось «блеском», вот почему именно ему надлежало быть основой воссоздания жертвенного существа. Но еще и потому, конечно, что в семени — сосредоточение возрождения жизни.

Жертвоприношение коня в историческое — письменное, рабовладельческое и феодальное время приравнивалось в Индии к человеческому жертвоприношению: пурушамедхе. Достоверных сведений о соответствующей практике нет. Однако исследователи не сомневаются, что в период переселения ариев, а тем более на их прародине такие жертвоприношения практиковались. Об этом свидетельствует помещенный в «Ригведе» «Гимн Пуруше», где на его теснейшую связь с ашвамедхой указывают, помимо прочего, такие слова:

Ведь Пуруша — это Вселенная, Которая была и которая будет. От него Вирадж родилась, От Вираджи — Пуруша.

Эта замкнутая в круг «кривая смысла» подчеркивает изначальность Пуруши («человека»), его непосредственную связь со знакомым уже нам «Излучающим» Вселенной. Из членов Пуруши были созданы не только элементы мироздания, живые существа и общественные касты, но даже «гимн и напевы», «размеры» и «ритуальная формула», которые сопровождают обряд и дублируют производимые действия…

Следы жертвоприношения людей и коней в Причерноморье III–II тысячелетий до нашей эры — не редкость. Вспомним соответствующие изображения из Каменной Могилы, первый Велико-Александровский кромлех, IV слой Высокой Могилы, Атманайский и Скворцовский курганы, курганы № 1 и № 2 у села Белозерка… Вспомним и то, что в Высокой и окрестных курганах удалось выявить тенденцию замены жертвенных людей каменными изваяниями.

Пожалуй, наиболее близкие соответствия обряда пуруша и ашвамедха обнаружены в курганах ямной культуры конца III тысячелетия до нашей эры, исследованных неподалеку от города Рени Одесской области, над одной из самых удобных переправ через Нижний Дунай (рис. 26).

Рис. 26. Жертвенник со следами пуруша- и ашвамедхи у переправы через Нижний Дунай.

Один из этих курганов, Чауш, рассмотрен был выше. Напомним, что в начале его сооружения вырыли яму в виде двух человекоподобных фигур, ориентированных головой на запад и на восток. В общем чреве фигур установили жертвенный столб. Спустя длительное время (около года) в яму уложили тушу молодого бычка или телки: символ молитвы. Этому захоронению предшествовали заклания и расчленения коня и человека. Часть обрубков костей человека была погребена под южной полой святилища, часть костей коня оказалась под скелетом телки. Остатки жертвоприношения смешали с землей, которой заполнили воронку над культовой ямой. Это должно было символизировать всадника, скачущего на небеса по жертвенному столбу при поддержке телки, молитвы (Брахмы)… После такого обряда курган стал использоваться для обычных погребений, перекрытых в конце особой досыпкой. Есть, однако, указания на то, что часть погребений — жертвенные.

Наиболее выразительное из таких погребений было раскопано в соседнем кургане Цыганка. Оно располагалось в обычной небольшой яме и на первый взгляд не выделялось из десятков так называемых перезахоронений. У западной стенки могилы лежал череп старика, а восточнее — три группы костей, уложенных наподобие скорченного человека. Однако они принадлежали не одному, а четырем людям различного пола и возраста, к тому же суставы были отбиты и костный мозг извлечен. «Скелет старика» как бы моделировал четырехкастовое общество — признак, особо выделенный в «Гимне Пуруше».

Практическое назначение ритуалов, запечатленных в Чауше и Цыганке, заключалось, очевидно, в том, что одно из арийских племен заняло слабо заселенную до них территорию и закрепило ее за собой, совершив ритуалы «расчленения» и «воссоздания» себя на новой земле.

Заключая беглое ознакомление с курганными материалами, следует подчеркнуть одно обстоятельство. Выразительные жертвоприношения коней появляются позже человеческих, но в период угасания курганного обряда получают широкое распространение и почти вытесняют последние. Это произошло в середине II тысячелетия до нашей эры, накануне переселения части арийских племен в Индию. А затем цепочки конских жертвоприношений потянулись из Причерноморья за Кавказ и Урал… Очевидно, тогда-то ашвамедха и заменила пурушамедху.

