Судья Ди достиг вершины своей карьеры — он назначен председателем Столичного суда. Имперское правительство посылает его в Кантон, крупный торговый город на юге Китая. Здесь проживает множество арабских и персидских купцов: ходят слухи, что они намереваются устроить беспорядки. У мятежников явно есть связи в высшем руководстве Империи: им известен каждый шаг следствия, важные свидетели странным образом погибают, а на жизнь помощников судьи неоднократно покушаются. Докопаться до истины судье Ди поможет слепая девушка, торгующая на рынке сверчками, и прекрасная Изумрудная танцовщица.
Дизайнер обложки
Художник
ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Ди Жэньцзе — наместник столицы и председатель Столичного суда, в этом романе посещает Кантон летом 680 года
Цзяо Тай — полковник Императорской стражи, помощник наместника
Дао Гань — главный секретарь Столичного суда, помощник наместника
ЛИЦА, СВЯЗАННЫЕ С ДЕЛОМ ИМПЕРАТОРСКОГО ЦЕНЗОРА
Вэн Кьень — губернатор Кантона и южных провинций
Пао Куань — градоначальник Кантона
Лью Таомин — императорский цензор
Доктор Су — его советник
ЛИЦА, СВЯЗАННЫЕ С ИЗУМРУДНОЙ ТАНЦОВЩИЦЕЙ
Зумурруд — арабская танцовщица
Мансур — глава арабского землячества в Кантоне
Лян Фу — видный коммерсант
Яу Тайкай — богатый купец
ЛИЦА, СВЯЗАННЫЕ С ДЕЛОМ ТАЙНЫХ ЛЮБОВНИКОВ
Ланьли — слепая девушка
Ни — морской капитан
Дуньязада и Дананир — его рабыни
Два человека, стоявшие на углу здания таможни, молча созерцали длинную тоскливую набережную. Старший, тощий и угловатый, был одет в невзрачный старый кафтан. Второй, крепкий привлекательный мужчина лет пятидесяти, носил латаное коричневое платье и куртку. Пока они здесь стояли, жаркий липкий туман сменился теплой изморосью, увлажнившей бархат их черных шапок. Неподвижный воздух казался невыносимо душным, поскольку, хотя солнце стремилось к закату, пока не было ни малейшего признака прохладного вечернего ветерка.
Чуть поодаль, напротив арки ворот таможни, десяток обнаженных по пояс кули разгружали какое-то иноземное судно. Сгибаясь под тяжестью тюков, они спускались по трапу под монотонно-ритмичные звуки песни. Четверо стражников сдвинули шлемы с запотевших лбов. Всем весом опершись на свои алебарды, они лениво посматривали на рабочих.
— Гляди! Вон корабль, на котором мы сегодня утром спустились по реке! — воскликнул старший.
Он показал на темную громаду, выплывающую из тумана за мачтами корабля, пришвартованного рядом с иноземным судном. Черная боевая джонка стремительно шла на веслах к устью Жемчужной реки под звон медных гонгов, разгоняющих мелкие суденышки речных торговцев.
— При благоприятной погоде они скоро будут в Аннаме. Уж там они повоюют на славу! А нас с тобой оставили в этой захолустной дыре разбираться со всем, что здесь творится! — горестно проговорил его широкоплечий спутник. — Проклятье, опять мне за шиворот капнуло. Будто мало того, что я мокрый насквозь от этой проклятой жары!
Он поплотнее запахнул ворот куртки на могучей шее кулачного бойца, стараясь в то же время не выставлять напоказ кольчугу с золотым знаком полковника Императорской стражи — круглым диском с двумя сплетенными драконами, и раздраженно поинтересовался:
— Ты хоть понимаешь, что все это значит, братец Дао?
Его сухопарый собеседник лишь досадливо помотал седой головой. Пощипывая три длинных волоска, что росли из бородавки у него на щеке, он степенно ответил:
— Наш хозяин не сказал мне ни слова, братец Цзяо. Но, видимо, что-то важное. Иначе чего бы ему столь внезапно срываться из столицы и нестись сюда сначала верхом, а потом на боевой джонке? Видать, что-то недоброе затевается в этом Кантоне. Как только мы поутру сошли на берег, я сразу…
Его тираду прервал громкий всплеск. Два кули уронили тюк в грязную полоску воды между судном и причалом. С палубы тут же спрыгнул человек в белом тюрбане и принялся бить несчастных кули, осыпая их проклятиями на чужестранном языке. Завидев это, скучающие стражники оживились. Один из них подошел и, коротко взмахнув алебардой, плашмя ударил араба по плечу.
— Не смей трогать наших людей, сукин ты сын! — крикнул стражник. — Или забыл, что ты в Китае?!
Араб схватился за рукоять кинжала, заткнутого за красный кушак. Несколько матросов в белых рубахах попрыгали с судна и обнажили длинные кривые сабли. Кули побросали тюки и кинулись наутек, а стражники выставили алебарды в сторону исходящих руганью матросов. Тут на булыжной мостовой зазвенели подкованные железом сапоги. От ворот таможни спешили на помощь своим два десятка стражников. Они привычно окружили разъяренных арабов и копьями стали оттеснять их к краю причала. Высокий худой араб с крючковатым носом перегнулся через борт и пронзительным голосом принялся урезонивать матросов. Те спрятали сабли и поднялись на борт. Кули как ни в чем не бывало вернулись и продолжили разгрузку.
— Сколько же всего в городе этих наглых ублюдков? — спросил полковник.
— Мы с тобой насчитали в порту четыре судна, верно? И еще два в устье, за пограничным кордоном. Прибавь тех арабов, что обосновались на берегу, и, я бы сказал, пара тысяч выйдет. А твой убогий постоялый двор стоит чуть ли не в центре мусульманского квартала! Самое подходящее место схлопотать себе среди ночи нож в спину! Моим пристанищем тоже не похвалишься, но все же оно прямо за южными воротами, так что в случае чего хотя бы стражники услышат.
— И где ты там поселился?
— В угловой комнате на втором этаже, откуда, как приказано, видно всю набережную и причалы. Ладно, тебе не кажется, что мы здесь уже слегка примелькались? Моросит все сильнее. Пойдем-ка попробуем, что там предлагают.
И он показал в конец набережной, где темная фигурка зажигала красный фонарь на питейной лавке.
— Отчего бы не выпить по маленькой? — согласился Цзяо Тай. — Впервые вижу столь гнусную дыру! Да и говорить на их языке я не умею.
Торопясь к желанной цели по скользким булыжникам, они не обратили внимания на бедно одетого бородатого мужчину, выскользнувшего из-за стоящих дальше по набережной складов и последовавшего за ними.
Дойдя до конца причала, Цзяо Тай увидел, что мост через ров у городских ворот Куэйтэ запружен людьми. Все как один в соломенных накидках, они спешили по своим делам.
— Похоже, они вообще никогда не отдыхают, — проворчал он.
— Именно поэтому они и превратили Кантон в самый богатый город на южном побережье, — пояснил Дао Гань. — Вот мы и пришли!
Он откинул залатанную занавеску, и оба вошли в темную, словно пещера, распивочную. Их встретил аромат подгнившего чеснока и соленой рыбы. Свисавшие со стропил чадящие масляные лампы отбрасывали призрачный свет на несколько десятков гостей, расположившихся по четыре-пять человек за маленькими столиками. Все были погружены в негромкие разговоры. На двух вошедших никто не обратил ни малейшего внимания.
Когда они заняли пустой столик у окна, преследовавший их бородач тоже вошел в заведение. Он прямиком направился к противоположной стене, где за ветхой деревянной стойкой трактирщик грел оловянные кувшины с вином в тазу с кипящей водой.
Дао Гань на хорошем кантонском наречии распорядился принести им два больших кувшина. В ожидании выпивки Цзяо Тай облокотился на засаленный стол и угрюмо оглядел присутствующих.
— Ну и сброд! — наконец пробормотал он. — Ты только посмотри на того кошмарного карлика! Удивительно, как я сразу не углядел такую уродливую рожу!
Дао Гань взглянул на приземистого человечка, в одиночестве сидящего за столиком у самой двери. У него было смуглое плоское лицо с низким лбом, глубоко вспаханным морщинами, и широким носом. Из-под кустистых бровей в стол уставились маленькие, глубоко посаженные глазки. Большие волосатые руки сжимали пустую чашу.
— Да уж, здесь мало-мальски пристойный вид только у нашего соседа, — шепнул Дао Гань. — Смахивает на профессионального кулачного бойца.
Он показал подбородком на широкоплечего мужчину, в одиночестве сидящего за соседним столиком. Черный кушак туго стягивал на тонкой талии чистое темно-синее платье. Тяжелые веки придавали его привлекательному, сильно загорелому лицу несколько сонное выражение. Он уставился в одну точку, не замечая никого из окружающих.
Неопрятный с виду прислужник поставил перед ними два больших кувшина и удалился за стойку, демонстративно не замечая карлика, размахивающего пустой чашей.
Цзяо Тай с некоторой опаской попробовал вино.
— Совсем неплохо! — тут же воскликнул он, приятно удивленный, опустошил свою чашу и добавил: — Нет, действительно, весьма приличное пойло! — После чего залпом осушил вторую чашу.
Дао Гань с радостью последовал его примеру.
Бородач у стойки все это время наблюдал за ними. Он подсчитывал выпитые ими чаши. Увидев, что друзья подняли их в шестой раз, он сделал шаг от стойки, но тут взгляд его упал на карлика, и бородач вернулся на место. Кулачный боец за соседним столом, краем глаза следивший и за бородатым, и за карликом, теперь выпрямился. Он задумчиво поглаживал свою короткую, аккуратно постриженную бородку.
Цзяо Тай поставил пустую чашу и, опустив тяжелую руку на костлявое плечо приятеля, улыбнулся во весь рот.
— Мне не нравится этот город, мне не нравится эта влажное пекло, и мне совсем не нравится эта вонючая таверна. Но, клянусь Небесами, вино здесь превосходное, да и вернуться к работе тоже приятно. Эй, а тебе как, братец Дао?
— Мне тоже надоело в столице, — ответил его собутыльник. — Э-э, поосторожней, у тебя бляха высунулась.
Цзяо Тай запахнул куртку, но бородатый за стойкой успел заметить золотой блеск, и на его губах заиграла довольная улыбка. Однако она тут же померкла при виде слегка косившего левым глазом араба в синем тюрбане, который вошел в заведение и присоединился к карлику. Бородатый отвернулся к стойке и знаком велел хозяину наполнить чашу.
— Видит Небо, я совершенно не гожусь на роль паркетного полковника! — вскричал Цзяо Тай, наполняя чаши. — Представь, уже четыре года такой жизни! Ты бы видел кровать, на которой они предлагают мне спать! Шелковые подушки, шелковые покрывала и парчовые занавеси! Ощущаешь себя дорогой шлюхой! Знаешь, что я делаю каждую треклятую ночь? Вынимаю тростниковую циновку, которую прячу за кроватью, раскатываю ее на полу и ложусь, чтобы хорошенько выспаться. Приходится только с утра немного сминать постель, чтобы держать фасон перед ординарцами!
И он расхохотался, а вслед за ним и Дао Гань. В своем безмятежном настроении они не замечали, что смех их излишне громок. Разговоры смолкли; в гнетущей тишине взоры посетителей обратились к двери. Там карлик злобно выговаривал прислужнику, стоящему перед ним со сложенными на груди руками.
Кулачный боец тоже взглянул на столик у двери, но тут же быстро перевел взгляд на бородача у стойки.
— Что до меня, — ухмыльнулся Дао Гань, — то я сегодня спокойно высплюсь на своем чердаке. И мне не придется отбиваться от служанок, которых подсовывает мне управляющий. Мерзавец не оставляет надежды продать мне однажды какую-нибудь в наложницы!
— Почему же ты не запретишь шельмецу надоедать тебе этим?
— Чтобы сберечь деньги, мой друг! Представь себе, эти девки работают даром в надежде захомутать старого холостяка! — Дао Гань осушил свою чашу и продолжил: — К счастью, мы с тобой не женаты, братец Цзяо! Не то что наш друг и соратник Ма Жун.
— Ни слова об этом жалком слабаке! — вскричал Цзяо Тай. — Подумать только, с тех пор как четыре года назад он женился на близняшках, уже успел наплодить шесть мальчишек и двух девчонок! Превратил удовольствие в каторжный труд! Да он теперь даже пьяным боится домой возвращаться. Ты можешь себе…
Не закончив, он в изумлении стал смотреть на суматоху у двери. Уродливый карлик и араб вскочили, пылая гневом, и принялись осыпать проклятиями прислужника, пытавшегося их перекричать. Остальные посетители бесстрастно наблюдали за происходящим. Внезапно араб схватился за кинжал. Карлик тут же дернул его за плечо и потащил на улицу. Прислужник схватил чашу карлика и швырнул ему вслед. Черепки разлетелись по булыжной мостовой. Толпа ответила одобрительным гулом.
— Они тут не любят арабов, — покачал головой Цзяо Тай.
Человек за соседним столом повернул голову.
— Нет, дело тут вовсе не в арабах, — сказал он на хорошем северокитайском. — Хотя вы правы, мы здесь не любим арабов. Зачем они приходят? Они же не пьют вина. Их вера не позволяет.
— Эти ублюдки лишают себя самого лучшего! — оскалился Цзяо Тай. — Присоединяйтесь к нам.
Когда незнакомец с улыбкой придвинул стул к их столу, Цзяо Тай спросил:
— А сами-то вы с севера?
— Нет, я родился и вырос здесь, в Кантоне. Но я много странствую, а страннику приходится учить языки. Я, знаете ли, капитан морского судна. Кстати, меня зовут Ни. А вас что сюда привело?
— Да мы тут проездом, — объяснил Дао Гань. — Состоим при чиновнике, который сейчас объезжает провинцию.
Капитан оценивающе оглядел Цзяо Тая.
— А я было принял вас за армейских.
— Я немного упражнялся в кулачном бою и фехтовании, так, забавы ради, — небрежно бросил Цзяо Тай. — А вы?
— В основном отдаю предпочтение фехтованию. Особенно на арабских саблях. Пришлось научиться, ведь я часто ходил через Персидский залив, а те воды кишмя кишат пиратами.
— Никогда не понимал, как они управляются такими кривыми лезвиями, — заметил Цзяо Тай.
— Управляются, и еще с какой ловкостью, — кивнул капитан.
И они с Цзяо Таем принялись оживленно обсуждать различные способы фехтования. Дао Гань не слишком прислушивался к разговору и только успевал наполнять чаши. Но когда капитан употребил несколько арабских терминов, он заинтересованно поднял глаза.
— Вы владеете их речью?
— Достаточно, чтобы вести дела. И персидского нахватался. Не так это было и трудно. — И он снова повернулся к Цзяо Таю: — Буду рад показать вам мою коллекцию чужеземных клинков. Как насчет того, чтобы продолжить у меня? Я живу в восточном квартале.
— Премного благодарны, но сегодня мы немного заняты, — отозвался Цзяо Тай. — Но, может быть, завтра утром?
Капитан бросил взгляд на бородача у стойки.
— Хорошо, — сказал он. — Где вы остановились?
— На постоялом дворе «Пятеро бессмертных», рядом с мусульманской мечетью.
Капитан собрался было что-то сказать, но передумал. Какое-то время он потягивал вино, а потом небрежно поинтересовался:
— Ваш приятель тоже там обитает? — и когда в ответ Цзяо Тай покачал головой, добавил, пожимая плечами: — Что ж, осмелюсь предположить, что вы и сами в состоянии о себе позаботиться. Я пошлю за вами носилки, скажем, примерно через час после завтрака.
Дао Гань расплатился, и они распрощались с новым знакомым. Небо прояснилось; ветерок с реки приятно охлаждал их разгоряченные лица.
Набережная теперь была полна людей: торговцы расставили вдоль берега свои палатки, освещенные гирляндами разноцветных фонариков.
На лодках, пришвартованных к пристани, зажгли факелы. Речной люд готовился к вечернему рису.
— Давай возьмем носилки, — предложил Дао Гань. — До губернаторского дворца путь неблизкий.
Цзяо Тай не ответил. Он озабоченно вглядывался в толпу, а потом вдруг спросил:
— Тебе не кажется, будто кто-то за нами следит?
Дао Гань метнул взгляд через плечо.
— Нет, но признаю, что в этом ты редко ошибаешься. Что ж, поскольку судья распорядился явиться с докладом в шесть, у нас есть еще около часа. Давай пройдемся, каждый своей дорогой. Так мы скорей обнаружим, если за нами пустили соглядатая. Заодно проверю, хорошо ли я помню город.
— Ладно. Я дойду до своего постоялого двора и переоденусь, а затем пересеку мусульманский квартал. Если буду держаться северо-востока, то рано или поздно выйду на большую улицу, идущую на север, ведь так?
— Обязательно выйдешь, если будешь вести себя хорошо и не станешь ввязываться в драки! На главной улице обрати внимание на знаменитую башню с водяными часами, это здешняя достопримечательность. Там точное время показывают поплавки в каскаде медных сосудов. Вода медленно сочится из верхних сосудов в нижние. Весьма хитроумная затея!
— Думаешь, я без этих затей не знаю, который час? — презрительно фыркнул Цзяо Тай. — Мне достаточно солнца и чувства жажды. А ночью и в дождливые дни обхожусь одной жаждой. Увидимся во дворце!
Цзяо Тай завернул за угол, по мосту перешел ров и вошел в город через ворота Куэйтэ.
Продираясь сквозь густую толпу, он то и дело оглядывался, но, похоже, никто его не преследовал. Он миновал высокие, покрытые красным лаком ворота храма Пятерых бессмертных, свернул на первую слева улицу и дошел до своего постоялого двора, названного в честь храма. То было обветшалое двухэтажное здание. За домом, над его крышей он увидел высоченный минарет мусульманской мечети.
Пожелав в небольшой прихожей приятного вечера хозяину постоялого двора, с кислым видом развалившемуся в бамбуковом кресле, Цзяо Тай поднялся в свою комнату в самом дальнем конце коридора второго этажа. Здесь было жарко и душно, поскольку ставни единственного окна целый день оставались закрытыми. Сняв утром эту комнату, Цзяо Тай в ней не задержался, а только положил свои дорожные узлы на голые доски кровати. Выругавшись, он широко распахнул ставни. Теперь минарет предстал перед ним во всей своей красе, но Цзяо Таю он все равно не понравился.
— Эти чужеземцы не в состоянии даже возвести нормальную пагоду. Ни тебе этажей, ни изогнутых крыш, вообще ничего! Прямой, как стебель сахарного тростника!
Напевая, он переоделся в чистую рубаху, снова облачился в кольчугу и завернул шлем, железные перчатки и высокие армейские сапоги в кусок синей ткани, после чего спустился на улицу.
Здесь было по-прежнему очень жарко; ветерок с реки так далеко не долетал. Цзяо Тай пожалел, что из-за кольчуги не может снять куртку. Окинув небрежным взглядом прохожих, он свернул в ближайший переулок.
Узкие улочки освещались фонарями торгующих допоздна лавок, но прохожих было совсем мало. Он увидел несколько арабов, заметных своими тюрбанами и быстрой размашистой походкой. За мечетью улицы выглядели совершенно по-иноземному. Белые оштукатуренные дома внизу были вовсе без окон; свет в дома проникал только сквозь замысловатые решетки окон вторых этажей. После выпитого Цзяо Тай пребывал в столь благодушном расположении духа, что начисто забыл проверять, не идет ли кто-то по его следу.
Зайдя в безлюдный переулок, он вдруг обнаружил рядом с собой бородатого китайца, довольно грубо с ним заговорившего:
— Эй, это ты стражник по имени Као, или Шао, или что-то вроде этого, а?
Цзяо Тай остановился. В сумеречном свете он пристально вгляделся в бесстрастное лицо незнакомца с длинными бакенбардами и бородой с проседью. Не ускользнули от его взгляда и рваное коричневое платье, и изрядно потертая шапка, и облепленные грязью сапоги. Незнакомец выглядел довольно потрепанно, однако манеры его выдавали человека влиятельного, а произношение недвусмысленно указывало на жителя столицы. Цзяо Тай осторожно проговорил:
— Меня зовут Цзяо.
— Ба, ну конечно! Полковник Цзяо Тай. Скажи мне, твой хозяин, его превосходительство Ди, он тоже здесь, в Кантоне?
— И что, если так? — поднял брови Цзяо Тай.
— Не стоит дерзить, приятель! — осадил его незнакомец. — Я должен его увидеть, срочно. Отведи меня к нему.
Цзяо Тай нахмурился. Бородач не выглядел проходимцем. А если и так, то тем хуже для него! Подумав, он сказал:
— Я как раз иду к своему хозяину, если хочешь, можешь прямо сейчас составить мне компанию.
Незнакомец бросил взгляд в сгустившуюся тьму.
— Ты идешь впереди, — произнес он приказным тоном. — Я за тобой. Не стоит, чтобы нас видели вместе.
— Как угодно, — кивнул Цзяо Тай и продолжил свой путь.
Теперь ему приходилось внимательно смотреть под ноги, так как мостовая здесь была вся изрыта глубокими ямами, а свет падал лишь из редких окошек. Вокруг не было ни души, и тишину нарушала только доносящаяся из-за спины тяжелая поступь незнакомца.
После очередного поворота Цзяо Тай оказался и вовсе в кромешной тьме. Он задрал голову и поискал глазами верхушку минарета, чтобы хоть как-то сориентироваться, но высокие дома по обе стороны улицы чуть ли не смыкались над его головой, так что он увидел лишь узкую полоску звездного неба. Он подождал своего спутника.
— Здесь вообще ни зги не видать. Лучше бы нам вернуться и поискать носилки. Еще по главной улице путь неблизкий.
— Спроси у людей вон в том доме, — хрипло произнес незнакомец.
Цзяо Тай пригляделся и заметил теперь в кромешной тьме какой-то проблеск.
— У старого хрыча, видно, сел голос, но глаза еще хоть куда! — пробормотал он, направляясь на тусклый свет.
Завернув за угол, он увидел слева от себя дешевую масляную лампу, поставленную высоко в нише глухой облупленной стены. Чуть дальше он увидел дверь, украшенную медным орнаментом. Над его головой нависал крытый переход, соединяющий вторые этажи противоположных домов. Цзяо Тай подошел к двери. Изо всех сил забарабанив по ставню смотрового окошка, он услышал, что незнакомец остановился. Цзяо Тай крикнул ему:
— Пока никто не отвечает, но я заставлю бездельников встать!
Он яростно стучал еще какое-то время, а затем прижался ухом к деревянному ставню. И ничего не услышал. Несколько раз пнув дверь ногой, он вновь принялся стучать по ставню, пока не отбил себе костяшки пальцев.
— Давай сюда! — в гневе закричал он своему спутнику. — Вышибем эту проклятую дверь! Должен же быть кто-нибудь дома, раз у них лампа горит.
Ответа не последовало.
Цзяо Тай обернулся. В переулке никого не было.
— Куда это он мог… — озадаченно начал он, но не договорил.
Он увидел на мостовой под самым переходом шапку незнакомца. Выругавшись, Цзяо Тай бросил свой узел и потянулся за стоящей в нише лампой. Шагнув вперед, чтобы рассмотреть шапку, он вдруг ощутил легкий толчок в плечо и резко развернулся. Сзади никого не было. Но потом он увидел прямо у своей головы пару грязных сапог.
Еще раз выругавшись, Цзяо Тай посмотрел вверх, подняв масляную лампу повыше. Его спутник болтался, подвешенный за шею на тонком шнурке, перекинутом через подоконник окна на другой стороне крытого перехода. Голова его была неестественно вывернута, руки безвольно висели вдоль тела.
Цзяо Тай повернулся к двери, находящейся прямо под проходом, и пнул ее что было мочи. Дверь поддалась и упала внутрь. Он молниеносно взобрался по узким каменным ступеням крутой лестницы и оказался в темном низком переходе через улицу. Подняв лампу, он увидел растянувшегося перед окном мужчину в длинной арабской рубахе. Тот лежал неподвижно, сжимая в правой руке короткое копье с длинным и острым, как игла, наконечником. Хватило одного взгляда на его раздувшееся лицо и вывалившийся язык, чтобы понять, что он мертв — задушен. Один из его выпученных глаз изрядно косил.
Цзяо Тай вытер пот со лба.
— Самое подходящее зрелище после веселой попойки! Трудно представить себе худший способ протрезветь! Это тот, которого я заметил в кабаке. А где же урод карлик?
Он направил лампу на противоположный конец перехода. Оттуда тоже спускалась лестница, но не доносилось ни звука. Он поставил лампу на пол, перешагнул через тело мертвого араба и принялся вытягивать тонкий шнур, привязанный к железному крюку над подоконником, медленно поднимая бородатого незнакомца. В окне появилось чудовищно перекошенное лицо, кровь сочилась из оскаленного в жуткой гримасе рта.
Цзяо Тай втащил еще теплое тело и положил на пол, рядом с арабом. Петля глубоко впилась в жилистое горло, шея, похоже, была сломана. Цзяо бросился вниз по лестнице в другом конце перехода. Пролетев с полдюжины ступенек, он увидел низкую дверь. Цзяо Тай бешено застучал по створке. Не дождавшись ответа, он обрушился на нее всем телом. Старые, изъеденные жучком доски затрещали, и, осыпаемый щепками, он ввалился в полутемную комнату под грохот горшков и мисок.
Он молниеносно вскочил на ноги. В центре маленькой комнаты съежилась старая арабка, в безмолвном ужасе разинувшая беззубый рот. Медная масляная лампа, свисавшая с почерневших от времени стропил, осветила молодую арабку, сидевшую в углу на корточках с младенцем у груди. С пронзительным визгом она прикрыла обнаженную грудь рваным покрывалом. Цзяо Тай уже открыл рот, чтобы потребовать у них ответа, но тут распахнулась дверь напротив и в комнату, размахивая кривыми кинжалами, ворвались два худых араба. Они остановились как вкопанные, как только Цзяо Тай, распахнув полы куртки, явил на свет золотой знак на груди.
Пока арабы мялись в нерешительности, третий, который был куда моложе, оттолкнул их и пошел на Цзяо Тая, вопрошая на ломаном китайском:
— Вы зачем, господин начальник, врываетесь на половину наших женщин?!
— Два человека убиты в этом переходе. Говори! Кто сделал это? — рявкнул Цзяо Тай.
Юноша окинул мрачным взглядом выбитую дверь.
— Что происходит в переходе через улицу, нас не касается.
— Он ведет в ваш дом, сукин ты сын! — взревел Цзяо Тай. — Там два трупа, ты что, не понял? Отвечай, не то я вас всех арестую и допрошу под пыткой!
— Если вы приглядитесь, господин, то увидите, что дверь, в которую вы вломились, не открывали годами.
Цзяо Тай обернулся. Деревяшки, о которые он споткнулся, оказались обломками высокого буфета. Хватило одного взгляда на пыль у зиявшего дверного проема и ржавый замок, который он только что выбил, чтобы понять, что парень прав. Дверью, ведущей в переход, давным-давно не пользовались.
— Если кого-то и убили в переходе над улицей, — продолжал юноша, — то сделать это мог любой прохожий. В него ведут лестницы с обеих сторон, а двери внизу, насколько мне известно, никогда не запирают.
— Так зачем же нужен этот переход?
— Еще шесть лет назад мой отец, купец Абдалла, владел и домом напротив. Но когда он продал его, дверью в проход перестали пользоваться.
— Вы что-нибудь слышали? — обратился Цзяо Тай к молодой женщине.
Она молчала, непонимающе уставив на него полные ужаса глаза. Но когда юноша торопливо перевел ей вопрос, женщина решительно замотала головой.
— Стены толстые, — сказал молодой араб, — а так как перед той старой дверью стоял буфет…
Он красноречиво воздел руки.
Оба других араба сунули кинжалы за пояс. Пока они перешептывались, старая карга вышла из оцепенения и пронзительно заверещала по-арабски, тыча пальцем на валяющиеся под ногами обломки.
— Передай ей, что все возместят! — сказал Цзяо Тай. — И иди со мной.
Он наклонился и прошел в дверной проем, юноша следом. В переходе Цзяо Тай показал на мертвого араба:
— Кто этот человек?
Юноша присел на корточки возле трупа.
Бросив взгляд на перекошенное лицо, он стал очень внимательно рассматривать шелковый шейный платок, затянутый на горле мертвеца. Затем он прошелся проворными пальцами по складкам тюрбана. Встав, он медленно проговорил:
— У него нет ни денег, ни бумаг. Прежде я никогда его не видел, но он, должно быть, из Северной Аравии — они там мастера в метании короткого копья. — Протянув платок Цзяо Таю, он продолжил: — Но убил его не араб. Видите этот маленький серебряный слиток в узелке на краешке платка? Он для тяжести, чтобы душителю было сподручнее захлестнуть шею. Оружие труса. Мы, арабы, сражаемся копьем, саблей или кинжалом — во имя вящей славы Аллаха и его пророка.
— Воистину, — буркнул Цзяо Тай, задумчиво глядя на трупы.
Теперь он представлял себе, как все произошло. Араб намеревался прикончить не только бородатого незнакомца, но и его самого. Поджидая их, он залег в переходе у окна. Он дал Цзяо Таю пройти под переходом, а когда бородатый незнакомец остановился в ожидании, злодей набросил ему удавку на шею и мощным рывком вздернул над мостовой. Затем он намотал на крюк свой конец шнурка и взялся за копье. Но когда он уже готов был распахнуть окно напротив и метнуть дротик в спину второй жертвы, некто третий удавил его сзади платком и сразу смылся.
Цзяо распахнул окно и выглянул на улицу.
— Стоя там и колотя в эту треклятую дверь, я, должно быть, представлял собой идеальную мишень. А столь тонкому острию не помешала бы и кольчуга! Этому неизвестному благодетелю я обязан жизнью. — Цзяо Тай повернулся к молодому арабу. — Распорядись, чтобы кто-нибудь сбегал на главную улицу и нанял большой паланкин!
Пока тот кричал что-то в проем с остатками двери, Цзяо Тай осмотрел труп бородатого китайца. Но на нем не было ничего, способного объяснить, кто же это такой. Цзяо уныло покачал головой.
Они ждали в молчании, пока не услышали снизу звонкие голоса. Цзяо Тай выглянул в окно и увидел четверых носильщиков с чадящими факелами. Взвалив мертвого китайца на плечи, он приказал юноше:
— Охраняй здесь труп своего земляка, пока за ним не явится стража. Тебе и всей твоей семье придется отвечать, если с телом что-нибудь случится.
С ношей на плечах он осторожно спустился по узкой лестнице.
Дао Гань вернулся к таможне. Пройдя под высокой аркой ее ворот, он какое-то время наблюдал за работниками, все еще усердно разбирающими груды тюков и ящиков. В воздухе стоял резкий запах заморских специй. Он вышел из таможни через заднюю калитку, задержал взгляд на своем убогом постоялом дворе и через южные ворота вошел в город.
Лавируя в густой толпе, он с удовлетворением отметил, что узнает большинство попадающихся ему на глаза крупных зданий. Несомненно, Кантон не слишком изменился за двадцать лет, прошедшие с тех пор, как он был здесь в последний раз.
Справа от себя он узнал большой храм, посвященный Богу войны. Выбравшись из толпы, он по широким мраморным ступеням поднялся к высокой надвратной башне. Двустворчатые ворота охраняли два массивных каменных льва, припавших к восьмиугольным пьедесталам. Как обычно, лев слева от ворот хмуро смотрел вниз, плотно сомкнув челюсти, а львица справа подняла голову с широко открытой пастью.
— Она эту свою окаянную пасть никогда не закрывает. Совсем как моя бывшая жена, будь она неладна!
Неторопливо пощипывая поредевший ус, он невесело улыбнулся, подумав, что за двадцать лет едва ли хоть раз вспомнил о своей неверной жене. Понадобилось вернуться в город, где в юности он прожил несколько лет, чтобы прошлое напомнило о себе. Он любил жену, а она подло его обманула и пыталась погубить, так что пришлось спасаться бегством. Тогда он поклялся вовсе избегать женщин и, решив отомстить миру, который теперь вызывал у него отвращение, стал странствующим мошенником. Однако потом он встретил судью Ди, который заставил его измениться и взял помощником, вновь пробудив интерес к жизни. Он служил судье Ди, пока тот был наместником в разных округах, а когда судья достиг своего нынешнего высокого поста в столице, Дао Гань стал главой его канцелярии. Кривая усмешка осветила вытянутое мрачное лицо, когда он самодовольно заявил львице:
— Кантон все тот же, но посмотри на меня! Я не только высокопоставленный чиновник, но и состоятельный человек. Весьма состоятельный, я бы сказал!
Поправив шапку, он надменно кивнул разъяренной каменной морде и вошел в ворота.
Проходя мимо храма, он заглянул внутрь. В мерцающем свете высоких красных свечей несколько человек ставили благовонные палочки рядом с теми, что уже горели в большой бронзовой курильнице на высоком алтаре. Сквозь густой голубоватый дым он едва различал массивную золоченую статую бородатого Бога войны, размахивавшего длинным мечом.
Дао Гань фыркнул, ибо с равнодушием относился к военному мастерству. Не было у него силы и стати его товарища Цзяо Тая, и оружия он никогда не носил. Но полное отсутствие страха и быстрый ум делали его не менее опасным противником. Он пошел дальше, обогнул храм и направился к задним воротам. Припомнив, что самый большой городской рынок расположен к северу от храма, он решил прогуляться по нему, прежде чем выйти на главную улицу, ведущую к губернаторскому дворцу.
Квартал за храмом состоял из бедных деревянных лачуг, наполненных криком и смехом. В воздухе стоял запах подгорелого дешевого масла. Впрочем, чуть дальше весь шум и гам неожиданно прекратился. Здесь все дома были заброшены, многие почти развалились. Однако штабеля новых кирпичей и большие бочки с известковым раствором, расставленные на равных расстояниях, указывали на то, что скоро здесь закипит стройка. Дао Гань то и дело оглядывался, но никого не заметил. Он шел не торопясь и, несмотря на удушливую жару, все плотней запахивал кафтан на костлявой груди.
Свернув в очередной переулок, Дао Гань услышал впереди гомон рынка и одновременно увидел в дальнем конце переулка явный непорядок.
Под свисавшим с обветшалого дверного косяка фонарем какие-то двое громил приставали к женщине. Подбежав к ним, он увидел, что один из громил сзади обхватил женщину за шею, удерживая при этом у нее за спиной ее руки. Второй негодяй, встав перед женщиной, разорвал на ней платье и тискал красивые груди. Когда он начал срывать с нее пояс, женщина принялась неистово пинать его по ногам. Но тот, что был сзади, запрокинул ей голову, а второй сильно ударил в живот.
Дао Гань, недолго думая, правой рукой выхватил кирпич из ближайшего штабеля, а левой зачерпнул пригоршню негашеной извести из стоявшей рядом бочки. На цыпочках подкравшись к головорезам, он ударил тяжелым кирпичом по плечу того, кто держал девушку. Тот выпустил свою жертву и с мучительным воплем схватился за изувеченную руку. Другой, нащупывая за поясом кинжал, устремился к Дао Ганю, но тут же получил в глаза пригоршню извести и, воя от боли, закрыл лицо руками.
— Стража, взять этих негодяев! — крикнул Дао Гань.
Громила с разбитым плечом подхватил под руку своего скулящего приятеля. Таща его за собой, он что было мочи пустился наутек.
Девушка, судорожно хватая ртом воздух, прижимала к груди разорванное платье. Краем глаза Дао Гань уловил, что она весьма хороша собой; волосы у нее были собраны на затылке в два колечка, как положено незамужней девице. Он дал бы ей лет двадцать пять.
— Живей беги на рынок, — произнес он на кантонском наречии, — прежде чем эти два скота сообразят, что я их надул.
Увидев, что девушка колеблется, Дао Гань схватил ее за рукав и потащил в сторону рынка.
— Гуляя по заброшенным кварталам, вы, барышня, навлекаете на себя неприятности, — нравоучительно заговорил он. — Или вы знаете этих мерзавцев?
— Нет, должно быть, это бродяги, — отозвалась она нежным голосом. — Возвращаясь с рынка, я решила сократить путь к храму Бога войны и встретила этих людей. Они пропустили меня, а потом вдруг схватили сзади. Большое вам спасибо за столь своевременную помощь!
— Благодарите свою счастливую звезду! — проворчал Дао Гань.
Когда они дошли до оживленной улицы, идущей вдоль южной стороны ярко освещенного рынка, он добавил:
— Лучше отложите посещение храма до завтра. Прощайте.
Он уже собирался нырнуть в узкий проход между лавками, как вдруг она положила руку ему на плечо и застенчиво попросила:
— Пожалуйста, не могли бы вы сказать мне, что за лавка прямо перед нами. Должно быть, фруктовая, судя по аромату мандаринов. Если я пойму, где мы сейчас, то смогу сама отыскать дорогу.
С этими словами она вынула из рукава бамбуковую трубку и вытряхнула из нее еще несколько трубок, одна тоньше другой. Это была складная трость.
Дао Гань посмотрел ей в глаза — непроницаемо серые и неживые.
— Я, конечно же, провожу вас до дома, — виновато проговорил он.
— Это совершенно необязательно, господин. Я прекрасно ориентируюсь в этом квартале. Мне нужна лишь отправная точка.
— Нужно было прикончить этих трусливых мерзавцев! — в гневе пробормотал Дао Гань, после чего обратился к девушке: — Вот, возьмитесь за мой рукав. Со мной будет быстрее. Где вы живете?
— Вы очень любезны, господин. Я живу у северо-восточного края рынка.
Дао Гань повел девушку, костлявыми локтями расталкивая толпу.
Немного погодя девушка спросила:
— Вы чиновник, временно подчиненный городским властям, не так ли?
— О нет! Я просто торговец из западного предместья, — поспешно возразил Дао Гань.
— Ну да, конечно. Простите меня! — вежливо промолвила она.
— Что заставило вас подумать, будто я чиновник? — поинтересовался озадаченный Дао Гань.
Немного поколебавшись, она ответила:
— Ваш кантонский превосходен, но у меня очень острый слух, поэтому я уловила в нем столичные нотки. Во-вторых, когда вы пугали тех двоих, в вашем голосе звучала неподдельная властность. А в-третьих, в этом городе каждый занят своим делом. Ни одному простому горожанину даже в голову не придет в одиночку защищать девушку от двух головорезов. Могу добавить, что ясно ощущаю в вас доброго и отзывчивого человека.
— Убедительные рассуждения, — сухо отреагировал Дао Гань. — Кроме вашего последнего утверждения, которое совершенно мимо цели!
Искоса взглянув на девушку, он увидел, как на ее неподвижном лице проступает улыбка. Широко расставленные глаза и пухлые губы придавали ей несколько чужеземный вид, хотя он находил ее необычайно привлекательной. Дальше они шли молча, и только когда достигли северо-восточного угла рынка, она сказала:
— Я живу в четвертом переулке направо. Отсюда лучше я вас поведу.
Чем дальше они шли по узкой улице, тем темнее становилось вокруг. Девушка слегка постукивала своей тростью по булыжникам мостовой. По обе стороны улицы стояли обветшалые деревянные дома в два этажа. Когда они свернули в четвертый переулок, вокруг сгустилась кромешная тьма. Дао Ганю приходилось ступать с большой осторожностью, чтобы не растянуться на неровной скользкой земле.
— В этих лачугах ютятся семьи рыночных торговцев, — объяснила девушка. — Они возвращаются поздно, поэтому вокруг такая тишина. Ну, вот мы и пришли. Осторожно, здесь очень крутые ступеньки.
Было самое время распрощаться, но он решил, что, раз уж оказался у ее дома, можно узнать побольше об этой загадочной девушке. И он пошел вслед за ней по темной скрипучей лестнице. На лестничной площадке она подвела его к двери, распахнула ее и сказала:
— Справа от вас на столе стоит свеча.
Дао Гань зажег свечу, воспользовавшись своей трутницей, и оглядел маленькую, скудно обставленную комнату. Дощатый пол, три стены покрыты потрескавшейся штукатуркой, а четвертой не было вовсе. Лишь бамбуковая балюстрада отделяла комнату от плоской крыши прилегающего дома. Чуть поодаль на фоне вечернего неба виднелись силуэты более высоких изогнутых крыш. В комнате царила идеальная чистота, а легкий ветерок разгонял удушливую жару, все еще царившую на улицах. Кроме свечи, на столе находились дешевая чайная корзинка, глиняная чашка и блюдо, на котором лежал длинный тонкий нож и нарезанный огурец. Перед столом стояла низкая табуретка, а у боковой стены — узкая скамья. В глубине комнаты он увидел высокую бамбуковую ширму.
— Как видите, я могу предложить вам не слишком много, — серьезно сказала она. — Я привела вас сюда, потому что нет ничего, что я ненавижу больше, чем оставаться в долгу. Я молода и относительно хороша собой. Если вы хотите со мной спать, то можете это сделать. Моя кровать за этой ширмой.
Он уставился на нее, онемев от изумления, а она продолжила:
— Вам не стоит беспокоиться, ибо я не девственница. Знаете, в прошлом году меня изнасиловали четверо пьяных солдат.
Дао Гань вгляделся в ее безмятежное бледное лицо и медленно проговорил:
— Вы либо вконец испорчены, либо невероятно чисты. Как бы то ни было, я не приму ваше предложение. Но мне интересны людские характеры, и я бы воспользовался возможностью узнать ваш, совершенно для меня новый. Раз уж вы решили, будто что-то мне должны, недолгий разговор и чашка чая вполне оплатят ваш долг.
Слабая улыбка заиграла на ее губах.
— Садитесь! Я сменю это рваное платье.
Она скрылась за ширмой. Дао Гань налил себе чашку из чайника в сохраняющей тепло корзинке. Потягивая чай, он с любопытством разглядывал ряд коробочек на бамбуковых крючках, прикрепленных к карнизу, висевшему под свесом крыши. Их было больше десятка, разных размеров и форм. Повернувшись, он увидел над скамьей полку, на которой стояли четыре больших зеленых горшка с плотно прилегающими крышками из плетеного бамбука. Недоуменно нахмурившись, он прислушался. Сквозь беспорядочный городской шум он расслышал настойчивое стрекотание совершенно непонятного происхождения. Казалось, оно исходило из маленьких коробочек.
Дао Гань прошелся вдоль балюстрады и внимательно осмотрел их. В каждой коробочке было множество крохотных отверстий, откуда и доносился стрекот. Внезапно он понял: там сидят сверчки. Сам он не особенно интересовался этими насекомыми, но знал, что многим людям нравится их стрекот и они нередко держат их дома в роскошных клеточках из резной слоновой кости или серебряной проволоки. Еще есть такие, что помешаны на сверчковых боях. Они устраивают соревнования в питейных заведениях или на базарах, где сажают пару этих воинственных насекомых в резную бамбуковую трубку и, щекоча их соломинкой, науськивают друг на друга. На таких боях делают немалые ставки. Теперь он заметил, что у каждого сверчка свой напев, чуть отличный от других. Но доминировал чистый устойчивый звук, исходящий из крошечной бутылочной тыквы, подвешенной в конце ряда коробочек. Сначала низкий, он постепенно повышался, доходя до самых высоких тонов поразительной чистоты. Дао Гань снял тыкву с крючка и поднес к уху. Внезапно высокая вибрирующая нота сменилась низким жужжанием.
Девушка вышла из-за ширмы; теперь на ней было простое оливково-зеленое платье, отделанное по краю черной каймой и с тонким черным пояском. Он подскочила к нему и принялась лихорадочно щупать воздух.
— Осторожней с моим Золотым Колокольчиком! — воскликнула она.
Дао Гань вложил ей в руки бутылочную тыковку.
— Я просто внимал столь восхитительным звукам, — сказал он. — Вы торгуете этими насекомыми?
— Да, — ответила она, снова подвешивая тыковку на бамбуковый карниз. — Я продаю их либо на рынке, либо напрямую постоянным покупателям. Это мой самый лучший сверчок, очень редкий, особенно здесь, на юге. Знатоки называют их Золотыми Колокольчиками. — Она села на скамейку и сложила на коленях тонкие руки. — В горшках на полке, что позади меня, я держу несколько боевых сверчков. Их жалко, конечно: страшно подумать о том, как эти крепкие ножки и прекрасные длинные усики ломаются в драке. Но мне приходится держать их из-за постоянного спроса.
— Как вы их ловите?
— Просто брожу наугад вдоль оград садов и стен старых построек. Хороших сверчков я узнаю по их пению и приманиваю кусочками овощей или фруктов. Эти крошечные создания очень умны; мне даже кажется, что они меня понимают. Когда я пускаю их погулять по комнате, они всегда по первому зову возвращаются в свои домики.
— Неужели никто о вас не заботится?
— Мне никто и не нужен, я вполне способна позаботиться о себе сама.
Дао Гань кивнул и тут же повернул голову. Ему показалось, что за дверью скрипнула ступенька.
— Разве вы не говорили, что соседи возвращаются совсем поздно?
— Именно так, — отозвалась она.
Он прислушался. Но теперь до него доносилось только пение сверчков. Должно быть, просто показалось.
— Хорошо ли почти все время находиться в доме одной? — с сомнением проговорил он.
— Конечно! Кстати, вы можете говорить на своем наречии. Я с ним неплохо знакома.
— Нет уж, я предпочитаю попрактиковаться в кантонском. Неужели у вас во всем городе нет никого из родственников?
— Есть. Но после несчастья с моими глазами я ушла из дому. Между прочим, меня зовут Ланьли. И я все еще думаю, что вы чиновник.
— Да, вы угадали правильно. Я служу кем-то вроде секретаря в свите одного чиновника из столицы. Меня зовут Дао. Достаточно ли вам на жизнь того, что вы зарабатываете продажей сверчков?
— Более чем достаточно! Мне нужны деньги лишь на лепешку из жмыха утром и вечером да миску лапши на обед. Сверчки не стоят мне ничего, а продаются за хорошие деньги. Возьмем для примера того Золотого Колокольчика. Представьте себе, он стоит слиток серебра! Хотя я не собираюсь его продавать! Я была так счастлива сегодня утром, когда проснулась и услышала его песню. — Ланьли улыбнулась. — Понимаете, я только вчера вечером поймала его. Мне просто невероятно повезло. Я шла вдоль западной стены Хуа То… вы знаете этот буддийский храм?
— Конечно. Храм Цветочной пагоды в западном квартале.
