Подобрав полы апельсинового цвета тоги, шлепая сандалиями по песку и охая, Ли-Вань бежал по тропинке наверх к дому Учителя, — к груди он прижимал еще теплый обломок Священного Камня. Молодой монах находился в состоянии крайнего возбуждения, сопровождаемого еще к тому же мучительным душевным разладом: чудо, великое чудо, которого монахи Бань-Тао ждали много веков, свершилось, — но свершилось как?! — происшедшее компрометировало самую суть и смысл Великого Пророчества.

Вообще, сейчас на бегу мысли монаха, скачущие в голове в такт его прыжкам по песку, нет-нет да и задевали где-то на задворках черепа глубоко спрятанное там сомнение четырехгодичной давности — да правда ли была вся эта история с Яхи и Священным Камнем?

Глупости, глупости, — не должен он так думать. Случилось что-то, чего он не понимает — Учитель объяснит.

И все же, все время пока он бежал по тропинке, Ли-Вань не мог обрести в себе опору. Он чувствовал себя, как человек, из-под которого выдернули стул, когда он на него садился. Нет, хуже! — он чувствовал себя так, как будто из-под него выдернули стул, когда он на нем уже сидел, причем вместо стула ему в тот же миг подсунули дикобраза. Все это было слишком: четыре года назад он нашел смысл, ради которого продолжил жить, а теперь… Фарс, фарс! Ли-Вань корчился на дикобразе, — он не понимал случившегося, но отчаянно чувствовал его необратимость; зажатый под мышкой обломок камня еще пах гарью.

Кусты азалии по сторонам тропинки сочились набухшими от утренней росы красными бутонами, в просветах между кустами звенела зеленью выкупанная тропическим дождем трава, а банановые деревья на лужайках лениво водили по теплому ветру широкими листьями. Был один из тех утренних часов, когда туристы, жившие в гостиницах под горой, как следует выспавшись, выходили на балконы своих номеров, радостно окидывали взором открывающийся с них сочный зеленый вид, и решали, что жизнь их с этого момента пойдет неуклонно по восходящей, — конечно же, к счастью.

Фаранги[1]…

Ли-Вань на бегу мысленно представил себе избранного — как он сейчас заходит в одну из гостиниц под горой, ступает испачканной сандалией на чистый пол. Видя его заляпанные грязью шорты, секьюрити улыбается: «Провели веселую ночку в Патонге, сэр?»

И этот человеку должен будет указать Сангхе[2] путь… Перестать думать!

Выдавив себя из глаза, как учил Учитель, он полетел легко и свободно, параллельно своему худому, путающемуся в оранжевых складках одежды телу. Тело, бежало враскарячку по тропинке вверх по склону, увязая в песке, смешно, словно цыпленок зачатками крыльев, орудуя острыми локтями. Вот Ли-Вань подлетел к своему лицу — на вид он вообще еще мальчик, чуть-чуть припушена верхняя губа, взволнованный мечущийся взгляд широких ланьих глаз под темным бритым лбом. На вид никто не даст ему двадцать два года.

На бегу тело с трудом подняло торчащее из-под оранжевой робы худое плечо, поднесло руку, в которой был зажат тяжелый обломок к лицу (другой рукой оно постоянно подтягивало кверху край тоги, чтобы не споткнуться), хотело было утереть рукой пот, но вместо этого, вследствие неожиданного прыжка, сильно стукнуло себя обломком по лбу Боль закрутилась в голове. Моментально, словно воду в песок, его всосало обратно в череп. Он вновь, задыхаясь и потея, бежал по тропинке, видел прыгающие кусты по ее бокам, чувствовал, как бьется его сердце, как исходит середина живота напряжением неизвестности.

Ему вдруг стало страшно: на секунду ему показалось, что за банановыми листьями справа мелькнул кто-то большой…

Нет, там никого не было, только трава, кусты и пальмы.

Скорее к Учителю! Он объяснит…

Ли-Вань родился в Таиланде к северу от Бангкока, в деревеньке с названием… На карте деревеньку было не найти, слишком она была мала для карт сколько-нибудь значительного масштаба, если же добирался сюда человек с картой мелкого масштаба и спрашивал, тыкая в нее пальцем, совета, то ему просто указывали рукой туда, где, к примеру, Бангкок — «вон та дорога туда ведет», — а про соседние такие же малюсенькие деревни, как эта, говорили: «там вон, за банановой рощей». А в карту местные и не смотрели вовсе, потому что ни к чему.

Жили люди в деревне бедно, и от того, что развлечений было мало, а керосин зря жечь что ж, — занимались часто и без всяких мыслей о контроле за рождаемостью любовью, — от этого деревенька эта, как и огромное количество подобных ей в стране, была полна голопузых и голопопых маленьких тайцев, которые засунув в рот грязные пальцы и растирая по лицу сопли, смотрели, как заезжий человек пытается приучить взрослых к своей бесполезной карте. Подросши, эти тайцы пополняли рынки рабочей силы крупных городов, — прежде всего, конечно, Бангкока. Большому важному городу, однако, для заполнения приличных вакансий столько подросшего народа было не надо, и добрая толика в прошлом голопузых и голопопых малышей в скором времени придумывала для себя вакансии сама — где могла и как умела.