Воздействие ритуала отчетливее всего прослеживается при рассмотрении фигуры главного распорядителя ашвамедхи — верховного жреца-брахмана.

На первый взгляд он молча наблюдал ритуал, лишь изредка его корректируя. На самом же деле брахман совершал огромную внутреннюю работу, уподобляя себя Праджапати и проходя путь отождествлений от коня до Вирадж. Он решал — желал — размышлял… он достигал единства в восприятии слова — действа — сознания, отрешался от времени, пространства и причинно-следственных связей, освобождался от оков обычного разума… он погружался в мир необычных видений, среди которых царили двойники, светила, волны и змееподобные существа…

Каждый участник ритуала, способный так же перестроить свое восприятие, должен был следовать брахману. Ведь пройдя этим «путем богов», они достигали бессмертия. Но, увы, немногие, очень немногие обладали подобной силой самовнушения и способностью контролировать подсознание. Для этого требовались десятилетия изнурительных тренировок, усвоение громаднейшего объема ненужных вроде бы знаний, определенный образ жизни…

Надо было не просто поверить, что солнце, к примеру, глаз, надо было ощутить и проникнуться, что это действительно так и никак не иначе и что сам ты уже начинаешь пылать и светиться… Как видим, абстрактно-логическое мышление было здесь совершенно не к месту, а требования к образно-интуитивному (мифологическому) были чрезвычайно высоки. Это еще раз подтверждает крайний консерватизм индоарийского жречества. И показывает безнадежность современных любителей древних учений приобщиться к их существу: освободиться от абстрактно-логического сознания современный человек не может, а такие попытки чреваты психической и социальной патологией…

Но вернемся ко временам отдаленным.

Сами жрецы тоже не рассчитывали приобщить всех соплеменников к «пути богов». Кто «так не знал», тот оставался на «пути предков» и бессмертия не достигал, хотя к вечности и бесконечности приобщался. Однако вступление на «путь предков» тоже было делом непростым и рассматривалось не иначе как преддверие высшего пути.

С рациональной точки зрения эта градация выглядит так: низший путь — от весеннего равноденствия к летнему солнцестоянию; «выход за пределы года», то есть летнего солнцестояния, — это и есть искомое бессмертие… сказка, наивная вера?! Но суть дела заключалась, конечно, не в этом, а в прокладывании сложнейшей ассоциативной цепочки, ведущей из сознания в подсознание и выводящей обратно. Для этого-то и создавался тысячелетиями «наивный» обрядовый антураж, «бессмысленные» тексты, «несерьезные» ритуалы — призванные воздействовать, повторим еще и еще раз, на подсознание. Когда же сознание, психический строй мировосприятия изменились, а жреческая практика пришла в упадок — кавычки пали, и все действительно стало и наивным, и бессмысленным, и несерьезным. И только в Индии арийской культуре суждено было кое в чем сохраниться и даже получить продолжение.

Но мы опять отвлеклись…

Пурушамедха и ашвамедха призваны были восстанавливать единство человека и природы, которым естественно владел охотник и собиратель, получивший его в наследство от животных предков людей, но которое, подобно змеиной коже, сходило с «воцарившегося» над природой и ступившего на путь цивилизации скотовода и земледельца… Существовали обряды попроще, но суть и была подобной пуруша- и ашвамедхе. Похожей оставалась и основная идея: жизнь человека уподоблялась продолжительной жертве, то есть саморастворению во Вселенной.