— Он самый. Ну, и слышу вдруг этот стрекот — он звучал как-то испуганно. Я положила у самой стены кусочек огурца и позвала его, вот так. — Она поджала губы и издала звук, удивительно напоминавший стрекотание сверчка. — После чего присела в ожидании. Наконец он появился; я слышала, как он хрумкает огурцом. А когда он наелся до отвала и стал вполне счастлив, я уговорила его залезть в эту выдолбленную тыкву, которую всегда ношу в рукаве. — Она подняла голову: — Слышите? Он опять затянул свою прекрасную песню.
— Да, великолепно!
— Мне кажется, со временем и вы могли бы их полюбить. У вас такой добрый голос, вы не можете оказаться задирой. Что вы сделали тем двоим, что напали на меня? Кажется, им было очень больно.
— Ну, я не боец. И, знаете ли, вовсе не молод. Почти вдвое старше вас. Но я многого навидался и способен за себя постоять. Надеюсь, что и вас, Ланьли, чему-то научит сегодняшний опыт. На свете много отвратительных типов, желающих обидеть такую девушку, как вы.
— Вы и вправду так думаете? Нет, я считаю, что люди, в общем, вполне добросердечны. А если и злы, то это в основном оттого, что несчастливы или одиноки, или не в состоянии получить то, что им хочется, а то и наоборот, оттого, что получают все, что им хочется. Держу пари, что тем двоим не на что было купить себе еды, не говоря уж о женщине! Я испугалась, что они забьют меня до смерти, когда все закончится. Но теперь мне понятно, что они не стали бы так поступать, ведь слепая не может их опознать и предъявить обвинение.
— Когда я в следующий раз их повстречаю, — раздраженно заговорил Дао Гань, — то дам каждому по слитку серебра в награду за их добрые намерения! — Он допил чай и продолжил с довольной ухмылкой: — Кстати о серебре, полагаю, оно бы им очень пригодилось, ведь один никогда уже не сможет орудовать правой рукой, а другой попытается смыть известь и тем самым изувечит себя!
Девушка вскочила со скамьи.
— Какие ужасные деяния вы сотворили! — гневно воскликнула она. — И, похоже, вам это доставило удовольствие! Вы мерзкий, жестокий человек!
— А ты глупа как пробка! — не остался в долгу Дао Гань. Встав и направившись к двери, он угрюмо добавил: — Благодарю за чай!
Она нашарила свечу и, высоко подняв ее, вышла на лестницу вслед за ним.
— Будьте осторожны, — кротко промолвила она, — ступеньки скользкие.
Невнятно произнеся что-то в ответ, Дао Гань пошел вниз.
Стоя в переулке, он прищурился, чтобы как следует разглядеть дом. «Просто по привычке, — сказал он себе. — У меня, разумеется, нет ни малейшего желания сюда возвращаться. Мне вообще нет нужды в женщинах, не говоря уж об этой безмозглой девчонке с ее дурацкими сверчками!»
И, весьма раздосадованный, зашагал прочь.
Главная дорога, пересекавшая город с севера на юг, была ярко освещена разноцветными фонарями лавок, харчевен и питейных заведений. Дао Гань двигался вместе с пестрой толпой. До него доносились обрывки шумных ссор и ожесточенных перебранок, и на душе становилось веселее. Когда вдали показались высокие стены губернаторского дворца, на губах его снова играла обычная язвительная усмешка.
Здесь было меньше лавок, и толпа поредела. Теперь по обе стороны дороги высились большие дома с вооруженными часовыми у ворот. Те, что слева, были заняты всевозможными службами городского суда, а направо располагались гарнизонные постройки. Дао Гань взбежал по широким мраморным ступеням, поднимающимся к великолепным дворцовым воротам, покрытым красным лаком. Дойдя до восточного угла неприступной зубчатой стены, он остановился у небольших ворот и постучал в ставень смотрового окошка. Он назвался часовому, створка распахнулась, и Дао Гань по длинному и гулкому мраморному коридору направился к внутреннему двору западного крыла, где судье Ди были предоставлены личные покои.
В приемной разряженный дворецкий поднял брови при виде невзрачного посетителя. Дао Гань невозмутимо скинул свой видавший виды кафтан. Под ним оказалось темно-коричневое платье с вышитыми золотом воротником и манжетами, указывавшими на его высокое положение. Дворецкий тут же отвесил низкий поклон и со всем почтением принял потертую одежду, после чего распахнул перед гостем высокую двустворчатую дверь.
Огромный пустой зал тускло освещала дюжина серебряных канделябров, стоящих между выстроившимися двумя величественными рядами вдоль боковых стен толстыми колоннами, так же как и ворота, сияющими красным лаком. Слева находились широкое ложе резного сандалового дерева и столик с высокой бронзовой вазой для цветов, а всю центральную часть зала устилал синий ковер.
В дальнем углу Дао Гань увидел огромный письменный стол, а за ним позолоченную ширму. За столом восседал судья Ди, а напротив, на одном из низких стульчиков, примостился Цзяо Тай. В зале царили прохлада и полнейшая тишина. Приблизившись к столу, Дао Гань ощутил легкий аромат сандалового дерева и увядающих цветков жасмина.
На судье Ди было отороченное золотом пурпурное платье и высокая крылатая шапка с золотым знаком государственного советника. Он откинулся в широком кресле, сложив на груди руки, утопавшие в широких рукавах. Цзяо Тай тоже пребывал в глубокой задумчивости: его широкие плечи поникли, а взгляд не отрывался от украшавшей стол старинной бронзы. В который раз Дао Гань поразился, насколько постарел судья Ди за последние четыре года. Лицо его осунулось, а вокруг глаз и рта появилось множество глубоких морщин. Густые брови по-прежнему были черными как смоль, но длинная борода, усы и бакенбарды изрядно подернула седина.
Когда Дао Гань подошел к столу и поклонился, судья Ди поднял глаза. Он выпрямился, выпростал руки из длинных рукавов и заговорил глубоким, звучным голосом:
— Садись рядом с Цзяо Таем. Плохие новости, Дао Гань. Я был прав, послав вас обоих переодетыми на пристань, ибо все сразу зашевелилось. Стремительно. — И он бросил дворецкому, застывшему в отдалении: — Принесите свежего чаю!
Когда дворецкий удалился, судья облокотился на стол, оглядел своих помощников, а затем продолжил, невесело улыбнувшись:
— Как хорошо вновь оказаться среди друзей! После переезда в столицу мы все так заняты повседневной службой, что почти не остается времени для простой беседы, как то случалось почти ежедневно в мою бытность судебным наместником. Славные деньки, и старшина Хун был еще с нами, и…
Судья устало провел рукой по лицу, словно отгоняя воспоминания, взял себя в руки и выпрямился. Раскрыв веер, он коротко сообщил новости Дао Ганю:
— Только что Цзяо Тай оказался свидетелем довольно мерзкого убийства. Но прежде чем он тебе все расскажет, хочу услышать, каково твое впечатление о городе.
Он кивнул своему поджарому помощнику, откинулся в кресле и принялся обмахиваться веером. Дао Гань поерзал на стуле и неторопливо начал:
— Мы с Цзяо Таем, проводив вашу честь во дворец, сразу взяли паланкин и направились в южную часть города, чтобы, согласно вашим указаниям, присмотреть себе жилье неподалеку от арабского квартала. Братец Цзяо выбрал постоялый двор близ мусульманской мечети, а я — прямо за южными воротам, на набережной. Потом мы встретились в маленькой харчевне, пообедали и весь день провели, слоняясь по набережной. Мы видели множество арабов; говорят, около тысячи живет в городе и столько же сейчас на кораблях в порту. Однако ж они все держатся сами по себе и не слишком общаются с китайцами. Несколько арабских матросов пришли в ярость, когда таможенный стражник ударил одного из них, но быстро успокоились, чуть завидев солдат, да и вожак осадил своих людей.
Он подергал себя за ус.
— Кантон — богатейший город на всем юге, ваша честь, прославленный своей веселой ночной жизнью, особенно борделями на цветочных лодках Жемчужной реки. Жизнь здесь несется в лихорадочном темпе: сегодня ты богатый купец, а завтра — жалкий попрошайка; за игровым столом гуляки еженощно выигрывают и спускают целые состояния. Само собой разумеется, Кантон просто рай для проходимцев и мошенников всех мастей. Процветают здесь и разнообразные денежные махинации. Но кантонцы в первую очередь дельцы, политика их не волнует. Если они частенько ропщут на столичное правительство, то лишь потому, что, подобно всем торгашам, стараются избежать вмешательства властей в свои делишки. Однако я не обнаружил ни малейших признаков истинного недовольства и просто не способен понять, как горстка арабов может раздуть здесь настоящие волнения.
Поскольку судья Ди хранил молчание, Дао Гань продолжил:
— Перед тем, как вернуться с набережной, мы зашли в питейное заведение, где познакомились с морским капитаном по имени Ни, довольно приятным парнем, говорящим по-арабски и по-персидски. Прежде он водил торговые суда через Персидский залив. Поскольку он может оказаться полезен, Цзяо Тай принял его приглашение и навестит его завтра. — Дао Гань недоуменно взглянул на судью и спросил: — Чем вызван ваш интерес к этим арабским варварам, ваша честь?
— Тем, Дао Гань, что лишь через них мы сможем отыскать следы очень важной особы, пропавшей в этом городе.
Судья подождал, пока двое слуг под бдительным оком дворецкого размещали на столе чайный поднос с изысканным старинным фарфором. Когда дворецкий наполнил чашки, судья Ди обратился к нему:
— Вы можете идти в приемную.
Выждав, пока дверь закроется, он пристально посмотрел на своих помощников.
— С тех пор, как его величество занедужил, при дворе разгорелась борьба соперничающих клик. Одни поддерживают принца, законного наследника престола, другие — императрицу, которая желает видеть на престоле члена своей семьи, третьи объединяются с целью учредить после Великой Утраты регентство. Равновесие сил удерживает императорский цензор Лью. Вряд ли вы когда-нибудь с ним встречались, но, конечно, наслышаны. Молодой, но невероятно способный человек, преданный интересам нашей великой империи. Я тесно сотрудничаю с этим человеком, ибо высоко ценю его честность и незаурядный талант. Если разразится кризис, я окажу ему всяческую поддержку.
Судья Ди глотнул чаю и ненадолго задумался.
— Около полутора месяцев назад цензор Лью прибыл в Кантон в сопровождении своего доверенного советника доктора Су и нескольких военачальников. Большой совет поручил ему проверить, как ведется подготовка к нашему морскому походу в Аннам. Он вернулся в столицу и представил благоприятный отчет, высоко оценив работу Вэн Кьеня, губернатора южных провинций, чьим гостеприимством я сейчас пользуюсь.
На прошлой неделе цензор неожиданно вновь отправился в Кантон, и на этот раз его сопровождал только доктор Су. Никто его сюда не посылал, и цель повторной поездки никому не известна. Он не уведомил о своем прибытии губернатора и не явился во дворец: очевидно, посчитал нужным сохранять инкогнито. Но один из доверенных людей губернатора заметил цензора и доктора Су близ арабского квартала, пеших и довольно бедно одетых. После того как губернатор доложил об этом в столицу, Большой совет отдал ему распоряжение выяснить местопребывание цензора и объявить ему приказ Большого совета незамедлительно вернуться в столицу, поскольку его присутствие при дворе крайне необходимо. Губернатор поднял на ноги всех своих дознавателей, всех соглядатаев и тому подобный народ. Они вдоль и поперек прочесали город, но все их усилия не увенчались успехом. Цензор и доктор Су бесследно исчезли.
Судья тяжело вздохнул и покачал головой.
— Все это дело следовало сохранять в строжайшей тайне, ибо продолжительное отсутствие цензора в столице может иметь серьезные политические последствия. Совет заподозрил, что здесь что-то не так, и, сообщив губернатору, будто дело улажено, распорядился прекратить поиски. Однако в то же самое время совет поручил мне отправиться в Кантон и провести секретное расследование под предлогом сбора сведений о заморской торговле по запросу Финансовой коллегии. Однако на самом деле наша цель состоит в том, чтобы найти цензора, вступить с ним в контакт и выяснить, зачем он приехал в Кантон и что его здесь удерживает. А доктора Су мы больше не ищем. Его мертвое тело лежит в соседнем зале. Расскажи ему, что случилось, Цзяо Тай!
Цзяо Тай сжато поведал напарнику о двойном убийстве в арабском квартале. Когда он закончил, вновь заговорил судья Ди:
— Я сразу опознал тело, доставленное сюда Цзяо Таем, как принадлежащее доктору Су. Должно быть, доктор узнал Цзяо Тая, когда вы слонялись по набережной, но не стал себя обнаруживать, пока вы были вдвоем, поскольку тебя, Дао Гань, он никогда прежде не видел. Так что он пошел вслед за вами в кабак и заговорил с Цзяо Таем, лишь когда вы расстались. Однако и самого доктора Су преследовали арабский убийца и таинственный карлик. Видимо, эти двое увидели, как доктор Су заговорил с Цзяо Таем, и решили, что дальше медлить нельзя. Поскольку арабский квартал являет собой настоящий лабиринт из кривых улочек и неожиданных проулков, они со своими сообщниками могли забежать вперед, чтобы подстеречь Цзяо Тая с доктором Су. Арабский убийца частично преуспел, ибо убил доктора Су. Он собирался прикончить и Цзяо Тая, но тут вмешался третий, неизвестный нам, и удавил его. Таким образом, мы имеем дело с двумя хорошо организованными группами, одинаково беспощадными, но преследующими противоположные цели. И все это доказывает, что цензор попал в очень лихой переплет.
— Неужели, ваша честь, совсем неизвестно, откуда ветер дует? — осведомился Дао Гань.
— Представляет интерес разве что явное внимание цензора к здешним арабам. Когда вы утром отправились на поиски жилья, губернатор показал мне мои покои, здесь, в восточном крыле. Я попросил его прислать мне секретные бумаги, касающиеся чиновников города и провинции, за последний год, чтобы составить общее представление. Все утро я посвятил изучению этих документов, но обнаружил лишь обыденные дела, никак не связанные со здешними арабами, и ничего, что могло особо заинтересовать цензора. Однако мне попался доклад того соглядатая, что заметил цензора и доктора Су. Там он утверждает, что они были весьма бедно одеты и казались изнуренными и встревоженными. Цензор о чем-то расспрашивал проходящего мимо араба. Но не успел соглядатай подойти, чтобы удостоверить их личность, как все трое скрылись в толпе. После чего он поспешил во дворец, чтобы доложить об увиденном губернатору.
Судья допил чай и продолжил:
— Перед отъездом из столицы я изучил дела, которыми занимался цензор, но не нашел ни единого указания на Кантон или здешних арабов. Никакие подробности его личной жизни мне неизвестны, лишь то, что, будучи столь важной особой, он до сих пор не женат и кроме доктора Су у него нет близких друзей.
Не сводя глаз со своих помощников, судья добавил:
— Зарубите себе на носу, губернатор ни о чем этом знать не должен! Недавно за чаем я сказал ему, что в столице репутация доктора Су весьма подмочена, ибо он водится со всякой арабской швалью. У губернатора должно сложиться впечатление, будто мы занимаемся исключительно заморской торговлей.
— Почему, мой господин? — удивился Цзяо Тай. — Раз он здесь высший чиновник, то вполне мог бы помочь нам в…
Судья решительно замотал головой:
— Не забывайте, что цензор не сообщил губернатору о своем вторичном посещении Кантона. Это может свидетельствовать о том, что здешние дела цензора настолько секретны, что он не смеет довериться даже губернатору. Но может оказаться и так, что цензор не доверяет губернатору и подозревает его в причастности к некоему неизвестному нам делу, которое он распутывает. Как бы то ни было, мы должны придерживаться установки цензора на строжайшую тайну — по крайней мере, пока не узнаем больше о том, что творится в Кантоне. Вот почему мы не можем воспользоваться помощью местных властей. Тем не менее после обеда я вызвал к себе главу особого отряда военной стражи, и он выделил четырех тайных стражников, которые будут оказывать нам помощь в повседневной рутине. Как вам известно, особый отряд полностью независим; местные военные власти не могут отдавать им приказы — они докладывают прямо в столицу.
Судья вздохнул.
— Итак, вы видите, что перед нами стоит особенно трудная задача. С одной стороны, мы должны притворяться, будто тесно сотрудничаем с губернатором в нашем фиктивном поручении, а с другой — с предельной осмотрительностью проводить собственное расследование.
— Да вдобавок с неведомым противником, который глаз с нас не спускает! — сказал Дао Гань.
— Не с нас, а с цензора и доктора Су, — поправил его судья Ди. — Ведь этот человек или группа людей вряд ли знает истинную цель нашего здесь пребывания; это государственная тайна, известная лишь Большому совету. Они следили за доктором Су и, по-видимому, также за цензором, поскольку не желали допустить их общения с посторонними. И поскольку они не остановились даже перед убийством, цензору может грозить реальная опасность.
— Есть ли какие-то основания подозревать губернатора, ваша честь? — спросил Цзяо Тай.
— Нет, насколько мне известно. Перед отъездом из столицы я просмотрел его дело в Чиновничьей палате. В нем он предстает как исполнительный и способный чиновник. Двадцать лет назад подающий большие надежды молодой человек был назначен младшим помощником в здешний суд. После этого он безупречно служил наместником в разных местах и был повышен до префекта. Два года назад его снова послали в Кантон, на этот раз в качестве губернатора всех южных провинций. Его семейная жизнь также безупречна: у него три сына и дочь. Я обнаружил у него лишь один, если можно так сказать, недостаток: непомерные амбиции и страстное желание стать столичным губернатором. Что ж, наболтав всякого вздора об убийстве доктора Су, я приказал ему за полчаса до вечерней трапезы собрать здесь лучших знатоков торговли с чужеземными странами. Таким образом, расспрашивая о заморской торговле вообще, я надеюсь выведать хоть что-то о том, чем здесь занимаются арабы.
Судья встал.
— Пойдемте в зал Совета; там они будут нас ждать.
Они направились к дверям, когда Дао Гань задал еще один вопрос:
— Ваша честь, какое отношение может иметь императорский цензор к мелким делишкам этих арабов?
— Ну, трудно сказать, — осторожно проговорил судья Ди. — Дело в том, что арабские племена объединились под властью какого-то вождя, которого они называют халифом. Его полчища наводнили чуть ли не все бесплодные западные земли. Конечно, нас не слишком беспокоит происходящее на отдаленных пустынных землях за пределами цивилизованного мира, ведь этот халиф столь незначителен, что даже не осмелился послать дань, умоляя Сына Неба принять его под свое высочайшее покровительство. И все же существует вероятность, что когда-нибудь этот халиф заключит союз с нашими заклятыми врагами, тюрками, что грозят северо-западным границам империи. Кроме того, арабские корабли здесь, на юге, вполне могут снабжать оружием мятежников из Аннама. Впрочем, это не более как два предположения, пришедшие в голову. Но давайте прекратим эти праздные домыслы. Идемте!
Дворецкий церемонно вел судью и двух его помощников целым лабиринтом крытых галерей. Пройдя центральный двор, где в свете разноцветных фонарей суетились чиновники, посыльные и стражники, он через внушительные ворота ввел их в роскошный зал Совета, залитый светом десятков канделябров в человеческий рост.
Губернатор, высокий бородатый мужчина с широкими, хотя и сутулыми плечами, встретил судью таким низким поклоном, что рукава его пышного платья из поблескивающей зеленой парчи обмахнули мраморный пол. Звякнул золотой знак на его высокой шапке с крылышками. Судья Ди представил ему полковника Цзяо и главного секретаря Столичного суда Дао, и губернатор вновь поклонился, на сей раз весьма небрежно. Затем он сам представил гостям стоящего рядом с ним на коленях сухощавого пожилого мужчину как Пао Куаня, главу администрации Кантона. Градоначальник коснулся лбом пола.
Судья велел ему встать. Скользнув взглядом по испещренному глубокими морщинами взволнованному лицу старика, он направился вслед за губернатором к напоминающему трон креслу в глубине зала. Сам губернатор почтительно замер перед помостом, на котором стояло кресло: хотя он являлся высшим чиновником всех южных провинций, все же изрядно уступал сановитостью судье Ди, ныне председателю Столичного суда, а последние два года еще и государственному канцлеру.
Судья сел, а Цзяо Тай и Дао Гань встали по обе стороны помоста. Дао Гань смотрелся весьма величаво в своем длинном коричневом платье и высокой кисейной шапке. Цзяо Тай водрузил на голову шишак, а мечом разжился в дворцовом арсенале. Облегающая кольчуга подчеркивала его могучие плечи и мускулистые руки.
Губернатор вновь поклонился и торжественно заговорил:
— В соответствии с распоряжениями вашего превосходительства я призвал сюда господ Лян Фу и Яу Тайкая. Господин Лян — один из богатейших купцов этого города, он…
— Не из тех ли он Лянов, что были практически уничтожены бесчестным девятикратным убийством? — перебил его судья Ди. — Я занимался этим делом четырнадцать лет назад, когда был наместником Пуяна.
— Одно из самых знаменитых дел вашего превосходительства! — учтиво проговорил губернатор. — В Кантоне и сейчас о нем вспоминают с благодарностью и восхищением! Нет, этот господин Лян из совершенно другого рода. Он единственный сын покойного флотоводца Ляна.
— Прославленное семейство, — отметил судья Ди и развернул веер. — Этот флотоводец был доблестным воином и выдающимся стратегом. Покоритель южных морей, так его называли. Я встречался с ним лишь однажды, но очень хорошо его запомнил. Приземистый, широкоплечий, с приплюснутым, довольно невзрачным лицом — низкий лоб и высокие скулы. Но стоило поймать его пронзительный взгляд, сразу становилось ясно, что перед вами поистине выдающаяся личность. — Подергивая себя за ус, он поинтересовался: — Отчего же сын не поддержал семейную традицию?
— Слабое здоровье перечеркнуло все его надежды на воинскую службу, ваше превосходительство. К великому сожалению, ибо он унаследовал полководческие таланты своего отца, что проявилось в той проницательности, с которой он блюдет свои многочисленные торговые интересы. А также, пусть это всего лишь забава, в его исключительных способностях к игре в шахматы! Господин Лян — лучший шахматист нашей провинции.
Губернатор откашлялся, прикрыв ладонью рот.
— Разумеется, высокое происхождение не позволяет господину Ляну опускаться до непосредственных… э-э… отношений с чужеземными купцами. Однако он в курсе всего, что происходит. Господин Яу Тайкай, напротив, поддерживает тесные связи с заморскими торговцами, в основном арабами и персами. Для него сие не зазорно: происхождения он весьма… э-э… скромного, так что придерживается широких взглядов и, вообще, человек беззаботный. Я полагаю, что вместе господа Лян и Яу способны представить вашему превосходительству достаточно полную картину торговых дел на вверенных мне землях.
— Это большой город, — мимоходом заметил судья. — Надо полагать, что, помимо этих двоих, существуют и другие знатоки заморской торговли.
Губернатор с беспокойством взглянул на судью и степенно проговорил:
— Заморская торговля, ваше превосходительство, здесь тщательно отлажена. Как может быть иначе, учитывая, что она частично находится под государственным контролем? А поводья в руках этих двух господ.
Цзяо Тай шагнул вперед.
— Я слышал, что мореход по имени Ни тоже слывет знатоком в этих делах. Его корабли курсируют между Кантоном и арабскими портами.
— Ни? — переспросил губернатор и бросил вопрошающий взгляд на главу города.
Пао в задумчивости подергал свою редкую бородку.
— Ах да! Этот капитан хорошо известен среди корабелов. Но уже года три он не выходит в море и ведет довольно… э-э… беспутную жизнь.
— Понятно, — кивнул судья Ди и вновь обратился к губернатору: — Что ж, пригласите двух упомянутых господ.
Губернатор отдал распоряжение главе города, а сам поднялся на помост и встал по правую руку от судьи Ди. Пао Куань вернулся в сопровождении двух мужчин: один маленький и очень худой, а второй высокий и пузатый. Когда они преклонили колени перед возвышением, градоначальник представил первого как купца Лян Фу, а его дородного спутника как господина Яу Тайкая.
Судья велел им встать. Он обратил внимание на бледное и весьма надменное лицо Лян Фу с черными шелковистыми усами и жиденькой козлиной бородкой. Изогнутые брови и необыкновенно длинные ресницы придавали верхней части его лица откровенную женственность. Он был облачен в оливково-зеленое длинное платье; черная кисейная шапка свидетельствовала об ученой степени. Господин Яу был, несомненно, испечен из совершенно другого теста: круглое живое лицо, украшенное щетинистыми усами и аккуратно подстриженной округлой бородой. Его большие воловьи глаза окружала сеть мелких морщинок. Он слегка пыхтел, а на багровой физиономии выступили капельки пота. Беднягу явно тяготило его нарядное платье из тяжелой коричневой парчи.
Судья Ди произнес несколько вежливых фраз, а затем принялся расспрашивать Лян Фу о положении в торговле. Лян чрезвычайно толково отвечал на безупречном столичном диалекте. В нем ощущался незаурядный ум и аристократическая непринужденность. Судья Ди с огорчением узнал, что арабская колония в Кантоне куда больше, чем он себе представлял: Лян сообщил, что в городе и его окрестностях не менее десяти тысяч арабов. Правда, он уточнил, что их количество колеблется в зависимости от времени года, ибо и арабские, и китайские мореходы ждут в Кантоне зимние муссоны, прежде чем отправиться в Аннам или Малайю. Затем они плывут на Цейлон, а оттуда через Индийский океан к Персидскому заливу. Господин Лян поведал, что арабские и персидские джонки способны взять на борт до пятисот человек, а китайские и того больше.
Затем настал черед господина Яу Его, похоже, столь высокопоставленное окружение повергло в благоговейный ужас, обернувшийся поначалу откровенным бахвальством. Но когда он перешел к рассказу о собственных торговых предприятиях, судья Ди сразу понял, что перед ним необычайно проницательный человек, обладающий незаурядной хваткой в финансовых делах. Когда Яу завершил перечисление товаров, ввозимых различными арабскими купцами, судья подивился:
— Не пойму, как вы умудряетесь различать всех этих иноземцев. Для меня они все на одно лицо! Должно быть, не слишком-то приятно ежедневно иметь дела с этими нецивилизованными дикарями.
— В делах приходится принимать вещи такими, каковы они есть, ваше превосходительство, — пожал плечами Яу. — А иные арабы нахватались китайской культуры. Взять, к примеру, Мансура, главу арабского землячества. Он бегло говорит на нашем языке и весьма гостеприимен. Я, кстати, приглашен к нему сегодня на ранний обед.
Судья обратил внимание, что Яу переминается с ноги на ногу и, по-видимому, ждет не дождется, когда ему позволят уйти.
— Большое спасибо за столь ценные сведения, господин Яу, — сказал он. — Вы можете идти. Захватите с собой на арабскую трапезу полковника Цзяо, ему будет интересно. — Он поманил Цзяо Тая и тихо произнес: — Узнай, как арабы рассредоточены по городу, и держи ухо востро!
После того как слуга сопроводил к дверям Цзяо Тая и господина Яу, судья немного поговорил с господином Ляном о морских сражениях его покойного отца, а затем отпустил и его. Некоторое время он молча обмахивался веером, а потом вдруг обратился к губернатору:
— Мы здесь очень далеко от столицы, а кантонцы, по общему мнению, весьма упрямы и по натуре своей независимы. Если присовокупить сюда всех этих чужеземцев, можно предположить, что сохранение мира и спокойствия в этом городе — задача вовсе не из легких.
— Мне не на что жаловаться, ваше превосходительство. Градоначальник Пао — весьма способный управляющий, у него опытные помощники, а наш гарнизон укомплектован бывалыми воинами с севера. Правда, местное население подчас бывает неприветливо, но в целом здешние жители вполне законопослушны, посему, проявляя немного такта…
Губернатор пожал плечами. Глава города Пао хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал.
Судья Ди со щелчком захлопнул веер и встал. Губернатор довел его и Дао Ганя до двери, после чего дворецкий проводил их в отведенные высокому столичному гостю покои.
Судья пожелал отдохнуть в беседке, что стояла в маленьком, залитом лунным светом саду. От пруда с золотыми рыбками чуть веяло прохладой. Они сели за чайный столик у резной мраморной балюстрады, и судья отпустил дворецкого.
— Интересная получилась беседа, ты не находишь? — заговорил он. — Однако, помимо сведений о том, что арабов здесь намного больше, нежели мы предполагали, толку от нее оказалось немного. Или я что-то пропустил?
Дао Гань невесело покачал головой и, помедлив, ответил:
— Вы говорили нам, ваша честь, что общественная жизнь цензора безупречна. Но как насчет его личных интересов? Когда имеешь дело с неженатым молодым человеком…
— Я тоже думал об этом. Как председатель суда, я имел все возможности досконально изучить его личную жизнь. Будучи вполне привлекательным малым, он никогда не выказывал ни малейшего интереса к женщинам. Множество знатных столичных семейств пытались заполучить его в качестве зятя, но тщетно. Не обхаживает он и тех прелестниц, что прислуживают на званых обедах, которые человек его положения вынужден посещать чуть ли не каждый вечер. При этом подобное его равнодушие коренится не во врожденном отвращении к женщинам — особенность не столь уж редкая среди привлекательных молодых людей. Причина его воздержания лишь в том, что он целиком погружен в работу.
— У него что, ваша честь, вообще нет никаких увлечений?
— Нет, за исключением интереса к сверчкам. У цензора прекрасная коллекция и поющих, и бойцовых. Я случайно узнал об этом во время нашей последней беседы. До моих ушей донеслось стрекотание из его рукава, и он достал оттуда сверчка в крохотной клетке из серебряной проволоки. Сказал, что всегда берет его с собой, редкий экземпляр под названием Золотой Колокольчик, если я правильно запомнил. Он…
Судья замолк, взглянув на ошарашенную физиономию Дао Ганя.
— Что это с тобой?
— Понимаете, так уж случилось, что по дороге сюда я встретил слепую девушку, торгующую сверчками, которая прошлой ночью поймала Золотого Колокольчика, — начал объяснять Дао Гань. — Возможно, это всего лишь совпадение, но поскольку она мне тоже сказала, что такой сверчок — это величайшая редкость, особенно здесь, на юге, то не исключено…
— Все зависит от того, как и где он ей достался, — перебил Дао Ганя судья Ди. — Расскажи-ка мне поподробней об этой встрече.
— Я, ваша честь, совершенно случайно столкнулся с ней возле рынка. Она ловит их сама, по пению определяя хорошие экземпляры. Проходя вдоль западной стены Цветочной пагоды, известного храма в западной части города, она услышала особый стрекот, характерный для Золотого Колокольчика. Должно быть, он спрятался в стенной трещине; голос его казался испуганным, так она сказала. Она предложила сверчку кусочек огурца и заманила его в маленькую бутылочную тыкву.
Судья Ди долго молчал, подергивая ус, а потом сказал:
— Вероятность, конечно, невелика. И все же мы не можем исключить того, что именно Золотой Колокольчик цензора сбежал из клетки, когда хозяин его находился где-нибудь по соседству. Пока Цзяо Тай собирает сведения на обеде у Мансура, мы вполне можем взглянуть на храм и выяснить, не там ли теряются следы цензора. Как бы то ни было, мне сказали, что это одна из исторических достопримечательностей города. Мы вполне можем поужинать по дороге в какой-нибудь харчевне.
— Ни в коем случае, ваша честь! — в ужасе замахал руками Дао Гань. — Раньше, когда вы еще были судебным наместником, то вполне могли иногда обходить свой город никем неузнанным. Но теперь-то, будучи одним из высших сановников империи, вы никак не можете…
— Могу и буду! — оборвал его судья. — В столице я вынужден соответствовать всей этой пышности, положенной моему статусу. Но нынче мы не в столице, мы в Кантоне. И тут уж я не упущу возможность сбросить с себя церемониальную ношу! — Отметая дальнейшие возражения, он резко встал. — Встретимся в приемной, как только я переоденусь.
После того как Цзяо Тай с господином Яу покинули зал Совета, полковник тут же направился в оружейную, снял кольчугу и шлем и облачился в легкое платье тонкого серого хлопка и черную кисейную шапку. С господином Яу он встретился в привратницкой у дворцовых ворот. Яу предложил заехать сначала к нему, потому что тоже хотел переодеться. В удобном, обложенном подушками паланкине купца их принесли к его особняку — большому зданию к западу от дворца, неподалеку от храма Чжуаньсюя.
Поджидая Яу в просторной приемной, Цзяо Тай дивился окружающей его вульгарной роскоши. Пристенные столики ломились от сверкающих серебряных ваз с искусственными цветами, сделанными из воска, а стены были увешаны красными свитками с надписями, восхваляющими богатство Яу и его высокие нравственные достоинства. Служанка, подавшая ему чай, была одета вполне подобающе, однако сильно накрашенное лицо и неприкрыто оценивающий взгляд, которым она окинула Цзяо Тая, выдавал бывшую танцовщицу.
Яу не заставил себя долго ждать. Теперь на нем было тонкое синее платье и залихватски сдвинутая на затылок простая черная шапка.
— Не будем медлить! — оживленно заговорил он. — Знаете, сегодня после обеда у меня есть еще одно неотложное дело. К счастью, эти арабские приемы довольно рано заканчиваются.
Уже покачиваясь в паланкине, Цзяо Тай поинтересовался:
— А чем у них угощают?
— Кушанья довольно простые, но по-своему вкусные. Хотя, конечно, не идут ни в какое сравнение с китайской кухней. Вы пробовали нашего кантонского тушеного осьминога? А угрей?
И он принялся с таким воодушевлением рассказывать об этих блюдах, что у Цзяо Тая слюнки потекли, а потом перешел к столь же красноречивому описанию вин и прочих напитков.
«Похоже, он ни в чем себе не отказывает, — подумал Цзяо Тай. — И каким бы вульгарным ни казался этот выскочка, но парень он все-таки славный».
Когда они вышли из паланкина у скромного, беленного известью домика привратника, Цзяо Тай воскликнул:
— Свой полуденный рис я съел сегодня задолго до полудня, так что от ваших разговоров у меня изрядно разыгрался аппетит! Клянусь, готов сейчас проглотить целого жареного поросенка!
— Тсс! — поспешно одернул его Яу. — Ни слова о свинине! Мусульманам даже касаться ее не дозволяется — это мясо у них считается нечистым. И вино у них под запретом, хотя есть свое пойло, и довольно недурное. — С этими словами он постучал в дверь, украшенную железным орнаментом в форме рыб.
Им отворил старый горбун в полосатом тюрбане. Он провел гостей через маленький двор в прямоугольный сад, где росли невысокие цветущие кусты, высаженные необычным узором. Навстречу им вышел высокий худощавый араб.
В лунном свете его тюрбан и длинный просторный балахон казались ослепительно белыми. Цзяо Тай узнал его. Это был тот самый человек, что выговаривал на причале арабским матросам.
— Мир вам, Мансур! — радостно приветствовал его Яу. — Я позволил себе привести друга, полковника Цзяо из столицы.
Большие сверкающие глаза араба устремились к Цзяо Таю. На смуглом лице их белки особенно выделялись. Он заговорил зычным голосом, на пусть не беглом, но вполне приличном китайском:
— Мир всем правоверным!
Немного поразмыслив, Цзяо Тай решил, что поскольку приветствие ограничивается мусульманами и к нему с Яу отношения не имеет, то кажется довольно оскорбительным. Однако, пока он все это обдумывал, араб с Яу, склонившись над кустом, уже глубоко погрузились в беседу о растениях.
— Благородный Мансур — большой любитель цветов, равно как и я, — объяснил Яу, оторвавшись наконец от куста. — Эти чудесные растения он привез из своей страны.
Цзяо Тай ощущал тонкий аромат, витающий в саду, но из-за наглого приветствия и пустого желудка был совсем не расположен говорить о цветах. Он угрюмо разглядывал невысокий дом в глубине сада. Увидев за ним минарет мечети на фоне залитого лунным светом неба, он пришел к выводу, что дом Мансура совсем недалеко от его постоялого двора.
Наконец Мансур пригласил гостей в дом. Фасад его представлял собой ряд высоких открытых арок причудливой заостренной формы. Войдя в просторную комнату, Цзяо Тай с неудовольствием обнаружил, что мебели там вовсе нет, не говоря уж об обеденном столе. Пол покрывал толстый синий ковер с густым ворсом, а по углам валялось несколько туго набитых шелковых подушек. С потолка свисала медная лампа с восемью фитилями. Вся задняя стена была скрыта занавесью, какой он прежде не видывал: под самым потолком она крепилась к карнизу медными кольцами, а не была пришита к бамбуковому шесту, как следовало бы.
Мансур и Яу, скрестив ноги, уселись прямо на ковер, и после некоторых колебаний Цзяо Тай последовал их примеру. Должно быть, от внимания Мансура не укрылся его недовольный вид, ибо теперь араб все так же неторопливо обратился прямо к нему:
— Полагаю, почетному гостю не будет трудно сидеть на полу?
— Я солдат, — пожал плечами Цзяо Тай. — Мне не привыкать к тяготам походной жизни.
— Мы считаем наш образ жизни вполне удобным, — холодно заметил хозяин.
Цзяо Тай ощущал к нему безотчетную неприязнь, но не мог не признать, что тот человек незаурядный. У Мансура было правильное, резко очерченное лицо с тонким, хищно изогнутым носом и длинными усами, концы которых он загибал на заморский манер. Держался он очень прямо, а под тонким белым платьем проступали железные мышцы. Этот человек явно был способен на многое.
Исключительно чтобы нарушить затянувшееся неловкое молчание, Цзяо Тай спросил, показывая на сложный узор, тянувшийся под потолком по всей стене:
— Что означают эти завитушки?
— Это арабское письмо, — поторопился объяснить Яу. — Святые письмена.
— А сколько у вас букв? — спросил у Мансура Цзяо Тай.
— Двадцать восемь, — коротко ответил араб.
— Святые Небеса! — воскликнул Цзяо Тай. — Всего-то? У нас, представьте себе, больше двадцати тысяч!
Губы Мансура презрительно изогнулись. Он повернулся и хлопнул в ладоши.
— Как же, скажите на милость, они выражают свои мысли двадцатью восемью знаками? — понизив голос, поинтересовался у Яу Цзяо Тай.
— Не так уж много мыслей им приходится выражать! — чуть усмехнувшись, шепнул Яу. — Ну, вот и еду несут!
Вошел молодой араб с большим медным подносом, украшенным искусной гравировкой. На подносе было несколько жареных кур, кувшин и три покрытых цветной эмалью кубка. Юноша разлил по кубкам бесцветный напиток и удалился. Мансур поднял свой и без тени улыбки произнес:
— Добро пожаловать в мой дом!
Цзяо Тай выпил и нашел пахнущее анисом крепкое пойло совсем недурственным. Жареная курятина пахла весьма соблазнительно, но Цзяо Тай не знал, как к ней приступиться, ведь палочек для еды не подали. Выпив еще, Мансур и Яу принялись руками рвать кур на части, и Цзяо опять последовал их примеру. Впившись зубами в ножку, он убедился, что мясо просто великолепно. Вслед за курами последовало деревянное блюдо с грудой шафранового риса, поджаренного с ягнятиной, изюмом и миндалем. Это яство Цзяо Таю тоже понравилось; он ел так же, как остальные: пальцами скатывал рис в комочки. Наевшись, он вымыл руки в поданной слугой чаше с душистой водой, откинулся на подушку и сказал:
— Вот уж действительно вкусно! Давайте выпьем еще!
Когда все осушили кубки, он обратился к Мансуру:
— Представьте себе, мы соседи. Я остановился на постоялом дворе «Пятеро бессмертных». Похоже, все ваши соотечественники живут именно в этом квартале.
— Большинство из них. Мы предпочитаем селиться вблизи мечети. Наши молитвы возносятся с вершины минарета, там мы зажигаем сигнальный огонь, когда в гавань входят наши корабли, и благодарим Аллаха за их благополучное возвращение. — Он сделал немалый глоток и продолжил: — Около пятидесяти лет тому назад дядя нашего пророка — храни его Аллах! — прибыл в этот город и окончил свои земные дни в собственном жилище за северо-восточными воротами. Многие правоверные поселились в этом святом месте, чтобы ухаживать за его могилой. Кроме того, наши моряки, как правило, останавливаются в шести больших постоялых
дворах, недалеко от таможни.
— Я встретил здесь китайского морехода, который говорит на вашем языке, — продолжил Цзяо Тай. — Его зовут Ни.
Мансур бросил на гостя настороженный взгляд, но ответил все так же спокойно и неторопливо:
— У Ни отец китаец, но мать его персиянка. Персы — никудышный народ. Наши доблестные воины по воле великого халифа разбили их наголову. Сорок лет назад, в битве при Нехавенде.
Яу предложил выпить еще, а потом спросил:
— Правда ли, что к западу от владений халифа живут белокожие люди с голубыми глазами и желтыми волосами?
— Таких людей не бывает! — возразил Цзяо Тай. — Должно быть, это духи или демоны!
— Они действительно существуют, — степенно кивнул Мансур. — И они хорошие воины. Они даже писать умеют, пусть и шиворот-навыворот, слева направо.
— Вот видите! — победно воскликнул Цзяо Тай. — Это наверняка духи! В загробном мире все делается наоборот по сравнению с нашим.
— У некоторых из них рыжие волосы. — И Мансур осушил очередной кубок.
Цзяо Тай с сомнением взглянул на собутыльника. Должно быть, сильно он перебрал, раз понес такую околесицу.
— Как насчет арабских плясок, а, Мансур? — плотоядно улыбнулся Яу и повернулся к Цзяо Таю: — Случалось видеть, как танцуют арабские девушки, полковник?
— Никогда! А что, они отплясывают не хуже наших?
Мансур сел прямо.
— Во имя Аллаха! — воскликнул он. — Подобные вопросы говорят о вашем полном невежестве!
Он хлопнул в ладоши и бросил слуге приказ по-арабски.
— Глядите на занавес! — возбужденно зашептал Яу. — Если повезет, мы получим истинное наслаждение!
В проеме занавеси появилась женщина. Она была чуть выше среднего роста и совершенно обнажена, если не считать узкой ленты с бахромой, которой были обернуты ее чресла. Бахрома оставляла полностью открытым живот, на гладкой поверхности которого выделялся вставленный в пупок сверкающий изумруд.
Из-за тончайшей талии ее округлые груди казались очень большими, а пышные бедра слишком тяжелыми. У нее была красивая золотистая кожа, однако лицо, пусть и очень выразительное, совершенно не отвечало китайским понятиям о женской красоте. Глаза, обведенные углем, казались слишком широко расставленными, алые губы излишне пухлыми, а иссиня-черные волосы все были в каких-то странных завитушках. Эти совсем не китайские черты и отталкивали, и в то же время непостижимым образом завораживали Цзяо Тая.
Пока она так стояла и, чуть вздернув брови, обозревала всю компанию, ее большие влажные глаза вдруг напомнили Цзяо Таю глаза лани, которую он по ошибке убил на охоте много-много лет назад.
Она вошла, чуть позвякивая золотыми кольцами на лодыжках. Не выказывая ни малейшего смущения из-за своей наготы, она поклонилась Мансуру, чуть коснувшись груди правой рукой, а затем кивнула Яу и Цзяо Таю. После этого она встала перед Мансуром на колени, тесно прижав их друг к другу. Когда она сложила на коленях тонкие руки, Цзяо Тай с удивлением обнаружил, что ее ладони и ногти выкрашены ярко-красной краской.
Мансур заметил изумленно-восхищенный взгляд Цзяо Тая, и на губах его заиграла самодовольная улыбка.
— Это Зумурруд, Изумрудная танцовщица, — негромко проговорил он. — Сейчас она покажет вам танец нашей страны.
Он опять хлопнул в ладоши. Из-за занавеси вышли два араба в просторных балахонах и присели на корточки в самом дальнем углу. Один постукивал в деревянный барабан, другой принялся водить по струнам своего инструмента тетивой длинного изогнутого ротангового смычка.
Мансур не спускал с женщины глаз. Бросив на него взгляд, она чуть повернулась на коленях и вызывающе уставилась на Яу и Цзяо Тая. Когда Мансур увидел, что она готова заговорить с господином Яу, он отдал приказ музыкантам.
Как только струны издали низкий рыдающий звук, Зумурруд сложила руки над головой и начала медленно покачиваться. При этом она выгибалась назад, все ниже и ниже, пока руки не коснулись пола. Ее груди с налитыми сосками вздыбились, а волнистые локоны будто пролились на руки. Она закрыла глаза, и ресницы двумя длинными пушистыми полосками опустились на ее гладкие скулы. Смычок забегал по струнам быстрее, барабан глухо отбивал ритм. Цзяо Тай ждал, что сейчас она выпрямится и приступит к танцу, но девушка оставалась недвижна. Он вздрогнул, вдруг заметив, что изумруд в центре ее обнаженного живота медленно движется в разные стороны. Все прочие части ее тела пребывали в полном покое, и только живот ходил вверх и вниз, влево и вправо какими-то странными отрывистыми движениями. Барабан забил еще чаще: теперь изумруд начал описывать круги, постепенно все увеличивающиеся. Глаза Цзяо Тая были прикованы к зеленому камню, зловеще поблескивающему в свете ламп. У него закружилась голова, в жилах вскипела кровь. По лицу заструился пот, но он не замечал этого.
Цзяо Тай очнулся от этого наваждения, когда барабан внезапно смолк. Еще несколько визгливых протяжных звуков, и смычок замер. В последовавшей за этим мертвой тишине танцовщица грациозно, словно дикая кошка, выпрямилась, вновь оказавшись на коленях, и несколькими точными взмахами руки привела в порядок волосы. Ее грудь вздымалась; обнаженное тело покрылось испариной. Теперь Цзяо Тай ощутил запах мускусных притираний, смешанный с непривычным, чуть резковатым ароматом ее тела. Как ни убеждал он себя, что это противно, запах будил в нем некие глубинные чувства, заставляя вспоминать звериный дух охоты, конского пота и горячей алой крови в пылу битвы.
— Машаллах! — восхищенно вскрикнул Мансур.
Он достал из кушака иноземную золотую монету и положил ее перед коленопреклоненной танцовщицей. Она подняла монету и, даже не взглянув на нее, швырнула через всю комнату двум музыкантам. Затем, не вставая с колен, повернулась к Цзяо Таю и спросила на беглом китайском:
— Незнакомец прибыл издалека?