Ли-Вань рос в семье без отца, которого не помнил. От отца ему осталось в наследство только непривычное для Таиланда китайское имя. Мать кроме него воспитывала еще маленького брата; существовали они все вместе за счет семьи дяди, жившего по соседству и помогавшему им время от времени мешком риса и связкой фруктов, и иногда поручавшим им продать у дороги излишек уродившихся сверх меры бананов и награждавшим их за это мелкой денежкой.

Когда Ли-Ваню было восемь лет, дядя умер, и помогать одинокой матери стало некому: вдова дяди после его смерти потеряла наделы риса в споре о каком-то долге и стала нуждаться сама.

С этого момента началось для Ли-Ваня тяжелое время: мать стала подолгу уезжать в город, на месяцы оставляя его у соседей. Приезжала потом на день-два, щедро одаривала соседей за заботу о сыне, привозила ему из города яркие игрушки и конфеты, возилась с ним. Он обожал ее, но не понимал, почему она не хочет рассказать всем, какая она в городе важная, — ведь она привозила столько денег. Однажды, он при людях стал приставать к ней, чтобы та рассказала, где работает. Он помнил как мама, покраснев и сбиваясь, стала объяснять, что работает в гостинице, делает иностранным гостям массаж. Потом, когда они остались одни, она обняла его и сказала, что скоро накопит достаточно денег, чтобы они вместе уехали в город, где они будут жить, и он поступил в хорошую школу. Ли-Вань был на седьмом небе от счастья — он будет учиться в школе в большом городе!

Он очень скучал без мамы, но понимал, что нужно вытерпеть, пока у нее не появится достаточно денег. Он ждал ее приездов, почасту перед сном, засыпая, представлял, как кинется ей на шею, когда увидит ее в следующий раз выходящей из пальмовой рощи от остановки автобуса и идущей через луг по траве к дому босиком…

Однажды, приехав, она подарила ему маленького ватного зайца, которого сама смастерила в свободную минуту в городе, — видно, иногда у нее такая выдавалась в гостинице. Заяц вышел у нее, по правде сказать, довольно средний, но для Ли-Ваня до роже игрушки на свете не было — он был как отщипнутый кусочек ее души. Целых два месяца, пока мама не приехала снова, он нюхал его, целовал, укладывал с собой в постель… Заяц, он и сейчас отчетливо помнил, пах какой-то синтетикой, но, вдыхая этот запах, он успокаивался и засыпал.

Потом мама стала приезжать все реже, и каждая встреча становилась для него вспышкой счастья.

— Когда же, — спрашивал он ее недоуменно, — мы уедем в Бангкок, и я пойду в школу?

Он не замечал, как осунулось ее лицо, как устали глаза.

Наконец настал тот страшный день — день его рождения, когда ему исполнилось десять лет и она не приехала. Этого не могло быть — она обещала! Он ждал ее, считая дни; он ждал аквариум с цветными рыбками, который она обещала привезти в подарок…

Он проплакал всю ночь, а утром приехал полицейский на помятой желтой машине и отвез его в ближайший город, размера такого, что он уже был обозначен маленькой точкой на карте большого масштаба.

Было очень жарко. Мама лежала в одноэтажном доме из глины с дырами вместо окон под крышей из пальмовых листьев. На земляной пол косо падал солнечный свет, летали мухи. Дом стоял в грязном, засыпанном кожурой и сигаретными обертками квартале, и рядом с мамой там лежало еще штук семь трупов — это был местный морг, где тела из-за жары держали максимум один день, а потом незабранные завертывали в брезент и увозили закапывать на безымянное кладбище.

Он узнал, что мама была проституткой и что маму убил клиент, белый иностранец. Иностранец занимался с ней сексом сначала по договоренности, потом насильно. Он привязал ее к кровати. Наверное, она сама согласилась, чтобы ее привязали, хотела больше слупить денег. А он ее задушил. Скорее всего случайно. Нет, он пришел не один, там была целая компания, они все были навеселе. Англичане.

Пока полицейский буднично пересказывал магистрату обстоятельства дела, Ли-Вань смотрел на маму. Она лежала третьей справа, ее руки были вытянуты вдоль легкого цветного платья, задранного чуть выше колен; руки были повернуты ладонями вверх. Ли-Ваню хотелось подойти, одернуть платье, но он не решался.

Маме на лоб села муха. Ли-Вань подошел, нагнулся и согнал ее, и тут зашатался и сел рядом с маминым лицом на пол. И сидел, и смотрел на него, и отгонял мух. Косяк света рассекал тело мамы на две части. Рядом все рассказывал что-то полицейский, и несколько гражданских записывали в тетради, а магистрат говорил, что дело не в проститутке, а в том, что англичане, кажется, привезли с собой наркотики…

Ли-Ваня спросили, его ли это мать. Он проглотил слюну, кивнул и расплакался.

Только еще один момент помнит Ли-Вань из того дня: как тело мамы вместе с другим и повалили на старый открытый джип, накрыли пыльным розовым чехлом и увезли куда-то по грязной шевелящейся бумажками улице — навсегда. Когда джип разворачивался, полицейский, который привез Ли-Ваня в город, положил ему руку на плечо. Он же отвез его обратно в деревню к соседу и к ватному зайцу в постели.

Неделю Ли-Вань не разговаривал ни с кем, большую часть времени проводил сидя возле крыльца дома соседа в папоротниках, зябко обняв себя за плечи худыми руками, покачиваясь. Потом понемногу начал говорить, но бледно, безвкусно. Ходил по двору и смотрел на двух кур — гордость соседа, чертил палкой в песке.