Человек рождался и воспринимался окружающими как очередное (но снова и снова единственное!) воплощение мифического предка, возвратившегося из потустороннего мира. Достигнув сознательного возраста, он проходил обряд посвящения, имитирующий нисхождение предка в потусторонний мир, подвиги в нем и выход в земной мир. Став хозяином очага (дома), человек начинал готовиться к вознесению на небеса, совершая множество годовых и всяких иных домашних и общественных ритуалов. В конце концов он возносился в пламени и дыму погребального костра, зажженного от домашнего очага, причем обряд рассматривался как обновление, сопряженное с творением мира…

Но довольно о ритуальной практике и ее назначении. Попытаемся проникнуть в святая святых, в апогей первобытных представлений о бессмертии: увидеть, так сказать, практический результат.

«Путь богов», ведущий к бессмертию, имел коллективный и личный аспекты.

Общественное, общекультурное и общеисторическое значение идеи бессмертия в советской науке основательнее всех разработал Я. Э. Голосовкер. Его конечный вывод таков: «Для человека высшая идея постоянства — бессмертие. Только под углом зрения бессмертия возможно культурное, то есть духовное творчество. Утрата идеи бессмертия — признак падения и смерти культуры».

В классовых обществах распорядителем бессмертия выступает религия. Она осеняет им государство, «божьих наместников и посланцев» (священнослужителей и верховную власть), а также сулит его подданным: покладистым — райское бессмертие, строптивым — адское. В бесклассовых обществах идея бессмертия может какое-то время замещаться надеждой на торжество справедливости и утверждение всеобщей гармонии. Такие идеи, сопряженные с личным приобщением к великому делу, способны подвигать людей на героическое самопожертвование: «инстинкт самосохранения в плане биологическом уступает побуду самосохранения в плане духовном, воображаемом. Возникает готовность умереть для того, чтобы жить в грядущем, в памяти людей…»

Но увы! Рано или поздно наступает период подавления или угасания воображаемого бессмертия, и для его поддержания, для оптимального его обновления в следующий благоприятный период необходима гарантия: личное, реальное бессмертие. Возможно ли оно? Опыт мудрецов первобытности вселяет надежду на ответ положительный. Но опять же, отнюдь не в современном понимании «вечной жизни».

Существенный шаг в выявлении первобытного пути к личному бессмертию сделан современным голландским исследователем Ф. Б. Я. Кейпером. И сделан как раз на основе «Ригведы» и практики ведийских ритуалов, с привлечением новейших данных медицины и психологии.

Пробиться к личному бессмертию мудрецам удалось «путем богов», то есть через подсознание. (А чтобы ни у кого не возникла мысль: «A-а, все-таки бог!..» — напомним еще и еще раз, что это были именно языческие боги. Которые, как мы уяснили выше, означали вселенские силы, по существу своему приближаясь к философским определениям и имея к последующему господу богу классовых обществ примерно такое же отношение, как драгоценный камень к дешевой оправе.)

Исследовательскую мысль Ф. Б. Я. Кейпера подтолкнуло наблюдение, что бог-творец во всех религиях и предшествующем мифотворчестве фактически отстраняется от дел после сотворения мира. Почему? И отчего такое глобальное единообразие представлений, более того — специфических деталей «мифа творения»?

После рассмотрения существующих точек зрения и фактических данных ученый пришел к следующему выводу:

«Сущность этого мифа вряд ли совместима с предположением о том, что в его основе лежит некая первобытная наука, то есть объективное знание. Единственная же альтернатива заключается в том, что он базируется на личных „откровениях“ провидцев, каковые с психологической точки зрения надо рассматривать как состоящие из образов их подсознания, воспроизводящего результаты регистрации пренатального (предшествующего рождению. — Ю. Ш.) состояния».

Действительно, календарные или медицинские познания можно отнести к «первобытной науке», они вытекали из общественной практики. Но сведения о происхождении мира откуда?! Из практики собирателей? земледельцев? И почему именно праокеан и праостров, ассоциации с волнами и змеевидными существами, откуда навязчивый образ двойников, повествующих о начале начал? Параллели их можно найти только в этапах развития плода.