Цзяо Тай сглотнул: у него перехватило горло. Он поспешно хлебнул из кубка и ответил со всей непринужденностью, на которую был сейчас способен:
— Я из столицы. Меня зовут Цзяо Тай.
Она одарила его долгим взглядом своих огромных, подернутых влагой очей. Затем повернулась к его соседу и безразлично произнесла:
— Хорошо выглядите, господин Яу.
Купец расплылся в широкой улыбке и постарался ответить, как принято у арабов:
— Слава Аллаху, пребываю в добром здравии! — Не отрывая глаз от ее груди, он с ухмылкой бросил Мансуру: — Один из наших китайских поэтов сказал: «Древо гнется под тяжестью спелых плодов!»
Мансур сердито воззрился на Зумурруд, наполняющую кубки Яу и Цзяо Тая. Когда она склонилась к Цзяо Таю, от едкого, почти животного запаха у него внутри все сжалось. Он стиснул кулаки, чтобы успокоиться. А она склонила голову прямо к нему, обнажила в улыбке жемчужно-белые зубы и едва слышно произнесла:
— Я живу на первой лодке в четвертом ряду.
— Иди сюда! — заорал Мансур.
Когда девушка обернулась, араб что-то грубо сказал ей на своем языке.
Она чуть вскинула брови и надменно ответила на китайском:
— Я разговариваю, с кем хочу, о повелитель множества кораблей.
Лицо Мансура исказила злобная гримаса, во взгляде пылало бешенство.
— Кланяйся и моли о прощении за свой дерзкий язык!
В ответ Зумурруд плюнула на пол, прямо ему под ноги.
Мансур разразился проклятиями. Он вскочил и, ухватив ее рукой за волосы, рывком поднял на ноги. Сорвав другой рукой бахрому с ее бедер, он развернул девушку к гостям и крикнул сдавленным голосом:
— Взгляните-ка на прелести этой шлюхи! Они продаются!
Зумурруд пыталась высвободиться, но он грубым рывком вновь развернул ее, заставил преклонить колени и прижал ее голову к полу, одновременно рявкнув в сторону музыкантов. Тот, что играл на струнах, тут же вскочил и протянул Мансуру длинный ротанговый смычок.
Цзяо Тай отвел глаза от скрючившейся женщины и холодно обратился к Мансуру:
— Вам бы лучше улаживать свои разногласия наедине. Вы ставите гостей в неудобное положение.
Мансур окинул его испепеляющим взором и открыл было рот, но вовремя спохватился. Кусая губы, он отбросил уже вознесенный над девушкой смычок и выпустил ее волосы, а потом снова сел на место, бормоча себе что-то под нос.
Плясунья встала, подобрала разорванную бахрому, повернулась к Цзяо Таю и Яу и прошипела, сверкая очами:
— Запомните, что он сказал. Я достанусь тому, кто больше заплатит!
С высоко поднятой головой она скрылась за занавесью. Оба музыканта поспешили за ней.
— Горячая девка! — хмыкнул Яу. — Но, осмелюсь предположить, Мансур, хлопот с ней не оберешься! — Он наполнил его кубок и, поднимая собственный, добавил: — Премного обязан за столь изысканное представление!
Мансур молча кивнул. Яу встал, и Цзяо Тай последовал его примеру. Он хотел было тоже поблагодарить хозяина, но передумал, заметив жгучую ненависть в глазах Мансура. Хозяин проводил гостей через сад до ворот и сквозь зубы пробормотал несколько слов на прощанье.
Носильщики, ожидавшие у паланкина Яу, поспешно вскочили, но Цзяо Тай жестом остановил их.
— Давайте немного прогуляемся, — предложил он Яу. — Там было так душно, да вдобавок это заморское пойло в голову ударило.
— Я тут человек известный, — с сомнением отозвался дородный купец. — Не след мне шляться на своих двоих.
— Не более, чем полковнику императорской стражи, — сухо напомнил Цзяо Тай. — Улицы пусты, никто нас не увидит. Пойдемте!
Они повернули за угол, на некотором расстоянии за ними следовали носильщики с паланкином.
— Еда была отличной, — сказал Цзяо Тай, — а вот устраивать такую постыдную сцену этому арабу не стоило.
— А чего еще можно ожидать от варвара? — пожал плечами Яу. — Хотя жаль, что вы его осадили. Она совсем распустилась, а потому хорошенько получить по заднице ей было бы только полезно. Зумурруд, знаете ли, не чистокровная арабка. Ее мать из речного народа танка, так что девка эта вдвойне дикарка. Но он в любом случае не осмелился бы задать ей настоящую порку, такую, чтобы кровь ручьем и шрамы остались.
Он облизал губы кончиком языка. Цзяо Тай с неприязнью посмотрел на купца. Теперь он был далеко не так расположен к нему, как прежде. Что-то очень гадкое проступило в этом торгаше. Цзяо Тай отчужденно произнес:
— Мне показалось, Мансур именно так и собирался поступить. А что бы ему помешало ее изувечить?
Вопрос явно привел Яу в замешательство. Немного поколебавшись, он ответил:
— Ну, насколько мне известно, Мансуру она не принадлежит. Я думаю, где-то у нее есть могущественный покровитель. И хотя подобные люди не возражают, когда их женщины зарабатывают себе танцами на булавки, им вряд ли понравится, если девку вернут исполосованной.
— Но Мансур сказал, что она продажная!
— О, это просто чтобы ее унизить. Выкиньте ее из головы, полковник. Я бы вообще не советовал вам связываться с арабскими девками. У этих дикарок свои привычки, довольно грубые, почти как у животных. Ну, а теперь, если не возражаете, я воспользуюсь своим паланкином. Мне еще предстоит… э-э… сугубо конфиденциальная встреча.
— Так поспешите! — не слишком вежливо бросил Цзяо Тай. — Я как-нибудь сам доберусь.
Яу взглянул на него с подозрением, кажется почувствовав изменившееся отношение спутника. Он положил пухлую руку на плечо Цзяо Тая и заискивающе произнес:
— Я как-нибудь и вас туда отведу, полковник! Дама, которую я опекаю, она весьма осторожна, но прелести ее… э-э… просто исключительны. Я регулярно к ней захаживаю, ради разнообразия, сами понимаете! Не то чтобы меня что-то дома не устраивает. Там, не скрою, все в полном порядке. А как иначе, если посчитать, какую прорву денег я трачу на жен и наложниц. Это уютное местечко очень удобно расположено, совсем рядом с моим особняком. Собственно говоря, на углу второй улицы к югу от храма Чжуаньсюя. Я бы взял вас туда прямо сейчас, но дама, с которой я встречаюсь, она, понимаете ли, весьма застенчива… С ней надо поосторожней! Но у нас общее увлечение, так что это, надеюсь, поспособствует, однако если она увидит меня с незнакомцем, то может…
— Ясно, — перебил его Цзяо Тай. — Не заставляйте ее ждать, а то как бы она от вас не упорхнула! — И уже на ходу пробурчал себе под нос: — И правильно бы сделала, как мне кажется.
На следующей улице он остановил носилки и велел отнести его во дворец. Когда носильщики припустили трусцой, он откинулся на сиденье и попробовал немного вздремнуть. Но только закрыл глаза, как снова увидел гибкую фигурку арабской плясуньи и ощутил ее пьянящий запах.
Судья Ди и Дао Гань выбрались из дворца через маленькие боковые ворота и пошли по главной улице. Теперь они выглядели, будто два пожилых ученых мужа. Судья облачился в темно-синее платье, подпоясанное черным кушаком. На голову он водрузил небольшую шапочку из черного шелка. На Дао Гане был выцветший коричневый балахон и его неизменная старая бархатная шапка. Миновав городскую управу, они зашли в первую попавшуюся им на глаза харчевню. Судья выбрал стол в глубине заведения, откуда была видна вся разношерстная масса посетителей.
— Заказывать придется тебе! — сказал он Дао Ганю. — Ты владеешь их языком. Пусть принесут большую миску супа с клецками. Мне сказали, что здесь он особенно хорош.
Еще попроси омлет с крабами, тоже знаменитое местное блюдо.
— Не стоит ли попробовать кувшинчик здешнего вина? — предложил Дао Гань.
— Прежде ты воздерживался от возлияний, — улыбнулся судья. — Боюсь, Цзяо Тай плохо на тебя влияет.
— Да уж, мы с Цзяо Таем теперь большие приятели, — кивнул Дао Гань. — Особенно с тех пор, как наш друг Ма Жун стал таким домоседом.
— Потому-то я и решил не брать Ма Жуна в эту поездку. Я счастлив, что он наконец-то обратился к семейной жизни. Не хотелось втягивать его во всевозможные приключения, что могут нас здесь ожидать, и тем самым заставить вернуться к прежней жизни. Мы и втроем благополучно отыщем цензора.
— Есть ли у него какие-то особые приметы и вообще что-то, отличающее его от других, ваша честь? То, о чем мы можем спросить, наводя справки в храме?
Судья Ди в задумчивости пригладил бакенбарды.
— Ну, он хорош собой и держится, как надлежит высокопоставленному чиновнику, вращающемуся в придворных кругах. Пожалуй, даже его манера речи способна навести нас на след. Он говорит как типичный царедворец, со всеми этими их новоявленными ужимками. О, этот суп и впрямь пахнет прекрасно! — Подцепив палочками клецку, он добавил: — Не унывай, Дао Гань, мы вместе выбирались и не из таких переделок!
Дао Гань хмыкнул и с удовольствием приступил к трапезе. Завершив простой, но сытный и вкусный обед, они спросили по чашке крепкого фуцзяньского чая, расплатились и покинули заведение.
На темных улицах заметно поредело, ибо настало время вечернего риса. Впрочем, в западном квартале народу было побольше, а когда они вышли на улицу, ведущую к храму Цветочной пагоды, то оказались в гуще веселой толпы. Стар и млад облачился в лучшие одежды, и все двигались в одном направлении. Судья Ди что-то высчитал на пальцах и сообщил:
— Сегодня день рождения Гуаньинь, богини милосердия. Храм будет битком набит.
Миновав внешние ворота храмовой территории, они словно очутились на ночной ярмарке. Вдоль выложенной каменными плитами дорожки, ведущей к мраморной лестнице монументального строения, были установлены столбики, соединенные между собой разноцветными гирляндами фонариков. По обе стороны дорожки стояли ряды лотков, предлагающих изобилие товаров: от священных книг до детских игрушек, от засахаренных фруктов до четок. Разносчики масляных пирогов продирались сквозь толпу, пронзительными голосами расхваливая свой товар.
Судья Ди оглядел бурлящую толпу и с раздражением сказал Дао Ганю:
— Не повезло нам! Как можно отыскать человека в такой ужасной толчее? И где эта знаменитая пагода?
Дао Гань ткнул пальцем в небо. За главным зданием высились девять этажей Цветочной пагоды со шпилем, увенчанным золотым шаром, сияющим в лунном свете. Сквозь шум толпы до судьи Ди донеслось позвякивание маленьких серебряных колокольчиков, висящих под изогнутыми крышами каждого из этажей.
— Прекрасное сооружение, — с удовлетворением отметил судья.
Сделав еще несколько шагов, судья заметил в зарослях высокого бамбука чайный павильон. Помещение оказалось пустым: люди были слишком возбуждены праздником, и ни у кого не оставалось времени на неспешную чашку чаю. Перед входом стояли две броско одетые женщины под присмотром старой карги, прислонившейся к дверному косяку и ковырявшейся в зубах. Судья Ди внезапно застыл на месте.
— Иди пока в храм и оглядись там, — велел он Дао Ганю. — Я тебя сейчас догоню.
И сам направился к павильону. Девица пониже ростом была молода и не лишена привлекательности, но та, что повыше, выглядела лет на тридцать, и толстый слой пудры и румян на ее лице был не в состоянии скрыть разрушительных следов ее ремесла. Старая карга поспешно растолкала девиц и угодливо обратилась к судье на кантонском диалекте.
— Я бы хотел поговорить с вашими девушками, — оборвал он ее неразборчивые речи. — Они понимают северный язык?
— Поговорить? Что за вздор! Либо дело делать, либо ничего! — проскрежетала карга на чудовищном северокитайском. — Шестьдесят медяков. В доме позади храма.
Старшая девица, до этого вяло разглядывавшая судью, вдруг пылко заговорила на чистом северном наречии:
— Пожалуйста, возьмите меня, сударь!
— Пугало можете забирать за тридцать! — глумливо проверещала карга. — Но почему бы не заплатить шестьдесят за эту юную очаровательную курочку?
Он извлек из рукава пригоршню медяков и отдал их старухе.
— Я беру высокую, — отрезал он. — Но сначала хочу с ней немного побеседовать. Я привередлив.
— Этого слова я не знаю, но за эти деньги вы можете делать с ней, что вам угодно! А то она стоит мне больше, чем приносит!
Судья жестом приказал девице следовать за ним в павильон. Они сели за маленький столик, и он заказал у презрительно скалящегося прислужника чайник и блюдо сушеных дынных семечек и засахаренных фруктов.
— Что это вы замышляете? — опасливо проговорила девица.
— Просто хочу для разнообразия поговорить на родном языке. Скажи мне, как тебя занесло так далеко на юг?
— Вам это будет неинтересно.
— Позволь мне судить самому. Вот, выпей чаю.
Она жадно припала к чашке, поела засахаренных фруктов и угрюмо заговорила:
— Я была глупа, а вдобавок мне не повезло. Десять лет назад я влюбилась в разъезжего торговца шелком из Цзянсу, который приходил есть лапшу в лавку моего отца, и сбежала с ним. И пару лет все было чудесно. Мне нравилось разъезжать туда-сюда, а он меня не обижал.
Но когда дела привели его в Кантон, я родила ему здесь дочь. Конечно же, он очень разозлился, что родился не мальчик, и утопил младенца. Потом он увлекся местной девицей и решил от меня избавиться. Но здесь трудно продать необученную женщину с севера. На больших цветочных лодках клиентов обслуживают только местные или же северянки, хорошо умеющие петь и танцевать, поэтому он за бесценок продал меня танка.
— Танка? — переспросил судья. — Кто это такие?
Девица торопливо сунула в рот целый засахаренный фрукт и заговорила с набитым ртом:
— Их еще называют «людьми на воде», они, знаете, совсем не как мы. Кантонцы их презирают. Говорят, они происходят от тех дикарей, что жили здесь больше тысячи лет назад, прежде чем на юг пришли китайцы. Они должны жить на своих лодках, пришвартованных на реке невдалеке от таможни. Там они рождаются, совокупляются и умирают. Им не дозволено обитать на суше и вступать в брак с китайцами.
Судья Ди кивнул. Теперь он припомнил, что танка почитаются отверженными и подчиняются особым законам, строго ограничивающим их деятельность.
— Мне пришлось работать в одном из их плавучих борделей, — продолжила она уже членораздельно. — Они говорят на своем чудном языке, лопочут по-своему, будто обезьяны. Вы бы их послушали! А их женщины вечно возятся со всякими зельями и отравами. Эти люди вымещали на мне всю свою злобу к китайцам: кормили объедками, а из одежды у меня была только грязная набедренная повязка. Клиенты в основном из чужеземных матросов, ведь ни в какой китайский бордель их, разумеется, не пустят. В общем, можете себе представить мою жизнь!
Она шмыгнула носом и схватила еще один фрукт.
— Своих-то женщин танка сами боятся, потому что половина из них колдуньи, но со мной они обращались, как с ничтожнейшей из рабынь. На своих пьяных оргиях они заставляли меня часами напролет совершенно голой исполнять отвратительные пляски и лупили меня веслом, когда я падала от усталости. А их женщины вечно измывались надо мной, крича, что все китаянки шлюхи, а китайцы предпочитают женщин танка. Больше всего они похвалялись каким-то знатным китайцем, который тайно вступил в брак с женщиной танка, а их сын стал великим воином и называл императора дядей. Можете себе вообразить? Какое же я испытала облегчение, когда меня продали в городской бордель, не самого высокого класса, но все же китайский! Вот там я и работаю последние пять лет. Поймите, я не жалуюсь! У меня было три счастливых года, а многие ли женщины могут сказать о себе такое?
Судья Ди подумал, что теперь, обретя ее доверие, он может заговорить на тему, действительно его интересующую.
— Послушай, — начал он, — я попал в несколько затруднительное положение. Пару дней назад я должен был встретиться здесь с приятелем, он тоже с севера. Но я застрял на реке и прибыл в Кантон только сегодня. Не знаю, где он остановился, однако уверен, что где-то поблизости, иначе зачем бы ему назначать встречу в этом храме? Если он не уехал из города, то должен быть где-то рядом. Поскольку твое ремесло заставляет обращать внимание на проходящих мужчин, могло случиться, что ты его заметила. Высокий привлекательный малый лет тридцати, с виду такой надменный. Маленькие усики, без бороды и бакенбард.
— Вы опоздали всего на день! — воскликнула девица. — Представьте, он был здесь вчера вечером, примерно в это же время. Прохаживался здесь, будто искал кого-то.
— Ты с ним говорила?
— Уж будьте уверены! Я всегда выделяю северян. А он красавчик, это вы верно подметили. Хотя, должна признаться, одет довольно бедно. Но я все равно к нему подошла. Мог бы взять меня за полцены. Но не повезло, он прошел в храм, даже не взглянув на меня. Спесивый мерзавец! Вы совсем другой, вы славный! Я сразу поняла, как только…
— А сегодня ты его видела? — перебил девицу судья.
— Нет, потому и говорю, что вы опоздали. Ладно, зато вы получили меня! Ведь мы сейчас пойдем ко мне? Я могу для вас станцевать, как у танка, если вам такое по вкусу.
— Не сейчас. На всякий случай я хочу посмотреть, нет ли моего друга в храме. Назови мне твое имя и место, где ты живешь; возможно, я навещу тебя позже. Я заплачу вперед.
Радостно улыбаясь, она сообщила ему, на какой улице обитает. Судья одолжился у прислужника кисточкой и на клочке бумаги записал адрес. Затем он расплатился за угощение, распрощался с девицей и направился к храму.
Подойдя к мраморной лестнице, он увидел спускающегося навстречу ему Дао Ганя.
— Я там все осмотрел, — уныло сообщил тот, — но не увидел никого, схожего по описанию с цензором.
— Он был здесь вчера вечером, — сказал ему судья. — Переодетый и, видимо, в той самой одежде, в какой его видели с доктором Су. Давай-ка еще раз посмотрим вместе!
Его взгляд упал на стоящий рядом с лестницей большой паланкин с полудюжиной сидящих на корточках аккуратно одетых носильщиков.
— Храм посетила важная особа?
— Это господин Лян Фу, ваша честь. Монах сказал мне, что он регулярно приезжает сюда сыграть в шахматы с настоятелем. Я столкнулся с господином Ляном в коридоре и попытался проскочить мимо, но у него глаз наметанный. Сразу меня узнал и осведомился, не может ли чем-то помочь. Я сказал, что просто осматриваю достопримечательности.
— Ясно. Что ж, мы должны быть вдвойне осторожны, Дао Гань. Видимо, цензор проводит здесь тайное расследование, и нам не следует его подводить, задавая прямые вопросы. — Судья пересказал помощнику разговор с проституткой. — Походим тут и постараемся отыскать его сами.
Однако вскоре они поняли, что стоящая перед ними задача куда сложнее, чем можно было себе представить. На территории храма было великое множество отдельных зданий и молелен, соединенных лабиринтом узких проходов. Повсюду сновали монахи и послушники вперемешку с паломниками, глазевшими на большие позолоченные изваяния и превосходно расписанные стены. Но никого, походившего на цензора, они не обнаружили.
Полюбовавшись в главном зале большой статуей богини милосердия, они решили обследовать постройки на задворках храма. В конце концов они добрались до большого зала, где проходила поминальная служба. Перед жертвенником, уставленным подношениями, шестеро монахов, сидящих на круглых молитвенных подушках, нараспев читали молитвы. Рядом со входом преклонила колени кучка прилично одетых мирян, по всей видимости родственников усопшего. За ними стоял пожилой монах, со скучающим видом наблюдающий за церемонией.
Судья Ди решил, что им все-таки придется поспрашивать о цензоре. Они обыскали всю территорию храма, кроме пагоды, которая была наглухо замурована, ибо прежде кто-то пытался свести счеты с жизнью, прыгнув с верхнего ее этажа. Судья подошел к престарелому монаху и описал ему цензора.
— Нет, мой господин, я не видел этого человека. И почти уверен, что никто, подходящий под это описание, сегодня в храм не входил, ибо с начала празднества я все время был у ворот и не мог пропустить человека столь необычного облика. Что ж, прошу простить меня, но я должен руководить этим поминальным обрядом. Видите ли, они платят немалые деньги. — Тут он поспешно добавил: — Большой частью приношений мы покрываем расходы на захоронение нищих и бродяг, не имеющих родственников и не входящих в какую-либо гильдию. А ведь храм занимается и многими другими милосердными делами. Эй, я вдруг вспомнил! Вчера вечером принесли мертвого бродягу, похожего на вашего друга. Но это, конечно, совпадение, ибо он был в лохмотьях.
Судья изумленно взглянул на Дао Ганя и заговорил с монахом начальственным тоном:
— Я судебный чиновник, а человек, с которым я должен был встретиться здесь, был послан с тайным заданием и вполне мог переодеться нищим. Я хочу увидеть тело, сейчас же.
Монах проговорил, заикаясь от страха:
— Оно в покойницкой, в западном крыле, мой господин. Предназначено к сожжению после полуночи. Не сегодня же, в столь благоприятный день. — Он поманил послушника: — Отведи этих господ в покойницкую.
Юноша проводил их в маленький пустынный дворик. В глубине его стояла темная приземистая постройка, прижатая к высокой внешней стене, окружающей храмовые владения.
Послушник толкнул тяжелую дверь и зажег стоявшую на подоконнике свечу. На деревянных козлах лежали два накрытых дерюгой тела.
Он потянул носом воздух и скривился.
— Скорей бы их сожгли! Ведь в такую жару…
Судья Ди его не слушал. Он поднял край холстины, прикрывающей ближайший к нему труп. Перед ним предстало раздутое лицо бородатого мужчины. Он тут же снова закрыл его, приподнял дерюгу над вторым покойником и будто оцепенел. Дао Гань выхватил у послушника свечу, шагнул к козлам и осветил гладкое бледное лицо. Узел на макушке распутался, и тонкие пряди влажных волос прилипли к высокому лбу, но даже в смерти это лицо сохраняло надменную невозмутимость.
Обернувшись к послушнику, судья рявкнул:
— Живо сюда настоятеля и его помощника! Вот, дай им это!
Он достал из рукава и протянул остолбеневшему юнцу одну из своих больших красных визитных карточек, где были начертаны его полное имя и должность. Послушник выбежал из покойницкой. Судья Ди склонился над головой мертвеца и тщательно обследовал череп. Выпрямившись, он обратился к Дао Ганю:
— Я не могу отыскать ни раны, ни даже малейшего синяка. Я подержу свечу, а ты осмотри тело.
Дао Гань сбросил дерюгу, снял с мертвеца потрепанную куртку и кое-как залатанные штаны. Кроме этой одежды на трупе не было ничего. Помощник судьи принялся изучать гладкое, прекрасно сложенное тело. Судья Ди молча смотрел, высоко подняв свечу. Перевернув труп и обследовав спину, Дао Гань покачал головой:
— Нет ни малейшего следа насилия, ни синяков, ни ссадин. Я осмотрю одежду.
Укрыв тело, он принялся шарить в рукавах рваной куртки.
— Что это здесь? — воскликнул он, вытаскивая из рукава крохотную клетку из серебряной проволоки. Одна сторона ее была смята, дверца болталась на единственной петле.
— Это клетка, в которой цензор держал своего сверчка, — хрипло проговорил судья. — Есть еще что-нибудь?
Дао Гань пошарил и развел руками.
— Больше ничего.
Во дворе послышались голоса. Дверь открыл монах, почтительно пропуская в мертвецкую тучного осанистого человека в длинном шафрановом одеянии. Плечи его накрывала пурпурная накидка. Он низко поклонился, и свет упал на его круглую, чисто выбритую голову. Его помощник опустился на колени рядом с настоятелем.
Заметив за дверью группу монахов, пытавшихся заглянуть внутрь, судья Ди строго обратился к настоятелю:
— Я сказал, только вы и ваш помощник, разве непонятно? Немедленно отошлите всех остальных!
Перепуганный настоятель разинул рот, но оттуда донеслось лишь бессвязное бульканье. Тогда его помощник сам велел монахам убираться восвояси.
— Закройте дверь! — приказал судья Ди и обернулся к настоятелю: — Успокойтесь же, наконец! — Показав на труп, он спросил: — Как умер этот человек?
Настоятель пришел в себя и дрожащим голосом ответил:
— Мы… мы… совершенно не осведомлены о причине его смерти, ваше превосходительство! Этого бедолагу принесли сюда мертвым, мы сжигаем их из милосердия…
— Полагаю, вам известен закон, — оборвал его судья. — Ни один труп не должен быть кремирован, из милосердия или как-то иначе, без надлежащим образом оформленного свидетельства о смерти и уведомления властей.
— Но именно суд направил сюда это тело, ваше превосходительство! — возопил настоятель. — Два стражника принесли его сюда на носилках. Они сказали, что это труп неизвестного бродяги. Я лично расписался в получении.
— Это меняет дело, — кивнул судья Ди. — Сейчас вы оба можете идти. Оставайтесь в своих покоях. Возможно, позже мне понадобится задать вам еще несколько вопросов.
Как только они вышли из мертвецкой, судья сказал Дао Ганю:
— Я должен знать, где и каким образом его обнаружили стражники, и хочу видеть отчет судебного медика. Мне непонятно, почему стражники оставили в рукаве серебряную клетку — вещь старинную и дорогую. Немедленно отправляйся в управу и допроси градоначальника, судебного медика и тех, кто обнаружил тело. Сообщи им, что покойный был тайным дознавателем из столицы, посланным сюда моим приказом. Я еще раз здесь все осмотрю и вернусь во дворец.
Когда носилки Цзяо Тая поставили у боковых ворот дворца, до полуночи оставался всего час. Он велел носильщикам нести его кружной дорогой в надежде, что ночная прохлада освежит голову. Увы, надежда не оправдалась.
Судью Ди он обнаружил сидящим за большим столом. Подперев голову кулаками, он изучал развернутую перед ним большую карту города. Цзяо Тай приветствовал хозяина, и тот устало произнес:
— Садись! Мы нашли цензора. Убитого.
Судья поведал Цзяо Таю о разговоре Дао Ганя со слепой девушкой и как по следу Золотого Колокольчика они нашли в храме мертвое тело цензора. Прервав взволнованные расспросы Цзяо Тая, он продолжил:
— После того как труп доставили во дворец, я приказал губернаторскому лекарю провести вскрытие. Он обнаружил, что цензор был отравлен коварным снадобьем, которое не упоминается ни в одном из наших врачебных трактатов, ибо тайной его изготовления владеют только танка, живущие в лодках на реке. Приняв большую дозу этого зелья, жертва умирает почти сразу; небольшая доза просто вызывает усталость, однако через пару недель неизбежно наступает смерть. Это можно узнать, лишь тщательно обследовав горло. Если бы лекарю губернатора не случилось ранее столкнуться с подобным случаем у танка, он бы ни за что не обнаружил яд и приписал смерть сердечному приступу.
— Вот почему судебный медик ничего не обнаружил! — догадался Цзяо Тай.
— Судебный медик даже не видел тело, — устало проговорил судья Ди. — Час назад из управы вернулся Дао Гань в сопровождении градоначальника. До того они вместе опросили всех судейских, но никто из них слыхом не слыхивал о мертвом бродяге, отправленном вчера вечером в храм.
— Святые Небеса! — воскликнул Цзяо Тай. — Так, выходит, те два стражника, что принесли тело, были самозванцами!
— Именно так. Я немедленно вызвал настоятеля монастыря, но он не смог описать двух мнимых стражников. Обыкновенные люди в положенном стражникам обмундировании: кожаные куртки и черные лакированные шлемы. Все выглядело как положено, так что не стоит упрекать настоятеля за то, что не пригляделся к ним повнимательней. — Судья тяжело вздохнул. — Обстоятельства, что цензора видели в храме в вечер убийства, а также найденный сверчок указывают на то, что и смерть наступила где-то неподалеку. А поскольку мнимые стражники заранее подготовили обмундирование, речь идет о преднамеренном убийстве. Поскольку на теле цензора не обнаружено признаков насилия и лицо его сохранило спокойствие, в ловушку его заманило лицо или лица, хорошо ему известные. Вот и все, что пока нам известно.
— Та слепая девица, ваша честь, возможно, знает больше! С ваших слов, она рассказала Дао Ганю, что, прежде чем заманить сверчка, долго сидела у стены, а значит, могла что-то услышать. У слепых очень острый слух.
— Да, этой барышне придется ответить на несколько вопросов, — согласился судья Ди. — Я хорошенько рассмотрел стену, к которой прилегает покойницкая. Ее недавно ремонтировали, между кирпичами не осталось ни единой трещины. Да, мне обязательно нужно встретиться с этой девушкой! Я послал за ней Дао Ганя и ожидаю их с минуты на минуту. Ладно, а как прошел обед у араба?
— С едой и питьем все было в порядке, ваша честь, но, признаться, этот Мансур мне не понравился. Он заносчив, как демон, и к нам был не слишком благосклонен. Когда пойло немного развязало ему язык, я по вашему приказу стал расспрашивать его о здешних арабах.
Цзяо Тай склонился над лежащей на столе картой и продолжил, водя по ней пальцем:
— Вот мечеть. Мансур и большинство прочих мусульман живут рядом с ней. Тут же и мой постоялый двор. Еще у них есть небольшая колония за северо-восточными воротами, рядом с гробницей одного из их святых. Мореходы, поджидающие муссонов, живут вот здесь, на постоялых дворах у реки.
Цзяо Тай вернулся на свое место, а судья с раздражением воскликнул:
— Все это мне не нравится! Как тут уследишь за всеми чужеземцами! Я поговорю об этом с губернатором. Этих арабов, персов и тому подобных необходимо согнать в один квартал, окруженный высокой стеной с одними-единственными воротами, запертыми от заката до рассвета. Затем следует назначить какого-нибудь араба старостой, чтобы отвечал перед нами за все там происходящее. Только так мы сможем держать их под контролем, а они — соблюдать свои дикарские обычаи, не оскорбляя чувств хозяев.
На противоположной стороне зала открылась дверь, и вошел Дао Гань. Когда он сел на второй стул напротив судьи, тот бросил взгляд на расстроенное лицо своего помощника и спросил:
— А где же слепая девица?
— Только Небесам известно, что здесь творится, ваша честь! — воскликнул Дао Гань, вытирая пот со лба. — Она исчезла! Вместе со всеми своими сверчками!
— Выпей чаю, Дао Гань, — спокойно предложил судья. — А потом расскажи мне все по порядку. Для начала — как ты с ней познакомился.
Дао Гань глотнул налитого Цзяо Таем чая.
— На пустынной улице я увидел двух негодяев, которые пытались ее обесчестить. Недалеко от рынка. Когда я вспугнул этих парней и понял, что она слепая, то проводил ее до дому. Она живет в убогом домишке на другой стороне рынка. У нее в комнате я выпил чашку чая, и она рассказала мне, как поймала Золотого Колокольчика. В этой комнате она живет одна. Когда я сейчас вернулся туда, то десятка или около того маленьких клеток со сверчками, прежде висевших на бамбуковом карнизе, там уже не было, как не было ни горшков с боевыми сверчками, ни чайной корзины. Я заглянул за ширму, разделяющую комнату, и увидел только голую скамью — ни матраса, ни подушки.
Он сделал еще глоток.
— Я расспросил рыночного торговца, живущего на том же этаже. Он пару раз встречал девушку на лестнице, но ни разу с ней даже не заговорил. Тогда я пошел на рынок, и тамошний смотритель показал мне списки торговцев. Несколько прилавков арендуют торговцы сверчками, но среди них нет никого по имени Ланьли. Правда, он мне сказал, что иногда на рынке разрешают ставить маленькие лотки даром, и потому я обратился к постоянному торговцу сверчками. Он сказал, что слышал о слепой девушке, но никогда ее не встречал. Вот и все!
— И здесь обдурили! — покачал головой Цзяо Тай. — Эта девка тебя провела, братец Дао!
— Чепуха! — взвился Дао Гань. — Нападение невозможно было разыграть специально для меня. Даже если кто-то шел за мной следом, он никак не мог знать, что я сверну именно в этот переулок. Я шел наугад. Мог свернуть куда угодно!
— Мне кажется, — сказал судья Ди, — на вас обратили внимание, когда ты провожал девушку до дому. Вдвоем вы были парочкой весьма заметной.
— Именно так, конечно! — воскликнул Дао Гань. — Пока мы беседовали, я слышал скрип ступеней! Кто-то мог подслушать наш разговор! И, узнав из него, где она поймала Золотого Колокольчика, они решили ее похитить.
— Если только она не скрылась по собственной воле, — возразил судья Ди. — Ибо я не верю ни единому слову в ее рассказе о том, как она добыла сверчка. Да, она подобрала сверчка, когда убивали цензора. С другой стороны, именно она привлекла наше внимание к храму, что как будто доказывает ее принадлежность к противникам убийц цензора, таким, как человек, задушивший злодея, уже готового прикончить и Цзяо Тая. Как бы то ни было, положение наше незавидное. Некие люди, кажется, точно знают все, что мы делаем, а мы понятия не имеем, кто они и что им нужно! — Сердито дернув себя за бороду, он продолжил уже поспокойнее: — Продажная девка, видевшая цензора в храме, сказала мне, что лодки танка причалены рядом с таможней, то есть недалеко от мусульманского квартала за воротами Куэйтэ. А посему нельзя исключить, что частые появления цензора в этих местах связаны не с арабами, а с чем-то творящимся в этих плавучих борделях. А кроме того, два мнимых стражника, доставивших тело цензора в храм, были китайцами. Все больше причин не сосредоточивать все внимание на одних арабах.
— Тем не менее, ваша честь, доктора Су прикончил именно арабский головорез, — заметил Цзяо Тай.
— Мне рассказали, что арабы — основные клиенты гулящих девок танка, — сказал судья, — следственно, злодея вполне могли нанять в борделе у танка. Я бы хотел побольше узнать об этом непонятном народе.
— Сегодня у Мансура танцевала арабка, в которой течет и кровь танка, — вскинулся Цзяо Тай. — Она живет на цветочных лодках. Я мог бы завтра к ней зайти и порасспросить о речном народе.
Судья окинул помощника понимающим взглядом.
— Так и поступи, — невозмутимо кивнул он. — Посещение этой плясуньи обещает больше, нежели разговор с мореходом, о котором ты докладывал прежде.
— Лучше бы мне и его повидать, ваша честь, если завтрашним утром у вас нет для меня другой работы. У меня сложилось впечатление, будто Мансур ненавидит капитана Ни. А посему не будет лишним послушать и то, что скажет Ни о Мансуре.
— Будь по-твоему. Доложи мне, как вернешься от обоих. Ты, Дао Гань, явишься сюда сразу после завтрака. Мы должны составить предварительный отчет Большому совету по поводу убийства цензора. Пошлем этот отчет с особым гонцом, ибо совет должен как можно скорей узнать о его смерти. Я предложу им на день-другой придержать это известие в тайне, дабы не нарушать хрупкое равновесие при дворе и дать мне немного времени для выяснения, что кроется за этим гнусным убийством.
— Как губернатор воспринял новость о втором убийстве в своих владениях, ваша честь? — осведомился Дао Гань.
— Сие мне не ведомо, — с чуть заметной улыбкой отозвался судья Ди. — Я сказал его лекарю, что обнаруженное тело принадлежит одному из моих людей, попавшему в переплет с женщиной танка. Я распорядился немедленно положить покойного в гроб и вместе с трупом доктора Су отослать в столицу при первой возможности. Завтра я встречусь с губернатором и сообщу ему то же, что рассказал лекарю после того, как тот произвел вскрытие. Кстати, мы должны быть поосторожнее с этим лекарем — очень уж это смышленый малый! Представьте, он сказал, что лицо цензора кажется ему знакомым. К счастью, он видел цензора только полностью облаченным в церемониальные одежды, когда тот полтора месяца тому назад впервые посетил Кантон.
Закончив отчет для совета, Дао Гань, мы вместе отправимся к господину Лян Фу. Он регулярно наведывается в этот треклятый храм, чтобы сыграть в шахматы с настоятелем, так что мы попробуем узнать об этом грандиозном святилище побольше. Заодно я расспрошу Ляна, какие козни могут замышлять здесь арабы. Их всего горстка в этом огромном городе, но Цзяо Тай только что показал мне на карте, насколько жизненно важные места они здесь заняли. Им ничего не стоит устроить беспорядки, сами по себе не слишком опасные, но способные послужить прикрытием для каких-то темных дел в Кантоне или в каком-либо другом месте. Можем ли мы доверять другому посвященному в арабские дела, господину Яу Тайкаю?
Цзяо Тай нахмурился и заговорил, обдумывая каждое слово:
— Живость и общительность этого человека наигранны и не вполне искренни, ваша честь. Он не из тех, с кем мне хотелось бы подружиться. Но чтобы быть замешанным в убийстве или государственной измене… нет, полагаю, такое не для него.
— Понятно. Остается еще эта загадочная слепая барышня. Ее следует отыскать как можно скорее, причем так, чтобы местные власти не учуяли, откуда ветер дует. Завтра утром, Дао Гань, по дороге сюда загляни в суд. Дай старшине стражников слиток серебра и попроси в качестве личного одолжения отрядить людей на поиски. Скажи, что она твоя загулявшая племянница, и вели докладывать лично тебе. Так мы не подвергнем девушку опасности.
Он встал и оправил платье.
— Что ж, пора отдохнуть! Советую вам запереть двери на все засовы, ибо теперь не осталось сомнений, что оба вы удостоились самого пристального внимания. Ах да, после того, как поговоришь со старшиной, Дао Гань, навести заодно градоначальника и отдай ему этот клочок бумаги. Я написал здесь имя и адрес гулящей девки, с которой беседовал во дворе храма. Прикажи Пао доставить ее в управу вместе с хозяйкой, выкупить несчастную и с первым следующим на север военным конвоем отправить на родину. Вели дать ей полслитка золота, чтобы смогла выйти замуж, когда вернется в родную деревню. Все расходы за мой счет. Бедняга поделилась со мной ценнейшими сведениями и заслуживает вознаграждения. Спокойной ночи!
На следующее утро Цзяо Тай проснулся еще до рассвета. Он наспех умылся при свете единственной предоставленной ему на постоялом дворе свечи и начал одеваться. Уже собираясь натянуть через голову кольчугу, он вдруг заколебался. Бросив на стул тяжелый доспех, он вместо него надел жилет с вшитыми железными пластинами. «Мое средство от внезапной боли в спине!» — пробормотал он, надевая поверх жилета коричневое платье. Подпоясавшись длинным черным кушаком и надев черную шапку, он спустился по лестнице и сказал зевающему хозяину, чтобы тот, когда прибудет паланкин, велел носильщикам дожидаться у постоялого двора.
На еще полутемной улице Цзяо Тай купил четыре масляные лепешки прямо с жаровни, которую что есть мочи раздувал торговец. С удовольствием их поглощая, он дошел до ворот Куэйтэ. Выйдя на набережную, он увидел, как первые лучи восходящего солнца окрашивают мачты пришвартованных судов. Но корабля Мансура среди них не было.
Мимо него прошло несколько зеленщиков — у каждого на плечах шест с подвешенными к нему корзинами, нагруженными капустой. Цзяо Тай остановил последнего и, основательно поторговавшись на языке жестов, купил всё, включая шест, за семьдесят медяков. Зеленщик, напевая кантонскую песенку, заспешил прочь, донельзя осчастливленный тем, как ловко надул северянина, а заодно избежал долгого пути к лодкам.
Цзяо Тай взвалил на плечи шест с поклажей и ступил на корму первого пришвартованного судна. Оттуда он перебрался на следующее, потом на третье. Приходилось соблюдать осторожность, поскольку в утреннем тумане узкие доски, соединяющие лодки, были довольно скользкими, тем более что здешние обитатели явно считали эти мостки самым подходящим местом для чистки рыбы. Цзяо Тай непрерывно бранился себе под нос, ибо на многих судах неопрятного вида женщины то и дело выливали в реку скопившиеся за ночь нечистоты, ввиду чего вонь стояла страшная. Время от времени его окликали повара, но он не обращал на них внимания. Сначала нужно найти танцовщицу, а потом уже поближе познакомиться с речным народом. При мысли о Зумурруд у него сдавило грудь.
В воздухе пока сохранялась прохлада, да и груз был не слишком тяжелым, но непривычный к подобному способу переноски Цзяо Тай вскоре изрядно вспотел. На корме очередного суденышка он остановился передохнуть и огляделся по сторонам. Отсюда уже не было видно городской стены, ибо со всех сторон его окружал лес мачт и рей, увешанных рыбачьими сетями и сохнущим бельем. Казалось, будто мужчины и женщины, сновавшие на судах, принадлежат к разным племенам. У мужчин были короткие ноги, но длинные, мускулистые руки, походка резвая и порывистая. На смуглых лицах выделялись высокие скулы и приплюснутые носы с широкими ноздрями. А вот лица некоторых молодых женщин были весьма привлекательны, хотя и грубоваты: округлые лица и большие живые глаза. Сидя на корточках, они выколачивали на мостках грязное белье тяжелыми круглыми палками и болтали между собой на совершенно непонятном гортанном языке.
Хотя и мужчины, и женщины подчеркнуто не обращали на Цзяо Тая ровно никакого внимания, его не покидало чувство, будто за ним все это время постоянно наблюдают украдкой. «Видно, оттого, что здесь нечасто увидишь китайца! Стоит повернуться спиной, как эти уродливые карлики глаз с меня не сводят!» Он обрадовался, увидев впереди узкую полоску воды. Бамбуковые мостки вели к длинному ряду больших, ярко раскрашенных китайских джонок, пришвартованных корма к носу. За первым рядом тянулся второй, за ним третий, соединенные широкими настилами с поручнями. Четвертый ряд был последним и почти достигал фарватера.
Цзяо Тай забрался на корму ближайшей джонки, и перед ним предстала широкая гладь Жемчужной реки. Он с трудом различил мачты судов, пришвартованных вдоль противоположного берега. Посчитав джонки, Цзяо Тай выяснил, что находится на третьей в четвертом ряду. Возглавляла ряд очень нарядная джонка размером не меньше боевой. Ее высокие мачты украшали шелковые флажки, а вдоль карнизов кают раскачивались под утренним бризом гирлянды цветных фонариков. Осторожно балансируя своими корзинами, Цзяо Тай по узким проходам вдоль борта прилегающей джонки дошел до нарядной и взобрался на ее борт.
У люка околачивались трое полусонных прислужников. Едва взглянув на Цзяо Тая, они вернулись к разговору, а он, чуть не задев их коромыслом, проскользнул в темный коридор, в котором было несколько дверей, одна за другой, а в воздухе висел тошнотворный смрад дешевого жира. Тут не было ни души, поэтому он поставил свои корзины и вышел на кормовую палубу.
Здесь на деревянной скамье, скрестив ноги, сидела невзрачная девица и стригла ногти. Она безразлично взглянула на него и даже не удосужилась одернуть грязную юбку, кроме которой на ней ничего не было. Зрелище невеселое, но, добравшись до середины судна, Цзяо Тай воспрянул духом. На другой стороне до блеска отдраенной палубы он увидел высокую двустворчатую дверь, выкрашенную ярким красным лаком. Толстяк в ночном халате из дорогой парчи стоял у леера и шумно полоскал горло. Хмурая девица в мятой белой рубахе держала перед ним чашу. Вдруг толстяк поперхнулся и его вырвало, частично за борт, частично девушке на рубаху.
— Не унывай, дорогуша! — на ходу приободрил ее Цзяо Тай. — Думай о своих комиссионных за выпитое им вчера!
Девица огрызнулась в ответ, но Цзяо Тай уже проскользнул внутрь. Коридор был тускло освещен белыми шелковыми фонариками, висящими на изогнутых стропилах. Цзяо Тай принялся изучать имена, выведенные на лакированных дверях. «Весенняя Грёза», «Ветка Ивы», Нефритовый Цветок» — всё имена куртизанок, но ни одно не походит на воспроизведение китайскими иероглифами имени Зумурруд. На последней двери, в самом конце коридора, имени не было, зато она выделялась искусными миниатюрами птиц и цветов. Взявшись за ручку, Цзяо Тай убедился, что дверь не заперта. Тогда он толкнул ее и вошел.
Полутемная комната была куда больше обычной судовой каюты и вдобавок роскошно обставлена. В воздухе висел тяжелый аромат мускуса.
— Раз уж вы здесь, что ж не подойти ближе? — донесся до него голос плясуньи.
Теперь, когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел в глубине комнаты высокое ложе с приоткрытым красным пологом. Там возлежала, откинувшись на парчовую подушку, нагая Зумурруд. Она была не накрашена, а единственным украшением служили синие бусы в золотой филиграни.
Цзяо Тай подошел к девушке. От столь невероятной красоты у него перехватило дыхание и слова застряли в горле. Наконец он выдавил из себя:
— А где же тот изумруд?
— Дурачок, я ношу его, лишь когда танцую! А сейчас я только что искупалась. Тебе бы тоже не помешало, а то весь в поту. Вон там, за синей завесой.
Он осторожно пробрался между столиками и креслами, которыми был уставлен толстый ковер с густым ворсом. За синей занавесью оказалась маленькая, но изящная умывальня, отделанная красиво отполированным деревом. Цзяо Тай быстро разделся, присел у кадки с горячей водой и вымылся, черпая воду маленьким деревянным ведерком.
Вытираясь подкладкой собственного платья, он заметил на туалетном столике коробку с лакричными палочками. Он взял одну, пожевал, придавая кончику нужную форму, и тщательно почистил зубы. Затем он повесил платье и защитный жилет на бамбуковую вешалку и, поигрывая мышцами испещренного шрамами обнаженного торса, вернулся в комнату в одних мешковатых штанах. Пододвинув кресло к ложу, он буркнул:
— Как видишь, я принял твое вчерашнее приглашение.
— И ждать, конечно, не заставил, — язвительно произнесла она. — Хотя ты поступил мудро, выбрав столь ранее утро, ибо лишь в это время я имею возможность принимать гостей.