Наконец сосед и его жена решили, что он отошел. Сосед был человек добрый, но не волшебник и не фальшивомонетчик: рис он в тарелке не выращивал, денег на ладони не печатал. Когда денег и риса не хватает на всех, кто-то должен уйти.

Это он и объяснил Ли-Ваню так, как это делается в бедных тайских деревнях — просто и честно. Выслушав его, Ли-Вань постно и без интереса, как делал все в последнее время, пошел упаковывать свой узелок. Маленького брата Ли-Ваня жена соседа уговорила оставить; Ли-Вань поцеловал его, обнял соседа.

— Куда ты решил пойти? — спросила жена соседа.

— В Бангкок, — ответил он.

— А что думаешь там делать? — спросил сосед, — Тебе надо научиться какому-нибудь ремеслу.

— Я еще не решил, — равнодушно ответил мальчик.

Сердце у жены соседа сжалось, но и она тоже не была ни волшебницей, ни фальшивомонетчицей. На прощание она дала ему несколько рисовых лепешек, и он вышел на дорогу.

Ли-Вань сказал неправду соседу, что еще не решил, чем займется в городе. Он прекрасно это знал, знал даже во всех деталях и подробностях. Идя по красноватой дороге с маленькими камушками гравия, мимо рядов пыльных пальм, зеленых кактусов, сторонясь грузовиков, набитых полуголыми земляками, джипов с поднятыми стеклами или просто в тишине, по жаре, стараясь держаться в рваной кромке тени по бокам дороги, он представлял, как придет по пути в Бангкок в ближайший более или менее большой город и там сразу направится на базар — и будет помогать таскать сумки покупателям побогаче. За это — приятель в деревне рассказывал ему — покупатели на базаре иногда платят несколько батов, — надо только понравиться им и делать честное лицо. Спать он будет где-нибудь в городском парке, и это тоже приятель, однажды сбежавший на несколько дней в соседний городишко, успел ему передать в качестве опыта.

Так, прожив жизнью бедного, но честного труженика несколько дней, он сможет купить себе сносный нож.

Потом он сразу пойдет в Бангкок и придет к самой дорогой гостинице в городе, где живет много иностранцев. Он спрячет нож под одеждой и подождет, когда из дверей выйдет англичанин, все равно какой. Он еще не был уверен, как отличит англичанина от других иностранцев, но об этом можно подумать позже, он найдет способ. Как только он увидит англичанина, он незаметно подойдет к нему, выхватит из-под одежды нож и зарежет его в горло.

Главное, не промахнуться и не ударить слишком слабо. По пути в Бангкок он будет тренироваться на деревьях, надо только не попортить нож.

Ему повезло: за очередным поворотом на обочине в красной дорожной пыли стоял желтый грузовик — водитель как раз захлопнул капот, когда маленький Ли-Вань подошел близко.

— Давно идешь? — весело спросил растрепанный шофер, глядя на голые босые ноги мальчика, по колено покрытые красной пылью. Шофер был в хорошем настроении — ему удалось быстро найти неполадку.

Ли-Вань моргнул глазами-черносливами, сглотнул и кивнул.

— Айда в кузов до города!

Вместе с пестрой компанией невеликих путешественников он уже вечером был в городе под названием Патум Тани.

Когда они приехали, смеркалось. Грузовик высадил их в центре и уехал. Ли-Вань пошел было искать парк, но не нашел его. Зато он сразу вышел на рынок, который к этому часу был пуст. Криво тянулись голые доски столов и лавок, ветерок трепал обвисшие тряпки балдахинов.

Он решил заночевать тут.

Перед сном он ел из узелка лепешки и плакал: он впервые был так далеко от дома один. Ночью на лавке он часто просыпался, смотрел на звезды сквозь рваный балдахин и трогал в узелке пальцами мех ватного зайца…

Утром его разбудили пришедшие на рынок торговцы — он сразу же помог какому-то курчавому старику поставить полог над его прилавком и получил за это кусок рисовой лепешки.

Базар заполнился людьми, повозками с овощами, рыжими мулами, цветами, орехами, мухами, горами разноцветных специй, ящиками со льдом, в которых мерзли рыбы и бардовые крабы с туго связанными клейкой лентой клешнями…

Красное потное лицо мелькнуло в толпе между рядов. Светлая рубашка, низко расстегнутая на жирной груди, вылезающие из-под рубашки волосы, щеки, надувающиеся одышкой.

Увидев человека, Ли-Вань попятился и замер, как пятится и замирает в напряжении кошка, увидев мышь.

Как завороженный, Ли-Вань следил за красномордым, — когда тот тронулся с места, он не сводя с него глаз, медленно, огибая углы столов, пошел за ним по базару. Англичанин — хотя, может быть, это был вовсе и неангличанин, — Ли-Вань в ту пору не знал ни слова по-английски, — медленно совершал обход столов, останавливался там и тут, разглядывал товар, приценивался. То и дело он ощупывал пухлыми руками свою наременную черную сумку на молнии, зная, видимо, цену ротозейству в толпе. Вот он встал возле одной лавки с фруктами, взял в руки оранжевую папайю, стал поднимать ее к уху, сжимая зачем-то руками, переворачивая. Он душил…

Ли-Вань почувствовал, что земля зашаталась под ним, как лодка на воде.