В начале книги мы, правда, показали зарождение курганного обряда в поймах рек. Но там же и подчеркнули, что выразительные яйцеобразные и змеевидные конструкции появились в курганах много спустя, когда их строили уже на водоразделах или в степи. В «Ригведе» мифы о змеевидных асурах тоже не самые древние, а о змиеборце Индре — и вообще из наиболее поздних. То есть те представления, которые согласно историческому подходу должны были появиться еще у обитателей приречных долин, появились лишь у ушедших в степи кочевников! Ибо лишь к этому времени общественные противоречия достигли в их среде такого накала, что привели мудрецов к практике вскрытия подсознания. (Здесь, как видим, тоже приемлем исторический метод исследования, но только не в таком упрощенном ракурсе, как показано выше.)

Известно немало археологических памятников переходного (от доклассовых к раннеклассовым обществам) периода, в которых прямо-таки проиллюстрирован выход мудрецов на уровень пренатальной памяти и черпание оттуда мифологических образов. Это произведения так называемого шаманского (экстазного) типа, который, кстати, хорошо прослеживается и в «Ригведе».

Советскому ученому Л. Р. Кызласову первому удалось приблизиться к их пониманию. Фактическим материалом ему послужили странные композиции тазминской культуры, распространившейся в Южной Сибири в начале III тысячелетия до нашей эры (рис. 27).

Рис. 27. Зародыше- и змеевидные символы в различных культурах III тысячелетия до нашей эры.

Они нанесены преимущественно на каменные изваяния, большинство из которых представляет… беременную луну! Над вздутым животом изображался бесконтурный лик (характерный признак Одного или Нечто, представленный и в «Ригведе») не то женщины, не то коровы. А над ним нередко наносились личинки-зародыши, сползающие вниз по каким-то особым «протокам». На тыльной стороне изваяния из Ташебинского могильника изображен источник «зародышей» — подземное Солнце. В «Ригведе» оно именовалось, как помним, Савитаром — «живителем» и «побудителем» — и считалось едва ли не главным дарителем бессмертия.

Если признать его связь с южносибирскими изображениями, не обязательно овеществленную, она могла быть и психической, подсознательной, то возникает такая картина: зародыши (души предков) поднимаются на небо из подземного мира подобно водам Варуны и ниспадают оттуда вместе с осадками и солнечным светом в виде особого излучения — Вирадж. Подобный путепровод в «Ригведе» действительно представлен: в образе «небесной бадьи», черпающей ночью из потустороннего мира, а днем изливающей эти блага на землю. Изображения такой бадьи (лодки, повозки) совместно с солнцем распространено практически во всех первобытных и древних культурах: от Египта до Скандинавии, от Шумера до Южной Сибири, есть они и в «пирамидах степей».

У сибирских шаманов «зародыши» именовались кутами и трактовались примерно так же, как Савитар и «небесная бадья» в «Ригведе».

Другая самостоятельная группа археологических памятников с изображениями подобий яйцеклеток и сперматозоидов распространилась на Среднем Днепре в трипольской культуре IV–III тысячелетий до нашей эры. Здесь они представлены на расписной керамике и имеют скобкообразные контуры, ограничивающие гирлянду «зародышей», и нередко сопутствуют реалистическим изображениям животно- или человекоподобных существ. По определениям Б. А. Рыбакова, подобные композиции сочетаются обычно со знаками дождя и света. Как и сибирские, трипольские «зародыши» ничему известному из обыденной жизни не соответствуют, но зато как нельзя лучше передают подсознательную память о зачатии и внутриутробном развитии.

Третья группа подобных по начертанию и смыслу изображений обнаружена на скалах у святилищ и обсерваторий армянского поселения Мецамор III–II тысячелетий до нашей эры, относящегося к позднейшим проявлениям куро-араксской и возникших на ее основе культур.

Четвертая группа прослеживается на плитах приазовской Каменной Могилы. Символы «зародышей» отходят здесь от уподобления личинкам-змейкам и более похожи на молниеобразные зигзаги. Подобные изображения весьма характерны для подкурганной керамики — особенно катакомбной культуры, изобилующей следами анатомирования и сложнейших операций на мозге. Значительная часть таких операций, как уже отмечалось, оканчивалась благополучно… Что искали и что находили в мозгу своих соплеменников первобытные лекари?