— Почему?
— Да потому, друг мой, что я не обычная куртизанка. Какими бы оскорблениями ни осыпал меня этот мерзавец Мансур, я не продаюсь, ибо у меня есть постоянный покровитель. Богатый, как можешь убедиться, — добавила она, обведя комнату широким взмахом округлой руки. — И он не жалует соперников.
— Я здесь по делу, — возразил Цзяо Тай. — Кто говорит, будто я соперник?
— Я говорю. — Она заложила руки за голову и грациозно потянулась. Затем зевнула и, подняв на него свои огромные глаза, раздраженно спросила: — Ну, и чего же ты ждешь? Или ты из тех зануд, что лезут сперва в календарь, чтобы выяснить, насколько благоприятен день и час?
Он встал и заключил ее податливое тело в объятия. Каких только женщин он не встречал за свою долгую жизнь, но лишь сейчас впервые ощутил, что эта любовь навсегда. Зумурруд заполнила собой то место в глубине его души, что всегда оставалось пустым, всколыхнув что-то такое, о чем он даже не подозревал, но теперь внезапно осознал как первопричину всего своего существа. Он знал, что не сможет жить без этой женщины, — и даже не удивился такому открытию.
Потом они наскоро вымылись вместе. Надев тонкий халат из голубой кисеи, она помогла одеться Цзяо Таю. Вскинула голову при виде утяжеленного железными пластинами жилета, но от замечаний воздержалась. Вернувшись в каюту, она указала ему на кресло у чайного столика из розового дерева и небрежно произнесла:
— Раз уж со всем остальным мы покончили, расскажи немного о себе. Времени у нас немного, ведь скоро явится горничная, а она обо всем доносит моему покровителю.
— Я бы лучше послушал о тебе: ведь я почти ничего не знаю о твоем народе — арабах. Ты ведь…
— Арабы — не мой народ, — отрезала она. — Мой отец был арабом, но мать-то — дешевая шлюха из племени танка. Тебя это смущает?
— Вовсе нет! Работа в борделе — тоже ремесло, а что до племени или цвета кожи, так мне вообще никакого дела нет. Рано или поздно всем людям придется стать китайцами, будь они коричневые, синие или черные! Если мужчина хорош в бою, а женщина в постели, то, как мне кажется, большего и желать нечего.
— Ну, это уже кое-что! Мой отец был арабским мореходом. Вернувшись в свою страну, он бросил мою мать с ребенком. Со мной. — Она налила ему чашку чая и продолжила: — Ремеслом я занялась, когда мне исполнилось пятнадцать. Я подавала надежды, благодаря этому матери удалось продать меня на большую цветочную лодку. Мне приходилось принимать гостей, а в свободное время прислуживать китайским куртизанкам. Издеваться надо мной было любимым развлечением этих грязных сучек!
— Не так уж плохо они к тебе относились, — не согласился Цзяо Тай. — На твоем восхитительном теле не осталось ни единой отметины.
— Да, меня не били ни розгами, ни палкой, — с горечью сказала она. — Хозяин запрещал оставлять отметины, ибо в будущем рассчитывал хорошо на мне заработать. Так что мерзавки всего лишь подвешивали меня за волосы на стропилах и кололи раскаленными иглами, просто чтобы скоротать вечерок. А когда им становилось по-настоящему скучно, они связывали меня и засовывали в штаны огромную сколопендру. Ее укусов не видно, но ты же понимаешь, куда именно она жалила! Чего только мне не пришлось вынести!
Она пожала плечами.
— Ладно, все это в прошлом. Мой покровитель выкупил меня и снял эти превосходные покои. Единственная моя работа — танцевать на пирушках, и все деньги за это он позволяет оставлять себе. Мансур предложил забрать меня к себе на родину и сделать там своей Первой женой. Но он мне не нравится, и страна моего дражайшего папочки мне тоже не нравится, судя по тому, что я о ней слышала. Представляешь меня сидящей в шатре посреди выжженной пустыни в окружении ослов и верблюдов? Благодарю покорно!
— Ты сильно привязана к своему покровителю?
— К нему-то? Нисколько! Но он богат и щедр. Такой же мерзкий, как все они. — Она помолчала, задумчиво пощипывая мочку уха. — Мне нравился только один мужчина, да и он был влюблен в меня по уши. Но я повела себя как последняя дура и все испортила. — Она смотрела куда-то мимо него, и ее огромные глаза лучились скорбным сиянием.
Цзяо Тай приобнял ее за талию.
— Но сейчас ты была со мной так нежна! — с надеждой проговорил он.
Она оттолкнула его и раздраженно фыркнула:
— Оставь меня! Ты же получил все, что хотел, разве не так? В нужное время я стонала, задыхалась и извивалась как угорь. Поимел сполна, со всеми приправами, а потому не жди, что я буду сейчас ласкаться и нежничать! Да ты вообще не в моем вкусе. Я люблю утонченных господ, а не таких неотесанных здоровяков.
— Ну-у… — неуверенно начал Цзяо Тай, — я, может, и кажусь неотесанным, но…
— Избавь меня от объяснений! Я научилась принимать мужчин такими, какими они мне кажутся. Какое дело до того, что они сами о себе думают? Найми себе няньку и говори с ней весь день напролет о любимом себе. Так что ближе к делу. Я тут с тобой, потому что ты полковник Императорской стражи и, если верить Мансуру, правая рука председателя Столичного суда. А это значит, что вполне в твоих силах добиться для меня китайского подданства. Ты же понимаешь, что для закона я ничто, пустое место? Женщина-танка, которой нельзя ни выйти замуж за китайца, ни даже жить на китайской земле.
— Так вот почему покровитель поселил тебя на этой лодке!
— Экий ты сообразительный! — усмехнулась она. — Разумеется, он не мог предоставить мне домик на берегу. Он купается в деньгах, но никакой государственной должности не занимает. А ты из столицы, и твой начальник — высший судья на этой земле. Возьми меня с собой в столицу, добейся для меня китайского подданства и познакомь с важными людьми. А дальше уж я сама.
Она прикрыла глаза и продолжила, мечтательно улыбаясь:
— Быть настоящей китайской госпожой, носить парчовые платья, иметь китайских горничных и свой собственный сад… — Внезапно она безразлично добавила: — А в награду я тем временем буду исправно служить тебе. Надеюсь, после нашего кувыркания в постели ты согласишься, что я свое дело знаю. Ну как, договорились?
Ее откровенная практичность задела Цзяо Тая за живое. Но он заставил себя спокойно ответить:
— Договорились!
А про себя поклялся, что заставит эту женщину полюбить себя. Он должен сделать это.
— Хорошо. Вскоре мы встретимся, чтобы обговорить детали. У моего покровителя есть маленький домик, где он проводит со мной время, если слишком занят, чтобы добраться досюда. Это к югу от храма Гуаньинь, в западной части города. Я пришлю тебе весточку, как только окажусь там одна. Тебе нельзя знакомиться с моим покровителем, во всяком случае пока. Он меня не отпустит и уничтожит, если того пожелает, ведь я вся в его власти. Лишь когда ты увезешь меня в столицу, я назову его имя, чтобы можно было вернуть ему заплаченные за меня деньги — если, конечно, тебя на этот счет замучает совесть!
— Но ведь ты не совершила никакого преступления? — обеспокоенно спросил Цзяо Тай.
— Однажды я совершила ужасную ошибку. — Она встала, поплотнее запахнула на своем роскошном теле халат и сказала: — Теперь тебе и вправду нужно идти, иначе могут быть неприятности. Где тебя можно найти?
Он назвал ей свой постоялый двор, поцеловал и покинул каюту.
Выйдя на палубу, он увидел, что легко сможет перескочить на палубу джонки в следующем ряду. Прыгнув туда, он пустился в долгий обратный путь до гавани.
Цзяо Тай вернулся в город через ворота Куэйтэ и побрел на постоялый двор «Пятеро бессмертных». Перед входом стоял небольшой паланкин. Цзяо Тай спросил носильщиков, не посланы ли носилки капитаном Ни. Те вскочили и в унисон закричали, что так оно и есть. Цзяо Тай влез внутрь, и его быстро понесли прочь от постоялого двора.
Спал судья Ди плохо. Он долго ворочался, пока не задремал, и теперь, очнувшись от прерывистого забытья, ощущал тупую боль в затылке. Оставался еще час до рассвета, но он знал, что больше не уснет, и встал с широкого ложа. В одном ночном халате он постоял у арочного окна, глядя на дворцовые крыши, вырисовывавшиеся на фоне серого утреннего неба. Полной грудью вдыхая свежий воздух, судья решил, что прогулка перед завтраком пойдет ему на пользу.
Он облачился в платье из серого хлопка, натянул на голову шапочку и спустился в приемную. Там дворецкий давал указания десятку заспанных слуг. Судья Ди распорядился проводить его в сад.
Полутемными галереями, где только что потушили ночники, они прошли в самую глубь обширных дворцовых владений. Вдоль всей задней стены дворца тянулась широкая мраморная терраса; под ней был умело разбит великолепный сад с мощеными дорожками, вьющимися среди цветущих кустов.
— Не нужно меня ждать, — обратился судья к дворецкому. — Я сам отыщу обратную дорогу.
Он спустился по влажным от росы ступеням и пошел по тропинке, ведущей к большому пруду с лотосами. Сквозь легкую утреннюю дымку, висевшую над неподвижной водой, он увидел на противоположном берегу маленькую беседку и решил до нее прогуляться. Он медленно побрел вокруг пруда, восхищаясь изящными цветками лотоса, как раз раскрывающими свои розовые и красные лепестки.
Дойдя до беседки, он разглядел в ней спину высокого мужчины, склонившегося над столом. Судье показались знакомыми эти сутулые плечи. Поднявшись по ступеням, он увидел, что губернатор рассматривает стоящий перед ним маленький горшочек из зеленого фарфора. Видимо, он услышал приближающиеся шаги, ибо произнес, не отводя взгляд от горшочка:
— Ну наконец-то! Взгляните-ка на этого долговязого паренька!
— Доброе утро, — сказал судья Ди.
Недоуменно нахмурившись, губернатор поднял взор. Осознав, кто перед ним, он тут же вскочил.
— Прошу прощения, ваше превосходительство!.. Я, право, никак…
— Час слишком ранний для церемоний! — перебил его судья, усаживаясь в кресло. — Ночью я плохо спал, вот и вышел немного прогуляться.
— Прошу вас, садитесь!
— Что у вас там в горшочке?
— Мой лучший боец, ваше превосходительство! Взгляните, какие сильные, крепкие ноги! Разве он не прекрасен?
Судья Ди склонился над столом. Здоровенный сверчок напомнил ему отвратительного черного паука.
— Превосходный экземпляр! — кивнул он. — Должен, впрочем, признаться, что я тут полный профан. Императорский цензор, несколько недель назад побывавший в Кантоне, — вот кто настоящий знаток!
— Я имел честь показать ему свою коллекцию, — с гордостью сообщил губернатор, но тут же сник и робко взглянул на судью. — Знаете, он ведь сюда вернулся, инкогнито. Я доложил в столицу, что он был здесь замечен, и получил приказ вступить с ним в сношение. Но вскоре после того, как я отрядил людей на поиски, приказ внезапно отменили. — Некоторое время губернатор молчал в нерешительности, нервно подергивая себя за ус. — Разумеется, я бы никогда не осмелился вмешиваться в дела имперского правительства, но поскольку я, в конце концов, несу ответственность за происходящее в Кантоне, то полагаю, что несколько слов, объясняющих… — Не закончив фразу, он с надеждой уставился на судью.
— Да! — горячо поддержал его собеседник. — Истинная правда! Цензор отсутствовал на заседании Большого совета, которое я посетил прямо перед отъездом. Что ж, поскольку вы получили приказ прекратить поиски, значит, цензор, по-видимому, вернулся в столицу и приступил к своим обязанностям.
Он откинулся в кресле и принялся неторопливо поглаживать бороду. Губернатор взял круглую крышку из плетеного бамбука и аккуратно накрыл ею зеленый горшочек.
— Мой лекарь сообщил, что вчера вы обнаружили второе убийство, — со слабой улыбкой проговорил он. — И жертвой оказался один из ваших людей. Надеюсь, градоначальник не становится слишком стар для своей работы. У нас большой город, и…
— Это совершенно неважно, — поспешил успокоить его судья. — Оба дела уходят корнями в столицу, и мои люди допустили грубые ошибки. Скорее мне следует принести вам свои извинения!
— Какое великодушие с вашей стороны! Надеюсь, вы удовлетворены ходом своей работы, касающейся чужеземной торговли?
— О, да! Но дело это непростое. Знаете, мне кажется, нам следует тщательней продумать систему контроля над всеми этими чужестранцами. В надлежащее время я покажу вам предварительный план переселения их в особые кварталы. Сейчас я лишь начал изучать положение с арабами. Затем перейду к другим: персам, к примеру, и…
— Это совершенно необязательно! — вдруг перебил его губернатор, но тут же прикусил губу и поспешно добавил: — Я хотел сказать, ваше превосходительство, что эти персы… они… ну, их всего-то не более нескольких десятков. И все это прекрасные, образованные люди.
Судье Ди показалось, что наместник побледнел. Хотя это, возможно, лишь игра неверного света. Он медленно проговорил:
— Видите ли, я желал бы получить полную картину.
— Я весь к вашим услугам, ваше превосходительство! — с жаром воскликнул губернатор. — А, вот и Пао!
Градоначальник Пао Куань отвесил на ступенях низкий поклон, за которым последовал второй, еще более низкий, когда он вошел в беседку. Со встревоженным лицом он обратился к губернатору:
— Тысяча извинений, сударь! Вообразите себе наглость этой женщины! Она так и не появилась! Я представить себе не могу, как она…
— А я не могу себе представить, — ледяным тоном перебил его губернатор, — почему вы не считаете нужным убедиться в надежности людей, прежде чем подумать о том, чтобы мне их представить. Ладно, поскольку сейчас я занят с его превосходительством, вы…
— У меня нет слов, чтобы выразить всю глубину моего раскаяния, — рассыпался в извинениях несчастный градоначальник. — Но поскольку мне известна ваша увлеченность сверчками, а моя супруга сказала, что эта женщина обладает невиданными познаниями в этом вопросе…
Прежде чем губернатор успел прервать градоначальника, судья Ди быстро проговорил:
— Вот уж не знал, что встречаются и женщины, подверженные такой страсти. Она занимается этими насекомыми, я правильно понял?
— Да, именно так, ваше превосходительство, — ответил градоначальник, благодарный за его вмешательство. — Моя супруга сказала, что у этой девицы исключительно наметанный глаз на хороших сверчков. Ну, слово «глаз» тут не слишком подходит, ибо она, кажется, слепая. — Он вновь обратился к губернатору: — Как я вчера вам докладывал, моя супруга велела ей явиться сюда на рассвете, прежде чем начнется ваш утренний прием, дабы как можно меньше занимать ваше драгоценное время и…
— Я бы хотел узнать, где она проживает, — перебил его судья Ди. — Кажется, это недурная идея — прикупить на память о Кантоне несколько сверчков.
Похоже, желание судьи еще больше расстроило градоначальника.
— Я… я спросил у супруги, где она живет, но глупая женщина ответила, что не знает… Она лишь однажды встретилась с нею, на рынке, и настолько впечатлилась ее искренней привязанностью к сверчкам, что…
Видя, что губернатор постепенно багровеет и уже готов устроить градоначальнику серьезную выволочку, судья Ди поспешил на выручку несчастному:
— Право, ничего страшного. Что ж, пора мне вернуться в свои покои. — Он встал и поспешно остановил вскочившего губернатора: — Нет-нет, не утруждайте себя! Господин Пао покажет мне дорогу.
И он направился в сад, а следом за ним вконец растерянный градоначальник.
Когда они поднялись на террасу, судья, улыбаясь, обратился к своему спутнику:
— Не принимайте слишком близко к сердцу дурное настроение вашего начальника, господин Пао. В такую рань я и сам частенько бываю не в духе.
Градоначальник благодарно улыбнулся, и судья Ди продолжил:
— Мне кажется, губернатор весьма усердно исполняет свои обязанности. Могу даже предположить, что он, переодевшись, чтобы быть неузнанным, обходит город, дабы получить наилучшее представление обо всем, там происходящем.
— Да никогда, ваше превосходительство! Он человек гордый и посчитал бы это ниже своего достоинства. И как же трудно ему угодить, ваше превосходительство! А поскольку я много старше него и опыта у меня куда больше, то не считаю свое нынешнее поприще слишком уж… э-э… приятным. Я служу здесь ровно пять лет. А до этого был наместником в Шаньдуне, моей родной провинции. Там я вполне справлялся, а потому и получил назначение в Кантон. Здесь я взял на себя труд изучить кантонский диалект и имею, с позволения сказать, полное представление обо всем происходящем. Губернатору следовало бы прислушиваться к моим советам, прежде чем принимать решения, однако же он такой…
— Недостойно чиновнику бранить за глаза начальство, — сурово перебил его судья Ди. — Хотите пожаловаться — обращайтесь надлежащим образом в соответствующий департамент. Я желаю, чтобы вы лично сопровождали меня к господину Лян Фу. Будьте готовы через час после завтрака.
Градоначальник молча проводил судью до приемной и с низким поклоном удалился.
Судья Ди обошелся самым простым завтраком, поданным дворецким, после чего не спеша выпил чашку чая. Головная боль отпустила, но судья никак не мог сосредоточиться. Рассеянно глядя на розовеющую в рассветном солнце бумагу в окнах, он задумался о слепой девушке. Действительно ли губернатор никогда прежде ее не встречал?
Вздохнув, он отставил чашку и направился в спальню. Здесь он облачился в церемониальное платье, надел высокую шапку с крылышками и вышел в зал.
Когда судья уселся за стол, взгляд его упал на большой конверт официального вида. Он вскрыл его и ознакомился с лаконичным посланием, после чего вынул из ящика стола длинный свиток чистой бумаги, увлажнил кисточку и начал писать.
Он все еще работал, когда вошел Дао Гань и пожелал ему доброго утра. Сухопарый помощник занял свое место на низком табурете и сказал:
— Я только что из суда, ваша честь. Градоначальник еще не прибыл, но я все объяснил командиру стражников, весьма смышленому малому. Должен признать, излишне смышленому, — криво усмехнулся он. — Когда я сначала приказал ему выкупить ту гулящую девку, а потом велел осторожно навести справки о слепой барышне, он окинул меня понимающим взором и заговорил тоном, который я счел совершенно неподобающим.
— Превосходно! — воскликнул судья Ди.— Пока шельмец держит тебя за простого распутника, ему нет нужды доносить градоначальнику. А нам очень важно, чтобы ни он, ни губернатор не пронюхали о нашем интересе к слепой девушке.
Он рассказал Дао Ганю о своей встрече в беседке.
— У меня сложилось впечатление, будто губернатор встречал ее прежде, но не хочет, чтобы об этом прознал градоначальник. Похитить ее не могли, ибо в противном случае она не имела бы возможности взять с собой сверчков и другие пожитки. Я думаю, что исчезнуть она решила сама. Будем надеяться, что командир стражников действительно смышлен настолько, насколько тебе показалось, и где-нибудь отыщет ее следы. Нам непременно нужно с ней поговорить. Ладно, я как раз заканчиваю предварительный отчет Большому совету Сейчас ты послушаешь, что я написал.
Он продолжил покрывать свиток четкими иероглифами, но вскоре отложил кисточку для письма и прочитал свой отчет вслух. Дао Гань кивнул. Судья сжато изложил все им известное, и добавить было нечего.
Судья Ди вздохнул и запечатал свиток, после чего постучал пальцем по лежащему на столе конверту.
— Это письмо только что было доставлено из столицы обычным гонцом. В нем сообщается, что к нам в сопровождении отряда стражников направлен особый посланник с секретной депешей от Большого совета; он должен прибыть сегодня вечером. Будем надеяться, это означает, что они выяснили цель тайной поездки сюда цензора. Ибо, сказать по правде, я вовсе не понимаю, что здесь происходит.
Вошел дворецкий и возвестил, что паланкин судьи стоит наготове в переднем дворе.
Там их уже поджидал градоначальник Пао. Он поклонился, а дюжина конных стражников приветственно воздела копья. Двадцать разодетых носильщиков стояли наготове у величественного паланкина с высоким балдахином, увенчанным трехъярусным золотым шпилем.
— Пройдет ли это громоздкое сооружение в ворота господина Ляна? — кисло поинтересовался судья Ди.
— Свободно, ваше превосходительство! — улыбнулся Пао. — Жилище покойного флотоводца — это, по сути, дворец, возведенный в старинном стиле.
Судья хмыкнул и в сопровождении градоначальника и Дао Ганя взошел в паланкин. Кортеж, возглавляемый конными стражниками, тронулся с места.
Цзяо Тай очнулся от своих беспорядочных мыслей, когда его носилки со стуком опустились на землю. Он вылез и оказался на узкой тихой улочке, судя по всему населенной отставными торговцами. Отблагодарив носильщиков парой медяков, он постучал в скромную деревянную дверь.
Ему отворила сгорбленная старуха и, беззубо ему улыбнувшись, провела через маленький ухоженный садик к сияющему свежей побелкой двухэтажному дому. Тяжело дыша и бормоча себе под нос нечто невразумительное, она поднялась по узкой лестнице и впустила гостя в просторную комнату весьма диковинного вида.
Всю ее левую сторону, от пола до потолка, скрывала завеса из расшитого шелка, подобная той, что Цзяо Тай видел вчера вечером у Мансура.
По обе ее стороны на низких эбеновых подставках стояли две большие цветочные вазы из алебастра. Стену справа украшала деревянная панель, на которой висело более десятка заморских мечей. В глубине комнаты, на широком подоконнике четырехарочного окна красовались горшки с великолепными орхидеями. За ними виднелись крыши домов соседней улицы. Пол покрывала толстая тростниковая циновка без единого пятнышка. Из мебели здесь были только два кресла розового дерева с инкрустацией и круглый низкий чайный стол. И ни одного человека. Цзяо Тай собрался было осмотреть мечи, как занавесь разошлась и из-за нее вышли две девицы лет по шестнадцать.
Цзяо Тай разинул рот от изумления. Девицы были похожи друг на друга как две капли воды: у обеих круглые цветущие лица, длинные золотые серьги в ушах и вьющиеся волосы, уложенные на заморский манер. До пояса они были обнажены, выставив напоказ упругие молодые груди и гладкую смуглую кожу. Одежду их составляли расшитые цветами шаровары, туго стянутые у лодыжек, и одинаковые ожерелья из синих бусин, окаймленных золотой филигранью.
Одна из них ступила вперед и, важно глядя на Цзяо Тая, произнесла на чистейшем китайском:
— Добро пожаловать в дом капитана Ни. Хозяин скоро придет.
— А вы-то кто такие? — едва очухавшись, спросил Цзяо Тай.
— Я — Дуньязада, а это моя сестра-близнец Дананир. Мы из внутренних покоев капитана Ни.
— Понял.
— Думаете, что поняли, а на самом деле нет, — значительно проговорила Дуньязада. — Мы прислуживаем капитану, но он не использует нас для плотских утех. — И она скромно потупилась: — Мы — девственницы.
— Да неужто?! И это в доме у моряка!
— Капитан предан другой особе, — объяснила Дананир. — А поскольку он человек серьезный и очень разборчивый, то относится к нам с полнейшим равнодушием. Жаль, конечно.
— И для капитана тоже, — согласилась Дуньязада. — Ведь мы обладаем явными способностями к любовным утехам.
— Ах вы бесстыжие девицы, сами не знаете, что мелете! — рассердился Цзяо Тай.
Дуньязада надменно вскинула изогнутые брови.
— Нам известны все тонкости этого дела, — холодно проговорила она. — Когда четыре года назад капитан выкупил нас у купца Фана, мы прислуживали его Третьей госпоже и постоянно наблюдали их любовные игры.
— Правда, они были весьма незамысловатыми, — добавила Дананир. — Судя по тому, как часто Третья госпожа жаловалась на отсутствие разнообразия.
— Зачем вы обе трещите на таком чудовищно высокопарном книжном языке? — с недоумением спросил Цзяо Тай. — И где, скажите на милость, вы набрались всех этих длинных заковыристых слов?
— У меня, — раздался у него за спиной спокойный голос капитана Ни. — Простите, что заставил ждать, однако вы, знаете ли, слегка задержались.
Он был облачен в тонкий балахон из белой шерсти с красной каймой и красным поясом, а на голову нахлобучил странную высокую шапку, расшитую разноцветным шелком.
Капитан занял небольшое кресло, а рядом встала Дуньязада. Ее сестра преклонила колени и, соблазнительно улыбаясь, глядела на Цзяо Тая. Цзяо Тай скрестил на груди руки и хмуро смотрел на нее.
— Садитесь же, садитесь! — с нетерпением воскликнул капитан Ни, после чего сурово обратился к близнецам: — Вы забываете о своих обязанностях. Ну-ка бегом, приготовьте нам хорошего утреннего чаю! И мяту положить не забудьте.
Когда обе девушки удалились, он продолжил:
— Они довольно сообразительны: владеют китайским, персидским и арабским. Так забавно читать с ними по вечерам всякие китайские и чужеземные письмена, а вдобавок они вечно рыщут в моей библиотеке. Что ж, господин Цзяо, я рад видеть, что вы живы-здоровы.
Как видно, вчера вечером вы не попали в переделку.
— Что заставило вас предположить такую возможность? — осведомился Цзяо Тай.
— Друг мой, а на что мне глаза?! Я же видел арабского головореза и душителя танка, что наблюдали за вами и вашим другом, заняв самое удобное для этого место у входа.
— Да, я тоже заметил эту парочку. Хотя к нам они не имеют никакого отношения. Кстати, что за перепалка возникла у них с прислужником?
— A-а, парень отказался обслуживать танка. Здесь, видите ли, считают, что эти отверженные оскверняют все, к чему прикасаются. Потому-то он и расколотил чашу танка. Как бы то ни было, с вас там не сводил глаз еще и какой-то бородатый пройдоха. Когда он вслед за вами вышел из кабака, я сказал себе, что полковник может попасть в небольшую передрягу.
— С чего это вдруг вы произвели меня в полковники?
— Увидел мельком ваш значок, полковник. Так же, впрочем, как и бородач. А еще я слышал, что в Кантон прибыл прославленный судья Ди в сопровождении двух помощников. И коли встречаешь двух высокопоставленных чиновников с севера, которые изо всех сил стараются выглядеть мелкими сошками, так тут, с позволения сказать, впору призадуматься.
Цзяо Тай промолчал, и капитан продолжил:
— Вчера вечером по чайным болтали, будто судья Ди созвал во дворце совещание по поводу здешней торговли с чужеземцами. Тут я вспомнил, что судья Ди знаменит своими расследованиями преступлений, а заморских торговцев преступниками не назовешь, хоть они нещадно вздувают цены. Так вот, сопоставив это с тем, что два помощника судьи Ди, переодевшись, околачиваются на причале, я не мог не задаться вопросом: что тут у нас назревает в Кантоне?
— Вы явно умеете складывать два и два! — рассмеялся Цзяо Тай. — Что ж, мы действительно наблюдаем за торговлей арабов. Там, где речь идет о массе дорогостоящего привозного товара и высоких пошлинах… — Он не договорил.
— Так вы здешней контрабандой озабочены? — Капитан разгладил усы. — Что ж, от арабских шельмецов и не такого можно ожидать.
— А как насчет ведущих с ними дела китайских купцов? Господина Яу Тайкая, к примеру? Я полагаю, вы с ним знакомы?
— Немного. Ловкий делец, начинал с малого и пробился в богатейшие торговцы нашего города. Но он развратник, а разврат — удовольствие дорогое. У него целый выводок жен, наложниц и случайных любовниц, и всех он содержит в роскоши — не спрашивайте меня, что им приходится за это терпеть, — дело не наше. По этой причине ему, возможно, приходится пополнять кошелек не вполне законными способами. Должен, однако, подчеркнуть, что ни малейших слухов об этом до меня не доходило. А я в мореходных кругах знаю буквально всех.
— А как насчет второго мастера по сделкам с арабами, господина Лян Фу?
— Ну, это вы мимо цели, полковник! — улыбнулся Ни. — Даже упоминать его рядом с Яу не стоит. Господин Лян — человек благородного происхождения, невероятно богатый, но живет скромно. Господин Лян — контрабандист?! Выбросьте из головы!
Близнецы вернулись с медным подносом. Пока они накрывали чайный стол, капитан Ни произнес с виноватой улыбкой:
— Простите за этот скромный прием, полковник. Прежде у меня было обширное имение в южной части города, но пару лет назад я столкнулся с изрядным денежным обязательством и продал его. Я полюбил тихую жизнь на берегу и решил оставаться здесь, пока не иссякнут сбережения. В море у меня была уйма времени подумать о том и о сем, так что в результате во мне пробудился интерес к тайным сущностям мироздания. И сейчас я большую часть своего времени посвящаю чтению об этих материях. Занимаюсь, конечно, кулачным боем и фехтованием, чтобы вовсе не потерять форму. — Он встал. — Что ж, давайте теперь полюбуемся моими мечами.
Они подошли к стене, и капитан указал Цзяо Таю на особые достоинства каждого меча, подробно рассказав о различных способах изготовления клинков. Затем он поведал несколько историй о подвигах знаменитых кантонских фехтовальщиков. Близнецы слушали затаив дыхание и широко распахнув обведенные углем глаза.
Вдруг вошла старая карга и протянула Ни маленький конверт.
— Прошу меня извинить, — сказал капитан.
Он отошел к арочному окну, прочел послание и, сунув его в рукав, отослал старуху и обратился к Цзяо Таю:
— Не выпить ли нам еще по чашечке?
— С удовольствием, ваш мятный чай пришелся мне по душе, — не стал возражать Цзяо Тай. — Вчера вечером я пил у Мансура что-то с анисом. Тоже очень недурно. Вы его знаете?
— Спуститесь вниз и полейте цветы, — велел близнецам Ни. — Становится довольно жарко.
Когда они, всем своим видом выражая возмущение, удалились, капитан продолжил:
— Так вы хотите узнать о Мансуре. Что ж, я расскажу вам кое-что об этом человеке. Года четыре назад он впервые появился в нашем славном городе. Здесь жила некая молодая особа. Родители ее умерли, а потому главой семейства стал ее старший брат. Я бы добавил, очень богатого и благородного семейства. Она была влюблена в одного молодого человека, но они поссорились, и он уехал. Потом брат выдал ее замуж за чиновника, ужасного сухаря чуть ли не вдвое старше нее. Вскоре после этой злосчастной свадьбы она встретила Мансура и безумно в него влюбилась. Один из этих бурных, но скоротечных романов, сами понимаете. Довольно скоро она одумалась и сказала Мансуру, что между ними все кончено. И знаете, что ответил Мансур? Он сказал, что его это вполне устраивает, но она должна заплатить ему кругленькую сумму за оказанные услуги, как он выразился.
— Грязный вымогатель! Не занят ли он сейчас чем-нибудь подобным? Я бы с удовольствием вывел этого ублюдка на чистую воду!
Капитан Ни в задумчивости огладил бороду и, чуть помедлив, ответил:
— Нет, не знаю. Простите, но я не слишком расположен к арабам. Они буквально растоптали родину моей матери. А я очень любил свою мать — Низами, так ее звали по-персидски. И в память о ней я сменил имя на Ни. — Помолчав, он продолжил: — Это большой город, и он вечно полон слухами. Однако я не любитель повторять досужие домыслы, которые чаще всего оборачиваются злобными сплетнями.
— Понимаю. Кстати, у Мансура я встретил арабскую танцовщицу по имени Зумурруд. Видели ее когда-нибудь?
Капитан Ни бросил на него быстрый взгляд.
— Зумурруд? Нет, никогда ее не встречал. Однако слышал, что ее почитают красавицей и умелой плясуньей.
— Вы, случайно, не знаете, кто ее покровитель?
— Нет. Но если есть такой, он должен быть очень богат, ибо, как говорят, она весьма взыскательна.
Цзяо Тай кивнул и допил свой чай.
— Кстати о красивых женщинах, — продолжил он, — эти ваши близнецы тоже выглядят совсем неплохо! Между прочим, они пожаловались мне на ваше равнодушное к ним отношение.
Капитан чуть улыбнулся.
— Они у меня уже четыре года и на моих глазах превратились из детей в молодых женщин. А потому я испытываю к ним чувства сродни отцовским.
— Похоже, хлопот с ними не оберешься! Где вы их купили?
Ни ответил не сразу.
— Это незаконные дети одной очень славной девушки, дальней родственницы моей матери. Ее совратил некий китайский чиновник. Она отдала детей знакомому китайскому торговцу, страшась, что из-за них любовник ее бросит. Когда он все же бросил ее, она свела счеты с жизнью. Об этом здесь много говорили, но ее любовник ухитрился сохранить свое имя в тайне, в связи с чем скандал никак не повредил его карьере.
— Занятный парень! Вы его знаете?
— Знаю о нем. Встречаться как-то не захотелось. Но близнецов я из виду не упускал. В доме торговца с ними обращались хорошо, но потом он разорился. Я купил их, когда его имущество выставили на торги. Воспитал, как мог, а теперь должен найти им достойных мужей.
— Я бы на вашем месте с этим не затягивал, — рассудительно проговорил Цзяо Тай и встал. — А теперь мне пора идти.
— Предлагаю в следующий раз помериться силами в кулачном бою, — сказал капитан, провожая гостя. — Вы немного тяжелее меня, но годы на моей стороне.
— Отличная мысль! Мне будет кстати поупражняться. Прежде я регулярно практиковался с братом Ма, но теперь он женился и отъел брюшко!
В маленьком саду Дуньязада и Дананир поливали цветы из маленьких горшочков.
— До свидания, дети! — окликнул их Цзяо Тай.
Они демонстративно сделали вид, что его не слышат.
— Злятся, что я их отослал, — улыбнулся капитан. — Любопытны, как обезьяны. А еще ненавидят, когда их называют детьми.
— Во мне самом просыпаются отеческие чувства, — скривился Цзяо Тай. — Большое спасибо, что показали мне эти мечи!
Когда капитан закрыл за ним дверь, Цзяо Тай обнаружил, что улица наполнилась народом: люди возвращались с утреннего базара. Продираясь сквозь толпу, он столкнулся с молодой женщиной. Цзяо Тай хотел было извиниться, но та уже была такова. Он лишь успел заметить ее спину, тут же пропавшую в толчее.
Градоначальник Пао и Дао Гань помогли судье Ди выбраться из паланкина на переднем дворе усадьбы Лян Фу. Теперь судья сам убедился, насколько велики его владения. Двор был вымощен резными мраморными плитами, из того же дорогого камня сделана и лестница, ведущая к окованным железом воротам. Господин Лян торопливо спускался по ступеням, а вслед за ним старик с клочковатой седой бородой, видимо дворецкий.
Лян Фу низко поклонился судье и завел длинную речь о том, насколько недостоин он принимать столь высокопоставленного чиновника из столицы да еще вместе с градоначальником. Судья Ди позволил ему немного поразглагольствовать, но в конце концов прервал излияния преданности:
— Я вполне отдаю себе отчет в том, что мой визит идет вразрез с правилами этикета высших чиновников, господин Лян. Однако мне очень хотелось увидеть дом столь выдающегося героя нашего народа, как ваш покойный отец. Кроме того, мне всегда по душе встречаться с людьми в их обстановке — привычка, оставшаяся от тех дней, когда я еще был судебным наместником. Ведите же нас!
Лян вновь усердно поклонился.
— Позвольте пригласить вас, ваше превосходительство, в библиотеку моего покойного отца. Я сохранил ее в точности такой, какова она была при нем.
Они поднялись по мраморной лестнице и прошли через сумрачный зал, по обе стороны которого высились ряды массивных колонн. Потом пересекли цветник и вошли во второе, двухэтажное здание, еще больше первого. Оно было скудно обставлено тяжелой старинной мебелью из резного черного дерева. Стены были расписаны красочными сценами морских сражений. Помимо старой служанки, при виде их кинувшейся прочь, здесь никого не было.
— Наверное, вам не обойтись без множества слуг, чтобы поддерживать порядок в столь обширных покоях? — спросил судья Ди, когда они пересекли очередной двор.
— Вовсе нет, ваше превосходительство, ведь я пользуюсь лишь одним боковым крылом. Да и там бываю только ночами: весь день просиживаю в городской конторе. — Он помолчал и с улыбкой продолжил: — До сих пор я был настолько занят делами, что даже не помышлял о женитьбе и создании семьи. Но в будущем году, когда мне исполнится тридцать пять, я наконец сделаю этот важный шаг. Вот мы и дошли до места, где я на самом деле обитаю. Библиотека моего отца в самой глубине этих покоев.
Вслед за старым слугой Лян Фу вместе с судьей Ди и градоначальником проследовали по широкой крытой галерее. Дао Гань чуть приотстал.
Сначала галерея обогнула бамбуковый сад, где шелестящая листва на верхушках высоких стволов дарила прохладную тень, а затем привела в одноэтажную постройку.
По левую сторону галереи через широкие окна открывался вид на сад с каменными горками, а слева, за выкрашенной черным лаком балюстрадой тянулся ряд закрытых комнат. Раздвижные окна здесь были затянуты снежно-белой бумагой.
Вдруг Дао Гань потянул судью Ди за рукав и взволнованно зашептал:
— Я видел слепую девушку! Вон там, во второй комнате. Она читает книгу!
— Пойди и приведи ее! — коротко распорядился судья.
Как только Дао Гань кинулся назад по галерее, судья Ди обратился к господину Ляну:
— Помощник напомнил мне, что я забыл веер. Подождем его здесь. Как же красив этот сад!
Тут до них донеслись возмущенные женские вопли.
— Что это?! — воскликнул Лян и поспешил назад, а следом за ним и судья Ди с градоначальником.
Дао Гань стоял, вцепившись в балюстраду перед второй комнатой. В немом изумлении он глядел на прекрасную молодую женщину, стоявшую в маленькой, изящно меблированной комнате. За ее спиной виднелась ширма с нарисованным на ней пейзажем. Женщина гневно обратилась к Ляну:
— Кто этот наглец ? Чуть только я раздвинула окно, чтобы стало светлее, как он давай кричать, будто я его одурачила!
— Произошла ошибка! — быстро сообщил судье Дао Гань, а затем, понизив голос, объяснил: — Очень похожа, но это не она.
— Кто эта дама, господин Лян? — спросил судья.
— Моя сестра, ваше превосходительство. Супруга нашего градоначальника.
— Услышав, что я буду сопровождать сюда ваше превосходительство, моя жена решила тоже навестить здесь свою старую комнату, — объяснил градоначальник.
— Понятно, — кивнул судья и обратился к госпоже Пао: — Примите мои извинения! Мой помощник по ошибке принял вас за другую. — Бросив взгляд на открытую на столе книгу, он добавил: — Вижу, что вы читаете стихи. Прекрасное времяпрепровождение. Совершенствует слог.
— Поэзия? — переспросил Пао, недоуменно глядя на жену.
Она поспешно закрыла книгу и коротко объяснила:
— Вытащила наугад первую попавшуюся.
Судья отметил, что она действительно очень красива. Очаровательное, чувственное лицо окаймляли те же самые длинные изогнутые брови, что придавали ее брату несколько женственный вид. Застенчиво глядя на судью, она промолвила:
— Для меня великая честь познакомиться с вашим превосходительством. Я…
— Ваш муж сообщил, что вы знакомы с девушкой, торгующей сверчками, — перебил ее судья. — Я бы хотел встретиться с ней.
— При первой же встрече я непременно ей это передам, ваше превосходительство. — Она раздраженно взглянула на градоначальника: — Мой муж уже отругал меня за то, что я не узнала, где она живет. Но она мне сказала, что почти каждый день проводит на рынке, так что…
— Благодарю вас, почтеннейшая! До свидания.
Уже на ходу судья Ди спросил господина Ляна:
— Нет ли у вас других братьев и сестер, господин Лян?
— Нет, ваше превосходительство, я единственный сын. У родителей было две дочери, но старшая несколько лет назад умерла.
— Несчастье случилось вскоре после нашей женитьбы, — своим четким, будто высушенным голосом уточнил градоначальник Пао. — Ужасное потрясение для моей молодой супруги. И для меня, разумеется.
— Какое именно несчастье? — спросил судья Ди.
— Она спала, когда ветром прибило занавеску к масляной лампе и комнату охватило пламенем. Должно быть, от дыма она лишилась чувств. Мы нашли только обгоревшие останки.
Судья выразил соболезнования. Лян отворил массивную дверь и впустил их в прохладную комнату с высоким потолком. По знаку хозяина дворецкий подошел к окнам и поднял бамбуковые шторки. Судья Ди окинул комнату оценивающим взглядом. Стены были скрыты за полками с книгами и свитками. В центре комнаты на голубом ковре стоял огромный письменный стол, совершенно пустой, если не считать двух серебряных канделябров и набора письменных принадлежностей. Господин Лян пригласил их к стоявшему в углу чайному столику. Он усадил судью в массивное кресло, а градоначальнику и Дао Ганю предложил стулья с прямыми спинками. Сам он занял низкий табурет и приказал управляющему заняться чаем.
Поглаживая длинную бороду, судья с удовлетворением отметил:
— Здесь все преисполнено сдержанного изящества — как и следовало ожидать от места трудов человека, преуспевшего как на ниве войны, так и мира.
Потягивая чай, они поговорили о морских кампаниях Покорителя южных морей, и Лян показал несколько драгоценных старинных карт города из коллекции флотоводца. Изучая одну из них, судья вдруг ткнул в нее указательным пальцем и воскликнул:
— А вот и храм Цветочной пагоды! Мне выпал случай посетить его вчера вечером.
— Это одна из наших исторических достопримечательностей, ваше превосходительство, — сообщил Лян. — Я посещаю ее не реже раза в неделю, чтобы сыграть в шахматы с настоятелем. Он сильный игрок! И вдобавок великий ученый. Сейчас он работает над новой книгой — историческим трактатом о распространении священных текстов.
— Полагаю, что, будучи целиком погружен в науку, он возложил руководство монастырем на своего помощника? — спросил судья.
— О нет, ваше превосходительство! Настоятель очень прилежен в исполнении своих обязанностей. А как же иначе? Ведь такой большой храм, открытый для многочисленной публики, нуждается в строжайшем надзоре. Какие только темные личности туда не захаживают, желая обчистить излишне доверчивых паломников. И карманники, и мошенники, и прочий сброд.
— Вам следовало бы добавить убийц, — сухо проговорил судья Ди. — Вчера я обнаружил там труп человека, выполнявшего особое поручение столичных властей.
— Так вот о чем толковали монахи! — воскликнул Лян. — Настоятеля внезапно вызвали куда-то, оторвав от нашей шахматной партии. Поскольку он так и не вернулся, я справился о нем у монахов, и они обмолвились о каком-то убийстве. И кто же сотворил такое бесчинство, ваше превосходительство?
Судья пожал плечами.
— Какие-то головорезы.
Лян покачал головой, сделал глоток и вздохнул.
— Вот она, изнаночная сторона нашего преуспевающего города, ваше превосходительство. Где много богатства, там непременно поселяется и ужасная нищета. Случайный наблюдатель замечает лишь глянцевую поверхность городской жизни. Ему и невдомек, что под ней скрывается безжалостное дно, где чужеземные преступники легко находят общий язык с китайским сбродом.
— У нас все держится под строжайшим контролем, — холодно заявил градоначальник Пао. — Кроме того, я хотел бы особо отметить, что их преступная деятельность ограничивается их же окружением. Увы, таких подонков немало в любом большом городе.
— Совершенно с вами согласен, — кивнул судья Ди.
Держа чашку в руке, он обратился к Ляну:
— Вы сейчас упомянули чужеземных преступников. До меня дошли недобрые слухи о неком Мансуре. Не мог ли он нанять арабских головорезов с какой-нибудь преступной целью?
Лян выпрямился. Он долго теребил свою жидкую бородку, прежде чем наконец ответить:
— Я не знаком с Мансуром, ваше превосходительство, но много слышал о нем, в основном от моего друга господина Яу. С одной стороны, Мансур — опытный мореход, находчивый и бесстрашный, а также удачливый торговец. С другой — он честолюбивый араб, фанатично преданный своему народу и своей вере. На родине он особа достаточно известная, дальний родственник халифа, с которым одержал немало побед над дикарями с запада. Он должен был стать наместником одной из завоеванных земель, но случайно оскорбил халифа каким-то неосторожным замечанием, попал в немилость и был отлучен от двора. Вот тогда он и стал мореходом, однако никогда не оставлял надежды вернуть себе благосклонность халифа. Ради этой цели он ни перед чем не остановится.
Лян помолчал, задумавшись, но вскоре продолжил, тщательно взвешивая каждое слово:
— До сих пор я излагал проверенные факты. То, что собираюсь сказать теперь, не более чем слухи. Люди говорят, будто у Мансура возникла мысль, что, сумей он учинить здесь, в Кантоне, серьезные беспорядки, разграбить город и приплыть домой с богатой добычей, халиф посчитает это впечатляющей победой во славу арабов и в качестве награды вернет Мансуру его былое положение при дворе. Впрочем, повторю еще раз, что это не более чем досужие домыслы, и, повторяя их, возможно, я возвожу поклеп на этого человека.
Судья Ди поднял брови.
— Что может сделать горстка арабов против более тысячи закаленных и хорошо вооруженных солдат нашего гарнизона? Не говоря уж о стражниках, охранниках гавани и прочих?
— Ваше превосходительство, Мансур принимал деятельное участие в осаде множества чужеземных городов. Так что нам следует учитывать его значительный опыт в подобных предприятиях. Он не может не знать, что в Кантоне, в отличие от городов на севере, есть огромное количество двухэтажных домов из дерева. И если в сухой ветреный день загорится в нескольких правильно выбранных местах, пожар будет чудовищный. А при общем замешательстве небольшие банды отборных головорезов способны на многое.
— О Небеса, он прав! — возопил градоначальник.
— Далее, — продолжал Лян, — любой, учинивший в городе беспорядки, тут же обретет активных сторонников, как только начнутся грабежи. Я имею в виду тысячи танка. На протяжении сотен лет они таят к нам глубокую неприязнь.
— И небеспричинную. — Судья Ди потер лоб. — Впрочем, на что способен этот речной народ? Они неорганизованны, и у них нет оружия.