В следующую секунду он прыгнул на англичанина сзади и всадил нож в его толстую со складкой шею. Словно огненный гейзер из-под земли, брызнула из-под кожи кровь. Англичанин взревел, как бык, закрутился на месте, хотел было скинуть Ли-Ваня, но Ли-Вань крепко вцепился в его мокрую от пота рубашку, взобрался по ней на плечи…

Люди вокруг в ужасе отпрыгивали в стороны, махали руками, хватались за рты, а Ли-Вань, сидя на плечах у англичанина, все всаживал, всаживал нож в толстую красную шею. Еще, еще!..

Чья-то рука легла ему на плечо. Ли-Вань очнулся и понял, что стоит на месте и дрожит, как в ледяной воде. Красномордый толстый иностранец рассчитался с продавцом за папайю и пошел восвояси. Ли-Вань поднял глаза: над ним склонился человек с бритой головой; одет он был в ярко-оранжевую тогу.

— Ты, похоже, не очень-то любишь этого человека, — сказал монах, заглядывая Ли-Ваню в лицо и кивая на иностранца.

Ли-Вань отвел взгляд, промолчал.

На вид монаху было лет сорок, у него был длинный нос и впалые щеки.

— Почему, скажи мне?

Ли-Вань собрался было принять неприступный вид, но добрый голос монаха задел какую-то струну в его животе, в животе проснулся и загудел рой пчел, все сильнее, сильнее, — и вот уже подступила горечь к горлу и сама собой выпятилась нижняя губа…

Ли-Вань расплакался, — ведь ему было всего десять лет, и он еще никого не убил.

— Возьми, — монах протянул Ли-Ваню крашеную свистульку в виде птицы. — Не плачь…

Ли-Вань взял свистульку и заплакал еще сильнее.

Потом он взял монаха за руку, и вдвоем они пошли сквозь толпу с базара.

По пути в монастырь монах пытался расспросить мальчика о том, откуда он и за что невзлюбил европейца на базаре, но Ли-Вань молчал, только крепче сжимал его руку. Тот в конце концов перестал спрашивать, подумал, что придется отдать мальчика в приют, если выяснится, что он сирота: при монастыре Ват-Утон, где он жил с братьями, не было школы. Про себя он решил, что мальчик, наверное, оголодал и хотел обворовать европейца.

Монах поэтому решил сначала его накормить, и, придя с ним в монастырь, усадил его рядом с собой под деревянный навес с резными, выкрашенными в лиловый цвет драконами.

Пока Ли-Вань ел поставленный перед ним рис, монах завел с ним разговор о Будде — он начал объяснять Ли-Ваню, чем занимаются монахи и почему их жизнь отличается от жизни других людей. Он хотел отвлечь мальчика, успокоить его — может быть, думал он, мальчик скажет, где его родители.

Пока он рассказывал, он, неожиданно сам для себя, увлекся, стал излагать священные сутры, объяснять мальчику про четыре благородные истины, про восемь сверкающих спиц колеса дхармы, про просветление Будды…

С удивлением замечал он, что все, о чем он рассказывал найденышу, становилось в его собственном сознании каким-то свежим, чистым, словно только что вымытым, — будто бы он сам только что открыл для себя все эти давно известные ему вещи, будто бы не изучал и не проповедовал их до этого больше четверти века…

Монах давно не испытывал подобного облегчения от проповеди.

— И тогда решил Мара наполнить сердце Будды страхом и послал на него армии демонов. И поднялись из моря демоны, и полетели в Будду тысячи черных стрел. Но Будда не шелохнулся и не стал защищаться, но остался в сознании, и так не сделал из демонов врагов. И превратились тогда стрелы в прекрасные яркие цветы, и осыпали эти цветы землю вокруг Будды.

Яркое белое солнце палило на песок вокруг беседки, отражалось в загнутых красных спинках крыш храмов поодаль; гирлянда изжаренных на солнце желтых цветов дао руэнг свисала с конька.

— Так Будда не стал мстить врагам? — круглый блинчик лица с оттопыренными ушами поднялся над тарелкой риса; черные глаза-бусины внимательно смотрели на монаха.

— Нет. Месть это гнев человека, направленный против самого себя. И если ты злишься на кого-то, ты злишься на себя — значит, ты не любишь себя, а это плохо. Будда учит простить врагов. Если ты простишь обиду врагу, ты освободишься от зла, и зла станет меньше. Ведь то зло, что случилось с тобой, пришло, чтобы испытать тебя, и от того, как ты себя поведешь в минуту этого испытания, зависит, станет ли зла завтра в мире больше или меньше.

Палочки для риса в маленьких смуглых пальцах замерли на весу.

— Значит, зло приходит для того, чтобы само себя уничтожить?

— Или для того, чтобы себя усилить. Все зависит от тебя.

Ли-Вань положил палочки на стол.

— Я хочу стать учеником Будды, — сказал он.

Он погрузил душу в буддизм, как погружает человек в холодную воду обожженную часть тела. Рвение, с которым десятилетний мальчик принялся изучать дхарму, исполнять обеты, и самое главное, степень легкости и глубины, с которыми он постигал Учение, поразили всю братию.

Ради него настоятель даже согласился открыть при Ват-Утоне маленький приют для сирот — то, что ему и давно предписывала сделать большая Сангха. В монастырской школе мальчики постигали учение Будды, днем же посещали местную публичную школу. В восемнадцать лет каждый из них должен был сам решить, остаться ему монахом или вернуться в мир.