Бессмертие, открывшееся мудрецам первобытности, имело таким образом не только воображаемые, но и вполне реальные свойства. Они, как и мы, усматривали в нем, прежде всего, возможность продления сознания за пределы телесного существования человека.

Обычно в эти слова — продление сознания — вкладывается понятие о существовании памяти («души») после гибели тела. Длительное время наука напрочь отвергала такую возможность. Но теперь, с открытием биополей, ученые призадумались… О биополях судить я не буду — не специалист. В археологических памятниках очевидных следов их как будто бы нет (вот разве что грозы, которые сопровождали и захоронение и раскопки «космического странника» из Высокой Могилы…). Однако следов проникновения жрецов в подсознание много, об этом мы только что говорили. И теперь попробуем обобщить эти данные.

Мудрецы первобытности не продлевали сознание, так сказать, по эталонному времени. Им открылся путь высвобождения «спрессованного» в подсознании времени. Они вводили соплеменников в ритуальный экстаз, позволявший переживать мироощущения не только с детства, но даже с момента зачатия и зарождения жизни вообще. Тысячелетия, миллиарды лет «воспоминаний» — это ли не «вечная жизнь»?! И не подлинное ли бессмертие обретал причащаемый подобным образом умирающий?

Но следует оговориться: далеко не всякий, а лишь подготавливаемый на протяжении всей своей жизни умирающий, которым занимались к тому же способнейшие и самоотверженнейшие мастера своего дела.

Увы, врата бессмертия не распахнулись, а лишь приоткрылись. И только в прошлое, что вполне отвечало консерватизму первобытной культуры, а не в будущее, без чего не может представить себе бессмертия человек современный.

Воспоминания об отдельных, хотя довольно частых и повсеместных успехах жрецов по «освобождению души из бренного тела» обросли мифами и уподобились воспоминаниям о наиболее удачных проводах «космических странников». Но ни те, ни другие, как, впрочем, и всякий феномен, в апогее существовать не могли и, не развиваясь дальше, стали вырождаться. Чтобы, погрузившись почти уже в полное забвение, оказаться понятыми на фоне современной психиатрии и космонавтики.

Все это должно было произойти и происходит в процессе диалектического сближения первобытного и современного сознания, постепенно отходящего от жестких абстрактно-логических схем и вновь (но уже на высшем уровне) обретающего образно-интуитивное видение мира. Ученые с удивлением стали обнаруживать вдруг, что «современная математическая физика со всей гениальной сложностью своих математических фигур в конце концов приходит к упрощению и как бы возвращается к полуинстинктивному мироощущению первобытного сознания», что «существует известный параллелизм мыслительных ходов в современной физике, а также в мифологических древневосточных философских миропредставлениях» и т. п.

Современные мыслители Н. Ф. Федоров, Я. Э. Голосовкер, Ф. Б. Я. Кейпер и другие, высказывания которых приводятся в нашей книге, — все настойчивее призывают возродить идею бессмертия, без которой немыслимо существование ни человека, ни человечества. Именно боязнью смерти объясняется девальвация духовности и многие другие беды современной культуры. Неверно сводить этот страх к угрозе термоядерного истребления цивилизации: сама эта возможность вытекает, в конечном итоге, из суммирования миллиардов индивидуальных ужасов не перед гипотетической всеобщей, а перед абсолютно реальной собственной гибелью. Так что определение зарубежного ученого М. Элиаде, назвавшего современную культуру «Ужасом Истории», не лишено оснований.