— Не скажи-и-ите, — протянул Лян, — в некотором смысле кое-какая организация у них все-таки есть. Насколько мне известно, они сплочены вокруг своих главных колдунов. И хотя у них действительно нет настоящего оружия, в уличных стычках это опасные противники. Танка весьма ловко орудуют своими длинными ножами, а также они непревзойденные мастера душить своих врагов шелковыми платками. Правда, они не доверяют чужакам и в основном держатся сами по себе, но поскольку клиентуру их женщин составляют по большей части арабские моряки, то Мансуру не составит труда обрести в них надежную опору.
Пока судья Ди молчал, обдумывая слова Ляна, в разговор вступил Дао Гань.
— Мне рассказывали, господин Лян, что душители танка всегда оставляют на месте преступления маленький серебряный слиток, которым они утяжеляют свои платки. Это весьма расточительно. Почему же они после дела не забирают с собой серебро или не используют вместо него кусочки свинца?
— Уж очень они суеверны, — пожал плечами Лян. — Это подношение духу их жертвы. Они верят, что в таком случае призрак не стакет их преследовать.
Судья Ди поднял глаза.
— Позвольте еще раз взглянуть на карту города.
Когда Лян раскатал на столе свиток, судья велел градоначальнику Пао показать ему места, где большинство домов построены из дерева. Оказалось, что таковы чуть ли не все густонаселенные кварталы бедноты и людей среднего достатка, причем улицы здесь совсем узкие.
— Да, — с тяжелым вздохом произнес судья, — огонь легко уничтожит значительную часть города. И в таком случае погибнет столько людей и имущества, что мы не вправе пренебрегать слухами о Мансуре. Мы должны незамедлительно принять надлежащие меры. Я отдам распоряжение губернатору сегодня же созвать во дворце тайное совещание, на котором, помимо вас двоих, будут присутствовать господин Яу Тайкай, командир гарнизона и начальник охраны гавани. Там мы рассмотрим, какие меры следует принять в первую очередь, и обсудим, как поступить с Мансуром.
— Я считаю нужным еще раз подчеркнуть, ваше превосходительство, что Мансур может оказаться ни в чем не виновен, — озабоченно проговорил господин Лян. — Он совершает крупные сделки, а среди торговцев здесь царит жесткая конкуренция. Иные из них не остановятся ни перед чем, чтобы устранить успешного соперника. Все слухи о Мансуре могут оказаться всего лишь злобным наветом.
— Будем надеяться, что вы правы, — отозвался судья. Он допил чашку и встал.
Лян Фу церемонно проводил высоких гостей через все сады и галереи в передний двор, где, не раз глубоко поклонившись, распрощался с ними.
Цзяо Тай прибыл во дворец двумя часами ранее, вскоре после того, как судья Ди отправился к Лян Фу. Дворецкий проводил его в приемную отведенных судье покоев.
Поскольку этот преважный царедворец предупредил Цзяо Тая, что судью до полудня не ожидают, он направился к сандаловой кушетке, снял сапоги и рухнул на мягкие подушки с намерением хорошенько вздремнуть.
Но, несмотря на усталость, сон к нему не шел. Некоторое время Цзяо Тай ворочался с боку на бок, все более и более падая духом. «Совсем раскис, в твои-то годы, вот уж дурья башка! — сердито бормотал он себе под нос. — Даже не ущипнул за задницы двух вертихвосток у Ни, а они чуть ли не молили об этом! Да еще и что-то не так с моим левым ухом!» Он сунул в ухо мизинец и принялся яростно вращать его там, но звон не прекращался. Наконец Цзяо Тай сообразил, откуда исходит звук — из его левого рукава.
Он нащупал и вытащил крошечный сверток, аккуратно завернутый в красную бумагу. На ней были выведены тонкие, как паутинки, иероглифы:
«Господину Дао. Лично».
— Похоже, от женщины! Должно быть, мой дружок завел себе подружку, ту бабенку, что столкнулась со мной перед домом капитана. Проворная девка ухитрилась сунуть мне это в рукав. Но откуда ей было знать, что я отправлюсь к Ни?
Он встал, подошел к двери и положил сверток на боковой столик, как можно дальше от стола судьи Ди. Затем вернулся к своей сандаловой кушетке и снова лег. На этот раз он тут же уснул.
Проснулся он только к полудню и едва успел натянуть сапоги и с наслаждением потянуться, разминая затекшие конечности, как дверь отворилась и дворецкий впустил в приемную судью Ди и Дао Ганя.
Судья Ди сразу направился к своему столу в глубине зала. Пока Цзяо Тай и Дао Гань занимали свои привычные места, судья вынул из ящика стола большую карту города и развернул перед ними. Затем он сказал Цзяо Таю:
— У нас состоялась долгая беседа с Лян Фу. Вроде бы наша первая догадка в конце концов подтвердилась. Видимо, цензор вернулся в Кантон, потому что выяснил, что арабы готовят здесь беспорядки.
Цзяо Тай весь погрузился в слух, пока судья пересказывал ему содержание разговора.
— Лян подтвердил сказанное мне в храме гулящей девкой, а именно что арабы — частые гости в борделях танка, — подвел итог судья. — Таким образом, у них есть масса возможностей сговориться. Это объясняет и почему цензор был умерщвлен ядом, что в ходу только у этого, к сожалению, малознакомого нам речного народа. А карлик, которого вы оба видели в питейном заведении на набережной вместе с арабом, также явно был танка. Теперь, неизвестный, задушивший того убийцу в переходе над улицей, воспользовался шелковым платком душителя танка. Создается впечатление, будто те, кто противостоит арабским смутьянам, тоже используют танка. Все это совершенно сбивает с толку. Как бы то ни было, я не собираюсь дожидаться, когда здешние арабы учинят беспорядки. Я велел губернатору созвать в два часа совещание, на котором мы обсудим меры предупреждения любой затеваемой смуты. А как дела у тебя, Цзяо Тай?
— Я отыскал танцовщицу, ваша честь. И в ней действительно течет кровь танка, от матери. К несчастью, ее покровитель очень ревнив, так что она не могла позволить себе долгую беседу со мной на том корабле, где он ее поселил. Однако она сказала, что иногда встречается с ним в его маленьком домике к югу от храма Чжуаньсюя и даст мне знать, когда я смогу с ней там встретиться. Она там бывает нечасто, ибо, будучи отверженной, не вправе жить на берегу.
— Ясно, — раздосадованно кивнул судья. — Закон об отверженных следует упразднить, ибо это позор для такого великого народа, как наш.
Наш долг — просветить этих отсталых бедолаг, а затем даровать им равные с китайцами права. Посетил ли ты капитана Ни?
— Да, ваша честь. Он показался мне человеком приятным и вдобавок хорошо информированным. Как я и ожидал, ему много что известно о Мансуре.
После того как Цзяо Тай пересказал слова капитана, судья Ди сказал:
— Будь поосторожнее с этим капитаном, Цзяо Тай. Я его словам не верю. Они нисколько не согласуются с тем, что я услышал от Лян Фу. Мансур — богатый князек, с чего бы ему опускаться до вымогательства? И откуда вообще Ни выкопал эту историю? Постой-ка, он сказал тебе, будто решил несколько лет провести на берегу, потому что любит спокойную жизнь и желает постичь тайны мироздания. Но это звучит совсем уж неправдоподобно! Он мореход, а мореходу нужны более веские основания, чтобы расстаться с морем. Я полагаю, что Ни сам был влюблен в эту женщину, а семья выдала ее замуж во время одного из его плаваний. Ни остается на берегу в надежде на то, что рано или поздно ее престарелый муж умрет, тем самым позволив капитану жениться на своей старой возлюбленной. Конечно же, Ни ненавидит Мансура, соблазнившего эту женщину, а потому выдумал всю историю с вымогательством. Что ты на это скажешь?
— Да, может быть, и так, — пожал плечами Цзяо Тай. — Это вполне согласуется с рассказанным мне двумя его юными рабынями, а именно что капитан глубоко предан некой женщине.
— Двумя юными рабынями? — переспросил судья. — Так вот почему градоначальник вчера сказал, будто Ни ведет распутную жизнь.
— Нет, ваша честь. Эти две девушки — они, кстати говоря, близнецы — однозначно заявили, что капитан никогда не проявлял к ним такого рода интереса.
— К чему они ему тогда? Для украшения дома? — спросил Дао Гань.
— В память об их матери, его дальней родственнице. — Он поведал о том, что рассказал ему капитан Ни, и под конец добавил: — Тот китайский негодяй, что соблазнил барышню, был самым что ни на есть подлым ублюдком. Я ненавижу таких, которые полагают, будто могут обижать чужеземок только лишь потому, что они не китаянки.
Судья окинул его внимательным взглядом и надолго замолчал.
— Ладно, у нас есть проблемы поважней личной жизни морехода, — наконец заговорил он. — Вы оба можете сейчас пообедать. Но к двум часам пополудни будьте на совещании.
Когда два друга, распрощавшись с судьей, уже покидали приемную, Цзяо Тай прихватил с приставного стола маленький сверток. Протягивая его Дао Ганю, он объяснил:
— Какая-то девица сунула мне это в рукав прямо на улице. Она нарочно столкнулась со мной, когда я вышел из дома Ни. И раз уж тут написано, что передать следует лично в руки, я не стал показывать сверток судье, пока ты сам его не откроешь.
Дао Гань поспешно развернул красную бумагу. Внутри находился предмет в форме яйца, завернутый во что-то похожее на старый не-надписанный конверт. Это оказалась клетка для сверчка, искусно вырезанная из слоновой кости.
Дао Гань приложил ее к уху и прислушался к тихому стрекоту.
— Это точно от нее, — пробормотал он и вдруг воскликнул: — Погляди-ка! Что это значит?
Он ткнул в квадратный отпечаток на клапане конверта. Там было оттиснуто:
«Личная печать Лью, императорского цензора».
— Мы должны немедленно показать это судье! — взволнованно проговорил он.
Они вернулись в глубь зала. Когда судья Ди с недоумением оторвал взгляд от карты, которую изучал, Дао Гань молча протянул ему клетку и конверт. Цзяо Тай вкратце объяснил, откуда взялся сверток.
Судья отложил клетку, внимательно рассмотрел печать, затем надрезал конверт и вынул из него единственный лист тонкой бумаги, весь испещренный мелкой скорописью. Разгладив на столе бумагу, он тщательно ее изучил, потом поднял глаза и заговорил очень серьезно:
— Это заметки, сделанные для себя цензором. Тут говорится о трех арабах, заплативших ему за полученные товары. Он толком не сообщает, о каких именно товарах идет речь. Кроме Мансура, он упоминает еще двоих, названных «Ах-ме-те» и «А-си-се».
— Пресвятые Небеса! — воскликнул Цзяо Тай. — Получается, что цензор — изменник! Или, может, это фальшивка?
— Заметки подлинные, тут нет никакого сомнения, — медленно проговорил судья. — Печать тоже настоящая: в суде я видел ее сотни раз. Что же касается почерка, то я знаком с рукой цензора лишь по секретным докладам Большому совету, написанным им собственноручно, но не скорописью, как в этих записях. Однако такой скорописью, как здесь, владеют лишь очень образованные люди.
Он откинулся в кресле и надолго погрузился в собственные мысли. Два его помощника с тревогой глядели на судью.
Вдруг он встрепенулся и оживленно заговорил:
— Я вам расскажу, что это значит! Кто-то прекрасно осведомлен об истинной цели нашего посещения Кантона. А поскольку это тщательно охраняемая государственная тайна, неизвестная нам особа должна быть высокопоставленным столичным чиновником, посвященным во все секреты Большого совета. Он должен принадлежать к тем, кто противостоит цензору. Именно он и его сообщники заманили цензора в Кантон, дабы вовлечь в заговор Мансура, обвинить в государственной измене и тем самым навсегда убрать с политической сцены. Но цензор, конечно, раскусил неуклюжий замысел. Он сделал вид, будто готов сотрудничать с арабами, о чем свидетельствует эта записка, но поступил так исключительно для того, чтобы выяснить имя человека, который стоит за всем заговором. Однако и его противники, видимо, обнаружили, что цензор разгадал их план. И тогда его отравили.
Судья продолжил, пристально глядя на Дао Ганя:
— Тот факт, что слепая девушка послала тебе конверт, свидетельствует о ее добрых намерениях, но в то же время и о том, что она присутствовала при смерти цензора. Ибо слепая не смогла бы подобрать письмо, валявшееся на столе или на дороге. Должно быть, она обнаружила его, ощупав своими чувствительными пальцами рукава покойного, и незаметно для убийцы забрала конверт. Тогда же она взяла и Золотого Колокольчика. А рассказанная тебе история о том, как она шла мимо стены храма и услышала стрекот сверчка, сущий вздор.
— Видимо, потом она попросила того, кому доверяет, взглянуть на конверт, — заметил Дао Гань. — Когда ей сказали, что на конверте печать цензора, она решила его сохранить. А когда узнала от того или тех, кто пришел к ней после меня, что я расследую исчезновение цензора, она послала мне конверт — вместе со сверчком, чтобы я понял, от кого это послание.
Судья его почти не слушал.
— Противники точно знают каждый наш шаг! — вдруг гневно воскликнул он. — Это просто немыслимо! А твой мореход, несомненно, с ними заодно, Цзяо Тай! Не может же быть простым совпадением, чтобы неизвестная девица сунула тебе в рукав пакет именно на пороге его дома. А посему немедленно возвращайся к капитану Ни и хорошенько допроси его. Начни осторожно, но если он станет отрицать, что знает слепую девицу, бери за шкирку и тащи сюда! Я буду у себя.
На всякий случай Цзяо Тай вылез из паланкина на соседней улице и пешком дошел до дома капитана Ни. Прежде чем постучать, он внимательно огляделся, но никого, кроме пары уличных торговцев, поблизости не было — большинство здешних жителей либо сидели за столом, либо готовились к послеобеденному отдыху.
Ворота отворила старая карга и тут же завела долгий разговор на языке, который Цзяо Тай посчитал персидским. Он послушал немного, чтобы выказать ей свое расположение, а потом отодвинул старуху в сторону и прошел внутрь.
На втором этаже царила мертвая тишина. Он открыл дверь в оружейную комнату. Там никого не оказалось. Он решил, что капитан и две его очаровательные рабыни уже пообедали и теперь предаются отдыху. «Порознь, как, несомненно, отметила бы Дуньязада!» — раздраженно подумал Цзяо Тай. Следует подождать немного: возможно, у старой карги хватит ума разбудить капитана. А если никто так и не появится, он сам обыщет весь дом и найдет его.
Цзяо Тай подошел к панели с мечами и вновь залюбовался клинками. Погруженный в созерцание, он не услышал, как двое мужчин в тюрбанах вскарабкались на плоскую крышу, куда выходили арочные окна. Они бесшумно влезли в комнату, осторожно перешагнув через горшки с орхидеями на подоконнике. В то время как худощавый вытащил длинный тонкий нож, второй, коренастый, ухватился за дубинку, подкрался сзади к Цзяо Таю и огрел его по затылку. Цзяо Тай на мгновение застыл, а потом с глухим стуком рухнул на пол.
— Да тут куча отличных клинков, и все как на подбор, Азиз! — воскликнул тощий, глядя на панель с оружием. — Мы мигом сделаем все, что велел Мансур.
— Слава Аллаху! — вдруг заговорил по-арабски мелодичный голосок. — Меня не коснется похотливая рука неверного!
Оба головореза обернулись и уставились на девушку, появившуюся из-за занавеси. Она была совершенно нагая, если не считать голубого ожерелья и атласных белых туфелек.
— Гурия сошла к нам прямо из рая! — благоговейно прошептал коренастый. Не веря своему счастью, он с восторгом пожирал глазами безупречную фигурку.
— Считайте меня наградой для всех правоверных, — сказала Дананир и, показав на Цзяо Тая, добавила: — Этот мужлан, сын осла, хотел меня обесчестить. Он уже потянулся за мечом, чтобы заставить меня принять его гнусные объятия, а я скрылась за этой завесой.
— Дай нам минуту прикончить его! — исступленно возопил тощий. — А потом мы все твои! Меня, между прочим, зовут Ахмед. А дружка моего — Азиз.
— Ахмед и Азиз, как бы не перепутать, — кивнула Дананир, огладывая их с соблазнительной улыбкой. — Оба вы прекрасные молодые воины. Дайте мне на вас налюбоваться!
Она подскочила к ним, ухватила их за рукава и поставила рядом у самой занавеси.
— Во имя Аллаха! — нетерпеливо воскликнул приземистый. — Стоит ли забивать ерундой такую прекрасную головку! Сначала…
Не договорив, он прижал руки к груди и осел на пол, а из ощерившегося рта полилась кровь.
Дананир с испуганным криком обвила руками второго.
— Да хранит нас Аллах! — запричитала она. — Что же это…
И тут на голову араба обрушилась большая алебастровая ваза. Дананир отскочила в сторону, и араб ничком повалился на тростниковую циновку.
Вышедшая из-за занавеси Дуньязада не могла оторвать глаз от двух поверженных арабов.
— У тебя хорошо получилось, — похвалила ее Дананир. — Но почему ты не зарезала и второго? Сама знаешь, как капитан любил эту вазу.
— У него чересчур широкие плечи, вот я и подумала, не носит ли он кольчугу.
Дуньязада старалась говорить небрежно, но голос ее дрожал. Она сильно побледнела, а на лбу выступила испарина. Внезапно она отбежала в дальний угол, и ее вырвало прямо на пол. Повернувшись и откинув с лица влажные волосы, она сказала в свое оправдание:
— Должно быть, это рыба, которую я ела днем. Пойди-ка надень шаровары и помоги мне привести его в чувство.
Она встала на колени рядом с Цзяо Таем и принялась растирать ему шею и плечи. Дананир принесла кувшин и начала лить ему на голову воду.
Наконец Цзяо Тай пошевелился. Еще не придя толком в себя и увидев над собой два одинаковых лица, он прошептал: «Ужасные близнецы!» — и поспешно зажмурился.
Полежав так немного, он медленно сел и ощупал у себя на затылке здоровенную шишку. Потом пригладил волосы и натянул шапку на лоб. Грозно глядя на близнецов, он зарычал:
— Клянусь Небесами, за такие идиотские проказы вы заслуживаете хорошей порки!
— Не взглянуть ли вам на тех двух, что напали на вас, господин? Тощего зовут Ахмед, а толстого Азиз, — чопорно промолвила Дуньязада.
Цзяо Тай выпрямился и лишь теперь заметил двух распростертых перед занавесью арабов, нож и дубинку.
— Пока моя сестра отвлекала их внимание, я зарезала коренастого, — объяснила Дуньязада. — Другого я просто оглушила, так что можете сами его порасспросить, если вам хочется. Он сказал, что их послал Мансур.
Цзяо Тай медленно встал на ноги. Его тошнило, и голова кружилась, но все же он ухитрился изобразить на лице улыбку.
— Хорошие девочки!
— Вам бы теперь проблеваться, — заботливо глядя на его мертвенно-бледную физиономию, посоветовала Дананир. — Нет, правда, после сильного удара по голове всегда тошнит.
— Я похож на неженку? — возмущенно осведомился Цзяо Тай.
— Вам поможет, если вы попробуете представить себе, будто стараетесь проглотить большой шмат слегка прогорклого бараньего жира, — посоветовала Дананир, а когда его на самом деле начало тошнить, поспешно добавила: — Только не на циновку! Вон там, в углу, пожалуйста!
Цзяо Тай проковылял к указанному месту, и там его вырвало. Следовало признать, что это принесло ему изрядное облегчение. Он сделал большой глоток из кувшина, прополоскал рот, сплюнул в оконную арку и вернулся к двум распластанным головорезам.
Цзяо Тай вытащил из широченной спины араба тонкий клинок Дуньязады и, вытерев его одеждой покойника, с невольным восхищением произнес:
— Рука у тебя умелая! — Потом осмотрел череп второго. — Даже слишком. Этот тоже мертвый.
И когда Дуньязада сдавленно вскрикнула от ужаса, сказал ей:
— Черная дрянь, которой ты мажешь глаза, потекла. Выглядишь ужасно.
Дуньязада поспешно отвернулась и шмыгнула за занавесь.
— Не обращайте на нее внимания, — сказала Дананир. — Уж такая она чувствительная.
Цзяо Тай тщательно обыскал одежду обоих мертвецов, но не нашел и клочка бумаги. Он стоял, задумчиво теребя усы. Когда вернулась Дуньязада, снова аккуратно накрашенная, он сказал:
— Интересно, чего хотели эти двое? Почему они сразу меня не зарезали? Их длинный нож кажется вполне для этого пригодным.
— Разве я тебе не говорила? — обратилась к сестре Дуньязада. — Он симпатичный, но совсем тупой.
— Эй, почему это я тупой, дерзкие вы девчонки?! — возмутился Цзяо Тай.
— Да просто потому, что неспособен чуть-чуть пораскинуть мозгами, — спокойно отозвалась она. — Неужели вы не видите, что они собирались убить вас одним из мечей нашего капитана. Так, чтобы возникло впечатление, будто это он вас убил? Если до вас не дошло, могу объяснить еще раз.
— Святые Небеса! — воскликнул Цзяо Тай. — А ведь ты, кажется, совершенно права! А где капитан?
— Он ушел сразу после полуденного риса. Мы слышали, как наша старушка пытается вам это объяснить, но вы ничего не поняли и все равно вошли. Весьма нахально, как нам показалось.
— Так почему же, во имя Небес, вы не появились, когда я поднялся наверх?
— Все трактаты о любви сходятся в том, — серьезно начала Дуньязада, — что нет лучшего способа оценить характер мужчины, чем понаблюдать за ним, когда он думает, будто пребывает в одиночестве. А поскольку вы, — тут она слегка смутилась, — поскольку вы нас, в общем-то, увлекли, мы за вами и наблюдали. Из-за занавеси.
— Вот тебе раз! Но я вам все равно благодарен!
— Не кажется ли вам, господин полковник, — деловито продолжила Дуньязада, — что это происшествие является веской причиной купить нас обеих и жениться?
— О Небеса, нет! — в ужасе завопил Цзяо Тай.
— О Небеса, да! — твердо возразила она и, уперев руки в бока, спросила: — Как вы думаете, зачем мы спасли вашу жизнь, а?
Теперь заговорила Дананир, не спускавшая с Цзяо Тая пристальных глаз:
— Давай не будем торопить события, сестрица. Мы же с тобой договорились, что это должно случиться с нами практически одновременно? А так ли ты уверена, что этот мужчина достаточно крепок, чтобы в нужный момент оказаться на высоте?
Дуньязада окинула его оценивающим взглядом.
— Что-то я сомневаюсь. Вон и седина в усах. Кажется, ему не меньше сорока!
— Вот будет ужас, если одна из нас останется разочарованной! — продолжила ее сестра. — Ведь мы же всегда хотели, чтобы это осталось в нашей памяти совместным экстазом, правда?
— Ах вы распутницы! — взорвался Цзяо Тай. — Поди, и ваша слепая подружка из того же теста?!
Дуньязада недоуменно взглянула на него, а потом с отвращением бросила сестре:
— Он хочет слепую девицу! Ладно, видать, только такая на него и клюнет!
Цзяо Тай понял, что ему их не переговорить. Он устало обратился к Дуньязаде:
— Вели старой карге нанять носилки, ибо я должен доставить трупы своему господину. А пока я помогу вам тут прибраться. Но только в том случае, если вы обе будете держать на замке свои сахарные уста!
Тем временем судья Ди в своих покоях разделил с Дао Ганем полуденную трапезу. В ожидании Цзяо Тая они неторопливо потягивали чай. Но когда время приблизилось к двум, а Цзяо Тай так и не появился, судья встал и велел дворецкому проводить их в зал Совета.
Губернатор и градоначальник Пао застыли в ожидании у входа, рядом с ними стоял бородатый мужчина в начищенных доспехах, а за его спиной еще один военный, чуть помоложе. Первого губернатор представил как командира гарнизона, а второго — как начальника порта. После того как господа Лян Фу и Яу Тайкай тоже поклонились судье, губернатор проводил его во главу большого стола для совещаний, который поставили в центре зала.
Понадобилось некоторое время, чтобы рассадить всех этих именитых особ в надлежащем порядке. Наконец, когда чуть поодаль писцы заняли свои места за низкими столиками и увлажнили кисточки, чтобы вести протокол, судья открыл совещание. Вкратце изложив проблему, с которой они столкнулись, он попросил командира гарнизона доложить о ситуации в городе с точки зрения военных.
Командир излагал свои мысли с похвальной краткостью. За полчаса он успел доложить о планировке города и расположенных в нем войсках. Его прервали лишь раз, когда вошедший служитель передал письмо градоначальнику Пао. Тот пробежал глазами послание и попросил у судьи позволения ненадолго удалиться.
Судья Ди собирался было расспросить командира о мерах безопасности, которые тот может посоветовать, но тут встал губернатор и начал речь, призванную, как он не преминул отметить, охарактеризовать основные особенности города с более широкой, административной точки зрения. Пока он говорил, вернулся и занял свое место градоначальник Пао. Более получаса губернатор вещал, вдаваясь в совершенно несущественные подробности.
Судья Ди уже начал нетерпеливо ерзать в кресле, когда в зал вошел стражник. Он шепотом спросил судью, не может ли его превосходительство переговорить по неотложному делу с полковником Цзяо.
Судья, обрадовавшись случаю размять ноги, решил пренебречь протоколом и выйти самому. Он встал и сообщил присутствующим, что вынужден на короткое время их оставить.
В приемной Цзяо Тай в нескольких словах поведал ему о случившемся в доме капитана Ни.
— Отправляйся в арабский квартал и немедленно арестуй Мансура! — гневно воскликнул судья Ди. — Налицо первое прямое доказательство виновности этого негодяя! А Ахмед и Азиз — это те, которых цензор упоминал в своей записке. Возьми с собой четверых выделенных в наше распоряжение стражников.
Когда Цзяо Тай с довольной ухмылкой направился к выходу, судья добавил:
— Постарайся также задержать капитана Ни. Если он еще не вернулся, прикажи разослать всем городским надзирателям распоряжение о его аресте. Я хочу наконец потолковать с этим мореходом. Тайны мироздания он постигает, надо же такое придумать!
Вновь заняв свое место во главе совещательного стола, судья Ди сурово произнес:
— Один из вопросов, которые нам предстояло обсудить, это меры в отношении Мансура, главы арабского сообщества Кантона. Я только что получил некие сведения, побудившие меня отдать приказ о его незамедлительном аресте.
Произнеся эти слова, судья быстро обвел взглядом лица сидящих за столом. Все, кроме выражавшего явное сомнение господина Яу, одобрительно кивали.
— До меня тоже донеслись слухи о готовящейся арабской смуте, — сказал купец. — Но я не придал им значения, ибо все это не более чем пустые сплетни. Что же касается Мансура, то я смело могу сказать, что знаю его как облупленного. Он человек вспыльчивый и высокомерный, но я совершенно уверен, что у него и в мыслях не возникали столь коварные планы.
Судья окинул его ледяным взглядом.
— Я признаю, что у меня нет неопровержимых улик против Мансура — во всяком случае, пока. Но, как глава арабского сообщества, он несет персональную ответственность за все творимое его соплеменниками. Теперь он получит возможность доказать свою полную невиновность. Разумеется, мы должны считаться с возможностью, что зачинщик смуты вовсе не Мансур, а потому его предстоящий арест не отменяет прочие меры безопасности. И я прошу командира гарнизона изложить эти меры.
Когда командир со свойственной ему четкостью перечислил необходимые с его точки зрения мероприятия, начальник гавани внес несколько предложений, касавшихся ограничений для движения арабских судов в акватории порта. После того как эти предложения были приняты, судья Ди велел градоначальнику Пао составить необходимые приказы и объявления. Прошло немало времени, прежде чем все бумаги были написаны и одобрены, но в конце концов судья Ди подписал их и заверил печатью. Он уже собирался закрыть совещание, как вдруг губернатор вытащил из-за пазухи и положил на стол целую кипу бумаг. Прочистив горло, он внушительно заговорил:
— Я глубоко сожалею, что внезапно возникшие затруднения с арабами отнимают столь драгоценное время вашего превосходительства. Но поскольку я ни на миг не забываю о том, что цель визита вашего превосходительства состоит в том, чтобы ознакомиться с заморской торговлей, я поручил портовым властям составить отчет, где во всех подробностях представлены сведения о наиболее значимых ввозимых и вывозимых товарах. С позволения вашего превосходительства я сейчас вкратце обрисую общее положение дел на основе этих документов.
Судья Ди готов был уже возразить, что у него есть дела поважнее, но вовремя спохватился. Следует все же соблюдать приличия, ведь губернатор лишь проявил надлежащее усердие. А потому он кивнул и призвал себя к терпению.
Пока губернатор занудно бубнил свои цифры, судья размышлял над тем, что сообщил ему Цзяо Тай о капитане Ни. Если Мансур действительно собирался обвинить Ни в убийстве Цзяо Тая, значит, капитан непричастен к нечестивому заговору. В самом ли деле он действует заодно со слепой девушкой? Когда Цзяо Тай был у капитана, тот получил некое послание, а как только его помощник вышел, ему подложили в рукав сверток от слепой барышни. Судья хотел тихо шепнуть кое-что Дао Ганю, но увидел, что его помощник внимательно слушает губернатора. Он вздохнул. Дао Гань всегда вникает во все денежные дела.
Губернатор вещал больше часа. Когда он наконец закончил, в зал вошли слуги зажечь свечи в серебряных канделябрах. Теперь поднялся Лян Фу и принялся обсуждать приведенные губернатором числа. Судья Ди обрадовался при виде снова вошедшего стражника. Тот с тревогой на лице обратился к судье:
— Ваше превосходительство, прибыл старший смотритель северо-западного квартала с важным посланием для градоначальника.
Пао вопросительно посмотрел на судью, и когда тот кивнул, градоначальник тут же вскочил и проследовал за стражником.
Судья начал было благодарить губернатора и господина Ляна за их содержательные речи, как вдруг в зал ворвался смертельно бледный градоначальник Пао.
— Мою жену убили! — с трудом выговорил он. — Я должен…
Он замолчал при виде вошедшего Цзяо Тая.
Цзяо Тай поспешил к судье и сокрушенно доложил:
— Мансур исчез без следа. И капитан Ни тоже. Я не понимаю, что…
Взмахом руки судья оборвал его и приказал губернатору:
— Пошлите ваших людей арестовать Мансура. А еще капитана Ни. Живо!
Затем он сообщил Цзяо Таю о том, что госпожа Пао найдена мертвой, и обратился к градоначальнику:
— Примите мои искренние соболезнования, господин Пао. Я сейчас же отправлюсь к вам домой вместе с вами и моими помощниками. Новое злодейство…
— Это случилось не у меня дома! — возопил градоначальник. — Ее убили в каком-то доме южнее храма Чжуаньсюя, я об этом месте вообще никогда не слышал! На южном углу второй улицы!
Господин Яу издал сдавленный крик. Разинув рот и выпучив преисполненные ужаса воловьи глаза, он уставился на градоначальника.
— Вам известно это место, господин Яу? — спросил судья.
— Да, разумеется… Я… Дом, собственно, принадлежит мне. Я принимаю там деловых партнеров.
— Я требую объяснить, как… — начал градоначальник, но судья не дал ему договорить:
— Господин Яу вместе с нами отправится на место преступления. Там он даст дальнейшие объяснения.
Он велел губернатору немедленно приступить к осуществлению намеченных мер и вышел из зала Совета в сопровождении двух своих помощников, градоначальника Пао и Яу Тайкая. В переднем дворе стражники уже зажгли фонари. В ожидании паланкина судья спросил Пао:
— Как это случилось?
— Ее задушили сзади шелковым платком, ваше превосходительство, — безжизненным голосом проговорил Пао.
Судья обменялся многозначительными взглядами со своими помощниками, но от замечаний воздержался. Когда перед ним опустили ступеньку паланкина, он обратился к градоначальнику:
— Вы поедете со мной, господин Пао, там достаточно места. Старший смотритель, предоставьте господину Яу место в своем паланкине.
Он посадил градоначальника Пао рядом с собой, а Цзяо Тай и Дао Гань заняли места напротив.
Когда носильщики подняли длинные рукояти паланкина на свои мозолистые плечи, Цзяо Тай обратился к судье:
— Вчера вечером в разговоре со мной Яу упоминал этот дом! Мне показалось, он содержит там пару красоток. К ним он приставил экономку и…
— А-а, вот теперь я понимаю, зачем отправилась туда моя презренная жена! — вознегодовал градоначальник. — Она встречалась там с этим распутным капитаном Ни! Они были любовниками, прежде чем я, старый дурак, взял ее в жены! Я всегда подозревал, что у меня за спиной они продолжают заниматься своими грязными делишками. Жалкие прелюбодеи! А Яу им потворствовал. Я требую, ваше превосходительство, чтобы Яу и Ни немедленно взяли под стражу и…
Судья Ди поднял руку.
— Успокойтесь, господин Пао! Даже если ваша жена отправилась туда на встречу с капитаном, это еще вовсе не доказывает, что убил ее именно он.
— Я вам точно расскажу, что там произошло, ваше превосходительство! Моя жена знала, что после полудня я буду во дворце на совещании, и потому назначила встречу своему любовнику. Но несмотря на то, что она легкомысленна и нередко довольно глупа, по существу она женщина-то порядочная… Это моя вина, ваше превосходительство, что я мало о ней заботился. Что делать, губернатор всегда возлагал на меня столько работы, у меня просто времени не оставалось…
Голос его затих. Он покачал головой и провел рукой по лицу, но все же взял себя в руки и тихо продолжил, словно сам с собой разговаривал:
— Должно быть, в этот раз моя жена сказала Ни, что собирается положить конец этим грязным отношениям. Раз и навсегда. Ни впал в ярость и убил ее. Вот, видимо, как все произошло.
— То, что Ни, судя по всему, скрывается, действительно может указывать на его виновность, — заметил судья Ди. — Однако давайте не будем спешить с выводами, господин Пао.
Четверо стражников стояли у двухэтажного дома, двое из них размахивали бумажными фонарями, на которых большими красными иероглифами было выведено: «Суд Кантона». Опустив на землю большой паланкин, носильщики вытянулись в струнку. Судья Ди вылез, следом за ним градоначальник Пао и оба помощника. Дождавшись, когда старший смотритель квартала и господин Яу сойдут с носилок, он спросил:
— Где именно произошло убийство?
— В чайной комнате, слева от прихожей, ваше превосходительство, — ответил старший смотритель. — Позвольте мне вам показать.
Он провел их в довольно большую прихожую, освещенную белыми шелковыми фонарями, висевшими на двух изящных резных стойках.
У двери слева застыл стражник, справа у стены находились пристенный столик и большое кресло. В глубине прихожей виднелась «лунная дверь» — круглый проем, полуприкрытый бисерной завесой. Бусины зашуршали, когда белая рука поспешно задернула ее.
— Садитесь туда и ждите! — приказал судья Ди господину Яу, указывая на кресло. Затем он спросил у старшего смотрителя: — Вы, надеюсь, ничего не трогали на месте преступления?
— Нет, ваше превосходительство. Я зашел туда всего лишь раз, поставил на стол две горящие свечи и убедился, что женщина и в самом деле мертва. Здешней экономке она известна под именем госпожи Ван. Но в ее рукаве я обнаружил парчовый футляр с визитными карточками, недвусмысленно указывающими на то, что это супруга нашего градоначальника. Я все оставил в точности как оно было, ваше превосходительство.
Стражник распахнул дверь. Перед ними предстала маленькая чайная комната. В центре стоял стол розового дерева и три кресла, слева пристенный столик, а на нем ваза с увядшими цветами. На белых оштукатуренных стенах висело несколько свитков с изображениями птиц и цветов. Перед единственным окном ничком лежала женщина в простом коричневом платье. Рядом с ней валялось четвертое кресло. Очевидно, прежде оно стояло у стола с ближайшей к окну стороны.
Судья Ди взял со стола свечу и подал знак Дао Ганю. Его помощник встал на колени и перевернул женщину на спину. Градоначальник поспешно отвернулся. Цзяо Тай встал между ним и мертвой женщиной. Ее лицо было искажено судорогой, из окровавленного рта торчал распухший язык. Дао Гань не без труда ослабил узел на шелковом платке, с чудовищной силой затянутый на шее жертвы. Он молча показал судье серебряный слиток, завязанный в краешке платка.
Судья Ди жестом велел Цзяо Таю накрыть лицо жертвы, а потом обернулся к старшему смотрителю, оставшемуся за дверью.
— Как обнаружилось убийство?
— Примерно через полчаса после ее прихода, ваше превосходительство, младшая служанка вошла сюда приготовить чай, полагая, что человек, с которым она обычно встречалась, тоже уже здесь. При виде покойницы она завизжала что было мочи. Ее услышали прохожие на улице. Окно, как видите, было открыто. Оно выходит в узкий переулок между этим и следующим домом. В общем, два человека, оказавшиеся на углу переулка, услышали крики служанки и тут же кинулись ко мне, чтобы сообщить о преступлении. После чего я поспешил сюда, чтобы посмотреть, в чем дело.
— Понятно, — прервал его судья Ди.
Он приказал Цзяо Таю и Дао Ганю поискать в комнате какие-либо следы преступления, а потом позаботиться о доставке трупа в суд. Градоначальнику Пао он сказал:
— Теперь я допрошу в вашем присутствии здешнюю экономку, господин Пао. Старший смотритель, куда вы определили прислугу?
— Экономку, которая всем здесь заправляла, я поместил в приемную, что сразу за прихожей. Четырех проживающих тут девиц я приказал держать в их комнатах на втором этаже, а служанкам велел оставаться на кухне.
— Отличная работа! Пойдемте, господин Пао!
Когда они шли через прихожую к лунной двери, господин Яу вскочил с кресла, однако судья Ди подчеркнуто его не заметил, а градоначальник сверкнул на ходу таким взглядом, что объятый страхом торговец тут же вновь занял свое место.
В маленькой приемной находились только резной чайный столик черного дерева, два кресла такой же работы и высокий буфет. Стоявшая у буфета скромно одетая женщина средних лет тотчас же низко поклонилась. Судья Ди сел в кресло и жестом предложил градоначальнику второе. Старший смотритель велел женщине опуститься на колени и, скрестив руки на груди, встал позади нее.
Судья Ди принялся ее допрашивать, начав с имени и возраста. Она с трудом говорила на северном диалекте, но благодаря умелым вопросам судья выяснил, что господин Яу купил этот дом пять лет назад и возложил на нее ответственность за четырех девиц: двух бывших куртизанок, купленных господином Яу, и двух танцовщиц. Все они получали богатое содержание. Господин Яу обычно захаживал сюда дважды в неделю, иногда один, иногда с двумя-тремя друзьями.
— Как вы познакомились с госпожой Пао? — спросил ее судья Ди.
— Клянусь, я не знала, что она жена его превосходительства градоначальника! — запричитала женщина. — Иначе бы я никогда не позволила капитану Ни привести ее сюда. Он…
— А я что говорил! — вскричал градоначальник Пао. — Этот распутник…
— Допрос веду я, господин Пао, — прервал его судья и бросил экономке: — Продолжайте!
— Капитан впервые появился здесь пару лет назад и, как я уже говорила, представил эту женщину как госпожу Ван. Он спросил, не может ли воспользоваться комнатой для беседы с ней прямо сейчас, ваше превосходительство, а поскольку человек он известный и предложил хорошие деньги за чай и пирожные, я…
— Знал ли господин Яу об этой договоренности? — спросил судья.
Лицо женщины залилось краской.
— Ведь капитан приходил сюда только днем, ваше превосходительство… — залепетала женщина, — …и только лишь на чашечку чая, так что я… я подумала, что совсем необязательно обсуждать это с господином Яу, и…
— …и вы прикарманивали деньги капитана, — строгим голосом закончил фразу судья Ди. — Вы, разумеется, прекрасно понимали, что капитан спит с этой женщиной. А это означает, что вас высекут за содержание притона разврата без надлежащего разрешения властей.
Женщина забилась лбом об пол.
— Клянусь, что капитан ни разу даже руки ее не коснулся, ваше превосходительство! Да в той комнате не было ни кровати, ни даже простой скамьи! Умолю вас, спросите служанок! Они все время сновали туда и обратно: то чаю принесут, то сладости. Они вам в точности расскажут, как они всегда сидели и просто разговаривали. Иногда играли в шахматы — вот и все!
Она разрыдалась.
— Хватит голосить! Встаньте! Старший смотритель, сверьте ее показания с показаниями горничных. — Затем он снова обратился к женщине: — Всегда ли капитан предупреждал вас заранее, когда являлся сюда с госпожой Пао?
— Нет, ваше превосходительство. — Она вытерла лицо рукавом. — Зачем? Он знал, что господин Яу днем здесь никогда не бывает. А с этой дамой они всегда приходили порознь: то капитан придет первым, то она. Сегодня первой явилась она. Служанка проводила ее в обычную их комнату, подумав, что вскоре появится и капитан. Но на этот раз он вообще не пришел.
— Да еще как пришел! — пылая гневом, заорал градоначальник. — Ты просто его не заметила, глупая курица! Он залез в окно и…
Судья Ди предостерегающе поднял руку и уточнил у женщины:
— Значит, капитана вы не видели. Может, здесь был кто-то еще, до или после прихода госпожи Пао?
— Нет, ваше превосходительство. То есть… да… конечно, эта бедная девушка. Она пришла прямо перед госпожой Пао. Но поскольку она слепая, то я…
— Слепая девушка, вы говорите ? — насторожился судья.
— Да, ваше превосходительство. На ней было скромное коричневое платье, довольно старое, но разговаривала она вполне учтиво. Сказала, что пришла извиниться за то, что не смогла встретиться с господином Яу накануне вечером. Я спросила, не та ли она девушка, что обычно продает сверчков господину Яу, и она ответила, что да.
Вдруг женщина замолчала и с опаской взглянула через плечо на лунную дверь.
— Продолжайте же! Расскажите все, что знаете об этой девице! — приказал судья.
— Ну, тут я и вспомнила, что господин Яу действительно ждал ее здесь, ваше превосходительство. Он сказал, что прежде, когда у нее появлялся хороший сверчок, она являлась к нему домой, но теперь будет приходить сюда. Еще господин Яу распорядился приготовить наверху комнату. Хотя она и слепая, но довольно привлекательна, ваше превосходительство, и очень даже образованная. А поскольку господин Яу любит разнообразие… — Она пожала плечами. — Ладно, она же все равно не явилась в тот вечер, и господин Яу провел ночь с одной из здешних девушек.
— Ясно. Слепая девушка покинула дом сразу после того, как вы сказали, что господина Яу здесь нет?
— Нет, ваше превосходительство. Мы немного поболтали в дверях. Девушка сказала, что хотела не только встретиться с господином Яу, но и навестить подругу, недавно поступившую на работу в пансион по соседству. Где-то тут рядом, прямо за Цветочной пагодой. Я сказала, что она, должно быть, ошиблась, потому что у нас тут никаких пансионов нет. «Поищи в борделе, что прямо за нами, дорогуша» — так прямо ей и говорю. Ведь девицы, выбирая такое ремесло, часто говорят знакомым, будто работают в пансионе; это, знаете ли, получше звучит. Ну, я довела ее до нашей задней двери и объяснила, как добраться до борделя.
Вдруг бисерная занавеска отлетела в сторону, и вошел старший смотритель, а следом за ним капитан Ни под конвоем двух стражников. Градоначальник Пао рванулся с кресла, но судья положил руку ему на плечо.
— Где арестовали морехода, старшина? — спросил он.
— Он прибыл сюда в паланкине, ваше превосходительство, вместе с двумя друзьями, и как ни в чем не бывало вошел в дом! А у нас приказ о его аресте!
— Зачем вы пришли сюда, господин Ни? — спокойно поинтересовался судья.
— У меня здесь назначена встреча. Хотя я и должен был прийти раньше, но по дороге заглянул к приятелю, а там случайно встретил знакомого морехода. Мы хорошенько выпили, посидели, вспоминая былые времена, и я не заметил, как пролетело время. Поэтому пришлось нанять носилки, а друзья решили проветриться и поехали со мной. У дверей я увидел стражников. Здесь что-то случилось, мой господин?
Прежде чем ответить Ни, судья обратился к старшему смотрителю:
— Проверьте это заявление у тех двух господ! — Затем он спросил у Ни: — С кем именно вы намеревались здесь встретиться?
— Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос. Видите ли, на самом деле это одна из девушек Яу. Я знал ее еще прежде, чем Яу…
— Это вранье совершенно излишне, капитан, — прервал объяснения судья. — Она убита. В чайной комнате, где вы обычно встречались.
Ни смертельно побледнел. Он хотел о чем-то спросить, но потом взглянул на градоначальника и сдержался. Последовало долгое мучительное молчание. Градоначальник сверлил Ни ненавидящим взглядом. Наконец он открыл рот, но тут вошел старший смотритель и доложил судье Ди:
— Те двое господ подтверждают сказанное капитаном, ваше превосходительство. А горничные подтвердили, что все сказанное этой женщиной об их свиданиях — чистая правда.
— Хорошо, старший смотритель. Отведите капитана к полковнику Цзяо, пусть тот ему все объяснит. Стражники могут вернуться к своим обязанностям.
Когда те вышли, градоначальник Пао стукнул кулаком по столу и разразился бессвязными выкриками. Но судья не стал его слушать.
— Вашу жену убили по ошибке, господин Пао, — сказал он.
— По ошибке… — выпучил глаза Пао.
— Да. Как раз перед ней сюда вошла слепая девушка. За ней следил тот или те, что хотели убить ее. Увидев, что она вошла в этот дом, злодеи стали искать, как им проникнуть внутрь незамеченными. Тем временем слепая вышла через заднюю дверь, а служанка впустила вашу супругу. На вашей жене и слепой девушке оказалась похожая одежда. Когда убийцы с улицы заглянули в окно чайной комнаты и увидели вашу жену, сидящую спиной к ним, они приняли ее за слепую, залезли в комнату и задушили сзади.
Градоначальник слушал с ошарашенным видом, а потом медленно кивнул.
— Моя жена была знакома с этой торговкой сверчками! — вдруг заговорил он. — Слепая была в сговоре с убийцами! Она зашла сюда, чтобы отвлечь внимание экономки и развязать руки этим мерзким негодяям!
— Я учту ваше мнение, — сказал судья. — Вам лучше вернуться домой, господин Пао. Теперь вы знаете, что жена вас никогда не обманывала. С ее стороны было неразумно поддерживать отношения с капитаном Ни, другом ее юности, однако ваше семейство это никак не запятнало. До свидания!