В первые несколько лет большое число монахов Ват-Утона про себя соглашались, что встреча Ли-Ваня с Анастасом — так звали длинноносого монаха, забравшего его с рынка и прочитавшего ему первую проповедь, — произошла не случайно, и что, возможно, с небес спустился ботхисатва, который вот-вот вспомнит свои прошлые инкарнации и прольет на людей серебряный ручей новой мудрости. И все ожидали, что скоро случатся в монастыре Ват-Утон чудеса.

Действительно, в первые годы обучения в монастыре Ли-Вань, относительно легко сумел вытеснить из памяти страшные воспоминания своего десятого дня рождения. Представив, что эти воспоминания и есть те черные стрелы ненависти, которые посылают в него демоны, он решил во что бы то ни стало превратить эти стрелы в цветы. Он чувствовал даже одно время, что в процессе духовных упражнений полностью освобождается от всякой ненависти к англичанам (как совокупно называл он всех западных людей); он видел — и с каждым днем все более ясно — как хрупок земной мир их нелепых страстей. В каждой медитации с восторженным чувством внутренней победы он осознавал, насколько благороднее существование выше этого мира, насколько он, маленький в прошлом Ли-Вань, делается таким большим, что с абсолютным спокойствием, как на что-то совсем незначительное, смотрит на тот мир, где люди, отдаваясь страстям, делают друг другу больно.

Но лишь только он возвысился до того уровня Знания, с которого мягкий и радостный свет божественной долины нирвана стал открываться ему (к тому времени Ли-Ваню исполнилось четырнадцать лет), просветление его вдруг разом и больно ударилось о невидимый прозрачный потолок.

С приходом душных потных ночей, в которых стали являться ему белые гибкие тела с таинственными, непостижимыми, словно у листьев, трепещущих на ветру, изгибами, — горе, было уснувшее в нем, боль, которой он не слышал уже несколько лет и про которую уже почти забыл, вдруг повернулись где-то глубоко в его животе и медленно-тягуче всплыли, словно грязная нефть из проржавевшего танкера всплывает через много лет со дна моря на поверхность.

Подолгу стал задерживаться взгляд его раскосых глаз на молодых посетительницах, заходивших за благим советом в монастырь, или на встреченных на улицах города прихожанках… То с затаенным ужасом и отчаянием, то со странным злым без различием сам себя слушал он, стараясь понять: почему желание пришло к нему так странно?

Нет, к четырнадцати годам Ли-Вань, конечно, знал уже все об отношениях между мужчиной и женщиной, — в Ват-Утоне он учился с другими мальчиками, и эта тема неизбежно обсуждалась по ночам в общей спальне. Кроме того, в публичной школе, куда мальчики ходили днем, им тоже объясняли про секс; да и духовные воспитатели-наставники в монастыре не дремали, готовили маленьких завернутых в красные туники монахов к встрече с демоном плоти.

— В женском теле, — учил настоятель, — приходит к мужчине демон Мара; в мужском теле демон Мара является к женщине. Любите же людей, но гоните прочь демона.

Странность была, однако, в том, что Ли-Вань, прислушиваясь к влечениям своего тела и сравнивая его с теми желаниями, которыми делились друг с другом по ночам товарищи, убеждался, что из всех воспитанников Ват-Утона демону Мара не удалось одурачить только его.

Ли-Вань недоумевал, — разве товарищи не видят в женщинах, желающих плотской любви, демона? Разве не испытывают они того же, что и он, мучительно-сладкого желания наказать зашедшего в людей врага?

Поначалу Ли-Вань успокаивал себя: наваждение, пришедшее к нему, было просто желанием искоренить зло в людях, оно не было направлено против самих людей. Но сны его становились по мере взросления все страшнее. Вскоре он с ужасом признался себе — хоть и не мог понять, как такое было возможно, — он находил сладким и желанным… убивать.

Снова и снова пытался он успокоить себя: он просто слишком хорошо чувствует зло, содержащееся в плотском желании; он просто лучше других видит в людях, желающих плотской связи, спрятавшегося демона. Но прошло еще немного времени, и он был вынужден сделать себе новое признание: в самих муках и смертных страданиях людей таилось для него необъяснимое, жгучее наслаждение.

Ли-Вань вырос, превратился из круглолицего малыша в щуплого юношу с раскосыми, девичьими глазами, с плотно, до складок вокруг губ, сжатым ртом, замкнутого, робкого, с трудом находящего слова для общения с окружающими. Недостаток общения он компенсировал медитацией, молитвой, чтением, — выучив в школе английский язык, читал много не только буддийских, но и западных книг. Когда же настоятель или братия принуждали его к беседе на духовные темы, он отвечал складно, правильно, даже часто излагал свои мысли настолько ясно и глубоко, что слушающие поражались тонкости его понимания, просили не останавливаться, продолжать, объяснить им еще то-то и то-то… — но тут он обычно умолкал, словно развитие темы его не интересовало, словно до скуки легко давалось ему это скольжение по телу Учения. И разочарованно смотрели на него братья, ощущая, что самому говорящему чистота и ясность его понимания не приносит покоя, и качая головами, расходились.

И понемногу все пришли к выводу, что Ли-Вань способный монах, но душа его в момент взросления оказалась в смятении, и то, что открывалось его уму, не питало его душу. В конце концов его на том оставили — время пройдет, и само разрешит проблему. У каждого свой путь.

Как-то раз в монастырь Ват-Утон по пути из Лаоса в Бангкок заехали на автобусе туристы из Америки. Они хотели посмотреть храм, и настоятель разрешил им.