«Современная „секуляризованная“ (освобожденная от церковных влияний. — Ю. Ш.) жизнь западного мира не имеет ничего равного архаическим обрядам, которые давали возможность человеку через определенные промежутки уничтожить время и переживать обновление своего мира», — отмечает Ф. Б. Я. Кейпер. Не воспоминаниями ли о подобных обрядах объясняется всемирная популярность, предпочтение иным праздникам именно Нового года? И не тяга ли к духовности и бессмертию обращает к религии вполне просвещенных людей? «…Открытие пренатального мира (мироощущений, предшествующих рождению человека. — Ю. Ш.) современной психиатрией, если ее данные окажутся верными, будет означать огромное расширение внутреннего мира человека. Если современная наука подтвердит, что возможно припомнить и снова пережить начало собственного существования, культурное воздействие такого развития вряд ли можно переоценить. Кажется, что современные художники сейчас одними из первых исследуют интуитивно путь, ведущий к миру, который был забыт и индивидуально, и западной культурой, и снова открывают возможности расширения сферы человеческого знания».

Я привел эту цитату не потому, что солидарен с автором; вопреки ему я настаиваю на том, что надо не повторять опыт древних мудрецов в обращении к прошлому, а искать новый путь в бессмертие — будущее. Об этом я сказал выше. А цитату привел затем, чтобы проиллюстрировать мысль: начался всемирный поиск реального бессмертия; поиск, не нуждающийся в услугах обветшалой религии, поиск средствами науки и культуры.

Прощание с космическим странником

Прошло девять лет. Судьба подарила мне новую встречу с курганами группы Высокой Могилы, я вновь оказался на полях Староселья.

Вернулся я сюда, увы, не на белом коне.

Во время раскопок, подготовки отчета и первых докладов о сути Высокой не было еще известно ни о древнейших отечественных обсерваториях и календарях, ни о ритуалах «проводов в космос» — научные публикации об этом появились лишь с конца 70-х годов… К этому времени я и двое-трое единомышленников, очутившись, так сказать, в авангарде прогресса, стяжали уже стойкую славу чудаков-фантазеров. Мы оказались первыми ласточками отечественной астроархеологии — новой науки о космических познаниях древних, а коллеги, не успев разобраться, причислили нас к адептам так называемой «фантастической археологии»… Я это не затем, чтобы оправдаться или вызвать сочувствие: я о прозрении — мучительном, долгом…

Староселье за прошедшие годы изменилось мало. Все так же пахло степной полынью и цветущей акацией, темно-зеленые ночи ряснели золотистыми звездами, похожими на полновесные зерна — сумей лишь собрать!.. Вот только на полях, возле запаханных останков Могилы, виднелись крылья дождевальных машин.

Приходили на раскопки, как раньше, разные люди: интересовались, давали советы, вспоминали, не узнавая меня. То, совсем недалекое прошлое обросло легендами про золотого коня и пещеры «аж до самого берега», про бравых кандидатов наук, которые — нам не в пример — видели сквозь землю и угадывали все наперед… В конце концов я попросил знакомого еще с прошлых лет агронома организовать для колхозников лекцию.

Собрались в тракторной бригаде, перед началом работы.

Я волновался — отчет перед людьми, живущими на той самой земле, — и начал издалека, пытаясь раскрыть разницу между старинными представлениями и новейшими знаниями:

— На Киевщине, под Переяслав-Хмельницким стоит воспетый Тарасом Шевченко курган. И если вы пройдете в расположенный неподалеку Музей народной архитектуры, то экскурсовод обязательно расскажет вам предание о том, что степные могилы сооружались казаками: каждый из проходившего войска высыпал над павшим шапку земли. Это — поэтический образ из недалекого прошлого. Но затем вам покажут похожий на мавзолей павильон, где хранятся материалы Высокой Могилы из-под вашего Староселья. И вы увидите подлинное содержание древнейших курганов, поймете истоки современных представлений о человеке и мире…

Агроном порывается что-то спросить. «Подожди!» — прошу его взглядом.

— Особое внимание прошу вас обратить на такую вот схему, которая висит в том музее, — показываю лист с разноцветными изображениями захоронения, крестообразной досыпки над ним и расходящимися от досыпки лучами-дорогами. — Это пракосмонавт.