— Она умерла. Ушла навсегда, — с каменным лицом проговорил градоначальник. — А ведь она была еще так молода, она… — Он не договорил, поспешно встал и вышел вон.
Провожая взглядом сгорбленную фигуру, судья решил позаботиться о том, чтобы Пао никогда не узнал о кратковременной связи его жены с арабом. Он невольно задумался, как вообще могла китаянка благородного происхождения влюбиться в араба, но тут же взял себя в руки, повернулся ко все еще стоявшей перед ним женщине и резко заговорил:
— Отвечайте! Какие еще посторонние женщины сюда приходили? В том числе арабки!
— Ни одной, ваше превосходительство, я клянусь вам! Господин Яу время от времени менял здешних девушек, но…
— Ладно, я поговорю с ним об этом. А теперь скажите, был ли среди мужчин, которых он сюда приводил, высокий привлекательный северянин?
Он подробно описал цензора. Но она только качала головой, повторяя, что среди друзей господина Яу были только кантонцы.
Судья встал. Увидев, как он входит в лунную дверь, господин Яу снова вскочил с кресла.
— Подождите меня снаружи, в моем паланкине, — бросил ему судья и направился в чайную комнату.
Там капитан Ни беседовал с Цзяо Таем и Дао Ганем. Покойницу унесли.
— Убийца спустился с крыши, ваша честь! — обратился к судье Дао Гань. — Рядом с этим окном растет высокое дерево, доходящее до карниза второго этажа. Несколько веток сломаны совсем недавно.
— Это все объясняет! — воскликнул судья Ди и обратился к Ни: — Ее убили грабители. Ваша связь с госпожой Пао привела к трагическому финалу — а ведь рано или поздно этого следовало ожидать. Не стоило поддерживать дружбу с замужней женщиной, капитан.
— Здесь все было иначе, ваше превосходительство, — тихо проговорил капитан. — Муж не уделял ей внимания, а детей у них не было. Ей даже не с кем было поговорить.
— Кроме ее слепой подружки, — сухо проронил судья.
Капитан Ни недоуменно посмотрел на него и покачал головой.
— Нет, ваше превосходительство, она никогда не упоминала слепую девушку. Но вы правы, вся ответственность за эту трагедию лежит на мне. Ведь это я несколько лет назад сбежал от нее после глупой ссоры. Я отправился в плавание, собираясь вернуться через пару месяцев, но попал в шторм. Корабль потерпел крушение, и меня выбросило на остров в южных морях. Больше года я добирался домой. Она меня не дождалась и вышла замуж за Пао. Потом умерла ее сестра, и это горе вместе с несчастным замужеством сделало ее легкой добычей для Мансура. Она хотела со мной посоветоваться, и я решил, что этот дом Яу будет самым безопасным местом для встречи. Мансур ее шантажировал, и я…
— Зачем столь состоятельному купцу, как Мансур, заниматься вымогательством? — перебил капитана судья Ди.
— Потому что в то время у него были денежные трудности, ваше превосходительство. Халиф отобрал у него все имущество. Когда Мансур узнал, что это я платил за нее, он потребовал больше, потому что знал, что во мне течет персидская кровь, а он ненавидит всех персов.
— Кстати о персах, кто был отцом двух девушек, ваших рабынь?
Ни бросил на судью испытующий взгляд и пожал плечами.
— Этого я не знаю, ваше превосходительство. Прежде мог бы выяснить, но это ни мать близнецам не вернуло бы, ни отца настоящего им не дало. — Некоторое время он стоял, уставившись в пол перед окном, а потом печально сказал: — Она была необычной женщиной. Очень чувствительной. Наши беседы для нее много значили…
Капитан не закончил, отчаянно пытаясь совладать со своим голосом.
Судья Ди обратился к своим помощникам:
— Я сейчас собираюсь во дворец. Побеседую там с господином Яу, а потом пообедаю. И вы, как закончите с вечерним рисом, немедленно возвращайтесь во дворец. Нам многое нужно обсудить.
Проводив судью до паланкина, Цзяо Тай и Дао Гань вернулись в дом.
— Я завтракал на рассвете, перехватил пару масляных лепешек, — сказал Цзяо Тай капитану. — А потом взамен полуденного риса получил по башке. И теперь мне срочно нужна обильная трапеза и большой кувшин самого лучшего вина. Приглашаю вас присоединиться, капитан, при условии, что вы кратчайшим путем доведете нас до ближайшей харчевни.
Капитан с благодарностью кивнул.
По пути во дворец судья Ди погрузился в глубокие раздумья. Его молчание еще больше растревожило господина Яу. Он то и дело бросал на судью беспокойные взгляды, однако заговорить не решался.
Во дворце судья отвел его прямо в зал, который использовал в качестве личного кабинета. Яу был явно впечатлен его грандиозными размерами. Судья Ди сел за свой массивный письменный стол и знаком предложил Яу занять место напротив. После того как дворецкий приготовил чай и удалился, судья Ди медленно выпил чашку, не сводя с Яу мрачного взгляда. Поставив чашку, он вдруг задал вопрос:
— Как вы познакомились со слепой торговкой сверчками?
Яу вздрогнул от неожиданности.
— Совершенно случайно, ваше превосходительство. Встретил на рынке. Я, знаете ли, немного увлекаюсь сверчковыми боями. Я сразу увидел, что она прекрасно в этом разбирается. Она стала приходить ко мне домой каждый раз, когда у нее появлялся особенно хороший боец. Но недавно я решил, что было бы более… э-э… уместно, чтобы она приходила ко мне… э-э… по этому адресу.
— Понятно. Где она живет?
— Я никогда ее об этом не спрашивал, ваше превосходительство. Да и зачем? Как я только что сказал, она сама приходила, когда…
— Это вы уже говорили. Как ее зовут?
— Она назвалась Ланьли, ваше превосходительство, а ее родового имени я не знаю.
— Вы хотите сказать, — холодно проговорил судья Ди, — что не знаете о своих любовницах ничего, кроме имен, которыми они представляются?
— Она мне не любовница, ваше превосходительство! — возмущенно вскричал Яу. Он ненадолго задумался, а затем виновато продолжил: — Признаюсь, что разок-другой такая мысль мне в голову приходила. Она барышня весьма образованная. К тому же и на вид приятна, а поскольку слепота делает ее особенной, я… э-э…
— Довольно, — сухо остановил его излияния судья Ди. — Случилось так, что она замешана в совершенном здесь недавно преступлении. — Вскинув руку, судья оборвал взволнованные вопросы Яу. — Как только ее задержат, я проверю ваши утверждения, господин Яу. А сейчас вы напишете имена и все, что вам известно о девицах, проживающих в этом вашем доме для свиданий. Полагаю, что уж здесь-то вы знаете что-то, помимо их личных имен?
— Несомненно, ваше превосходительство! — подобострастно закивал Яу и потянулся за кисточкой для письма.
— Прекрасно. Я скоро вернусь.
Судья Ди встал и вышел из зала. В приемной он отдал распоряжение дворецкому:
— Прикажите четверым выделенным в мое распоряжение людям проследить за господином Яу, когда тот покинет дворец. Если он направится в свой дом свиданий близ Цветочной пагоды, они должны немедленно меня об этом оповестить. Если он встретится со слепой девушкой, им следует тут же задержать и доставить сюда обоих. Куда бы он ни пошел, глаз с него не спускать. Соглядатаи должны незамедлительно сообщать мне, как только появятся какие-либо новости.
Судья вернулся в зал, пробежал глазами написанное Яу и разрешил ему идти. Дородный купец удалился с нескрываемым облегчением.
Судья Ди вздохнул, а потом позвал дворецкого и распорядился подавать вечерний рис.
Когда во дворец вернулись Цзяо Тай и Дао Гань, судья стоял у окна, где дул легкий ветерок. При виде своих помощников он вернулся за письменный стол и сразу перешел к делу:
— Как я уже объяснил градоначальнику Пао, его жену убили по ошибке. Жертвой должна была стать слепая девушка.
Не обратив внимания на изумленное восклицание Дао Ганя, он быстро рассказал им все, что узнал в любовном гнездышке Яу.
— Слепая барышня, по-видимому, сама решила выяснить истину. Как я уже говорил, она, должно быть, присутствовала при смерти цензора. Но она не знает, где именно это произошло. Подозревая, что злодеяние свершилось в доме свиданий неподалеку от Цветочной пагоды, она расспрашивает так называемую экономку Яу. Ее сообщники поняли, что она идет по их следу, и решили заставить ее замолчать. Убийцей, которого они наняли, был танка, судя по шелковому платку с завязанным слитком. А что касается господина Яу Тайкая, то я распорядился за ним проследить, так что мы вскоре выясним, правду ли он говорил о своих отношениях со слепой девушкой. Он необыкновенно пронырливый тип, но, надеюсь, я достаточно его напугал, чтобы он попытался тут же связаться с кем-нибудь из своих сообщников. Яу знает, что мы ищем слепую, поэтому если он виновен, то может предпринять еще одну попытку заткнуть ей рот. Я понимаю, что она хочет нам помочь, но на кон поставлено слишком много, чтобы отвлекаться от расследования, вникая в ее затруднения.
Он помолчал, задумчиво подергивая ус.
— Что же до покушения на твою жизнь, Цзяо Тай, то я совершенно не могу понять, как Мансур мог проведать, что ты вернешься в дом Ни? Решение послать тебя туда возникло у меня совершенно случайно. Даже если два араба проследили за тобой от дворца, у них не оставалось времени доложить Мансуру, получить приказ и вернуться к дому Ни. Да и зачем? Мы знаем, что Мансур ненавидит Ни, но удар был направлен прежде всего на тебя. А убийство кажется слишком уж решительным способом свести счеты с недругом. Боюсь, что за всем этим скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд.
Он остановил взгляд на Цзяо Тае.
— Должен сказать, что эти близнецы — отчаянные девицы. И раз уж ты обязан им жизнью, Цзяо Тай, то надо бы тебе их поблагодарить и преподнести подобающий дар.
Цзяо Тай пришел в полное замешательство. Сначала он что-то забормотал о том, что неплохо бы прежде посоветоваться с капитаном Ни, а затем поспешно выпалил:
— Если на вечер у вас нет для нас другой работы, мы с Дао Ганем могли бы поискать Мансура. У меня на затылке шишка размером с яйцо, а потому я просто жажду посчитаться с этим негодяем! Одновременно мы могли бы постараться отыскать слепую девушку. Правда, стражники тоже их ищут, но у меня личные причины схватить Мансура, а братец Дао точно знает, как выглядит девица.
— Хорошо. Но добьетесь вы успеха или нет, непременно зайдите сюда, прежде чем разойтись по домам. Я по-прежнему надеюсь, что еще нынче получу секретное письмо от Большого совета, а его содержание может потребовать от нас незамедлительных действий.
Друзья поклонились и вышли. Пока они стояли на улице в ожидании пустых носилок, Цзяо Тай сказал:
— В поисках Мансура нам надо просто довериться удаче. Не будет толку рыскать по арабскому кварталу: они там меня уже знают, а мы не говорим на этом треклятом языке, да и вряд ли он там прячется. А вот прошерстить арабские корабли, пожалуй, стоит. А что ты думаешь о поисках девицы?
— Понятно, что она скрывается не только от стражников, но и от своих дружков, которые желают ей смерти; значит, постоялые дворы можно исключить. Мне кажется, она могла бы укрыться в пустующем доме. Поскольку она мне сказала, что знает все ходы и выходы вокруг рынка, то следует начать поиски именно оттуда. А если мы узнаем, где там водятся сверчки, то еще больше ограничим район поисков, ведь эти места знакомы ей лучше всего.
— Ладно, — согласился Цзяо Тай, — давай сначала отправимся на рынок.
Он остановил труси́вших мимо носильщиков, но паланкин оказался занят, и Цзяо Тай, покручивая усики, продолжил:
— Ты долго беседовал с этой девкой, братец Дао. И пусть ты ничего не смыслишь в женщинах, но, полагаю, все же мог бы рассказать мне, что она собой представляет.
— Она из тех, от кого не жди ничего, кроме неприятностей, — сварливо заговорил Дао Гань. — Для всех, в том числе и для себя самой. Глупая девчонка — слишком глупая, чтобы позволять ей шляться где ни попадя! Верит, что все люди прекрасны, у всех самые добрые намерения, провались я на этом месте! Сохрани меня Небеса от таких добродетельных дур! Посмотри, что она теперь затеяла: связалась с убийцами цензора, подвергая себя смертельному риску! Думает, наверное, что цензора отравили по недомыслию, вроде как неудачно опохмелили. О Небеса! Посылает мне маленького сверчка вместо того, чтобы явиться самой и рассказать, как все было. Дай только ее отыскать, — брюзгливо добавил он, — тут же упеку в темницу, просто для того, чтобы избавить от новых напастей!
— Ты произнес целую речь, братец Дао, — усмехнулся Цзяо Тай. — А вот и пустые носилки.
Они вышли у разукрашенных ворот, служивших западным входом на рынок. Толпа внутри еще не поредела, и все проходы были ярко освещены масляными лампами и разноцветными фонариками.
Высматривая поверх голов, Цзяо Тай заметил столб, на котором висели маленькие клетки.
— Смотри, там впереди торговец сверчками, — сказал он. — Давай спросим его, где здесь лучшие места для ловли.
— Ты же не думаешь, что он тут же выложит нам все секреты своего ремесла? Он наплетет тебе, что ловит их в где-нибудь горах, где рождаются реки, причем только на третий день убывающей луны! Лучше пересечем рынок, выйдем через южные ворота и посмотрим в том заброшенном квартале, где сносят старые дома. Именно там я ее встретил.
Как раз когда они проходили мимо лотка торговца сверчками, до них донеслись громкие проклятия, сопровождаемые отчаянными криками. Растолкав зевак, они увидели торговца, таскающего за уши мальчишку лет пятнадцати. Затем торговец влепил юнцу звонкую оплеуху и заорал:
— А теперь отправляйся за остальными клетками, бездельник! — И метким пинком отправил парнишку в указанном направлении.
— За ним! — бросил Дао Гань.
В следующем ряду они догнали мальчишку, который ковылял, держась руками за уши. Дао Гань положил руку ему на плечо и сказал:
— Твой хозяин первостатейный жулик: на прошлой неделе он обманом выудил у меня серебряный слиток.
Пока мальчишка, всхлипывая, утирал залитое слезами лицо, Дао Гань продолжил:
— Мы с приятелем хотим вечерком изловить парочку хороших боевых сверчков. Ты, сразу видно, знаток и знаешь хорошие места. Что бы ты нам посоветовал?
— Поймать хорошего бойца не каждый сумеет, — приосанился мальчишка. — Они, знаете ли, все время перемещаются. Еще пару дней назад вы могли бы попытаться у храма Бога войны. Туда до сих пор куча народу таскается, да без толку! Уж мне-то не знать! Я бы на вашем месте отправился к Экзаменационному дворцу.
— Вот спасибо! Завтра с утра сунь своему хозяину в башмак сороконожку. То-то он обрадуется.
Ведя Цзяо Тая к восточным воротам рынка, Дао Гань сетовал:
— Я должен был сам сообразить! Экзаменационный дворец отсюда всего в двух улицах на восток и занимает целый квартал. Там несколько сотен комнат — ведь на осенний государственный экзамен в Кантон съезжаются кандидаты со всей провинции. А в это время дворец пустует — не сыскать лучшего места, чтобы спрятаться! А заодно изловить несколько хороших сверчков.
— Разве там нет охраны?
— Есть какой-нибудь сторож, да вряд ли слишком усердный. Бродяги и попрошайки никогда не посмеют искать там убежища. Разве ты не знаешь, что все Экзаменационные дворцы кишмя кишат привидениями?
— Святые Небеса, и вправду! — воскликнул Цзяо Тай.
Он вспомнил, что ежегодно во время государственных экзаменов, которые проводятся по всей империи, многие бедные кандидаты сводят счеты с жизнью. Им приходилось дни и ночи корпеть над классическими трактатами, нередко закладывая все свое имущество или влезая в непосильные долги, чтобы продолжать учебу. Успешно пройдя испытание, они тут же получали государственную должность, и все лишения оставались в прошлом. Неудача же в лучшем случае означала еще год изнурительных трудов, а нередко полное разорение и несмываемый позор. А потому, когда кандидат, просидев целый день над бумагами в тесной келье Экзаменационного дворца, понимал, что испытание для него непосильно, он нередко в отчаянии прямо здесь налагал на себя руки. Цзяо Тай невольно замедлил шаг. Он остановился у лотка и купил маленький фонарь.
— Там, поди, тьма кромешная! — пояснил он Дао Ганю.
Они покинули рынок через восточные ворота и вскоре подошли к Экзаменационному дворцу.
Глухая стена, окружавшая дворцовую территорию, тянулась во всю длину темной безлюдной улицы. Красная надвратная башня за углом указывала на один-единственный вход. Ворота были закрыты, однако узкая боковая калитка оставалась приоткрытой. Когда Цзяо Тай и Дао Гань проникли внутрь, они увидели свет в окне сторожки. Проскользнув мимо, они вышли на мощеную дорожку, с севера на юг пересекавшую территорию дворца.
Освещенная лишь призрачным лунным светом дорожка шла прямо, насколько хватало глаз. По обе стороны от нее тянулся нескончаемый ряд дверей. В каждой каморке хватало места лишь для стола и стула. Утром в день испытания соискателей ученой степени рассаживали по каморкам, выдав каждому коробку с едой. Их тщательно обыскивали на наличие крошечного словарика или каких-либо иных шпаргалок, а потом выдавали листы с экзаменационными вопросами и опечатывали двери. Осенью, во время экзаменов, здесь было не протолкнуться, но сейчас царил могильный покой.
— И сколько же этих проклятых клетушек нам предстоит обыскать? — раздраженно воскликнул Цзяо Тай. В такой жуткой обстановке ему было не по себе.
— Пару сотен! — бодро отозвался Дао Гань. — Но давай-ка сперва разберемся, где тут что.
Блуждая по пустынным дорожкам и рассматривая номера, написанные на каждой клетушке, они вскоре сообразили, что ряды клетушек складываются в прямоугольники вокруг мощеного двора. Там стояло внушительное двухэтажное строение — экзаменационный зал, где экзаменаторы проверяли и оценивали сданные соискателями работы.
Дао Гань остановился и показал на него пальцем.
— Здесь можно спрятаться получше, чем в этих тесных каморках! Внутри, поди, куча столов, лежанок, кресел и всего остального.
Цзяо Тай не ответил. Он не сводил глаз с балкона, выступавшего из-за восточного угла на втором этаже. Наконец он прошептал:
— Тсс! Там что-то движется!
Теперь уже оба они уставились на балкон. Он был весь закрыт узорчатой решеткой с единственным оконцем. На фоне звездного неба виднелся изогнутый край крыши, но ничто не нарушало покоя.
Они быстро пересекли двор, взбежали по мраморным ступеням и остановились у двери так, чтобы их скрыли карнизы над головой. Дао Гань, выяснив, что дверь не заперта, толкнул ее, и друзья вступили в кромешную тьму.
— Я зажгу фонарь, — прошептал Цзяо Тай, — все равно она света не увидит, нам следует опасаться только ее острого слуха.
При свете фонаря они обнаружили, что находятся в обширном восьмиугольном зале. У противоположной стены возвышалась похожая на трон кафедра, откуда главный экзаменатор объявлял результаты испытаний. Над кафедрой висел огромный щит, покрытый красным лаком, с выгравированной надписью: «Преодолев течение, войдешь в Желанные врата», означавшей, что соискатель ученой степени добьется успеха, если проявит силу и настойчивость карпа, каждый год плывущего вверх по течению. По обе стороны зала находились лестницы. Друзья поднялись по правой, рассчитав, что она приведет их к восточному углу второго этажа.
Однако круглый зал наверху вовсе не был повторением нижнего. Они углядели не меньше восьми узких дверных проемов. Дао Гань сориентировался и, потянув за собой Цзяо Тая, вошел во второй справа. Но в конце коридора они обнаружили только два пустых пропыленных кабинета. Стараясь не шуметь, они вернулись и направились в следующий проход. Дойдя до его конца, Дао Гань осторожно толкнул дверь и очутился на открытом с трех сторон маленьком балконе, а справа от него находился тот зарешеченный балкон, который они видели снизу.
От него их отделяло примерно пятнадцать чи[1], однако Дао Гань смутно разглядел склонившуюся над столом сидящую девушку. Казалось, будто она читает.
— Это она! — шепнул Дао Гань в самое ухо Цзяо Таю. — Я узнаю ее профиль.
Цзяо Тай, однако, показал вниз на длинные ряды комнатушек, разделенные белыми мощеными дорожками.
— Что-то маленькое черное ползет вон там, слева, — едва слышно произнес он. — А вон еще одно. У них нет ног, только длинные паучьи лапы! — Он вцепился в плечо Дао Ганя. — Видишь, сейчас они вдруг растворились в тени. Клянусь тебе, в них нет ничего человечьего!
— Должно быть, просто игра лунного света, — прошептал в ответ Дао Гань. — Пойдем-ка за девушкой, уж она-то человечьего рода.
Он резко повернулся, и тут же раздался громкий треск: его платье зацепилось за колючую ветку розы, что росла в массивном горшке, стоявшем в углу балкона.
Друзья ринулись обратно в круглый зал и там замерли, прислушиваясь. Ничего не услышав и не увидев, они вбежали в следующий коридор. Он завершался маленькой читальней. Проклиная все на свете, они побежали назад и ворвались в третий проход. Этот наконец-то привел их к зарешеченному балкону. Но девушки здесь уже не было.
Цзяо Тай помчался в зал и вниз по лестнице, надеясь догнать беглянку. Дао Гань быстро осмотрел комнатку. Он увидел узкую бамбуковую лежанку, аккуратно застеленную ватным одеялом. На столе стояла крохотная серебряная клетка филигранной работы. Как только Дао Гань поднял ее, сидящий внутри сверчок застрекотал. Он поставил клетку и взял два сложенных листа бумаги. Поднеся их к окну, он увидел, что это карты. На одной было изображено устье Жемчужной реки, на другой — арабский квартал вокруг мечети. Постоялый двор «Пятеро бессмертных», где остановился Цзяо Тай, был отмечен красной точкой.
Засунув в рукав клетку, Дао Гань вернулся в зал. Цзяо Тай, тяжело дыша, поднимался по лестнице.
— Неплохо она нас с тобой одурачила, братец! — с досадой проговорил он. — Задняя дверь осталась приоткрытой. И как это слепая могла так быстро смыться?
Дао Гань протянул ему карты.
— А как она могла изучать карты? — раздраженно поинтересовался он. — Ладно, давай-ка, не мешкая, пройдемся по дворам.
— Давай. Девчонку мы вряд ли отыщем, но я бы еще раз взглянул на этих темных тварей, что ползали внизу. Просто чтобы убедиться, что у меня все в порядке с глазами!
Они спустились в вымощенный плитами двор и пошли вдоль восточных рядов келий, наугад открывая то одну, то другую дверь. Но в маленьких темных комнатках не было ничего, кроме обязательных для каждой стола и стула. Вдруг до них донесся сдавленный крик.
— В следующем ряду! — прошипел Цзяо Тай.
Они во всю прыть побежали по дорожке. Цзяо Тай изрядно обогнал Дао Ганя и, добежав до угла, свернул в следующий проход. Где-то в середине ряда дверь одной из комнаток была приоткрыта. Он услышал грохот упавшего стула, а потом пронзительный женский визг. Когда Цзяо Тай добежал до двери, визг неожиданно оборвался. Он уже собирался ворваться внутрь, как вдруг ощутил, что на его горле смыкается гладкий шелк.
Бойцовский инстинкт заставил его прижать подбородок к груди и напрячь могучие шейные мышцы. Одновременно он упал на руки и мгновенно перекувырнулся вместе с противником, по-прежнему цеплявшимся за его спину. То был самый лучший контрприем от мертвой хватки сзади. Когда Цзяо Тай всем своим весом придавил врага, раздался отвратительный звук ломающихся костей, и шелковая петля вокруг его шеи ослабла.
Он молниеносно вскочил на ноги и сорвал шелковый платок. Из комнатки вылетел еще один приземистый человечек. Цзяо Тай попытался схватить его, но тот ловко проскочил мимо. Он кинулся было за ним, но что-то пребольно рвануло его за правую руку. Его запястье оказалось перетянуто навощенной петлей. Пока Цзяо Тай отчаянно силился ослабить петлю, маленькая темная тень скрылась в дальнем конце прохода.
— Прости! — пропыхтел у него за спиной Дао Гань. — Я пытался накинуть петлю на голову этого коротышки.
— Теряешь хватку, братец Дао! Этот пес убежал.
Он недовольно осмотрел платок и нащупал завязанный в уголке серебряный слиток, после чего убрал платок в рукав.
В дверях комнатки появилась стройная фигурка, и шею Цзяо Тая обвили обнаженные руки, а к груди прижалась маленькая кудрявая головка. Затем из кельи напротив вышла вторая девушка, придерживающая разорванные шаровары.
— Пресвятые Небеса! — возопил Цзяо Тай. — Несносные близнецы!
Дуньязада отпустила его. Дао Гань поднял фонарь, осветив бледные лица и обнаженные торсы близняшек, обезображенные синяками и кровоточащими царапинами.
— Эти демоны пытались нас обесчестить! — всхлипнула Дуньязада.
— Причем по отдельности! — расхохотался Цзяо Тай. — Так что плакали бы ваши общие впечатления. Отвечайте, как вы здесь оказались!
Дананир вытерла слезы.
— Это все она виновата! Она меня подначивала! — Дананир окинула плачущую сестру ядовитым взглядом и торопливо продолжила: — Капитан не вернулся к обеду, и мы решили поесть на рынке лапши. Потом она мне сказала, что здесь водятся призраки, а я сказала, что нет, а она — да, и говорит, что я никогда не решусь сюда прийти. Вот мы и отправились в Экзаменационный дворец, проскользнули мимо сторожки и дошли только до первого прохода. И как раз когда мы уже хотели убежать из этого жуткого места, откуда ни возьмись за нами погнались два отвратительных карлика. Мы помчались, как зайцы, забились в эту каморку, но они надавили на дверь и ворвались сюда. Один утащил мою сестру в каморку напротив, а другой опрокинул меня на стол и принялся сдирать шаровары.
Придерживая разорванную одежду, она удовлетворенно добавила:
— Когда он пытался меня поцеловать, я изо всех сил ткнула ему пальцем прямо в левый глаз!
— Они все время рычали и бормотали что-то на каком-то чудовищном языке! — простонала Дуньязада. — Это не человеческие создания!
— Ну, в этом-то хватило человечьего, чтобы валяться здесь с переломанной спиной, — заметил Дао Гань.
Рассмотрев растянувшуюся на мостовой фигуру, Цзяо Тай узнал высокие скулы, приплюснутый нос и низкий лоб, изборожденный морщинами.
— Из речного народа, — сообщил он Дао Ганю. — Они снова пришли за слепой девушкой. Прикончили бы ее прямо на том балконе, если бы не решили по дороге поразвратничать. Что ж, давай-ка проводим до дому этих не в меру бойких девиц.
Девушки скрылись в каморке, а когда вышли, то выглядели уже вполне прилично в своих расшитых цветами курточках и шароварах. Обе смиренно последовали за Цзяо Таем и Дао Ганем к сторожке.
Пришлось как следует поколотить в дверь, прежде чем из сторожки высунулось заспанное лицо привратника. Цзяо Тай представился, приказал запереть за ними ворота и дожидаться стражников, которые заберут мертвеца.
— И это я не про тебя! — недобро ухмыльнулся он.
Они двинулись по улице, ведущей на юг, и вскоре подошли к дому капитана Ни.
Мореход сам отворил дверь. При виде близнецов он вздохнул с облегчением.
— Хвала Небесам! Что вы опять натворили?
Близнецы кинулись к нему в объятия и принялись что-то возбужденно лепетать на языке, который Цзяо Тай посчитал персидским.
— Уложите их спать, капитан! — прервал он затянувшиеся причитания. — Они чуть не лишились того, что, вероятно, называют украшением своего девичества. Вам бы лучше самому проследить, чтобы эта опасность им больше не угрожала.
— Неплохая идея! — кивнул Ни, с нежностью глядя на девочек.
— Удачи! И во имя Небес, капитан, не позволяйте им злоупотреблять своим положением! Мой старейший друг, даже побратим, женился на близнецах. Прежде он был отличным бойцом, гулякой и пьяницей. А во что превратился теперь, а, Дао Гань?!
Дао Гань поджал губы и сокрушенно покачал головой.
— А что с ним случилось? — не удержался от вопроса капитан.
— Совершенно деградировал, — мрачно отозвался Цзяо Тай. — До свидания!
Судью Ди они застали сидящим за столом. Он что-то писал при свете двух массивных серебряных канделябров. Отложив кисточку судья уставился на их растерзанную одежду и озабоченно спросил:
— И чем же это вы занимались?
Цзяо Тай и Дао Гань сели и поведали о том, что приключилось с ними за стенами Экзаменационного дворца. Когда они закончили, судья стукнул кулаком по столу.
— Душители танка, арабские головорезы, все эти зловещие убийцы чувствуют себя в этом городе как рыбы в воде! Чем же, во имя Небес, заняты люди губернатора?! — Взяв себя в руки, он добавил уже поспокойнее: — Дао Гань, покажи мне эти карты.
Дао Гань достал из рукава клетку со сверчком и осторожно поставил ее на край стола. Затем он вытащил и развернул карты. Сверчок пронзительно застрекотал.
Судья Ди недовольно взглянул на клетку и, неторопливо подергивая бакенбарды, погрузился в изучение карт. Наконец он поднял глаза.
— Это старые карты: та, на которой арабский квартал, изготовлена лет тридцать назад, когда сюда начали регулярно заплывать арабские корабли. Однако она весьма точна, насколько я могу судить. Красную точку, отмечающую постоялый двор Цзяо Тая, поставили недавно. Девица теперь не более слепа, чем вы или я, друзья мои! Дао Гань, ты не можешь как-то заткнуть это шумное насекомое?
Дао Гань вернул клетку в рукав.
— Ваша честь, вернулись ли люди, посланные следить за Яу Тайкаем? — спросил он.
— Нет, — коротко отозвался судья Ди. — И письмо из столицы тоже еще не пришло. А уже близится полночь!
Он насупился. Дао Гань встал и приготовил чай. Когда они выпили по чашке, вошел дворецкий в сопровождении худощавого широкоплечего человека в простом синем платье и с небольшой шапочкой на голове. Усы у него уже поседели, однако сразу бросалась в глаза военная выправка. Когда дворецкий удалился, он принялся докладывать бесстрастным голосом:
— Господин Яу сразу отправился домой и пообедал в одиночестве в садовой беседке. Затем он удалился в свои покои. Последующие расспросы служанок выявили, что он собрал всех четырех своих жен и бранил их, именуя ни на что не пригодными бездельницами. Возложив всю ответственность на свою Первую госпожу, он велел служанкам стянуть с нее шаровары и держать, пока он самолично поучит ее палкой. Потом он вызвал шесть своих наложниц и сообщил, что их денежное содержание сокращается вдвое. В конце концов он отправился к себе в библиотеку и напился там до бесчувствия. Когда управляющий сообщил, что господин Яу крепко спит, я отправился доложить вашему превосходительству.
— Есть какие-то вести о Мансуре? — спросил судья.
— Нет, ваше превосходительство. Должно быть, он скрывается где-то за городскими стенами, ибо мы прочесали весь арабский квартал, а стражники проверили постоялые дворы.
— Хорошо, можете идти.
Когда соглядатай вышел, Цзяо Тай гневно воскликнул:
— Какая же подлая скотина этот Яу!
— Не слишком приятная особа, — согласился судья Ди. — И достаточно прозорлив, чтобы догадаться, что я могу пустить за ним хвост.
Подергав себя за усы, он вдруг спросил Цзяо Тая:
— Как себя чувствуют эти две девушки, рабыни капитана Ни?
— Отделались синяками! — И, улыбнувшись, добавил: — Впрочем, если я правильно оцениваю ситуацию, они больше и не рабыни, и не девушки. У меня сложилось отчетливое впечатление, ваша честь, будто капитан, чуть оправившись от потрясения после убийства своей старой возлюбленной, внезапно осознал, что их целомудренные отношения за прошедшие годы дошли до своего логического конца — несмотря на весь его интерес к тайнам мироздания. А поскольку теперь он, так сказать, свободен, ему самое время пересмотреть свое отцовское отношение к подопечным. Тем более что эти ушлые девицы ни о чем другом и не мечтают!
Дао Гань озадаченно посмотрел на судью, когда тот поинтересовался близнецами. Теперь он спросил:
— Эти близнецы как-то связаны с делом цензора, ваша честь?
— Не напрямую, — ответил судья.
— Как может эта парочка дурех, пусть и не напрямую… — удивленно начал Цзяо Тай, но судья Ди остановил его взмахом руки, глядя на распахнувшуюся дверь.
Дворецкий препроводил в зал двух командиров в полном боевом облачении. Остроконечные шлемы и отделанные медью кольчуги выдавали их принадлежность к конной военной страже. После того как они учтиво поклонились судье, старший из них вытащил из сапога большое письмо с множеством печатей. Положив его на стол, он почтительно произнес:
— Это послание мы доставили особым конным конвоем по приказу Большого совета.
Судья Ди написал расписку, запечатал ее своей личной печатью, поблагодарил командиров и приказал дворецкому проследить, чтобы всех всадников накормили и надлежащим образом разместили во дворце.
Он вскрыл конверт и внимательно прочитал длинное послание. Помощники с тревогой смотрели на его мрачнеющее лицо. Наконец он поднял глаза.
— Плохие новости. Очень плохие. Состояние его величества ухудшается с каждым днем. Придворные лекари боятся, что Великая Утрата неизбежна. Ее величество императрица собирает мощный политический союз, призванный выступить в поддержку регентства и сосредоточить всю исполнительную власть в своих руках. Совет настаивает на том, чтобы сейчас же объявить об исчезновении цензора и незамедлительно назначить его преемника, ибо в противном случае верным трону не на кого опереться. Поскольку любое промедление может иметь катастрофические последствия, совет предписывает мне оставить поиски исчезнувшего цензора и при первой возможности вернуться в столицу.
Судья швырнул письмо на стол, вскочил с кресла и принялся мерить шагами пол, в гневе размахивая длинными рукавами.
Цзяо Тай и Дао Гань уныло переглянулись. Они не знали, что и сказать.
Внезапно судья остановился перед ними.
— Нам остается только одно, — твердо заговорил он. — Разумеется, я отдаю себе отчет, что это практически безнадежная попытка, оправданная лишь прискорбной нехваткой времени.
Он вернулся в кресло и, облокотившись на стол, подался вперед.
— Дао Гань, отправляйся в мастерскую буддийского резчика и купи у него деревянную человеческую голову. Этой же ночью ее надлежит прибить к воротам суда так высоко, чтобы снизу не было видно, что голова не настоящая. Под ней следует разместить официальное объявление, которое я сейчас составлю.
Не обращая внимания на своих обескураженных помощников, судья увлажнил кисточку для письма и быстро набросал короткий текст. Затем он откинулся в кресле и зачитал вслух:
Председатель Столичного суда Ди, прибывший с проверкой в Кантон, обнаружил здесь мертвое тело видного чиновника, подозреваемого в государственной измене. Упомянутый чиновник скрылся из столицы, и за его голову была назначена награда. После того, как вскрытие показало, что упомянутый преступник был отравлен, тело его было посмертно четвертовано, и голова выставлена на всеобщее обозрение в течение трех дней, как то предписано законом. Тому, кто навлек смерть на сего презренного изменника, надлежит предстать перед вышеназванным председателем для получения награды в пятьсот слитков золота. Ему будут прощены все преступления или проступки, совершенные прежде, за исключением преступлений, караемых смертью.
Бросив листок на стол, судья Ди продолжил:
— Конечно, главного злодея на эту удочку не поймаешь. Я рассчитываю на его китайских прихвостней; к примеру, на тех двух, что, переодевшись стражниками, принесли труп цензора в храм Цветочной пагоды. Если этой же ночью будет выставлена голова и по всему городу развешены объявления, вполне можно ожидать, что увидевший их ранним утром кинется за наградой, прежде чем главарь успеет предупредить его, что это просто хитрость.
Во взгляде Цзяо Тая читалось сомнение, а вот Дао Гань одобрительно кивнул:
— Это единственный способ быстро добиться результата! У главного злодея должно быть не меньше дюжины сообщников, а пять сотен золотых слитков им не заработать и за пять сотен лет! Он бросятся сюда, стараясь опередить друг друга!
— Будем надеяться, — устало проговорил судья Ди. — Как бы то ни было, ничего лучше я не придумал. За работу!
На рассвете Цзяо Тая разбудил оглушительный крик муэдзина, с вершины минарета созывающего правоверных на утреннюю молитву. Цзяо Тай потер глаза. Он плохо спал, у него болела спина. Осторожно проведя пальцем по распухшему горлу, он пробормотал себе под нос: «Ночь без сна и небольшая потасовка — это же сущая ерунда для дюжего парня сорока пяти лет, братец!»
Он встал и, как был нагишом, настежь распахнул ставни.
Сделав изрядный глоток из горлышка стоявшего в утепленной корзине чайника, Цзяо Тай прополоскал горло и сплюнул тепловатый чай в фарфоровую плевательницу. Недовольно ворча, он вновь улегся на дощатую лежанку, решив, что может еще немного поспать, прежде чем отправиться во дворец.
Но чуть он задремал, как его разбудил стук в дверь.
— Пошли прочь! — раздраженно крикнул Цзяо Тай.
— Это я! Скорее открывай!
Цзяо Тай узнал голос Зумурруд. Радостно улыбаясь, он вскочил, натянул штаны и отодвинул засов.
Она вошла в комнату и поспешно заперла за собой дверь. Вся, с головы до ног, Зумурруд была закутана в синее покрывало. Глаза ее сияли. Плясунья показалась Цзяо Таю еще прекрасней, чем прежде. Он предложил ей единственный стул, а сам присел на краешек лежанки.
— Чашку чаю? — смущенно предложил он.
Она покачала головой, ногой оттолкнула стул и нетерпеливо заговорила:
— Слушай, все мои неприятности позади! Тебе больше не нужно везти меня в столицу. Только проводи меня к своему хозяину. Сейчас же!
— К моему хозяину? Зачем?
— Твой хозяин посулил награду, кучу денег, вот почему! Я услышала, как рыбаки прокричали эту новость людям с моей лодки. Они видели объявление на воротах таможни. Я знать не знала, что этот цензор замешан в какие-то государственные интриги, думала, он приехал в Кантон только из-за меня. Но теперь это не имеет значения. Главное, что я могу получить награду, потому что именно я его отравила.
— Ты? — в ужасе воскликнул Цзяо Тай. — Как же ты могла?..
Зумурруд не дала ему договорить.
— Я сейчас все объясню! Только чтобы ты понял, что немедленно должен отвести меня к своему хозяину. И словечко за меня замолвить, конечно.
Она сбросила с плеч накидку и небрежно швырнула ее на пол. Под ней было лишь полупрозрачное шелковое платье, и перед Цзяо Таем во всей красе предстало ее безупречное тело.
— Примерно полтора месяца тому назад, — продолжила она, — я провела ночь с моим покровителем в домике у храма. Когда утром я собралась уходить, он сказал, что в Цветочной пагоде сегодня праздник и потому мне бы лучше зайти туда по дороге в гавань и помолиться за него — эдакий мерзавец! Ну ладно, я все равно пошла и воскурила благовония перед большой статуей богини милосердия Гуаньинь. Там я обратила внимание, что стоящий рядом мужчина буквально пожирает меня глазами. Он был высок и красив, и хотя одет совсем просто, в нем явно ощущалась принадлежность к власти. Он спросил, почему я, арабка, возношу молитвы китайской богине. Я ответила, что никакой девушке лишнее заступничество не помешает. Он рассмеялся, и мы разговорились. Я сразу поняла, что встретила мужчину, о котором мечтала всю жизнь. К тому же он обходился со мной, как с настоящей госпожой! Я влюбилась в него с первого взгляда, будто сопливая шестнадцатилетняя девчонка!
Сознавая, что тоже нравлюсь этому парню, я пригласила его на чашку чая в том домике. Это, видишь, совсем недалеко от заднего входа в храм, к тому же я точно знала, что мой покровитель уже ушел. Сам понимаешь, что было дальше. Потом он сказал мне, что не женат и вообще никогда прежде не спал с женщиной. Он сказал, что это неважно, потому что теперь он встретил меня. И еще много чего приятного говорил, а потом признался, что он императорский цензор! Когда я поведала ему о своих бедах, он обещал выхлопотать мне китайское подданство и оплатить моему покровителю все расходы. Через несколько дней ему нужно было уехать из Кантона, но он обещал вернуться за мной и увезти в столицу.
Приглаживая волосы, Зумурруд улыбнулась своим воспоминаниям.
— Те дни и ночи, что мы провели вместе, были, скажу я тебе, счастливейшими в моей жизни! Одному Небу известно, сколько сотен мужчин я через себя пропустила, но теперь чувствовала себя девчонкой, впервые познавшей муки первой любви! Я была так глупа, что ужасно приревновала его, когда он собрался в столицу. И повела себя как последняя дура — все испортила своими собственными руками!
Она замолчала, рукавом утерла пот со лба, потом схватила чайник, глотнула из носика и безразлично продолжила:
— Должно быть, тебе известно, что мы, речной народ, великие мастера по всяким снадобьям, приворотным зельям, целебным отварам, ну, и ядам, конечно. Секреты их женщины танка передают из поколения в поколение. И есть у нас одна особая отрава, которой женщина поит своего возлюбленного, если заподозрит, что тот собирается бросить ее навеки под предлогом недолгой поездки. Если парень возвращается, она дает ему противоядие, так что он никогда даже не заподозрит, что с ним могло произойти. Я спросила цензора, когда он вернется за мной в Кантон, и он ответил, что непременно будет через две недели. В нашу последнюю встречу я подлила отраву ему в чай, рассчитав, что она не принесет ему никакого вреда, если через три недели он примет противоядие. Но если он меня обманет и вовсе не вернется, то расстанется с жизнью.
Минуло две недели, наступила последняя. Эта третья неделя была ужасна… Я не могла ни есть, ни спать… Когда третья неделя истекла, я погрузилась в оцепенение и только считала дни… На пятый день он явился, рано утром пришел ко мне на лодку. Сказал, что в столице его задержало неотложное дело и в Кантон он приехал два дня назад, тайно и в сопровождении лишь своего друга доктора Су. Он не сразу ко мне пришел, потому что должен был встретиться с какими-то знакомыми арабами, а еще потому, что занемог и нуждался в небольшом отдыхе. Но ему становилось все хуже, поэтому он явился больной, в надежде исцелиться от одного моего присутствия. Я просто обезумела, ведь противоядие осталось в домике за храмом. Тогда я уговорила его немедленно отправиться туда. Когда мы вошли в дом, он еле дышал. Я влила ему в рот снадобье, но было уже поздно. Через полчаса он скончался.
Кусая губы, Зумурруд смотрела на крыши домов за окном. Цзяо Тай не сводил с нее глаз. Наконец она вновь заговорила:
— Обратиться мне было не к кому, потому что мой покровитель не держал в этом домике слуг. Я бросилась к нему и обо всем рассказала.
А он лишь улыбнулся и обещал, что обо всем позаботится. Понял, что теперь мне никуда от него не деться, ведь я, жалкая отверженная, убила императорского цензора. Стоит ему донести, и меня заживо четвертуют! Я сказала, что если цензор к ночи не вернется к себе на постоялый двор, доктор Су начнет беспокоиться. Мой покровитель спросил, знает ли доктор Су о нас с цензором. Когда я ответила, что нет, он обещал проследить за тем, чтобы Су не доставил мне неприятностей.
Зумурруд глубоко вздохнула и искоса взглянула на Цзяо Тая.
— Если бы ты забрал меня с собой в столицу, я могла бы надеяться, что мой покровитель будет держать рот на замке. Ведь в столице он никто, а ты полковник стражи. Но если он все же проболтается, ты смог бы спрятать меня так, чтобы никто не добрался. Однако теперь все обернулось к лучшему. Твой хозяин объявил, что цензор изменник, а значит, я не преступление совершила, а сослужила государству великую службу. Я скажу, пусть заберет себе половину золота, а за это пожалует мне подданство и красивый домик в столице. Одевайся и веди меня к нему!
Цзяо Тай с непередаваемым ужасом посмотрел на женщину, которая только что вынесла себе смертный приговор. Зумурруд стояла спиной к окну, и ее великолепные формы казались еще прекраснее на фоне розовеющего утреннего неба, но перед его мысленным взором с ужасающей ясностью предстала казнь на рассвете — это изумительной красоты тело кромсает нож палача, отсекает конечности… Цзяо Тая всего передернуло. Он медленно встал и, приближаясь к ликующей женщине, судорожно искал хоть какой-нибудь способ спасти ее, хоть как-то избежать…
Внезапно Зумурруд вскрикнула и всем телом упала прямо в его объятия, так что он едва устоял на ногах. Обхватив ее гибкий стан, он склонился, чтобы припасть к пухлым алым губам, но вдруг увидел, как стекленеют ее огромные глаза. Рот Зумурруд свело судорогой, и кровь залила подбородок. Внезапно Цзяо Тай ощутил, как теплые капли текут по его рукам, сжимающим ее талию. В полной растерянности он ощупал плечи Зумурруд, и пальцы его сомкнулись на древке копья.
Цзяо Тай стоял недвижно, всем телом ощущая ее тепло. Он слышал, как бьется ее сердце, как уже было однажды, когда он держал ее в объятиях на цветочной лодке. А потом биение прекратилось. Он положил Зумурруд на лежанку и выдернул из спины короткое копье. Затем осторожно закрыл ей глаза и обтер лицо. Разум его будто оцепенел. Цзяо Тай недоуменно смотрел на плоские крыши арабских домов. Там, у окна, она стала легкой мишенью для умелого метателя.
Вдруг Цзяо Тай осознал, что стоит сейчас у мертвого тела единственной женщины, которую когда-либо любил, любил все своим существом. Упав на колени перед лежанкой, он уткнулся лицом в ее длинные локоны и разразился беззвучными рыданиями.
