В юности Наточка мечтала, что однажды её поразит громом — и станет она гениальна, может быть, даже заговорит на древних языках или, скажем, начнёт совершать великие открытия. Мечтала и о сотрясении мозга, после которого, по слухам, также иногда случается нечто подобное.

Мечты сбылись не более чем на четверть: ни громом, ни молнией не поразило, а нечаянный удар головой о мраморную ступеньку отозвался впоследствии лишь головными болями.

Конечно, древние языки, равно как и основы какой-либо науки, можно было бы освоить и самой, но одна только мысль об этом внушала Наточке непреодолимое отвращение! Подобно халявщику Фаусту из бессмертной трагедии Гёте ей хотелось всего и разом.

Нужен был кто-то на побегушках. Желательно Мефистофель.

Жизнь, однако, складывалась так, что на побегушках вечно оказывалась она сама. Впрочем, к пятидесяти годам всё устроилось: родные благополучно повымерли — и Наточка осознала себя вдруг единственной владелицей двухкомнатной квартиры и банковского счёта.

Что ещё нужно для счастья? Не знаете? Смысл нужен, смысл! Или хотя бы видимость смысла, что, собственно, одно и то же.

И подалась она, сами понимаете, в эзотерику. Йога не йога, но нечто подобное в восточном духе. Для начала гуру предложил ей упражнение по изгнанию из головы каких бы то ни было мыслей — и это оказалось именно тем, что надо. Непосильный гнёт самостоятельного мышления страшил Наточку всегда.

После пары лет занятий глаза у неё стали как у младенчика — мысли из них выветрились окончательно. А поскольку возраст не позволял уже прикидываться девочкой-подростком, пришлось принять облик выжившей из ума бабушки.

Кстати, далеко не самый ужасный вариант старости. Как правило, начинается она с поиска виновных в том, что жизнь не удалась. Виновными оказываются все.

Наточке винить было некого и незачем.

— Ах, я такая наивная… — вздыхала она с притворной грустью, давая тем самым понять, насколько все вокруг испорченные и приземлённые.

Вернуть её в так называемую реальную жизнь не стоило и пытаться. Когда кто-нибудь из знакомых принимался спорить с ней об устройстве мироздания, он заранее был обречён на неудачу.

— Вы как дети, — ангельским нездешним голоском втолковывала она. — Вы видите только то, что видите. Вы ничего не знаете…

— А ты знаешь? — рычал незадачливый спорщик.

— Ах, никто ничего не знает… — отмахивалась Наточка — и на её встревожившуюся было душу вновь нисходил покой. Магическая фраза мгновенно уравнивала всех со всеми, каждый становился подобен каждому — Наточка в том числе.

И было ей счастье.

Снежным мохнатым утром прошлого декабря Наточке случилось выглянуть в окно, выходящее на проспект, и никого не увидеть. Следы были, а вот людей не было. Не было и машин. В узеньком скверике, разделявшем асфальтовое полотно по осевой, кривились в причудливых позах чёрно-белые деревья.

Наточка выждала двадцать секунд, тридцать, сорок… Нигде ни души. Становилось всё страшноватее и страшноватее. Наконец, не выдержав, выхватила из кармана халатика сотовый телефон и нажала кнопку наугад. В тот момент ей было всё равно, кому звонить — лишь бы услышать в ответ живой голос.

Гудок. Гудок. Гудок…

— Доброе утро, Наточка! — Голос был живёхонек, даже несколько игрив и принадлежал мужчине.

— Петя!.. — ахнула она. — Что случилось, Петя?!

— А что случилось?

— Ни одного человека на улице…

— А ты разве не знаешь ещё? — радостно удивился он. — Конец света был. Мы с тобой вдвоём остались…

Слава богу, сразу после этих его слов внизу проехала машина. Потом показался прохожий. Потом ещё один. Потом сразу трое.

— А я, кстати, как раз тебе позвонить собирался, — как ни в чём не бывало продолжал обаятельный Петя. — Во-первых, с наступающим тебя — и-и… Слушай, ты не займёшь мне красненькую до Рождества?.. Э-э, православного…

— Ах, я такая наивная… — покаялась Наточка, зачарованно глядя на мало-помалу оживающую улицу.