— Да-да! — стараюсь снять недоверчивые ухмылки присутствующих. — Давайте рассмотрим. Начнем с досыпки: с черноземного круга, в который вписан крест из желтого лесса. Подобными знаками изображали Солнце… отсюда и крест. От Солнца-кургана отходят двенадцать лучей, по числу месяцев года. Это и символ Вселенной, и для практических целей: в качестве календаря. Кому будет интересно, я потом растолкую… а сейчас скажу только, что дороги-лучи были ориентированы по зодиаку и каждая из них связана с определенной датой: эти вот — с осенними датами, эти — с зимними… с весенними… летними. Да, а само погребение, как видим, находится в зимнем секторе Солнца-Вселенной! Видите?.. А теперь обратим внимание на расположение колес относительно головы погребенного: они повторяют направления тех дорог, которые связаны с весной и летом. Идея понятна?

Рис. 28. Символы небесных колесниц в Высокой и Каменной Могилах, а также на шумерской печати.

— Переезд из плохого времени года в хорошее? — подхватил агроном.

— Не только!.. Но и от смерти-зимы к весне-воскресению. И учтите: по звездным путям, под покровительством Солнца, на магической семиколесной повозке, в дыму и пламени погребальных костров… Вот откуда происходят мифы об огненных колесницах!..

— Что, именно из нашей Могилы?!

— Ну, конечно же, нет! Календари, повозки… Все народы раньше или позже к этому приходили. Вот тут есть и крест, и двенадцать дорог, и вознесение… а до рождества Христова еще две с половиной тысячи лет!..

— Гляди же ты! — покрутил головой седой, но моложавый еще тракторист, мой давний знакомый.

— Это что ж, царь какой-нибудь был? — поднял руку паренек в прожженной робе.

— Да нет, представитель народа. Посланник за небесными благами: солнцем, дождем… А царей тогда еще не было. Эпоха так называемого первобытного коммунизма…

— Товарищи! — приподнялся парторг. — Времени у нас мало. Давайте прослушаем лектора. А вопросы потом.

Но я потерял уже нить. А ведь что-то очень важное хотел здесь сказать! — людям, живущим на той самой земле.

— Да-а… так я начал с музея в Переяслав-Хмельницком. Там стоит еще деревянный собор, а в нем — музей истории освоения Космоса. Это как раз напротив павильона с материалами Высокой Могилы. Там есть даже скафандр Гагарина — первого на Земле космонавта! И есть фотография советско-индийского экипажа…

Нет, надо бы мне начать с другого конца.

— Вы, конечно, не знаете, кто начал строить курганы? А начали строить их арии…

— Арийцы? — вскинулся седой тракторист.

— …арии, — повторил я с нажимом. Парторг, обернувшись к нему, выразительно постучал по наручным часам.

Да, время… времени мало!

— Это было, как вы понимаете, задо-олго до последней войны. Фашисты просто напялили древнее имя… Ариями называли себя племена, стекавшиеся в Причерноморские степи со Среднего Днепра, с Балкан и Кавказа. Они несли сюда свой язык и культуру, смешивались, являли здесь новое — курганный обряд, например… А затем, три с половиной тысячелетия назад наступила долгая засуха, и степь не смогла кормить уже столько народу. Началось одно из великих переселений народов, и часть причерноморских ариев дошла аж до Индии. Так вот: в Индии сохранился с тех пор сборник священных гимнов «Ригведа». И там есть мифический образ верховного солнечного божества Сурьи…

Я снова поднял схему с погребением пракосмонавта и, указывая на детали его погребения, продекламировал:

Запряг Сурья семь Чистых дочерей колесницы. На них, самозапрягающихся, ездит он…

— Есть и другие соответствия… И вот, представьте себе, что на комбинезоне первого индийского космонавта Рамеша Шармы было как раз изображение мчащегося по небу Сурьи!

Растеклась не совсем понятная для меня тишина. Наверное, люди пытались понять: своя земля, Переяслав, война, Могила, космонавтика, Индия…

— Да-а… Ну, я вижу, товарищ парторг поглядывает на часы, так что задерживать вас больше не стану. О других чудесах Высокой Могилы я вам расскажу… если пригласите, конечно.