Туристы ходили по монастырю — высокие, белые, в соломенных шляпах и пестрых рубахах. Они щелкали фотоаппаратами и перекликались друг с другом гортанными голосами, — словно чайки над морем.

Одну девушку монахи в монастырь не пустили — демон Мара слишком явно показывал мужчинам из-под короткой юбки свои стройные голые ноги. Девушке пришлось дожидаться группу у ворот.

Поначалу Ли-Вань, дежуривший в тот день у шлагбаума, не обращал на демона никакого внимания. Он ухаживал за маленьким рыжим песиком с тонкими лапами, которого за две недели до этого подобрал в городе. У песика одна лапа была ушиблена, и Ли-Вань обертывал ее бинтом, положив под бинт на рану разрезанный надвое лист алоэ.

Девушка прогуливалась у ворот. У нее были прямые белые волосы, высокие скулы, красные от солнца щеки и шелушащийся с горбинкой нос. На худые плечи ее была натянута порванная белая майка; загорелые ноги в босоножках легко ступали по камешкам…

Девушка улыбнулась монаху. Симпатичный мальчик у шлагбаума так трогательно прижимал к груди щенка.

Через минуту к девушке из монастыря вышел парень, — высокий, с небритой челюстью и влажными, сочащимися здоровьем глазами. Это был ее парень, из чувства солидарности со своей девушкой он решил вернуться. Вдвоем они стали о чем-то болтать, стоя в пыли у автобуса; потом затеяли игру — принялись в шутку толкать и шлепать друг друга ладонями по телу.

Словно в замедленной съемке поднявший на них глаза Ли-Вань увидел, как уворачивается от ударов девушка, как поднимается и опускается под майкой ее грудь, как складывается кожа на ее ноге, когда она, визжа, поднимает ее, убирая коленом внутрь; как приоткрывается ее рот…

Он не слышал писка.

Девушка что-то почувствовала, посмотрела на мальчика у шлагбаума и перестала улыбаться. Она отстранила парня рукой, поправила выбившиеся волосы за ухо, и, прищурившись, сделала несколько шагов к шлагбауму. Потом обернулась и что-то сказала парню. Тот тоже посмотрел на Ли-Ваня.

Теперь оба они смотрели на него так, будто видели перед собой не буддийского монаха, а что-то совсем для себя неправильное, непонятное.

Ли-Вань ничего плохого не делал. Пытаясь понять, что так удивило иностранцев, он в замешательстве опустил взгляд туда, куда смотрели они.

Маленькие побелевшие пальцы сжимали шею щенка. Голова собаки была неестественно вывернута, неподвижные глаза выпучены, в пасти стояла красная пена. Ли-Вань разжал пальцы — рыжее тельце без звука упало на песок.

Парень с девушкой попятились. Потом парень обхватил девушку рукой, и они, несколько раз на ходу обернувшись, обошли автобус и зашли в него. Там они просидели все время, пока не вернулась группа.

Однажды, в канун своего восемнадцатилетия, Ли-Вань услышал ночью странный голос; голос нашептывал ему на ухо ужасную, но такую правильную мысль.

— Плохи твои дела, — шептал голос, — твое наваждение все сильнее, скоро тебе будет не сдержать его. Но есть один способ избавиться от него. Единственный способ.

— Способ? Какой же? Скорее, скажи, умоляю!

— Отдайся наваждению. Сделай это всего один раз, и станешь свободен.

— Убить? — в отчаянии прошептал Ли-Вань, — как же я могу? Убийство сломало мне жизнь… Я не знаю, по чьей злой шутке случилось так, что ненавистное мне зло вошло в меня, но я не выпущу его снова на свободу. Пусть на мне зло остановится. Пусть лучше умру я сам.

— Кто же сказал, что, убивая, ты непременно будешь творить зло? — вкрадчиво спросил голос. — Ты можешь поискать случая убить во имя добра. Ты можешь убить, защищая добро.

— Убийство всегда зло, — твердо отвечал Ли-Вань.

— Конечно, зло, — быстро согласился голос, — но ведь убийство может принести в мир больше добра, чем оно сотворило зла.

— Нет, нет, нет! — стал биться головой по брусочку дерева, заменявшему ему подушку, Ли-Вань. — Убийство не имеет степени! Убийство — абсолютное зло; оно отнимает у человека саму возможность исправиться!

— Ну, хорошо, хорошо, — успокоил голос. — Но кто виноват в том, что тебе так хочется убить? Разве ты виноват в том, что рожден таким? Разве ты выбирал быть таким?

— Нет, — подумав, согласился Ли-Вань.

— Вот и не вини себя. И не убивай никого. Просто притворись, что ты убил. Если ты притворишься, что ж за беда? Ты же не сделаешь никому зла?

— Не сделаю, — неуверенно согласился Ли-Вань.

— Ну вот, — ласково сказал голос, — убей понарошку. Убей, соединившись в мыслях с той небесной справедливостью, которая сама приговорит несущего в мир зло человека к смерти.

— Но мне самому при этом не надо будет убивать? — спросил Ли-Вань.

— Нет, нет, ты будешь ни при чем, — мягко объяснил голос, — все, что тебе надо будет сделать, это просто подчиниться всеобщему закону, дхарме. Всеобщий закон, как ты знаешь, и карает, и одаривает. Это ведь путь Будды — не спорить с порядком вещей, не так ли? Ты же не бросишься останавливать морской прилив, который тянет Луна, и не захочешь остановить разлив реки в сезон дождей? Нет, ты сядешь в лодку, и, воспользовавшись приливом, поплывешь быстро там, где раньше шел посуху медленно. И если всеобщий закон решит покарать какого-нибудь человека за творимое им зло, разве тебе не разумно будет, узнав об этом, прочувствовать эту кару как справедливую, насладиться смертью злодея и тем самым удовлетворить свою страсть?