Прошло немало времени, прежде чем он встал, взял ее синюю накидку и накрыл покойницу.
— Для нас обоих любовь означала смерть, — шептал Цзяо Тай. — Я понял это, как только увидел тебя, с самого первого взгляда. Я увидел тогда поле брани, ощутил пьянящий запах струящейся алой крови…
Окинув долгим взглядом неподвижную фигуру Зумурруд, Цзяо Тай запер дверь и спустился вниз. До дворца он шел полутемными улицами, почти безлюдными в столь ранний час.
Дворецкий сообщил, что судья Ди еще не выходил из спальни. Цзяо Тай поднялся на второй этаж и сел на диван в приемной. Судья услышал его шаги. Как был, с непокрытой головой и в ночном халате, он отдернул дверную завесу. В руке у него был гребень: он как раз собирался заняться бородой и усами. Увидев искаженное горем лицо Цзяо Тая, он поспешил к нему.
— Во имя Небес, что случилось, Цзяо Тай? Нет-нет, сиди, парень! Ты, похоже, болен!
Он сел на другой диван, встревоженно глядя на своего помощника.
Глядя прямо перед собой, Цзяо Тай рассказал ему всю историю Зумурруд. Закончив, он добавил все тем же безжизненным тоном:
— Я думал об этом всю дорогу сюда, ваша честь. Для нас в любом случае все было кончено.
Если бы с ней не расправился убийца, я бы убил ее сам. Ее жизнь за жизнь цензора, жизнь за жизнь, она бы это поняла. Это у нее в крови, так же как и у меня. Потом я убил бы себя. Однако вышло так, что я все еще жив. Но как только это дело будет закончено, прошу вас освободить меня от клятвы служить вам, ваша честь. Я хочу присоединиться к нашей армии, что сражается с тюрками за северной границей.
Последовало долгое молчание. Наконец судья Ди тихо сказал:
— Я ни разу ее не видел, но тебя понимаю. Она умерла счастливой, ибо думала, что наконец сбывается ее заветная мечта. Но она была мертва еще прежде, чем ее убили, Цзяо Тай. Ведь у нее осталась лишь одна мечта, а для того, чтобы жить, их должно быть много.
Он расправил халат и посмотрел куда-то вверх.
— Я когда-то испытал то же, что ты, Цзяо Тай, сейчас чувствуешь. Четыре года назад, в Бэйчжоу, когда я расследовал убийства гвоздями[2], похожее случилось и со мной. И мне пришлось взять на себя решение, от которого тебя освободил убийца Зумурруд. Больше того, та женщина спасла мою жизнь и честь.
— Ее казнили? — напрягся Цзяо Тай.
— Нет. Она избавила меня от этого. Наложила на себя руки. — И он продолжил, медленно поглаживая бороду: — Я тогда собирался все бросить, хотел оставить этот мир, показавшийся мне серым и безжизненным, просто мертвым. — Судья помолчал, а затем вдруг положил руку на плечо Цзяо Тая: — Тут никто тебе не поможет и не сумеет дать добрый совет. Ты должен сам выбрать путь, которым последуешь. Но что бы ты ни решил, Цзяо Тай, моя дружба и уважение к тебе останутся неизменными.
Вставая, судья со слабой улыбкой добавил:
— Теперь я должен завершить свой утренний туалет, а то, наверное, выгляжу как чучело! А тебе стоило бы немедля послать четверых тайных стражников на ее джонку, задержать служанку, которой известен ее покровитель, и допросить всех, кто на этой джонке находится. Ведь мы должны выяснить личность этого покровителя. Затем возвращайся на свой постоялый двор с десятком стражников, распорядись насчет тела и прими надлежащие меры для поиска убийцы.
И судья скрылся за дверной завесой.
Цзяо Тай встал и поспешил вниз.
Вскоре после того, как судья Ди приступил к завтраку, явился Дао Гань. Пожелав судье доброго утра, он нетерпеливо поинтересовался, не приходил ли кто-нибудь за наградой. Судья покачал головой и жестом предложил ему сесть, после чего молча доел рисовую кашу. Отложив палочки, он сложил на груди утонувшие в широких рукавах руки и рассказал Дао Ганю о том, сколь неожиданные результаты принесло фальшивое объявление.
— Так это любовь заставила цензора вернуться в Кантон! — воскликнул Дао Гань.
— Отчасти. Кроме того, он намеревался раскрыть заговор Мансура. Ведь он ясно сказал Зумурруд, что должен был повидать здесь неких арабов.
— Но почему же он все держал в тайне, ваша честь? Почему же, вернувшись в столицу, не обсудил этот вопрос на Большом совете и не…
— Он мало что знал о женщинах, Дао Гань, но очень хорошо разбирался в государственных делах. У него возникли подозрения, что за этим заговором стоят его враги при дворе. Поэтому он не мог никому довериться, пока не получит неопровержимых доказательств. У него было немало противников среди самых высокопоставленных чиновников, которые вполне могли иметь шпионов, способных донести о делах, рассматриваемых Большим советом. Желая получить эти доказательства, цензор и вернулся в Кантон. Чтобы пасть от руки женщины, которую он любил.
— Как мог столь утонченный господин, каковым был цензор, потерять голову от заурядной арабской плясуньи?
— Ну, для начала она была совсем не похожа на изысканных и воспитанных китайских дам, которых цензор привык видеть в столице. Должно быть, она стала первой увиденной им арабской женщиной. Ведь в столице, в отличие от Кантона, едва ли встретишь араба, не говоря уж о молодой арабке. Полагаю, сыграла свою роль и новизна ощущений, впервые им испытанных. Ее исключительная плотская привлекательность пробудила в нем давно подавляемые желания. Подобная страсть способна преодолеть любую пропасть. Цзяо Тай тоже не устоял перед ее чарами, Дао Гань. Тебе лучше вовсе не говорить с ним о ней: трагедия глубоко потрясла нашего друга.
Дао Гань глубокомысленно кивнул.
— Братцу Цзяо никогда не везло с женщинами. Кто мог убить ее, ваша честь?
— Цзяо Тай думает, что это Мансур. Он полагает, что Мансур тоже был влюблен в танцовщицу, потому что, когда в гостях у Мансура она проявила интерес к Цзяо Таю, араб пришел в неистовство. Мансур вполне мог проследить за ней, когда она пришла на постоялый двор к Цзяо Таю, и взобраться на крышу соседнего дома, чтобы понаблюдать, чем они будут заниматься. Увидев их вместе, да еще едва одетых, он вообразил, будто застал их в момент любовного свидания, и в припадке ревности убил Зумурруд. Вполне правдоподобно, но совершенно не убедительно.
Судья Ди глотнул чаю и продолжил:
— Как бы то ни было, эта трагедия сейчас не главное. Главное — выяснить, кто же был покровителем Зумурруд. Кто этот человек, пытавшийся впутать цензора в арабский заговор, желавший скрыть смерть цензора и ответственный за убийства доктора Су и госпожи Пао? Мы должны завершить миссию цензора, а именно отыскать убедительные улики, дабы разоблачить его врагов — трусливых придворных изменников. А поскольку именно они вовлекли покровителя Зумурруд в свои грязные делишки, он и должен раскрыть нам их имена. Мы не могли предотвратить убийство цензора, однако наш долг — не позволить его недругам воспользоваться плодами своих отвратительных преступлений. А они уже начали действовать, как свидетельствуют печальные новости, поведанные в тайном послании Большого совета. Вот почему я должен отыскать этого человека, прежде чем сегодня же отправиться в столицу. Стражники допрашивают сейчас горничную Зумурруд и людей с ее джонки, но вряд ли многого там добьются. Конечно же этот тип позаботился о том, чтобы никто не узнал его настоящего имени.
— И что же нам теперь делать? — встревоженно спросил Дао Гань.
— После ухода Цзяо Тая я вновь обдумал все то, что здесь случилось за последние два дня, — ответил судья Ди. — Я попытался сложить все известные нам факты в более или менее последовательном порядке, в результате пришел к определенным выводам и на их основании собираюсь действовать, причем незамедлительно.
Он допил чай и продолжил, неторопливо подергивая бакенбарды:
— У нас все же есть несколько зацепок, способных подсказать, кто же этот таинственный покровитель танцовщицы. И тут открываются интересные возможности.
Он подтолкнул к Дао Ганю чистый лист бумаги.
— Запиши-ка эти подсказки, чтобы я мог опираться на них, объясняя свою версию. Приступим.
И, разумеется,
— Да, ваша честь. — Дао Гань внимательно перечитал свои записи, а затем сказал: — Не следует ли добавить, что он не занимает официальной должности? Ведь Зумурруд говорила Цзяо Таю, что ее покровитель, несмотря на все свое богатство, не является чиновником, а потому не имел возможности выхлопотать для нее китайское подданство.
— Нет, Дао Гань, может оказаться, что это не так. Вернемся к первому моему замечанию, а именно что он здесь человек весьма известный, а значит, должен был сохранять свое имя в тайне. Арабских танцовщиц, конечно же, никогда не приглашают на китайские пирушки. Он мог познакомиться с ней, заглянув на цветочную лодку, где она работала, и все это время скрывать от нее свое настоящее имя. Ему не стоило опасаться, что она узнает правду, ведь у нее не было ни малейшего шанса повстречать его в обществе.
Дао Гань кивнул, и судья Ди продолжил:
— Наш список возглавляет губернатор. С виду он преданный, трудолюбивый и немного придирчивый чиновник, но не исключено, что это не более чем маска. Разумеется, в столице у него немало друзей, которые могли бы порекомендовать его врагам цензора, когда те искали возможность скомпрометировать его в какой-нибудь глуши. И это вполне согласуется с четвертым моим пунктом. А что до мотива, то он снедаем тщеславием, и ему вполне могли пообещать пост столичного губернатора, которого он так жаждет. Посредником же между ним и арабами служит нанятый им Мансур.
Дао Гань удивленно поднял глаза.
— Как же мог губернатор согласиться с планом Мансура разграбить Кантон? Такая серьезная смута разрушит его карьеру независимо от того, кто там поддерживает его при дворе.
— Разумеется, он не позволил бы Мансуру осуществить свой план. Все это понадобилось ему лишь для того, чтобы погубить цензора. Цель достигнута, и теперь он, без всякого сомнения, устранит Мансура. Для него проще всего будет обвинить Мансура и казнить его как мятежника. Кто поверит жалкому арабу, если тот заявит в суде, будто такой человек, как губернатор, содействовал замыслу сжечь и разграбить свой собственный город? Если губернатор и есть нужный нам человек, то именно он распространял слухи о кознях арабов, вероятно, через другого своего приспешника, на этот раз из китайцев, который от своего имени связывался с местными головорезами.
А что до попытки губернатора устранить Цзяо Тая, ее проще всего объяснить свиданием нашего друга с Зумурруд: до ее джонки Цзяо Тай добирался по суденышкам танка, и шпионы из речного народа вполне могли донести об этом посещении. Губернатор ненавидит Цзяо Тая как соперника в любви и в то же время боится, что Зумурруд нарушит железное правило «мира ив и цветов», которое строго-настрого запрещает девушке болтать о своих ухажерах, и расскажет о нем Цзяо Таю нечто такое, что сможет навести нас на след. Что же касается ненависти губернатора к капитану Ни, то на этот счет у меня тоже есть определенные соображения. Их легко проверить, но сейчас я не буду вдаваться в подробности.
Относительно седьмого моего замечания, нам известно, что губернатор увлекается сверчками, а что касается восьмого, то, как я уже тебе говорил, у меня есть причины считать, что губернатор знаком со слепой барышней. Добавь, Дао Гань, еще один вопрос: а не является ли она незаконнорожденной дочерью губернатора? Хорошо, перейдем к последнему пункту: годится ли он в любовники Зумурруд? Он слывет примерным семьянином, однако его могла привлечь новизна ощущений — точно так же, как это случилось с цензором, — а кроме того, у меня есть основания полагать, что он благоволит чужеземкам. Далее, губернатор северянин, а значит, не слишком озабочен ее положением отверженной. Надо родиться и вырасти в Кантоне, чтобы пропитаться отвращением к презренному народу. И в заключение: видимо, цензор ему не доверял.
Дао Гань положил кисточку.
— Да, у нас есть все основания считать виновным губернатора. Но как же это доказать?
— Не торопись! В нашем списке числится не только губернатор. Как насчет градоначальника Пао? Этот человек пребывает в расстроенных чувствах, ибо на службе ему не дает спуску губернатор, а дома он мучается подозрениями, что молодая жена изменяет ему с капитаном Ни. В отчаянии он мог связаться с Зумурруд, ведь ее презрительные замечания о покровителе наводят на мысль о немолодом человеке. Будучи урожденным шаньдунцем, он не испытывал предубеждений против ее крови и положения. И он вполне мог не устоять перед посулами врагов цензора расплатиться с ним высоким постом в столице. Тогда бы Пао получил возможность рассчитаться с губернатором и в то же время добиться китайского подданства для Зумурруд. Разумеется, в столице у прослужившего долгие годы чиновника имеется масса знакомых, которые могли бы порекомендовать его придворным заговорщикам. Далее, он поддерживает постоянную связь с нами. Он не увлекается сверчками, но жена его была знакома со слепой барышней, — возможно, даже лучше, чем хотела изобразить. Слепая подозревает Пао, но из уважения к госпоже Пао не хочет обвинять его в открытую. Градоначальник, конечно же, ненавидит Ни, а также Цзяо Тая — по тем же причинам, что и губернатор в первом нашем предположении.
Судья допил свою чашку и подождал, пока Дао Гань не налил ему новую. Затем он продолжил:
— Если градоначальник Пао — действительно нужный нам человек, тогда мне придется отказаться от первоначального предположения, будто госпожу Пао убили по ошибке. Разъяренный известием о том, что два араба не смогли убить Цзяо Тая в доме у Ни, градоначальник тут же посылает душителей танка в особняк Яу Тайкая одновременно покончить с неверной женой и мореходом. Госпожа Пао действительно задушена, но капитан не явился. Ты обратил внимание, что во время вчерашнего совета Пао принесли какую-то записку? Вполне вероятно, это было сообщение о том, что покушение в доме Ни провалилось.
Похоже, Дао Ганя не слишком убедили доводы судьи.
— В таком случае, ваша честь, у Пао должна быть внушительная и действенная тайная организация.
— А почему бы и нет? Он глава этого города, поэтому ему легко наладить связи и с Мансуром, и с китайским отребьем. Наконец, оба они, и градоначальник, и губернатор, обладают достаточным образованием, опытом и умственными способностями для того, чтобы организовать сложный заговор и проследить за его исполнением с помощью мелкой сошки вроде Мансура, а самим дергать за ниточки, оставаясь в тени.
Образования, опыта и умственных способностей не лишен и наш третий подозреваемый, а именно Лян Фу. Лян, между прочим, в точности отвечает тому, что говорила Зумурруд о своем покровителе: богатый человек, не занимающий государственной должности. А его частые встречи за шахматной доской с настоятелем Цветочной пагоды могли служить лишь прикрытием для свиданий с Зумурруд в домике за храмом. Все это, впрочем, не слишком существенно, как я сейчас объясню. Что же касается побуждений, которыми руководствовался Лян, то хотя он уже занимает видное положение в городе и нажил немалые богатства, но вполне может гнушаться своим статусом купца и страстно желать важного поста в столице, сравнимого с тем, что занимал покойный флотоводец, его прославленный отец.
Лян родился и вырос в этом городе, он прекрасно разбирается во всех делах арабов, так что ему ничего не стоило бы наладить тайную связь с Мансуром. То обстоятельство, что он изо всех сил старался привлечь наше внимание к мятежным намерениям Мансура, может свидетельствовать о его намерении свалить всю вину на араба, как я уже объяснял, говоря о вероятной виновности губернатора. Лян не увлекается сверчками и никак не связан со слепой барышней, но к этим двум обстоятельствам я вернусь чуть погодя. Ибо есть еще третье и куда более серьезное возражение.
Ведь совершенно немыслимо, чтобы этот Лян Фу, урожденный кантонец самого высокого происхождения, с молоком матери впитавший местные предрассудки, мог опуститься до связи с арабской плясуньей, в которой течет презренная кровь отверженных танка. Чтобы решить эту проблему, нам придется предположить, так же как и в случае с губернатором, что у Ляна есть двое подручных. Один из них Мансур, а второй китаец. Этим вторым подручным вполне может оказаться другой знаток арабских дел, господин Яу Тайкай. Все мои замечания, не стыкующиеся с Ляном, вполне подходят к нему.
Яу не может быть главой здешних заговорщиков. Он добился успеха своими силами и хорошо известен в Кантоне, но у него нет в столице знакомых, способных порекомендовать его придворным изменникам. Более того, хоть он и пронырливый делец, но совершенно не способен сплести хитроумный политический заговор. При этом он гнусный развратник, и его порочное стремление к разнообразию в любовных делах вполне могло преодолеть предубеждение к отверженным. Яу тоже в точности соответствует описанию плясуньи. Он ненавидит Цзяо Тая за свидание с Зумурруд, а Ни — за встречи в собственном доме купца с госпожой Пао, благородной привлекательной женщиной, на благосклонность которой сам Яу не смел и надеяться. А еще он домогается слепой девушки, но, когда выясняет, что она идет по его следу и может обвинить и его самого, и его хозяина Лян Фу, решает убить ее. После неудачной попытки в его собственном доме он посылает за ней душителей танка в Экзаменационный дворец. Только хорошо ее знавший человек мог сообразить, что именно там она найдет себе укрытие.
Дао Гань задумчиво крутил вокруг длинного костлявого указательного пальца три волоска, росшие на его левой щеке.
— Яу и в самом деле очень подходит в покровители Зумурруд, — согласился он.
Судья Ди кивнул.
— Наконец, вернемся к утренней трагедии. Мансур пустился в бега и не осмелился бы выслеживать Зумурруд. Я думаю, убийцу, метнувшего копье, послал ее покровитель или его приспешник. Ведь он боялся, что танцовщица раскроет его имя, ввиду этого пришлось пожертвовать ею ради собственной безопасности.
Теперь я поведаю тебе практические выводы из всех этих размышлений. Исходя из имеющихся в нашем распоряжении фактов, мы ничего не можем предпринять против губернатора, градоначальника или господина Ляна, ибо никого из них не удается связать с совершенными здесь преступлениями. А потому мы должны выйти на главаря через его прихвостней. Мансур скрылся, но у нас есть Яу Я велю немедленно арестовать его, обвинив в причастности к убийству госпожи Пао. Его схватят четверо переданных в мое распоряжение тайных стражников, причем так, чтобы ни одна душа об этом не проведала. Вас двоих я пошлю с каким-нибудь надуманным заданием, чтобы отвлечь внимание злодея, который следит за каждым нашим шагом. Как только Яу окажется под стражей, я обыщу его дом и…
Вдруг распахнулась дверь, и в комнату ворвался запыхавшийся Цзяо Тай.
— Ее тело исчезло! — закричал он.
Судья Ди выпрямился.
— Исчезло? — недоуменно переспросил он.
— Да, ваша честь. Отперев дверь, мы обнаружили пустую лежанку. Осталось только несколько капель крови между ней и окном и грязный след на подоконнике. Должно быть, кто-то влез в окно и по крышам утащил тело в арабский квартал. Мы там обыскали дом за домом, но никто ничего не видел и не слышал. Это…
— А как начет ее горничной и людей на джонке? — прервал его судья Ди. — Им было известно имя ее покровителя?
— Тело горничной найдено в реке. Задушена. А больше там никто не видел ее покровителя: он всегда приходил и уходил в темноте, закрыв лицо шейным платком. Эти скоты, они… — Он захлебывался словами.
Судья откинулся в кресле.
— Что за нелепость! — пробормотал он.
Цзяо Тай тяжело опустился в кресло и принялся судорожно вытирать рукавом мокрое лицо. Дао Гань не сводил с друга печальный взгляд. Он хотел было что-то сказать, но передумал и посмотрел на судью. Поскольку судья безмолвствовал, Дао Гань налил товарищу чаю. Цзяо Тай осушил чашку одним глотком и застыл, уставившись перед собой невидящим взором. Воцарилось напряженное молчание.
Наконец судья встал, вышел из-за стола и, нахмурив густые брови, принялся ходить взад-вперед по комнате.
Дао Гань с тревогой заглядывал ему в лицо каждый раз, когда судья проходил мимо, но тот, казалось, совершенно не замечал своих помощников. Наконец он застыл перед окном и так и стоял там, заложив руки за спину и глядя во двор, уже раскалившийся под ярким утренним солнцем. Дао Гань потянул Цзяо Тая за рукав и тихо рассказал ему о предстоящем аресте Яу Тайкая. Цзяо Тай рассеянно кивнул.
И тут судья Ди повернулся. Подойдя к ним, он заговорил короткими рублеными фразами:
— Похищение тела — первая ошибка преступника. Но роковая. Сейчас я наконец разобрался в его извращенной натуре. Частично я оказался прав, но главное от меня ускользало. Теперь я в истинном свете разглядел все то, что здесь произошло. Я немедленно разоблачу все подлые преступления этого негодяя и заставлю его назвать своих столичных покровителей!
Он помолчал, а затем, нахмурившись, добавил:
— Я не могу арестовать его тотчас, ибо человек он изобретательный и твердый и может свести счеты с жизнью, лишь бы не рассказывать то, в чем я так отчаянно нуждаюсь. С другой стороны, рядом могут оказаться его приспешники, так что следует принять определенные меры предосторожности. Ты пойдешь со мной, Дао Гань. Цзяо Тай, зови наших четверых тайных агентов и начальника дворцовой стражи!
Старшине носильщиков паланкина судьи Ди пришлось долго стучать, прежде чем распахнулись высокие ворота. Показалась согбенная фигура старого дворецкого. Он растерянно посмотрел на двух посетителей.
— Пожалуйста, сообщите о нас своему хозяину, — приветливо обратился к нему судья. — Скажите, что я здесь неофициально и отвлеку его всего на несколько минут.
Дворецкий провел судью и Дао Ганя в зал и попросил подождать на одной из огромных скамеек резного черного дерева. Затем он, шаркая, удалился.
Степенно поглаживая длинную бороду, судья Ди молча разглядывал громадные фрески. Дао Гань бросал беспокойные взгляды то на судью, то на дверь. Дворецкий вернулся даже раньше, чем ожидал судья.
— Прошу вас, сюда! — поклонился он.
По галерее в западной части усадьбы он провел их к казавшемуся совершенно необитаемым крылу. Пройдя вереницу пустых дворов, мощенных ослепительно сверкавшими на солнце белыми плитами, они не встретили ни единого человека. В глубине очередного двора старик свернул в прохладный полутемный коридор, в конце которого оказалась широкая деревянная лестница, почерневшая от времени.
Одолев ее, дворецкий постоял, чтобы отдышаться, а потом вскарабкался еще по двум лестницам, каждая уже предыдущей. Наконец они поднялись на широкую площадку. Легкий ветерок задувал через решетки высоких окон. Судя по всему, они оказались на последнем этаже какой-то башни. Дощатый пол здесь не покрывал ковер, а обстановка ограничивалась чайным столиком и двумя креслами с высокими спинками. Над двустворчатой дверью в стене напротив висел огромный деревянный щит, на котором в характерной манере времен предшествующего императора были вырезаны четыре иероглифа:
«Зал предков семьи Лян».
— Хозяин ждет, ваше превосходительство, — объявил дворецкий и распахнул двери.
Судья Ди подал Дао Ганю знак подождать в кресле за чайным столом и вошел в зал предков.
Его встретил одуряющий аромат индийских благовоний. Запах исходил из большой бронзовой курильницы, стоящей на высоком алтаре в глубине зала, тускло освещенного двумя канделябрами. Перед алтарем находился великолепной работы старинный жертвенный стол, приготовленный для поминальной службы. Перед ним за низким столиком сидел Лян Фу, облаченный в церемониальные одежды из темно-зеленой парчи и высокую шапку, указывающую на его ученую степень.
Он тут же встал и направился к судье.
— Надеюсь, ваше превосходительство, вас не утомил этот долгий подъем! — проговорил он с любезной улыбкой.
— Отнюдь нет! — поспешно заверил его судья. Бросив взгляд на портрет флотоводца Ляна в полный рост и при всех регалиях, висящий на противоположной стене, он добавил: — Я глубоко сожалею, что вынужден прервать обряд поминовения вашего покойного отца.
— Ваше превосходительство желанный гость в любое время, — невозмутимо отозвался Лян, — и мой покойный отец тоже не стал бы возражать против этой заминки — уж кому это знать, как не его детям! Садитесь, пожалуйста!
Он подвел гостя к креслу справа от стола, на котором лежала большая шахматная доска. Судя по расположению черных и белых фигур, партия близилась к финалу. Рядом с доской стояли две медные чаши, в одной из которых лежали выбывшие из игры белые фигуры, а в другой — черные. Похоже, Лян решал шахматную задачу. Усевшись в кресло и расправив платье, судья Ди сказал:
— Я бы хотел обсудить с вами несколько новых фактов, господин Лян. — Он подождал, пока хозяин усядется по другую сторону стола, и продолжил: — Особенно тех, что касаются похищения мертвой женщины.
Лян поднял изогнутые брови.
— Весьма необычный объект для кражи! Вы должны рассказать мне поподробнее! Но сперва, пожалуйста, выпейте чашечку чая!
Он встал и направился в угол, к чайному столику.
Судья быстро огляделся по сторонам. Мерцающее сияние свечей озаряло подношения, разложенные на покрытом расшитой парчовой скатертью жертвенном столе. Между двумя старинными вазами с живыми цветами здесь стояли золотые сосуды с рисовыми лепешками и фруктами. Широкая ниша над жертвенным столом, где выставляют таблички с именами предков, была скрыта пурпурной завесой. Тяжелый аромат благовоний не мог заглушить необычного запаха чужеземных специй, казалось исходившего из-за этой завесы. Посмотрев вверх, судья увидел, что комната очень высока и клубы благоуханного дыма окутывают почерневшие стропила. Темные широкие доски деревянного пола были отполированы до блеска. Судья встал, пододвинул кресло к левому краю стола и мимоходом заметил подошедшему Ляну:
— Я сяду здесь, если позволите. Там меня беспокоит пламя свечей.
— Конечно! — Лян развернул свое кресло, чтобы сесть лицом к судье. — Так нам будет лучше виден фамильный портрет.
Судья проследил за тем, как он разливает чай в две маленькие чашки синего фарфора. Одну он поставил перед судьей Ди, другую взял в руки. Судья углядел на ней трещинку на тонкой глазури. Лян меланхолически созерцал картину.
— Изумительное сходство, — проговорил он, — работа большого мастера. Вы обратили внимание на то, с каким тщанием выписаны мельчайшие детали?
Поставив чашку, он встал и направился к картине. Стоя спиной к судье, Лян показал на широкий меч, лежащий на коленях флотоводца.
Судья Ди поменял чашки местами. Он быстро вылил содержимое чашки Ляна в сосуд с шахматными фигурами, а потом тоже поднялся на ноги и подошел к хозяину с пустой чашкой в руке.
— Надеюсь, этот меч по-прежнему у вас? — спросил он и, дождавшись утвердительного кивка Ляна, продолжил: — Я тоже владею знаменитым мечом, доставшимся от предков. Он носит имя Дракон Дождя.
— Дракон Дождя? Какое чудное имя!
— Как-нибудь в другой раз я расскажу вам его историю. Могу я попросить еще чашечку чая, господин Лян?
— Конечно, прошу вас!
Когда они снова уселись, Лян наполнил чашку судьи и осушил свою. Пряча руки в рукава, он с улыбкой напомнил:
— Ну, а теперь черед истории об украденном теле.
— Прежде чем перейти к ней, я, если позволите, вкратце расскажу предысторию.
Лян согласно склонил голову, а судья вынул из рукава веер и откинулся в кресле. Неторопливо обмахиваясь, он начал:
— Прибыв позавчера в Кантон на поиски цензора, я знал лишь то, что его миссия так или иначе связана с местными арабами. В ходе моего расследования я обнаружил, что у меня есть противник, которому прекрасно известна истинная цель моего приезда и который внимательно следит за каждым нашим шагом. Когда я нашел цензора, отравленного ядом танка, то предположил, что один из его придворных недругов нанял здесь кого-то, чтобы тот заманил цензора в Кантон и убил его руками арабских заговорщиков. Однако при этом я ощущал, что есть здесь и другие силы, которые будто бы желают помешать злому умыслу.
Чем глубже я погружался в это дело, тем оно становилось запутаннее. Повсюду бродили арабские злодеи и душители танка, то тут, то там вдруг возникала слепая девушка. И только сегодня утром я наконец узнал, как умер цензор. Дело в том, что плясунья Зумурруд рассказала полковнику Цзяо, что это она отравила его и об этом известно ее покровителю. Она неукоснительно соблюдала правило «мира ив и цветов», которое не позволяет девушке разглашать имя своего клиента. Я подозревал губернатора, градоначальника, подумывал и о вас. Но это ни к чему меня не привело.
Он сложил и убрал веер в рукав. Лян слушал, изображая вежливый интерес. Судья Ди выпрямился.
— И тогда я решил пойти другим путем, а именно собрать из известных мне деталей мысленный портрет моего противника. Сделав так, я понял, что он обладает характерным умом шахматного игрока. Человек, который всегда остается на заднем плане, действовать же заставляет других, перемещая их, будто фигуры на доске. Я и мои помощники тоже стали его фигурами, неотъемлемой частью игры. Осознав это, я сделал важнейший шаг в своем деле, ибо преступление наполовину раскрыто, когда поймешь, как мыслит преступник.
— Как это справедливо!
— Тогда я снова подумал о вас, опытном шахматисте, — продолжил судья. — Вы, без сомнения, обладаете острым умом, необходимым для разработки столь сложного плана и наблюдения за его выполнением. Я представил себе и руководившие вами побуждения, а именно чувство разочарования, вызванное невозможностью следовать по стопам вашего прославленного отца. Впрочем, с другой стороны, вы определенно не подходили на роль человека, полюбившего арабскую танцовщицу, в жилах
которой течет нечистая кровь отверженных. Я решил, что если нужный нам человек это действительно вы, то любовником плясуньи должен быть один из ваших подручных. Поскольку никто не подходил на эту роль лучше, чем господин Яу Тайкай, я принял решение заключить его под стражу. Однако именно тогда мне доложили о похищении тела плясуньи. И вот это заставило меня направиться к вам.
— Почему же ко мне? — невозмутимо поинтересовался Лян.
— Потому что именно тогда, задумавшись о мертвой плясунье и диких страстях отверженного народа танка, я вдруг вспомнил случайные слова несчастной китайской проститутки, которой довелось оказаться рабыней танка. Во время своих пьяных оргий танка похвалялись ей, будто лет восемьдесят назад некий знатный китаец тайно женился на одной из их девушек, а их сын стал прославленным воином. Тогда я задумался о необычной внешности Покорителя южных морей. — Судья махнул рукой в сторону висящего на стене портрета. — Взгляните на эти высокие скулы, плоский нос и низкий лоб. «Старая обезьянья морда» — так вашего отца прозвали души не чаявшие в нем моряки.
Лян медленно кивнул.
— Выходит, вы раскрыли нашу столь ревностно хранимую семейную тайну. Да, моя бабка действительно была танка. Мой дед совершил преступление, женившись на ней! — Он оскалился, глаза его блеснули злобой. — Вообразите, прославленный флотоводец, опоганенный кровью отверженных! Он вовсе не такой благородный господин, как принято думать, не так ли?
Судья Ди пропустил мимо ушей его желчные слова.
— И тогда я сообразил, что думаю не о тех шахматах. Ведь в нашей классической китайской игре все фигуры обладают равным достоинством: мы воображаем себе поле битвы между двумя противоборствующими полководцами. А следовало подумать об игре, которая, как говорят, принята в Индии. Там две самые главные фигуры — царь и царица. И в той шахматной партии, которую разыгрывали вы, ставка заключалась не столько в высокой столичной должности, сколько в обладании царицей.
— Как изящно вы выражаете свои мысли! — чуть улыбнулся Лян. — Могу я узнать у вас, в каком ныне положении пребывает эта партия?
— В завершающем. Царь проиграл, ибо царица мертва.
— Да, она мертва, — тихо проговорил Лян. — Но ей возданы почести, подобающие царице. Царице игры в жизнь. Душа ее ныне управляет торжественным ритуалом смерти, ликуя в окружении богатых подношений и прекрасных цветов. Смотрите, она улыбается своей восхитительной улыбкой…
Он встал и быстро отдернул завесу над алтарем.
Судья Ди обомлел. Здесь, в священном родовом зале семьи Лян, лицом к лицу с портретом покойного флотоводца, в нише, предназначенной для поминальных табличек усопших, на покрытом золотым лаком алтаре распростерлось обнаженное тело Зумурруд. Она лежала на спине, с руками, закинутыми за голову, и скривившимися в насмешке пухлыми губами.
— Пока она подверглась лишь необходимым предварительным процедурам, — небрежно заметил Лян, снова задергивая завесу. — Вечером работа будет продолжена. А как иначе, погода-то жаркая.
Он вернулся на свое место. Судья уже овладел собой и холодно спросил:
— Не восстановить ли нам вместе эту игру, ход заходом?
— С превеликим удовольствием, — серьезно отозвался Лян. — Разбор игры всегда доставляет мне невиданное наслаждение.
— Итак, ставкой была Зумурруд. Вы купили ее, так что обладали ее телом. Но и только. Вы надеялись добиться ее любви, осуществив единственное ее желание: сменить статус отверженной на положение благородной китайской госпожи. Поскольку такое по плечу лишь высокопоставленному столичному чиновнику, вы решили стать таковым. Действовать надо было быстро, ибо вас обуревал ужас потерять ее, будь то из-за мужчины, которого она полюбит, или из-за того, кто сможет воплотить в жизнь ее мечты. В нее влюбился Мансур. И хотя Зумурруд явно не отвечала ему взаимностью, вы тем не менее испугались, что рано или поздно в ней заговорит арабская кровь, а потому возжелали устранить Мансура. Затем вы услышали от одного из своих столичных друзей, что некий могущественный придворный, близкий к императрице и ее клике, ищет способ погубить императорского цензора Лью и готов щедро вознаградить того, кто поможет ему осуществить это намерение. Это был ваш шанс! Вы тут же приступили к разработке плана, тщательно обдумывая каждый шаг к завоеванию вашей царицы! Вы представляете свой искусный план придворной особе. Вы…
— Давайте-ка по порядку и ничего не упуская! — вдруг недовольно прервал его Лян. — Эта особа имеет имя — Ван, главный евнух императорского гарема. Меня порекомендовал общий знакомый, богатый виноторговец и поставщик двора.
Судья Ди побледнел. Император смертельно болен, императрицу обуревают недостойные устремления, главный евнух плетет свои коварные интриги… перед ним вдруг предстал весь чудовищный замысел.
— А теперь догадайтесь, какой пост он мне предложил! Ваш!!! А с императрицей за спиной я поднимусь еще выше! Мой отец был Покорителем южных морей. Я стану Покорителем империи!
— Действительно, — устало произнес судья Ди. — Итак, вы предложили заманить цензора в Кантон, дав ему понять, что арабы готовят смуту при попустительстве некой неназванной придворной особы. Вы собирались распалить безумные устремления Мансура так, чтобы прибывший цензор непременно обнаружил нечто, здесь назревающее. Затем вы собирались убить его и обвинить в этом Мансура. Под пыткой Мансур признался бы, что цензор поддержал его заговор. Изящное решение! Мансур убран с дороги, цензор мертв, и репутация его запятнана, а вы отправляетесь в столицу вместе с Зумурруд.
Игра началась в точности так, как вы и замышляли. Цензор прибыл сюда тайно, дабы проверить слухи о волнениях среди арабов. Он не решился сообщить о себе местным властям, ибо ему намекнули, будто в заговоре замешан высокопоставленный придворный, и он, разумеется, хотел выяснить, кто же это такой. Впрочем, была у него и другая причина вернуться сюда, вам тогда неизвестная. В первый свой приезд в Кантон цензор встретил Зумурруд, и они полюбили друг друга.
— Как я мог предвидеть, что она встретит его в этом занюханном храме? — пробормотал Лян.
— Вот чем жизнь отличается от шахмат, господин Лян, — нравоучительно произнес судья Ди. — В реальной жизни вам приходится считаться с непредвиденными обстоятельствами. Что ж, изучив вместе с доктором Су здешнюю обстановку, цензор заподозрил ловушку. Он сблизился с Мансуром и прикинулся, будто сочувствует его крамольным замыслам. Возможно, он даже помог Мансуру и двум его приспешникам доставить в город оружие. Когда Мансур доложил вам об этом, вы поняли, что план осуществляется даже успешней, чем ожидалось: если Мансур предстанет перед судом, ему достаточно будет признаваться только в том, что было на самом деле! Но, осознав, что цензор дурачит Мансура, вы тут же решили ускорить его убийство. А потом Зумурруд отравила цензора. Она была вынуждена все вам рассказать, и…
— Вы говорите: «вынуждена»?! — неожиданно взорвался Лян. — Да она специально всегда мне все рассказывала! Каждый раз, чуть только переспит с одним из этих грубых, никчемных любовников! Нарочно мучила меня, описывая самые отвратительные, самые невообразимые подробности, а потом смеялась надо мной!
Уткнувшись лицом в ладони, он всхлипнул.
— Так она мстила мне, а я… я ничего не мог поделать. Она была сильнее меня. В ней кипела жгучая кровь, а моя оказалась пожиже, разбавленная двумя поколениями…
Он убрал ладони, вновь явив перед судьей измученное лицо.
— Ну, хорошо, прежде она не рассказывала мне о цензоре, потому что он собирался взять ее с собой. Продолжайте! Времени почти не осталось.
— Как раз в это время, — невозмутимо продолжил судья, — сюда приехал я с двумя моими помощниками. Якобы для проверки заморской торговли. Вы заподозрили, что на самом деле я расследую исчезновение цензора. Неусыпно следя за моими помощниками, вы обнаружили, что подозрения подтверждаются их вниманием к здешним арабам. И вы решили, что мы прекрасно подходим для вашей игры. Ибо кому, как не председателю Столичного суда, разоблачить вероломные планы Мансура? Единственной помехой оставался доктор Су. Зумурруд сказала, что доктор Су не был посвящен в ее отношения с цензором, но вы не были в этом уверены.
Должно быть, доктор Су встревожился, когда цензор не вернулся на постоялый двор, и на следующее утро, то есть два дня назад, он отправился искать друга в гавани. Следить за ним вы послали одного из головорезов Мансура и душителя танка. Ближе к вечеру они доложили, что доктор Су, судя по всему, узнал полковника Цзяо и последовал за ним, когда тот вышел из питейного заведения. Вы приказали танка помочь арабу прикончить доктора Су, но задушить самого араба, прежде чем он убьет Цзяо Тая. Вы пощадили полковника Цзяо, чтобы он смог расследовать убийство доктора Су, тем самым укрепив обвинения против Мансура.
Однако тут вас подстерегла неудача. Мой помощник Дао Гань случайно повстречался со слепой девушкой. Должно быть, это ваша сестра, о которой вы говорили, будто она погибла в результате несчастного случая. Ведь не случайно Дао Гань принял за нее госпожу Пао, так же как и душители танка, которых вы послали в домик Яу. Она явно хотела удержать вас от гибельных поступков, и…
— Глупая ханжа! — сердито перебил судью Лян. — Из-за нее все мои беды, ибо она сознательно отказалась от блестящего будущего рядом со мной. Мы с ней унаследовали дарования нашего отца, в то время как наша младшая сестра оказалась просто тупой бабой, обуреваемой мелкими страстишками! А вот Ланьли! Когда старый домашний наставник читал с нами классические труды, она сразу понимала самые сложные места. А как она прекрасна! Мой юношеский идеал совершенной женщины! Я часто подглядывал за ней, когда она купалась…
Вдруг он замолк и несколько раз судорожно сглотнул.
— Когда мы выросли и умерли наши родители, я рассказал ей древние предания о святых Основателях нашей империи, которые брали в жены своих сестер. Но она, она отвергла меня, наговорила ужасных, отвратительных слов, сказала, что уйдет и никогда больше не вернется. Пришлось залить ей глаза кипящим маслом, пока она спала. А разве мог я позволить женщине, ответившей мне презрением, глядеть на другого мужчину? А эта маленькая святоша, вместо того чтобы проклясть меня, меня пожалела! Вне себя от ярости я поджег ее комнату, я хотел… я… я…
Он задохнулся, лицо его исказила бессильная злоба. Чуть успокоившись, Лян продолжил:
— Она сказала, что никогда не вернется, но недавно явилась, хитрая бестия, чтобы вынюхивать здесь, в моем доме. Оказывается, она наткнулась на двух моих людей, когда те притащили сюда труп цензора, прежде чем отнести его в храм, и стащила этого проклятого сверчка. И хотя она ничего не знала о моих замыслах, но оказалась достаточно умна, чтобы сложить два и два. К счастью, мои люди заметили, как ее провожает домой этот ваш помощник, и подслушали их разговор. Она навела вас на след цензора, сообщив, что поймала сверчка рядом с храмом. Из-за этого пришлось доставить ее сюда и посадить под замок. Но вчера, сразу после завтрака, она сбежала. Ума не приложу, как она ухитрилась…
— Действительно, именно сверчок привел меня в храм, — кивнул судья Ди. — Для вас оказалось очень неприятной неожиданностью, когда я обнаружил труп цензора: вы же хотели, чтобы тело исчезло без следа и никто не узнал бы о яде танка. Полагаю, что позже вы заставили бы Мансура признаться, будто он выбросил труп в море. Впрочем, вы умудрились и неудачу обернуть в свою пользу. Когда я был здесь у вас, вы ловко ввернули в разговор, будто арабы тесно связаны с танка, подразумевая тем самым, что для Мансура не составляло труда добыть яд. Так что все складывалось прекрасно. Но потом в вашу игру снова вмешались людские чувства. Полковник Цзяо встретил Зумурруд и полюбил ее. Ваши шпионы доложили, что вчера утром он посетил ее на джонке и, очевидно, удостоился ее благосклонности в постели. Что, если она уговорила полковника увезти ее в столицу? Что, если случайно дала какую-то ниточку, ведущую к вам? От Цзяо Тая следовало избавиться. И убить его следовало в доме Ни.
Остро взглянув на хозяина дома, судья спросил:
— Между прочим, откуда вы узнали, что Цзяо Тай вернется туда?
Лян Фу пожал узкими плечами.
— Сразу после того, как ваш Цзяо впервые побывал у Ни, двое моих людей остались сторожить в соседнем доме. Там же притаился Мансур. Увидев, как возвращается ваш помощник, он тут же послал по крышам своих подручных, чтобы те убили его одним из мечей капитана. По-моему, Мансур это неплохо придумал, ведь в таком случае Ни казнят за убийство. Этот распутник соблазнил мою сестру.
— Он этого не делал. Но давайте не будем отвлекаться; вернемся к шахматной партии — ее последним, завершающим ходам. Ваши фигуры полностью вышли из-под контроля. Моя уловка с выставленной на всеобщее обозрение фальшивой головой цензора сработала. Сегодня с утра пораньше Зумурруд явилась на постоялый двор Цзяо Тая и попросила отвести ее ко мне, чтобы потребовать награду. Там ее и убили. Царица повержена, и вы проиграли партию.
— Мне пришлось убить ее. Она собиралась меня бросить, предать меня. Я задействовал лучшего метателя копья. Она не мучилась. — Устремив в пространство невидящий взор, Лян рассеянно поглаживал длинные усы. Вдруг он будто очнулся: — Никогда не меряйте богатство человека тем, чем он обладает, Ди. Меряйте тем, что он упустил. Она презирала меня, потому что знала, каков я на самом деле: трус, боящийся и других, и себя самого. Вот почему она хотела бросить меня. Но теперь ее забальзамированная красота останется со мной навеки. Я буду с ней беседовать, каждую ночь буду говорить о своей любви. Никто больше не встанет между нами. — И, выпрямившись, он яростно добавил: — А менее всего вы, Ди! Потому что вы на пороге смерти!
— Как будто убив меня, вы чем-то себе поможете! — презрительно отозвался судья. — Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы явиться к вам и обвинить во всех этих преступлениях, не ознакомив губернатора и моих помощников со всеми доказательствами вашей вины?
— Да, именно так я и думаю, — надменно кивнул Лян. — Едва только услышав, что мой противник — вы, я тщательно изучил, что вы собой представляете. Вы, Ди, человек известный. За последние двадцать лет вы раскрыли множество поразительных преступлений, слава о вас гремит по всей империи. Трудно найти чайную или винную лавку, где бы не обсуждали с восторгом ваше мастерство. Не сомневайтесь, я доподлинно знаю, как вы работаете! Вас отличают рациональный ум, редкая проницательность и необычайное умение связывать между собой совершенно несовместимые на первый взгляд факты.
Вы выбираете подозреваемого в основном благодаря исключительному знанию человеческой природы и в немалой степени полагаясь на интуицию. Затем вы, как коршун, набрасываетесь на него, воздействуя всей мощью своей личности, должен признаться, незаурядной. Одним блестящим, точно рассчитанным ударом вы добиваетесь признания, оставляя объяснения на потом. И так вы действуете практически каждый раз. Вы никогда не заботитесь о том, чтобы выстроить дело во всей его полноте, терпеливо собирая доказательства и делясь своими открытиями с помощниками, как принято у других сыщиков. Ибо это пошло бы вразрез с вашей природой. Вот почему я совершенно уверен, что вы ничего не рассказали губернатору и почти ничем не поделились с помощниками. И потому, мой дорогой председатель, вам предстоит умереть здесь.
Он одарил судью покровительственным взглядом.
— И моей дражайшей сестрице тоже. Мои душители танка дважды потерпели неудачу, первый раз в доме Яу, а потом в Экзаменационном дворце, но я уверен, что сейчас она в этом доме, так что на этот раз ей не уйти. И вместе с ней исчезнет единственный свидетель, который может дать против меня показания. Ведь бестолковые танка, которых я нанимаю, ничего не знают, да и живут совсем в другом мире, который не пересекается с нашим. Мансур что-то подозревает, но этот пронырливый негодяй уже далеко в море, плывет к себе в родные края на арабском судне. В деле цензора все будет явлено именно так, как случилось на самом деле: убийство в порыве страсти, совершенное по ошибке женщиной из племени отверженных и в свою очередь убитой ревнивым арабским любовником, который и похитил ее тело. Не подкопаешься!