— Великолепно! — вскричал Петя. — Я знал, что ты не откажешь! Буду минут через пятнадцать…

И минут через пятнадцать он был. Скинул в прихожей дублёнку и явился во всей красе: стройный, элегантный, подтянутый, в белом эстрадном пиджаке, только что без галстука-бабочки. А ведь ровесник, между прочим…

Переобулся в предложенные хозяйкой тапки, прошёл внутрь.

— Да! — с удовольствием вымолвил он, оглядевши сияющую чистотой мебель, кружевные салфеточки и толстые витые свечи в керамических плошках. — Это, я понимаю, порядок…

Наточка даже зарделась слегка. Сбегала в соседнюю комнату и принесла из загашника пятитысячную купюру.

Следует, однако, заметить, что наивность наивностью, а дела Наточка вела расчётливо и юридически грамотно, иначе наверняка бы давно уже попалась на зубок охотникам за одинокими пенсионерами с обширным не по чину метражом. Подкатись к ней кто-нибудь с невероятно выгодным предложением, он услышал бы в ответ каноническое: «Ах, я такая наивная… Поговорите с моим адвокатом».

Петя — иное дело. Пете прощалось всё вплоть до недавней хохмочки насчёт конца света. Никогда не спорил — исключительно поддакивал. Сообщишь ему, к примеру, будто на юге области появились чупакабры (кроме шуток появились, сама слышала), — воспримет со всей серьёзностью, кивнёт и добавит, что, дескать, не далее как позавчера собственными глазами видел довольно крупную чупакабру на соседском дачном участке, правда, дело происходило поздним вечером — сумерки, разглядеть что-либо в подробностях сложно. Но очень похоже, очень…

Ну вот как, скажите, такому не занять?

— Сейчас — да, сейчас порядок, — вздохнула Наточка. — А вот пять лет назад, когда я только сюда въехала…

— Помню-помню… — кивал Петя, пряча купюру.

— Ты не поверишь! — говорила она, устремив на него доверчивые детские глаза. — Такая тут была отрицательная энергетика… Вся квартира ими кишела!

Провела гостя на кухню, где заварила какую-то энергетически положительную траву. Чаю Наточка не употребляла.

— Кем, прости, кишела?

— Низшими потусторонними силами, кем ещё? Особенно под койкой и по углам. Возьмёшь свечу, пойдёшь с ней в угол, прислушаешься, а они шипят: «Ты чё нас жгёшь?.. Ты чё нас жгёшь?..»

Оба воссели друг напротив друга: хрупкая девочка-старушка с младенчески безмятежным взором и слегка тронутый возрастом красавец в белом эстрадном пиджаке.

— А как они выглядели? — вежливо поинтересовался Пётр, принимая из рук хозяйки чашечку.

— Не знаю… — горестно отозвалась Наточка.

— Позволь! — озадачился он. — Слышать слышала, а видеть?

— Видеть пока не могу, — призналась она. — Не отрешилась ещё… от всего материального…

Петя скроил сочувственную мину и пригубил травяной взвар, причём был настолько деликатен, что даже не поморщился. Отставил чашку, достал из внутреннего кармана старомодные, чтобы не сказать старорежимные, очки с маленькими круглыми стёклышками, надел — и сразу стал похож на Грибоедова. Зорко осмотрел все четыре угла просторной кухни.

— Надо же! — подивился он. — И впрямь нигде ничего! Ну-ка взгляни сама…

И протянул очки хозяйке.

— Что это? — не поняла она, разглядывая раритетное оптическое устройство.

— А это, видишь ли, Наточка, — неторопливо и скорбно начал он творимую на ходу историю, — был у меня предок по женской линии. Дворянин. Закупа-Лонский. Между прочим, участник японской войны. Полный георгиевский кавалер… И подружился он с одним пленным самураем. Кстати, сам его и пленил, представь, — под Порт-Артуром. Прожил самурай недолго (Сибирь, мороз, воспаление лёгких), а перед смертью оставил в наследство вот это…

Наточка сидела с очками в руках и, помаргивая, внимала вдохновенному вранью извечного своего должника.

— Да-с… — задумчиво продолжал тот, невольно подлаживаясь под старую дворянскую речь. — А очки-то, представь, не простые… Вернее — как? Оправа — обычная, а вот стёклышки… Сквозь стёклышки, Наточка, можно видеть суоку. По-нашенски говоря, потусторонний мир…

Если по извилинам Наточки и бегала до сей поры беспокойная мыслишка-норушка относительно достоверности повествования, то «суоку» убедило окончательно. Хотя, сказать по правде, шалун Петя выдумал это японское словцо сию минуту. Точно так же как и дворянскую фамилию Закупа-Лонский.