— Я не знаю, — беспомощно сказал Ли-Вань, — ты путаешь меня! Мне важно одно: чтобы я не убил…

— Забудь об этом, ты не убьешь, — пообещал голос, — подумай лучше еще вот о чем: что делает одного человека хорошим и добрым, а другого злым и дурным? Ведь одним быть добрее легче, чем другим, — тебе ли этого не знать? И вот есть люди, призванные сливаться в единое с благим созиданием, которое производит мироздание, и есть люди, которые призваны сливаться в единое с благим разрушением, которое оно производит. Созидание и разрушение — части одного. Важно лишь, чтобы люди не думали, что это они творят созидание и разрушение. Важно внутренне слиться с тем, что творит мироздание, и что из этого ближе тебе.

— Я не понимаю, — в отчаянии прошептал Ли-Вань.

— Оглянись вокруг, — сказал голос, — никто не скажет, что природа зла, потому что создала тех, кто помогает ей убивать и убирать с земли то, что умерло. И те, кто едят трупы, творят красоту, потому что некрасиво, когда вокруг лежит падаль. Тот же, кто внутри себя соединяется с самой природой и разделяет в ней это ее стремление к красоте, сам красив. И вот, не кори себя за то, что ты родился Падальщиком. Сам не убивай никого, но кормись справедливой карой, наложенной на других мирозданием. Вот твой путь.

— Но ведь, — прошептал Ли-Вань совсем тихо в третий раз, — если я тебя послушаю, я никого не убью?

— Никого, — так же тихо прошептал в ответ голос, — ты просто ощутишь радость от смерти другого — ту сладость, которую чувствует падальщик. И эта сладость будет полезна мирозданию.

— И я это сделаю всего один раз? И потом буду свободен?

— Конечно, — еще тише сказал голос, — ты не первый и не последний, кто спасается темным путем. Каждый должен в своей жизни хоть раз побыть Падальщиком. Тебе просто это ближе, чем другим.

На утренней молитве после разговора с Голосом, Ли-Вань, не вполне уверенный в том, с кем он беседовал ночью, тем не менее, попросил Будду дать ему возможность отдаться своей страсти и ощутить радость от чьей-нибудь смерти, справедливо наложенной мирозданием, — с тем, однако, чтобы он, Ли-Вань, не был причиной этой смерти.

«Если мироздание сделало меня таким, каков я есть, — сказал он Будде, — в этом должен быть какой-то смысл. Я наложу на себя оковы и не позволю себе поддаться соблазну и убить, но ты сделай так, чтобы я смог без вреда другим и с пользой для мироздания насладиться своим естеством — тем удовольствием, что вызывает во мне вид смерти другого».

Пожалуй, такую странную просьбу было сложно выполнить, но Будда (или кто-то другой), если его горячо и искренне просят, всегда откликается на просьбы.

Это случилось во время визита Ли-Ваня вместе с братьями в местную больницу, — такие визиты составляют часть религиозной практики общины: монахи посещают палаты, беседуют с больными, помогают ухаживать за ними. А какая молитва, скажите, выше жизни, наполненной добрыми делами?

Еще в коридоре, когда толстый брат Диона, брат Лао и Ли-Вань подходили к палате очередного больного, пожелавшего послушать проповедь и получить благословение, долговязый Лао неожиданно нагнулся к уху Ли-Ваня.

— А знаешь, что тот пациент, к которому мы идем, преступник?

— Преступник? — Ли-Вань в удивлении поднял на Лао глаза.

— Нуда! Жуткий злодей. Мне сестра рассказала в приемном отделении. Он англичанин, задушил маленькую девочку в Паттайе, представляешь? Надругался над ней и задушил.

Ли-Вань моргнул глазами.

— А почему… — он запнулся, — почему он здесь?

— Его долго искали в Паттайе, а нашли только тут. Он сильно разбился на мотоцикле, когда убегал от полиции.

Заметив, что сообщение произвело эффект, Лао остался очень доволен; он обожал быть первым, кто приносит новости.

— Извращенец, маньяк, — продолжал он шептать на ходу, — и при этом, смотри-ка ты, буддист! Я, например, еще не достиг такого просветления, чтобы понять, как сочетается буддизм с жестоким убийством…

Ли-Вань неловко запнулся сандалией и чуть не упал.

— Осторожнее!

Лао поддержал его.

Дальше Лао пришлось замолчать и принять благочестивый вид — они подошли к белой двери палаты, перед которой прохаживался молодой полицейский; через плечо у него висел блестящий черный автомат. Увидев трех монахов, полицейский равнодушным жестом, словно отгоняя рукой мух, помахал им рукой на дверь — заходите, святые отцы!

Толстый брат Диона, вытирая платком пот со лба, вошел в палату первым.

В помещении у кровати, на которой лежал пациент, стояли врач в больших квадратных очках и маленькая медсестра с круглым, словно у куклы, лицом.

Брат Диона остановился на пороге, поклонился им и произнес традиционное для монахов Ват-Утона приветствие:

— Счастье приходит тогда, когда слава и дела наши идут на пользу нам самим и людям!