Лян вздохнул и безмятежно продолжил:
— Как все будут скорбеть оттого, что в своем похвальном рвении, проявленном в этом деле, вы перенапряглись и скончались от разрыва сердца, зайдя ко мне посоветоваться. Ведь все знают, что многие годы вы всего себя отдавали работе, а человеческие силы имеют свой естественный предел. Действие яда, который я использовал, невозможно отличить от сердечного приступа, и обнаружить его тоже нельзя. Собственно говоря, секрет его изготовления мне поведала Зумурруд. Что ж, почту за великую честь, что столь прославленный человек сделает последний вздох в моем убогом жилище! Потом я позову сюда вашего Дао Ганя, и он поможет мне подготовить ваш труп к переносу во дворец.
Не сомневаюсь, что губернатор примет все надлежащие меры.
Оба ваших помощника умны и опытны — я не имею привычки недооценивать своих врагов, — и у них, не сомневаюсь, возникнут определенные подозрения. Но к тому времени, когда они убедят губернатора приглядеться ко мне повнимательней, все следы того, что здесь произошло на самом деле, уже исчезнут. И не забудьте, что вскоре меня назначат вашим преемником! А что касается людей, которых вы столь предусмотрительно оставили у меня на переднем дворе, и стражников, окруживших дом, я объясню, что вы ожидали нападения на меня арабских головорезов. Я даже позволю вашим людям найти здесь одного из этих негодяев, чтобы впоследствии предать надлежащей казни. Ну, вот и все.
— Понятно, — кивнул судья Ди. — Так это все-таки чай. Должен признаться, что я ожидал от вас большей изобретательности. Какая-нибудь потайная дверь-ловушка или, к примеру, что-нибудь, падающее с потолка. Вы ведь обратили внимание, что я принял меры предосторожности, передвинув свое кресло.
— Однако забыли о старом фокусе с отравленным чаем, — снисходительно улыбнулся Лян. — Как я и рассчитывал, вы поменяли местами наши чашки, стоило мне повернуться спиной, — кто бы ожидал иного от столь опытного сыщика? Но представьте себе, яд был размазан по внутренней поверхности моей чашки. В вашей же не было ничего, кроме безобидного чая. Так что вы выпили яд, и именно сейчас он начнет действовать, ибо я тщательно рассчитал количество зелья. Нет, не двигайтесь! Если вы встанете, яд подействует сразу. Разве вы не чувствуете тупую боль в области сердца?
— Нет, — сухо произнес судья Ди. — И не почувствую. Разве я не говорил, что понял ваш образ мыслей шахматного игрока? Он думает на несколько ходов вперед. Я понимал, что если в качестве орудия убийства вы предпочтете яд, то не станете просто класть его в мою чашку. Убедился я в этом, когда увидел на вашей чашке трещинку: вы хотели знать точно, что я действительно поменял чашки местами. Однако я сделал и второй ход. Я поменял не только чашки, но и их содержимое. Я вылил отравленный чай в эту чашу с шахматными фигурами, а безвредный чай — в надтреснутую чашку. Затем я перелил отравленный чай из чаши с фигурами в свою чашку, которая теперь стала вашей. Вы сами можете убедиться.
Он взял чашу и показал Ляну мокрые фигуры.
Лян вскочил и ринулся к жертвенному столу, но замер на полпути. Покачиваясь, он прижал руки к груди.
— Моя госпожа! Я хочу увидеть ее. Я… — бормотал он, задыхаясь.
Спотыкаясь, он добрел до жертвенного стола и уцепился за его край. Он судорожно хватал ртом воздух, потом сотрясся всем своим немощным телом и упал, увлекая за собой скатерть. Священные сосуды с грохотом посыпались на пол.
Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Дао Гань. Увидев судью Ди, склонившегося над лежащим ничком Ляном, он остановился. Судья слушал сердце Ляна. Торговец был мертв. Когда судья Ди начал осматривать тело, Дао Гань шепотом спросил:
— Ваша честь, отчего он умер?
— Лян поверил, когда я сказал, будто он выпил яд, предназначавшийся мне, и был настолько этим потрясен, что у него не выдержало сердце. Оно и к лучшему, ибо он знал государственную тайну, не подлежащую разглашению.
Он кратко поведал Дао Ганю, как были передвинуты чашки.
— Я вылил яд в сосуд с шахматными фигурами. Лян увидел мокрые фигуры, но не заметил, что там же остался и весь чай из надтреснутой чашки. Возьми эту чашу с собой.
Вытащив длинное и острое как бритва лезвие из кожаных ножен, которые он обнаружил в рукаве Ляна, судья добавил:
— Это тоже забери. Будь осторожен: кончик лезвия смазан чем-то коричневым.
Дао Гань вынул из рукава кусок промасленной бумаги. Заворачивая чашу и кинжал, он сказал:
— Вам следовало в самом деле дать ему выпить этот чудовищный яд, ваша честь! Предположим, он бы вам не поверил и ударил этим отравленным ножом. Хватило бы одной царапины!
Судья Ди пожал плечами.
— Пока он считал, что я выпил чай, я старался держаться от него подальше. С годами перестаешь слишком уж полагаться на свои силы, Дао Гань, и все чаще и чаще возлагаешь решение, жить тебе или не жить, на Высший суд.
Он повернулся и вышел. Дао Гань последовал за ним.
На лестничной площадке стояла стройная молодая женщина в скромном темно-коричневом платье. Непроницаемые глаза смотрели прямо перед собой.
— Она только что пришла, ваша честь, — поспешно объяснил Дао Гань. — Предупредить нас о Ляне.
— Ваш брат мертв, барышня Лян, — сообщил ей судья Ди. — Разрыв сердца.
Слепая девушка медленно склонила голову.
— Последние годы он страдал от сердечной болезни, — сказала она и, помолчав, вдруг спросила: — Это он убил цензора?
— Нет. Его убила Зумурруд.
— Она была опасной женщиной, — кивнула Ланьли. — Я всегда боялась, что эта страсть погубит моего брата. Когда я услышала, что его люди принесли сюда тело высокопоставленного чиновника, который был возлюбленным Зумурруд, я подумала, что именно брат убил его. Я нашла комнату, где лежало тело, и, пока те двое переодевались стражниками, быстро обыскала рукава и вытащила из сломанной клетки Золотого Колокольчика. Еще я взяла там что-то похожее на конверт, а поскольку это была единственная бумага мертвеца, она могла оказаться важной.
— Полагаю, это ваша сестра, госпожа Пао, вчера ранним утром подсунула упомянутый конверт в рукав полковнику Цзяо?
— Да, ваше превосходительство. Она давно дружила с капитаном Ни и как раз тогда принесла ему записку с просьбой о встрече в доме господина Яу. Сначала она собиралась оставить пакет на имя господина Дао в суде, но когда вдруг увидала друга господина Дао, то решила, что будет надежней, если конверт передаст он.
Она откинула волосы с гладкого лба, и, помолчав немного, продолжила:
— Мы с сестрой часто встречались, тайком конечно. Хотя и брат мой, и я сама хотели, чтобы все поверили, будто я умерла, но смотреть, как скорбит по мне сестра, было невыносимо, и через год я открылась ей, что жива. Сестра очень обо мне беспокоилась, хотя я всегда уверяла ее, что ни в чем не нуждаюсь. И все же она настояла, что будет рекомендовать меня разным людям, желающим купить сверчков. Вчера утром, сбежав отсюда, я рассказала ей, как боюсь, что наш брат попал в беду. Это по моей просьбе она обыскивала письменный стол в спальне брата, когда вы, ваше превосходительство, пришли сюда с ее мужем. Она взяла там две карты и потом объяснила мне, что на одной из них отмечен постоялый двор господина Цзяо. Днем я надеялась встретиться с ней снова в доме господина Яу, но не застала. Кто мог убить ее? У нее не было врагов, и хотя мой брат ее презирал, он не питал к ней ненависти, как ко мне.
— Ее убили по недоразумению, — ответил судья Ди и тут же поспешно добавил: — Я очень благодарен вам за помощь, барышня Лян!
Она лишь беспомощно всплеснула руками.
— Я так надеялась, что вы отыщете убийцу цензора, прежде чем мой брат с головой погрязнет в этом деле.
— Как же вы ухитрились столь ловко скрываться? — не удержался от вопроса судья.
— Пряталась в хорошо знакомых мне местах, — чуть улыбнулась она. — Этот старый дом я, конечно же, знаю как свои пять пальцев! Все потайные комнаты, скрытые переходы и запасные выходы, о которых мой брат даже не подозревал. А еще я прекрасно знакома с Экзаменационным дворцом. Это вообще мое любимое укрытие. Когда меня там разыскали господин Дао со своим другом, я просто выскользнула через заднюю дверь и спряталась в сарае, где хранят паланкины. Потом я услышала женский визг. Что там, ваше превосходительство, произошло?
— Двое моих помощников столкнулись с бродягой, пристававшим к женщине, — ответил судья Ди. — Должен сказать, что ваш брат перенес сюда тело Зумурруд, барышня Лян. Я должен немедленно отправить его в суд. Могу я вам чем-то помочь? Теперь вам придется управлять и этим домом, и всеми делами брата.
— Я вызову старого дядю моей матери. Он позаботится о погребении брата, а потом… — Она горестно покачала головой и чуть слышно прошептала: — Это я во всем виновата. Я не должна была бросать его, оставлять наедине со всеми этими ужасными мыслями, не дающими ему покоя. Ведь он тогда был почти ребенком! Играл каждый день в углу сада со своими игрушечными солдатиками, воображая битвы, в которых будет потом сражаться… Но потом он узнал, что не годится для воинской службы. А когда я оставила его, он понял, что не способен обладать женщиной.
Это был второй удар. Он хотел свести счеты с жизнью, но встретил Зумурруд, и она… она оказалась первой и единственной женщиной, какую он мог заключить в свои объятия. Он жил только для нее, но был ей совершенно не интересен, она всячески оскорбляла и унижала его… Это я во всем виновата — мне следовало отказать ему как-то помягче, постараться найти ему другую, добрую женщину, которая могла бы… Но я была слишком молода, я ничего не понимала. Я не понимала…
Она закрыла лицо руками. Судья Ди подал знак Дао Ганю, и они спустились по лестнице.
Цзяо Тай ожидал их в большом зале с четырьмя переданными в их распоряжение людьми и десятком стражников. Судья Ди сообщил им, что грабители скрываются где-то во дворце, а господин Лян умер от разрыва сердца, когда неожиданно наткнулся на одного из них. Им следует тщательно обыскать все постройки под командованием Цзяо Тая и задержать всех, кого отыщут.
Потом он отвел в сторону старшину своих людей и сказал ему, что Мансур спрятался на одном из арабских судов, стоявших на якоре в устье Жемчужной реки. Судья велел немедленно отправляться к начальнику порта с приказом послать в погоню четыре быстроходные джонки, чтобы догнать и схватить Мансура. Когда старшина стремглав побежал исполнять поручение, судья приказал старому дворецкому проводить их с Дао Ганем в спальню господина Ляна.
Дао Гань обнаружил тайник в стене за кроватью. Он вскрыл замок, но там оказались только контракты и другие важные бумаги, связанные с обычными торговыми сделками Ляна. Судья не ожидал найти какие-либо обличающие документы, ведь Лян был слишком умен, чтобы хранить столь опасные против себя свидетельства. Он надеялся, что все письменные доказательства отыщутся в столице, при обыске резиденции главного евнуха. Он приказал Дао Ганю принять необходимые меры, чтобы скрытно доставить в суд тело Зумурруд, а потом забрался в свой паланкин и вернулся во дворец. Судья велел стражнику немедленно проводить его в личный кабинет губернатора на втором этаже главного здания.
Это была небольшая, но изящно меблированная комната. Арочные окна выходили на дворцовый сад и озеро с лотосами. Слева на чайном столике располагались сервиз тончайшего фарфора и нефритовая ваза с белыми розами, всю правую стену занимал массивный книжный шкаф черного дерева. Губернатор сидел за высоким столом в глубине комнаты и отдавал какие-то распоряжения стоявшему рядом пожилому писцу.
Когда губернатор увидел судью Ди, он поспешно встал и обошел стол, чтобы приветствовать высокого гостя. Он предложил судье удобное кресло у чайного столика, а сам занял место напротив. Старый писец подал чай, и губернатор отпустил его. Положив руки на колени, он подался вперед и напряженно спросил:
— Что происходит, ваше превосходительство? Я видел выпущенное вами объявление. Кто этот высокопоставленный чиновник?
Судья Ди сделал несколько глотков. Он только сейчас понял, насколько устал. Поставив чашку, он ослабил воротник и спокойно заговорил:
— Произошло в высшей степени прискорбное событие. Видите ли, в вашем городе был убит цензор Лью. Труп, который я обнаружил в храме Цветочной пагоды, на самом деле принадлежал именно ему. Сейчас я изложу вам официальную версию случившегося. Цензора привела в Кантон любовь к местной девушке. Но у нее уже был воздыхатель, и этот негодяй отравил цензора. Мое объявление было уловкой. Оно заставило приятеля убийцы донести на него. Злодей был арестован и отправлен в столицу на тайный суд. Вам следует понимать, что даже эта официальная версия, как бы она ни была лаконична, разглашению не подлежит. Столичным властям не по душе шумиха вокруг неосторожных действий высокопоставленных чиновников.
— Понимаю, — задумчиво проговорил губернатор.
— Я полностью осознаю, в сколь затруднительном положении вы оказались, — мягко заметил судья Ди. — Прекрасно помню, как в мою бытность наместником округ посещали высокопоставленные столичные чиновники. Но тут уж ничего не поделаешь — такова наша система управления.
Губернатор с благодарностью посмотрел на судью. Потом он спросил:
— Позволено ли мне будет узнать, почему усадьба господина Ляна окружена военной стражей?
— До меня дошла информация, будто в дом проникли грабители танка. Я отправился предостеречь хозяина, но выяснил, что он столкнулся с одним из негодяев и умер от разрыва сердца. Сейчас мои помощники заняты поиском грабителей. К этому делу также следует относиться с предельной осторожностью, поскольку господин Лян был известной в городе личностью и известие о том, что причиной его смерти стал танка, может вызвать волнения. Это дело должно всецело оставаться в руках моих помощников.
Он сделал глоток.
— Что же касается арабов, то я принял меры для поимки Мансура, их главаря. Когда он окажется под замком, особые меры по поддержанию порядка в городе можно будет отменить. Я внесу Большому совету предложение относительно изоляции дикарей, о чем говорил вам вчера. Поэтому впредь неприятностей с этой стороны можно не опасаться.
— Понимаю, — снова кивнул губернатор и, чуть помедлив, несколько неуверенно произнес: — Я надеюсь, что все произошедшие здесь… э-э… неприятности не будут отнесены к скверной организации управления, ваше превосходительство. Если у столичных властей сложилось впечатление, будто я… э-э… нерадив в исполнении своих обязанностей… — Он с беспокойством взглянул на своего гостя.
Но судья Ди сделал вид, будто не понял намека.
— В ходе моего расследования были выявлены некие факты, с ним напрямую не связанные, но тем не менее совсем немаловажные. И прежде всего это обстоятельства смерти госпожи Пао. Градоначальник занимается расследованием, и я бы хотел, чтобы вы предоставили ему самому завершить это прискорбное дело. Во-вторых,
я узнал еще об одной трагедии, случившейся здесь много лет назад. Речь идет о некой покончившей с собой персиянке.
Судья бросил взгляд на вмиг побледневшего губернатора.
— Когда вчера утром мы повстречались в садовой беседке, вы очень настаивали на том, чтобы вообще не трогать персидскую общину. У меня создалось впечатление, будто вы с особым тщанием изучали данный вопрос и можете посвятить меня в детали этой трагедии.
Губернатор отвел глаза и уставился в окно, на зеленые дворцовые крыши. Судья Ди вынул из вазы большую белую розу и вдохнул ее нежный аромат.
— Это случилось много лет назад, когда меня прислали в здешний суд на место младшего помощника, — сдавленным голосом начал свой рассказ губернатор. — Собственно говоря, то была моя первая должность. Я был молод и впечатлителен, и мое воображение захватили диковинные нравы здешних иноземцев. Я часто бывал в доме одного персидского купца и там повстречал его дочь. Мы полюбили друг друга. Она была благородной и очень красивой девушкой. Но мне и в голову не приходило, насколько она чувствительна и легко возбудима.
Он повернулся и продолжил, глядя прямо в глаза судье:
— Я так ее полюбил, что решил отказаться от карьеры и жениться. Однажды она мне сказала, что не может больше встречаться со мной. Я был тогда глупым юнцом и, ни в чем не разобравшись, решил, что она просто хочет прервать наши отношения. В отчаянии я зачастил к китайской куртизанке. Потом, через несколько месяцев, она прислала мне записку, где сообщила, что в тот день на закате я смогу увидеть ее в храме Цветочной пагоды. Я застал ее в чайном павильоне, совершенно одну.
Губернатор опустил глаза на свои стиснутые руки.
— На ней было длинное шафрановое платье, голову окутывал тонкий шелковый платок. Я было заговорил, но она оборвала меня и попросила подняться с нею на пагоду. Мы молча взбирались по крутым ступенькам, все выше и выше, пока не оказались на узкой площадке верхнего яруса, девятого. Она встала у балюстрады. Лучи заходящего солнца расцвечивали раскинувшееся далеко под нами море крыш. Не глядя на меня, она проговорила чужим, безжизненным голосом, что родила от меня двух девочек-близнецов. Но поскольку я ее бросил, она их утопила. И пока я стоял там, словно окаменевший, она вдруг шагнула за балюстраду. Я… я…
Каждое слово стоило ему немалых усилий, но теперь он вовсе потерял самообладание и спрятал лицо в ладонях. До судьи Ди доносилось лишь невнятное бормотание:
— Небесами клянусь, я хотел, чтобы все было иначе! А она… Просто мы… мы были слишком молоды. Слишком молоды…
Судья ждал, когда губернатор овладеет собой. Он медленно поворачивал розу, глядя, как белые лепестки падают один за другим на блестящую черную столешницу. Когда губернатор наконец поднял голову, судья вернул цветок в вазу.
— Должно быть, она вас очень любила, иначе не была бы одержима столь убийственной страстью причинить вам боль. Вот почему она покончила с собой и солгала, будто убила двух ваших дочерей.
Видя, что губернатор готов вскочить с кресла, судья Ди предостерегающе поднял руку.
— Да, это была ложь. Она отдала близнецов знакомому китайцу. Когда же он разорился, другой китаец с примесью персидской крови, знавший ее мать, взял девочек к себе в дом и опекал их самым исправным образом. Мне сказали, что теперь это две очаровательные барышни.
— Где они?! Кто этот человек?! — вскричал губернатор.
— Его зовут Ни, мореход, которого я однажды упоминал в разговоре с вами. Человек он несколько своеобычный, погружен в тайные сущности мироздания, но, должен признать, благородства и верности долгу у него не отнимешь. Хотя ему сказали, будто вы бесчестно обманули юную персиянку, он предпочел хранить молчание, ибо решил, что никому не будет пользы в раздувании старого дела, и прежде всего двум девочкам. Вы можете как-нибудь заглянуть к нему, не обязательно называя свое имя. Капитан Ни вот-вот станет вашим зятем, если мои сведения верны. — Судья встал и, расправляя халат, добавил: — Я забуду обо всем, что вы мне здесь и сейчас поведали.
Когда губернатор, слишком растроганный, чтобы говорить, провожал его до дверей, судья Ди сказал:
— Прежде чем я заговорил о персиянке, вы дали мне понять, что обеспокоены своей репутацией в столице. Теперь могу вам сказать, что почитаю своим долгом уверить Большой совет в том, что обнаружил в вас превосходного правителя, отличающегося примерным усердием.
И, отмахнувшись от излияний благодарности сконфуженного губернатора, он завершил встречу словами:
— Я получил приказ без промедления возвращаться в столицу, так что сегодня же покину Кантон. Прошу вас обеспечить готовность конного эскорта. Премного вам благодарен за гостеприимство! Прощайте!
Судья Ди пообедал в своих покоях вместе с Цзяо Таем и Дао Ганем. Двое его помощников арестовали в усадьбе Ляна двух танка, трех китайских бандитов и арабского убийцу Всех шестерых отправили в темницу.
За трапезой судья Ди рассказал своим помощникам обо всем произошедшем, умолчав только о своей последней беседе с губернатором. Объяснив им, какой официальной версии следует придерживаться в деле цензора, он продолжил:
— Таким образом, поставленная цензором задача, которая стоила ему жизни, теперь решена. Главный евнух получит по заслугам, и клика его прекратит свое существование. Наследный принц сохранит свое положение, а сторонники императрицы уйдут в тень — хотя бы на время.
Судья погрузился в молчание. Он думал об императрице — красивой, деятельной, чрезвычайно одаренной, но абсолютно безжалостной, обуреваемой неуемными страстями и снедаемой честолюбивыми замыслами. В этой первой стычке, пусть не лицом к лицу, но он взял над ней верх. И внезапно у него возникло предчувствие других, уже непосредственных столкновений, сопровождаемых бессмысленным кровопролитием. Он ощутил леденящее прикосновение духа смерти.
Цзяо Тай с тревогой смотрел на исказившееся лицо судьи Ди: черные мешки под глазами, глубокие морщины, избороздившие впалые щеки. Судье стоило немалых усилий взять себя в руки.
— Возможно, этот случай с цензором окажется моим последним расследованием. Скорее всего, отныне мне придется целиком и полностью посвятить себя государственным делам. И если какие-то из них, подобно делу цензора, окажутся связаны с преступлением, я прикажу заняться ими кому-нибудь другому. Замечания Лян Фу о моих способах расследования показались мне верными. Я решил, что пришло время завершить карьеру сыщика. Мои приемы стали слишком широко известны, и умный преступник может использовать это знание в своих интересах. Мои приемы — это часть меня самого, и я слишком стар, чтобы менять их. Более молодые и сведущие продолжат оттуда, где я остановился.
Сегодня, как только спадет жара, я отправляюсь в столицу с особым эскортом. Вы оба последуете за мной, как только завершите дело цензора. Неукоснительно придерживайтесь официальной версии и проследите за тем, чтобы не выплыло наружу ничего из того, что действительно произошло здесь, в Кантоне. О Мансуре можете не беспокоиться: он сбежал на арабском корабле, но за ним в устье реки посланы быстроходные боевые джонки. Его подвергнут тайной казни, ибо он посвящен в государственные дела, которые ни в коем случае не должны дойти до ушей халифа.
Сказав это, судья встал из-за стола.
— Нам всем нужно немного отдохнуть! Вам больше нет нужды возвращаться на свои убогие постоялые дворы. Ступайте в мою гардеробную: там есть две лежанки. А потом попрощаемся, и принимайтесь за работу. Не сомневаюсь, что уже завтра вы сможете покинуть Кантон.
В дверях Дао Гань уныло проговорил:
— Мы здесь всего два дня, но я вдоволь нагляделся на этот Кантон!
— Я тоже! — буркнул Цзяо Тай и, посмотрев на судью, как бы между прочим добавил: — Жду не дождусь, когда смогу продолжить свою работу в столице, ваша честь.
Судья Ди бросил взгляд на бледное лицо своего помощника и с грустью подумал, что за всякую науку приходится платить высокую цену.
— Рад это слышать, Цзяо Тай, — с улыбкой вымолвил он.
Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице, ведущей в покои судьи Ди. В гардеробной, окинув взглядом два роскошных ложа с балдахинами, Цзяо Тай криво ухмыльнулся и сказал Дао Ганю:
— Можешь занимать любое или оба сразу! — Потом он обратился к судье: — Предпочитаю вздремнуть на этой циновке у вашей двери, ваша честь! Тем более в такую жару!
Судья кивнул и, откинув завесу, вошел в опочивальню. Там было жарко и душно. Он подошел к широкому арочному окну и поднял бамбуковую штору, но тут же вновь опустил ее, ослепленный лучами полуденного солнца, что отражали глазурованные плитки дворцовых крыш.
Он отошел от окна и положил шапку на столик около кровати. Здесь же, за чайником, лежал его кинжал. Судья проверил, не остыл ли чайник, и взгляд его упал на меч Дракон Дождя, висевший на стене. При виде заветного клинка он вдруг вспомнил меч Покорителя южных морей на портрете в зале предков Ляна. Да, во флотоводце текла кровь танка. Но его стихийные страсти сдерживал выдающийся разум, и эти страсти возвысились до почти сверхчеловеческого мужества. Подавив вздох, судья сбросил тяжелое парчовое платье. Оставив на себе только белую шелковую рубаху, он растянулся на ложе.
Глядя на высокий потолок, он задумался о своих помощниках. В трагедии, что пережил Цзяо Тай, имелась и его вина. Давно следовало позаботиться о том, чтобы Цзяо Тай остепенился, обретя семью — разве это не одна из его обязанностей по отношению к верному слуге? Ма Жун вот женился на тех двух дочерях кукольника. Следовало позаботиться и о подходящей партии для Цзяо Тая. Он что-нибудь придумает, когда вернется в столицу. Хотя это будет совсем не просто. Цзяо Тай принадлежит к прославленному роду воинов, что много столетий тому назад обосновались на северо-западе империи. Все они отважные люди, простые и преданные, которые живут ради сражений, охоты и беспробудного пьянства, и женщины им нравятся такие же непреклонные и независимые. К счастью, в этом отношении куда проще с Дао Ганем — он всегда был закоренелым женоненавистником.
Затем судья принялся обдумывать те важные решения, что предстоит сделать по возвращении в столицу. Он догадывался, что верная законам империи партия предложит ему выполнять обязанности покойного цензора. Но не лучше ли дождаться Великой Утраты, прежде чем делать столь ответственный шаг? Он попытался рассмотреть все возможные варианты, но мысли его путались. Приглушенные голоса Цзяо Тая и Дао Ганя, едва слышные из-за завесы, навевали дрему. Когда бормотание стихло, судья погрузился в сон.
В этом уединенном крыле дворца царила мертвая тишина. За исключением стражников на воротах, все погрузились в послеобеденный сон.
С тихим шелестом отошла в сторону бамбуковая штора. Мансур бесшумно перешагнул через подоконник. На нем была только белая набедренная повязка, в складках которой терялся изогнутый кинжал. Большой тюрбан заменила полоска ткани, плотно обмотанная вокруг головы. Его смуглое мускулистое тело блестело от пота — на пути к цели Мансуру пришлось преодолеть немало крыш. Застыв у окна, он подождал, пока восстановится дыхание. Араб злорадно отметил, что судья Ди крепко спит. Шелковая рубаха на нем распахнулась, обнажив широкую грудь.
Мансур грациозно, словно пантера, преследующая свою добычу, приблизился к ложу. Он положил руку на рукоять своего кинжала, но тут взгляд его упал на стену, где висел меч.
Как приятно будет доложить халифу, что неверный пес пал от собственного меча!
Он снял меч и одним движением извлек его из ножен. Но он не был знаком с китайскими мечами. Незакрепленная гарда выскользнула у него из рук и лязгнула на плитах пола.
Судья Ди беспокойно зашевелился и открыл глаза. Мансур изрыгнул проклятие. Он поднял меч, готовый вонзить его в грудь судьи Ди, но тут же обернулся, услышав за спиной громкий крик. В комнату ворвался голый до пояса Цзяо Тай. Он прыгнул на Мансура, но араб сделал выпад и глубоко вогнал меч в грудь Цзяо Тая. Цзяо Тай повалился навзничь, увлекая за собой Мансура, а судья, вскочив с ложа, схватил лежавший на чайном столике кинжал. Мансур бросил взгляд через плечо на судью, заколебавшись, защищаться ли мечом или оставить его и орудовать более привычным кривым кинжалом. Это промедление стоило ему жизни. Судья одним прыжком преодолел расстояние между ними и с такой силой возил кинжал в шею араба, что вверх взметнулся фонтан крови. Судья отпихнул мертвого араба и встал на колени перед Цзяо Таем.
Острый как бритва Дракон Дождя глубоко вошел в грудь Цзяо Тая. Лицо его побелело, глаза были закрыты. Из уголка рта вытекла тонкая струйка крови.
В спальню влетел Дао Гань.
— Приведи сюда губернаторского лекаря и подними по тревоге стражу! — рявкнул судья Ди.
Он положил руку под голову Цзяо Тая, но извлечь клинок не решился. Перед его мысленным взором пронесся поток спутанных воспоминаний: их первая встреча в лесу, когда он сражался с Цзяо Таем этим самым мечом, бесчисленные опасности, которые они встречали плечом к плечу, множество раз, когда они спасали друг другу жизнь.
Он не знал, сколько простоял так на коленях, не отрывая глаз от неподвижного лица, но вдруг обнаружил, что вокруг столпились люди. Лекарь губернатора осматривал раненого воина. Когда он осторожно вытащил из раны меч и остановил кровотечение, судья Ди спросил внезапно осипшим голосом:
— Можно переложить его на кровать?
Лекарь кивнул. Скорбно глядя на судью, он негромко сказал:
— Только невероятная жизнестойкость до сих пор не дает ему умереть.
Вместе с Дао Ганем и командиром стражников они подняли Цзяо Тая и осторожно уложили его на постель судьи Ди. Вернувшись за мечом, судья приказал командиру стражников:
— Пусть ваши люди унесут мертвого араба.
Цзяо Тай открыл глаза. Увидев меч в руках судьи Ди, он чуть улыбнулся.
— Благодаря этому мечу мы встретились, благодаря ему расстаемся.
Судья быстро убрал клинок в ножны. Положив меч на смуглую, испещренную шрамами грудь Цзяо Тая, он тихо сказал:
— Дракон Дождя останется с тобой, Цзяо Тай. Я никогда не буду носить меч, обагренный кровью лучшего друга.
Цзяо Тай удовлетворенно сложил на мече большие ладони. Он долго смотрел на судью Ди, а потом веки его медленно опустились. Дао Гань левой рукой удерживал голову друга. По его худому вытянутому лицу катились слезы.
— Должен ли я приказать страже бить траурный марш, ваше превосходительство? — еле слышно осведомился командир стражников.
Судья Ди покачал головой.
— Нет. Пусть бьют победное возвращение. Немедля!
Он махнул лекарю и стражникам, требуя оставить их одних. Склонившись над ложем, судья с Дао Ганем не отрывали глаз от лица друга, теперь совершенно умиротворенного. Глаза его были закрыты. Прошло немало времени, прежде чем они заметили, что щеки его покрылись румянцем, и вскоре все лицо запылало жаром. По лбу умирающего струился пот, лицо исказила судорога, из приоткрытого рта сильнее потекла кровь.
— Левая колонна… вперед! — прохрипел Цзяо Тай.
И в то же мгновение тишину за окнами взорвал тяжелый грохот больших кожаных барабанов на сторожевых башнях дворца. Их ритм ускорялся, а затем пронзительные звуки длинных труб возвестили о возвращении победителей.
Цзяо Тай открыл помутневшие глаза, прислушался, и на его окровавленных губах заиграла счастливая улыбка.
— Победа за нами! — вдруг совершенно отчетливо произнес он.
Затем дрожь пробежала по телу, и улыбка застыла навсегда.
Уже наступила ночь, когда Дао Гань с четырьмя тайными стражниками завершил дело о смерти цензора. Он умело и деловито подчистил все свидетельства того, что случилось на самом деле. Тело арабской танцовщицы было секретно доставлено в суд, а затем открыто перенесено для кремации в храм Цветочной пагоды. Приспешников Ляна, даже не допросив, передали военной страже. Их следовало отвезти в горы и там тайно казнить. Дао Гань валился с ног от усталости, когда наконец от имени судьи Ди подписал и запечатал все необходимые документы.
Сам судья покинул Кантон, как только лично организовал препровождение тела Цзяо Тая в столицу. Его сопровождал особый отряд конных стражников. Впереди армейский патруль расчищал дорогу. Один из всадников нес флаг с красной каймой, дающий право забирать свежих лошадей на каждом посту. Изнурительное путешествие, но быстрее до столицы не добраться.
Дао Гань вышел из здания суда и велел носильщикам доставить его к усадьбе Ляна. Главный зал был ярко освещен масляными лампами и факелами. Тело господина Ляна возлежало под балдахином на великолепном катафалке. Перед ним не иссякал людской поток. Пришедшие отдать последние почести усопшему возжигали благовония. Почтенный старик, которого Дао Гань посчитал дядей покойника, принимал посетителей. Ему помогал старый дворецкий.
Угрюмо наблюдая за торжественной церемонией, Дао Гань вдруг увидел вставшего рядом господина Яу Тайкая.
— Скорбный, очень скорбный день для Кантона! — вздохнул господин Яу, однако уныние в его голосе не слишком соответствовало хитрому выражению лица. Похоже, он уже подсчитывал в уме, какие из дел покойника сможет прибрать к рукам. — Я слышал, ваш начальник только что отбыл в столицу. Он вроде бы в чем-то меня подозревал, уж так, знаете ли, строго расспрашивал. Но раз он теперь уехал, не вызвав меня снова, значит, я невиновен, верно?
Дао Гань окинул его недобрым взглядом.
— Что ж, — неторопливо заговорил он, — вообще-то, я неуполномочен обсуждать государственные дела с посторонними. Но поскольку вы мне приглянулись, я поделюсь кое-какими секретами, которые могут вам пригодиться. Когда человека пытают на дыбе, он должен обязательно попросить палача вставить ему между зубов деревянную пробку. Видите ли, не так уж редко случается, что испытуемые в муке откусывают себе язык. Но я бы на вашем месте особо не беспокоился, господин Яу! Беспокойся не беспокойся, конец-то все равно один! Всего наилучшего!
Он повернулся и вышел из зала, оставив господина Яу стоять с выпученными от ужаса воловьими глазами.
Эта встреча несколько приободрила его, а потому Дао Гань отпустил носильщиков и пешком направился в сторону рынка. У него болела спина и ныли ноги, но требовалось время, чтобы привести мысли в порядок. Рынок кишел шумными толпами, так что глухая, темная улочка показалась еще безрадостней, чем прежде.
Он взобрался по узкой лестнице и застыл перед дверью, напряженно прислушиваясь. До него донесся еле уловимый стрекот. Что ж, его предположение подтвердилось.
Постучав, он вошел. Клетушки, свисавшие с карниза, четко вырисовывались на фоне заката, и в полутьме он едва разглядел на столе чайную корзину.
— Это я, — сказал Дао Гань, когда слепая девушка вышла из-за бамбуковой ширмы.
Он взял ее за рукав и подвел к скамье. Они сели бок о бок.
— Я знал, что найду вас здесь, — продолжил Дао Гань. — Завтра рано утром я возвращаюсь в столицу и не хочу уезжать не попрощавшись. Судьба оказалась безжалостна и к вам, и ко мне. Вы потеряли брата и сестру, я лишился своего лучшего друга.
Он в двух словах поведал ей о смерти Цзяо Тая, а потом озабоченно поинтересовался:
— Как вы теперь, совсем одна?
— Вы проявляете большую чуткость, вспомнив обо мне в своем великом горе, — тихо отозвалась она. — Но не стоит обо мне беспокоиться. Прежде чем покинуть дом брата, я попросила дядю составить бумагу, в которой отказываюсь от всех прав на имущество покойного. Мне ничего не нужно. У меня есть сверчки, и с ними я как-нибудь проживу. С ними я не одинока.
Дао Гань долго прислушивался к мелодичному стрекотанию.
— Я сохранил этих двух ваших сверчков, — наконец сказал он. — Того, что вы мне послали, и того, которого нашел в вашей комнате в Экзаменационном дворце. Я тоже начал ценить их пение. Оно так успокаивает. А я чувствую себя старым и усталым, Ланьли; покой — это все, чего я жажду.
Он бросил взгляд на ее безмятежное лицо и, положив руку ей на плечо, робко продолжил:
— Я был бы очень счастлив, пожелай вы когда-нибудь переселиться ко мне в столицу. Вместе с вашими сверчками.
Она не сбросила его руку.
— Если ваша Первая жена не будет возражать, — спокойно отозвалась она, — я непременно об этом подумаю.
— Я не женат. Нет никакой Первой жены. — И Дао Гань нежно добавил: — Но будет, как только вы того пожелаете.
Она подняла незрячие глаза, напряженно прислушиваясь. Один из сверчков тянул свою чистую продолжительную ноту, заглушая всех прочих.
— Это Золотой Колокольчик! — с радостной улыбкой на устах воскликнула девушка. — Если вы прислушаетесь, то поймете, что в этом пении не только покой, но и обещание счастья.
В VII веке двумя ведущими мировыми державами были обширная китайская империя Тан на востоке, а на западе — исламское государство арабских халифов, завоевавших весь Ближний Восток, Северную Африку и Южную Европу. Любопытно, однако, что эти два культурных и военных гиганта едва знали о существовании друг друга: точки соприкосновения их сфер влияния ограничивались лишь несколькими далеко отстоящими друг от друга торговыми городами. В этих городах встречались отважные китайские и арабские мореходы, но дома никто не верил их свидетельствам об увиденных чудесах, принимая эти рассказы за обычные моряцкие байки. Поскольку в этом романе о судье Ди мне захотелось поместить героя в совершенно новую обстановку, я выбрал для этой цели Кантон, портовый город и один из основных пунктов, где встречались китайская и арабская цивилизации.
События, изложенные в этом романе, полностью вымышлены, однако они отчасти сообразуются с историческими фактами, поскольку императрица У в то время действительно намеревалась перехватить бразды правления. Впрочем, она вполне преуспела в этом несколько лет спустя, став уже вдовствующей императрицей. Вот тогда и произошла ее непосредственная стычка с судьей Ди, в результате которой ему удалось предотвратить отстранение от власти законного наследника. Эта победа стала венцом карьеры судьи Ди. Об этом этапе жизни судьи Ди повествует исторический роман Линя Юйтана «Правдивая история госпожи У»
Фальшивое объявление, о котором идет речь в девятнадцатой главе этого романа, я позаимствовал в одной из старейших китайских детективных историй. Упомянутая хитрость была применена китайским Макиавелли, полулегендарным государственным деятелем Су Чином в IV веке до н. э., чтобы отомстить своим политическим недругам, которые безуспешно пытались его убить. Лежа на смертном одре, Су Чин велел царю выставить его четвертованный труп на рынке, объявив, что он оказался изменником. После этого враги Су Чина потребовали награду за предыдущие покушения и в должном порядке подверглись казни. Этот случай описан в пособии XIII века по юриспруденции и криминалистике «Тан инь биши» — «Параллельные истории под грушевым деревом»
Яд, использованный Зумурруд, описан в китайском историческом труде
Снова обращаю внимание читателя на то, что во времена судьи Ди китайцы не носили косичек. Этот обычай был навязан им после 1644 года, когда Китай завоевали маньчжуры. Прежде мужчины собирали волосы в пучок на затылке, причем и на улице, и дома не снимали шапок. Они не курили: табак и опиум проникли в Китай через много столетий после судьи Ди.
СТРУКТУРА:
Время и место действия; должность Ди / НАЗВАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ / Сведения о судье Ди, его семье, его помощниках и основных участниках событий.
__________
630 год. Тайюань, столица провинции Шанси.
/ — — — / Рождение Ди.
__________
650 год. Столица.
/ — — — / Отца Ди назначают имперским советником в столице. Ди выполняет обязанности личного секретаря отца, женится на Первой и Второй госпожах. Сдает в столице экзамен по литературе и получает должность секретаря Императорского архива.
__________
663 год. Правитель Пэнлая, уезда на северо-восточном побережье Китайской империи.
/ ЗОЛОТО БУДДЫ / Первый независимый официальный пост судьи Ди. Работает с советником Хуном. Встречает на дороге Ма Жуна и Цзяо Тая.
/ ПЯТЬ БЛАГОПРИЯТНЫХ ОБЛАКОВ / Через неделю после прибытия судьи Ди в Пэнлай. Смерть госпожи Хо: убийство или самоубийство? Расследовано судьей Ди единолично.
/ КАНЦЕЛЯРСКОЕ УБИЙСТВО / Месяц спустя. Армейское убийство, расследованное судьей Ди с помощью Ма Жуна и Цзяо Тая. Появляется старший командир Мэн.
/ ОН ПРИХОДИЛ С ДОЖДЕМ / Полгода спустя. Убийство ростовщика, расследованное судьей Ди в одиночку. Судья Ди решает жениться на барышне Цзао, сделав ее Третьей госпожой.
/ ЛАКОВАЯ ШИРМА / Расследовано судьей Ди с помощью Цзяо Тая во время короткого пребывания в округе Вэйпин.
__________
666 год. Правитель Ханьюаня, округа на берегу озера, недалеко от столицы.
/ УБИЙСТВО В ЦВЕТОЧНОЙ ЛОДКЕ / Расследовано судьей Ди, Хуном, Ма Жуном и Цзяо Таем. Впервые появляется будущий четвертый помощник судьи Дао Гань. Появляется богатый землевладелец Хан Юньхан. Описание главы Гильдии нищих Ханьюани.
/ УТРО ОБЕЗЬЯНЫ (в книге «Обезьяна и тигр») / Убийство бродяги, расследованное судьей Ди и Дао Ганем; Дао Гань окончательно поступает на службу к судье Ди. Вновь появляется глава Гильдии нищих.
/ МОНАСТЫРЬ С ПРИВИДЕНИЯМИ / События разворачиваются в старом даосском монастыре, в горах Ханьюаня. Убийство расследовано судьей Ди вместе с Дао Ганем. Описывается отношение судьи Ди к своим женам.
__________
667 год
/ УБИЙСТВО СРЕДИ ЛОТОСОВ / Убийство старого поэта, расследованное судьей Ди вместе с Ма Жуном.
__________
668 год. Правитель Пуяна, процветающего уезда в провинции Цзян.
/ СМЕРТЬ ПОД КОЛОКОЛОМ / Расследовано судьей Ди с четырьмя помощниками — советником Хуном, Ма Жуном, Цзяо Таем и Дао Ганем. Появление Шен Па, главы Гильдии нищих. Появление Ло, правителя соседнего округа.
__________
669 год.
/ ДВА ПОПРОШАЙКИ / Убийство расследовано судьей Ди вместе с советником Хуном. Вновь упоминается наместник Ло.
/ ДРУГОЙ МЕЧ / Убийство юного акробата расследовано судьей Ди вместе с Ма Жуном и Цзяо Таем. Вновь появляется Шен Па.
/ КРАСНЫЙ ПАВИЛЬОН / Действие происходит в увеселительной части Райского острова, где судья Ди остановился на два дня вместе с Ма Жуном. В главах II и XX вновь появляется наместник Ло.
/ ИМПЕРАТОРСКАЯ ЖЕМЧУЖИНА / Убийства во время ежегодных корабельных гонок, расследованные судьей Ди с помощью советника Хуна. Вновь появляется Шен Па, его роман с барышней Фиалкой Лян.
__________
670 год. Правитель Ланьфана, уезда на далекой западной границе.
/ УБИЙСТВО В ЛАБИРИНТЕ / Объясняются причины внезапного перевода в этот далекий приграничный уезд. Свержение местного тирана и несколько загадочных убийств. Уйгурская девушка Тульби становится возлюбленной Ма Жуна. История старшины Фана.
__________
672 год.
/ ПРИЗРАК В ХРАМЕ / Три преступления, соединившиеся в одно, расследованы судьей Ди с советником Хуном и Ма Жуном. Описание трех жен судьи Ди, больше деталей о его Третьей госпоже (бывшей барышне Цзао).
/ ЦАРСТВЕННЫЕ ГРОБЫ / Два сложных дела расследованы судьей Ди самостоятельно, когда он был вызван в приграничный уезд Ташику во время Татарской войны.
__________
674 год.
/ НОВОГОДНЕЕ УБИЙСТВО / Самое необычное дело, расследованное судьей Ди в одиночку после четырехлетнего пребывания в Ланьфане.
__________
676 год. Правитель Пейчжоу, захолустного уезда на бесплодном севере.
/ СМЕРТОНОСНЫЕ ГВОЗДИ / Всего через несколько месяцев судью Ди назначают Главным судьей в столице. В Пейчжоу он расследует несколько исключительно жестоких убийств. Во время расследования убит советник Хун. Появление госпожи Го, хозяйки Лекарственного холма.
/ НОЧЬ ТИГРА (из книги «Обезьяна и тигр») / Убийство юной девушки расследовано судьей Ди в одиночку, по дороге из Пейчжоу в столицу, когда он останавливается на ночь в уединенном загородном доме.
__________
677 год. Главный судья столицы империи.
/ ПЕЙЗАЖ С ИВАМИ / Судья Ди занимает свой новый пост Главного судьи, Ма Жун и Цзяо Тай назначены старшими командирами стражи. Дао Тань — старшим секретарем столичного суда. Ма Жун женится на сестрах-близнецах Юань.
__________
681 год. Главный судья.
/ УБИЙСТВО В КАНТОНЕ / Действие разворачивается в Кантоне, куда судья Ди послан с особым поручением. Убийство расследовано судьей Ди с помощью Цзяо Тая и Дао Таня. Цзяо Тай убит мечом «Дракон Дождя», Дао Тань принимает решение жениться на барышне Лян. Упоминание о госпоже Го и трагедии на Лекарственном холме.
ЗНАМЕНИТЫЙ СУДЬЯ ДИ, КИТАЙСКИЙ «ШЕРЛОК ХОЛМС» — В СЕРИИ БЛЕСТЯЩИХ «КИТАЙСКИХ» ДЕТЕКТИВОВ ПРОСЛАВЛЕННОГО РОБЕРТА ВАН ГУЛИКА.
Прибыв по приказу Имперского правительства с тайной миссией в Кантон, судья Ди и его верные помощники Цзяо Тай и Дао Гань запутываются в хитросплетениях придворных интриг и жестоких убийств. В чем тайна сладострастной исполнительницы танца живота Зумурруд, полностью очаровавшей Цзяо Тая?
Действительно ли арабский купец Мансур замышляет сжечь город? И кто эта загадочная слепая девушка, которую спас от поругания Дао Гань?
Судья Ди Жэньцзе (630-700 гг. н. э.) — реальный персонаж, прославившийся как непревзойденный мастер раскрытия сложных преступлений.
Позднее он стал героем популярных в Китае детективов. Вдохновившись ими, в середине XX века голландский востоковед и писатель Роберт ван Гулик создал собственный цикл детективов с судьей Ди в главной роли.
Чи — мера длины, составляющая приблизительно 30 см.
См. роман ван Гулика «Смертоносные гвозди».