Наточка наконец решилась — вдалась личиком в оглобельки, оглядела кухню. Волшебные стёкла оказались мутноваты, но почти не искажали действительности. Вполне возможно, что они представляли собой именно стёклышки, а не линзы. В любом случае, чего-либо потустороннего усмотреть сквозь них не удалось. Суоку был пуст. Пуст, как проспект полчаса назад.

— Ничего не вижу… — разочарованно сказала она.

— Ну так а я о чём? — воскликнул Петя. — Сказка, а не энергетика!

— А ты сам… видел что-нибудь?

— Дома? А как же! Да у меня там этой потусторонщины, пропади она пропадом! Целый зверинец…

— А какие они из себя? — с неожиданным подозрением спросила Наточка, чем привела Петра в сильное замешательство.

— Да знаешь… сложно сказать. Очки очками, а я-то ведь не экстрасенс… Различаю, конечно, кое-что, но… смутно, знаешь… Так, ползают какие-то… мохнатые… полупрозрачные… Поначалу даже думал: оптический эффект… брачок, воздушные пузырьки…

Внезапно его осенило.

— Слушай! — воскликнул Пётр. — А подарю-ка я их тебе!

— Очки?

— Очки!

— Но это же фамильная реликвия!

— А что мне делать с этой фамильной реликвией? Настроение себе портить?.. А тебе, Наточка, в самый раз! Чем ждать, пока ты отрешишься… от всего материального… Наденешь — глядь! А вот они… барабашки-то… копошатся… Так что с Рождеством тебя!

Это была обычная Петина манера — взяв в долг, тут же отдариться какой-нибудь милой чепухой. После такого, согласитесь, настаивать на возврате — язык не повернётся.

Тем более что очочки эти он, сам не зная зачем, приобрёл позавчера на блошином рынке у какого-то деда.

Надо полагать, равновесие духовной и материальной чистоты в сочетании с ежедневными медитациями и курением благовоний сделали энергетику в квартире Наточки настолько положительной, что, надевая утром очки покойного самурая, она так и не смогла узреть ничего зловредно потустороннего.

Разумеется, ей не раз приходило в голову, что Петя опять пошутил, однако Наточка довольно часто становилась жертвой его беззлобных розыгрышей, и это не слишком её беспокоило. Куда сильнее тревожила мысль: а ну как не пошутил? И не ухудшит ли она себе карму постоянным использованием магической вещицы?

Решила прихватить на занятия и кое-кому показать.

Перед тем, как обратиться к гуру, проверила на всякий случай помещение, где проходили их эзотерические сходки. Оно также оказалось в смысле энергетики безупречным — нигде ничего.

Гуру принял очки кончиками пальцев, вскинул руки, свесил кисти и, окончательно став похожим на огромного светло-серого богомола, надолго замер. Вглядывался в линзы, будто хотел загипнотизировать. Затем сдержанно сообщил, что да, действительно, в Японии практикуется такой способ созерцания тонких материй, хотя с термином «суоку» сталкиваться пока не доводилось. Впрочем, школ много, и у каждой своя терминология.

Наточка с облегчением перевела дух.

А гуру добавил, что сам он вообще-то не одобряет подобную практику. Лучше обходиться без артефактов.

Как ни странно, слово «суоку» оказалось знакомо кое-кому из учеников.

— Суоку? Ну конечно! Сто раз слышала!

— В каком-то фильме такие очки недавно показывали…

— Где взяла?

Наточка поведала. Спросившая (широченная черноглазая мадам) вцепилась в неё мёртвой хваткой:

— Слушай, у меня дома такое творится… Чистый полтергейст!

— Ну а как же! — согласились с ней. — Перед Рождеством-то! Нечисть последние деньки догуливает…

— Дай поносить! — с хрипотцой выдохнула черноглазая.

— Да пожалуйста… — Наточка запнулась. — Только, знаешь… Это ведь подарок. Дай позвоню…

Петя откликнулся мгновенно.

— Наточка… — укоризненно пророкотал он. — Об чём разговор! Это твоя вещь. Хочешь — подари, хочешь — продай… Да, кстати! Я ведь всё равно тебе должен… Не могла бы ты мне занять ещё трёшку?