— Пригласим, пригласим, — пообещал, поднявшись, агроном. — А сейчас, знаете же: летний день год кормит… Вопросы, товарищи, будут?.. Что, нету? Тогда у меня…

Он повернулся ко мне и с негодованием высказал то, что волновало его, видно, с самого начала незадавшейся лекции:

— Вот вы тут сказали… Почему это наши ценности, да в какой-то Переяслав попали?

Этот вопрос я ожидал. Я его спровоцировал. И теперь нарочито спокойно ответил:

— А я предлагал. И председателю вашему, и в райком ваш писал… А директор Переяслав-Хмельницкого Государственного историко-культурного музея-заповедника… словом, Сикорский — оперативный мужик!.. Адрес его я вам дам. Будете ездить к нему на экскурсии, чтобы посмотреть на памятники из своего Староселья.

— А-а!.. — с досадой отмахнулся Носенко.

Я выждал паузу, скатал схемку погребения пракосмонавта и не удержался от вздоха:

— Ну, если вопросов больше не будет…

— У меня! — потянул руку сварщик. — А какой в этом смысл?

— Как в том анекдоте! — выкрикнул кто-то. — «Вопрос и резолюция…»

Все засмеялись. Кроме меня и задавшего вопрос паренька.

— Да анекдоты мы зна-аем! — нимало не смутившись, откликнулся он. И, поднимаясь, продолжил: — Я спросил о конкретном эффекте. Что дают современные, реальные полеты в космос — мы знаем: метеослужба, геология, агротехника даже… А вот какую пользу приносили те, воображаемые полеты?

Лица присутствующих снова заинтересованно обратились ко мне.

— Связи же! — удивился я их недогадливости. — Связи между человеком и обществом, обществом и природной средой, жизнью и смертью…

— Ну-у, — разочарованно протянул паренек. — Я же о практической пользе спросил…

— Время, товарищи, время! — подняв руку с часами, сказал парторг. И по рядам присутствующих побежал деловой говорок.

…Я пошел на курганы тем самым проселком, которым хаживал еще вчерашним студентом. На душе был осадок, и белый свет мне казался не мил.

«Вот о чем надо было — о связях! — упрекал я себя. — Сказать, что они — это так же „практично“, как воздух и свет: мы замечаем их, когда не хватает!.. И обязательно сказать о диалектической спирали истории, о связях между доклассовым прошлым и бесклассовым будущим!»

Мысль была настолько сильна, что я даже оглянулся назад, на оставленную бригаду «Рассвета». Но оттуда уже доносился шум деловой, обычной жизни. Хорош был бы я, возвратившись и крикнув: «Товарищи!..»

Я даже рассмеялся, представив такое… и продолжил свой путь. А чтобы не так скучно было идти, подобрал брошенный кем-то из ребятишек прутик и принялся сшибать макушки подступавшей к дороге сурепки. Сек и под взмах приговаривал:

— Сам виноват!.. С-сам виноват!..

«Потому как не сумел донести. А теперь вот хоть криком кричи. Да, хоть криком!..»

И тут я вспомнил: было дело — кричал. Это когда Петрович напоролся на засыпанный землею блиндаж, и между ножом и гусеницей зарябили оперения мин. Я успел, я заметил и заорал во всю мочь:

«— Сто-ой!! Не сюдаа-а!!!»

А бульдозерист ни сном ни духом не ведал о том, что знал уже я, и, не понимая моего нетерпения, скалил отблескивающие металлом неровные зубы… Сейчас я захотел все припомнить, но видел лишь руку, неспешно тянущуюся к рычагу…

Тогда я заставил себя вспомнить другое. И, вглядываясь в бугрящиеся под озимым полем, под крылами дождевальных «фрегатов» останки Высокой, обратился к ним словами древнего гимна:

Солнце — мой глаз,   ветер — дыхание,     воздух — душа,       земля — мое тело.