Четвёртая по счёту жена Пети не чаяла в нём души и готова была выполнить любую его прихоть. За исключением одной. Зная азартный характер красавца-мужа, денег она ему не давала, почему и приходилось сшибать по мелочи у знакомых.

В остальном — всё, что угодно! Канары? Летим на Канары! Дублёнку? Которую? Вот эту? Заверните…

Православное Рождество ознаменовалось грандиозным семейным скандалом. Получив очередной отказ в просьбе относительно мелочишки на карманные расходы, Петечка обиделся и решил отомстить самым коварным способом. Как всегда, перед праздником по телевизору шли новые выпуски любимого супругой детективного сериала.

Стоило начаться фильму, этот мерзавец устраивался рядом с женой и несколько минут сидел тихо — всматривался в экран. Потом выбрасывал указующий перст и зловеще-победно объявлял:

— Вот кто тётеньку зарезал!

А выпуски, напоминаем, новенькие, с иголочки, ни разу ещё не демонстрировавшиеся.

— Да с чего ты взял? — сердилась жена.

— А почему у него палец забинтован? — задиристо вопрошал супруг. — Ни у кого не забинтован, а у него забинтован! Он и зарезал…

И вы не поверите, но забинтованный персонаж оказывался в итоге убийцей, а травмированный палец — главной уликой.

Два дня не разговаривали.

Петя лежал на диване и вызывающе читал Платона. Жена в соседней комнате ябедничала на супруга по сотику. Или по скайпу.

— Да лучше б пил!.. — жаловалась она кому-то из подруг. — Знаешь, как говорят? Умный проспится, а… Что?.. Не умный? А какой? Пьяный?.. А! Ну да…

Тот, о ком шла речь, уловил краем уха последние фразы и, язвительно хмыкнув, вновь углубился в «Тимея».

«Те, кто устроил нас, — читал он, — ведали, что некогда от мужчин народятся женщины, а также и звери…»

— Сглазили?.. — с тревогой переспросила женщина-зверь за стеной и понизила голос. — Ты думаешь?.. Не сглазили? А что тогда? Порчу навели?..

Петя вздохнул и почесал бровь.

«Существуют два вида неразумия, — поучал Платон, — сумасшествие и невежество». А за стеной продолжали:

— И твой тоже?.. Что делает? Гуляет?.. Нет, этот нет… Вроде бы нет… Но всё равно! Клянчит и клянчит! Да не клянчит уже — требует! Может, новогоднее обострение какое?..

Последовала долгая пауза. Не к добру. Ох насоветуют ей сейчас, ох насоветуют…

— Думаешь, энергетика? А как проверить?.. Да? В самом деле?.. А кто она?.. Ты её вызывала? И как?.. Ах, она только диагностирует… И сколько берёт?.. Сколько? Ну это ещё по-божески… А как с ней связаться? Через тебя?.. Слушай, сделай одолжение…

Одолжение, надо понимать, было сделано тут же, без отлагательств, поскольку уже через каких-нибудь двадцать минут в дверь позвонили. Супруга открыла. В прихожей приглушённо забормотали два женских голоса. Кажется, прозвучало слово «суоку».

Петя положил раскрытую книгу на грудь, прислушался.

— Вот… — сказала жена, вводя в комнату гостью — широченную черноглазую мадам. — Что-то у нас с энергетикой не так…

Гостья поздоровалась с лежащим и к весёлому изумлению его извлекла из сумочки те самые очки, недавно подаренные им Наточке. Надела. Отпрянула.

— Как же вы тут живёте? — ужаснулась она баском. — У вас же тут… раз… два… Три мракобеса! Они же вам всю положительную энергию сожрут!

— Это что! Вы под кровать загляните, — хмуро посоветовал ей хозяин. — Там такое суоку, что мама дорогая…

Гостья остолбенела. Затем с несколько испуганным выражением лица подхватила хозяйку под локоток и увлекла обратно, в прихожую.

— А зачем вы меня вообще вызывали? — послышался оттуда её оробелый шепоток. — У вас тут, я гляжу, свой… э-э… специалист…

Специалист подождал, что ответит супруга, но та молчала. Не иначе была поражена воспоминанием о совместном просмотре детективов. Безденежный муж вздохнул и, откинувшись на диванную подушку, вновь отгородился от этой, с позволения сказать, действительности томиком Платона.