Врач и медсестра обернулись, в ответ вежливо нагнули головы, сложили ладони перед грудью. Прошла секунда, доктор выпрямился и жестом пригласил монахов подойти к кровати.

Пациент лежал на ней без сознания и с присвистом дышал. При каждом его вдохе на темном экране монитора, стоящего на колесиках справа от кровати, взлетала и падала, оставляя на экране долгий тающий след, желтая искра. Тут же справа от кровати стояла капельница; из нее по трубке в вену пациенту непрерывно поступала прозрачная жидкость. От аппарата искусственного дыхания к шее больного тянулась еще одна длинная прозрачная трубка — конец ее крепился к катетеру, уходящему через прорезь в горло. С левой стороны от кровати стояла низкая исцарапанная тумбочка; на ней лежала кипа отпечатанных на компьютере листов и цветная фотография…

Врач повернулся к монахам.

— Кажется, мы зря вас вызвали, — он поправил на широком плоском носу квадратные очки, — минуту назад он снова потерял сознание.

Он помедлил, потом деловито прибавил:

— Травма тяжелая, повреждены легкие; произошла большая потеря крови.

Стоящая рядом маленькая медсестра, глядя на пациента, сердобольно сжала кулачки под подбородком.

— Он очень хотел, чтобы вы попросили за него у Будды, — вступила она тоненьким щебечущим голоском, таким, что показалось, будто в палату влетела маленькая птичка, — он даже отказался говорить с полицией до того, как увидит вас.

Брат Диона, бывший среди трех монахов старшим, на минуту задумался.

— Раз уж мы все равно пришли, мы можем прочесть несколько сутр, — рассудил он, — а вы потом скажете ему, что мы провели службу, думая о нем.

— Конечно, — благочестиво кивнул доктор, украдкой глядя на часы, — как вы сочтете нужным.

Брат Диона принял серьезный вид, грозно посмотрел на стоящих по бокам Ли-Ваня с Лао, убедился, что они имеют, вид смиренный, затем пригладил ладонями складки хитона по бокам и обратил взгляд в потолок.

— Однажды спросили великого Амитабу… — затянул он.

В этот момент Ли-Вань. за все время еще ни разу не посмотревший на больного, поднял глаза.

Словно кто-то грубо толкнул его.

Щетина. Бычья отекшая красно-синяя шея. Свалявшиеся на висках колечками рыжие волосы…

Под лопатку Ли-Ваню мягко и глубоко вошел длинный нож.

Англичанин.

Не отрывая взгляда, Ли-Вань смотрел налицо иностранца — на капли пота на мохнатых бровях, на красную шелушащуюся кожу, на торчащие из мясистых ноздрей волоски.

В тот же миг черное пятно, что столько лет давило ему на сердце, вдруг поднялось наверх и легло на дно глазных яблок. Мир вокруг потемнел. Затем пятно медленно, как воздух из легких, вытекло из глаз Ли-Ваня и обволокло собой лежащего на кровати человека.

В этот момент Ли-Вань вдруг стал собранным, спокойным — почти счастливым. Зло больше не было внутри его, не пряталось в его сердце, не душило — оно лежало перед ним и ждало своей участи, словно преступник на эшафоте. Нет, нет, не Ли-Вань творил правосудие, — он был всего лишь зритель в толпе, наблюдавшей казнь, — но он всей душой сочувствовал решению высшего судьи.

Он будет приходить сюда часто. Он будет смотреть на этого умирающего человека и наслаждаться его муками. Он насладится его смертью. Насладится законно и праведно.

Молитва брата Дионы сливалась с монотонным гудением кондиционера. Звуки его голоса и обращение фреона в охладительной системе неожиданно вошли в резонанс.

В следующий момент с улицы донесся звон разбитого стекла. Пронзительно закричала женщина.

Хлопок. Он был такой громкий, словно по уху ударили ладонью. Все стоящие вокруг кровати вздрогнули и повернули головы к окну. Еще хлопок. По коридору загрохотали сапоги; кто-то закричал неразборчиво — что-то про сигнализацию.

Брат Диона прервал молитву и на удивление глубоко, словно черепаха, втянул голову в плечи. Доктор со встревоженным лицом развернулся, и на ходу поправляя съезжающие с носа очки, быстрыми шагами направился к двери. За ним, испуганно оглядываясь на монахов и то и дело приседая на согнутых коленках, побежала маленькая круглолицая медсестра.

В следующую секунду за окном оглушительно затрещало, потом чей-то голос гортанно прокричал: «К проходной!..»

Недолго думая, брат Диона и долговязый Лao, подобрав полы оранжевых одежд, вслед за доктором и медсестрой, шлепая сандалиями, бросились к выходу.

Белая дверь под действием пружины медленно закрылась за ними. В палате остались двое — Ли-Вань и человек на кровати, с шипящей трубкой в горле.

Ли-Вань стоял, плотно сжимая побелевшие губы, и смотрел на воплощенное зло; тонкие смуглые пальцы его, прижатые к оранжевой тоге, тихонько подрагивали.

Он перевел взгляд на фотографию, лежащую поверх громоздкой стопки бумаг на тумбочке. Фотографию, вероятно, оставили здесь для допроса полицейские.

Он протянул руку. Со снимка на него, смеясь, посмотрела девочка лет семи, — круглолицая, с узкими по-детски припухшими глазами, — она стояла на фоне зелени парка, опершись ладошками о две расходящиеся из одного основания пальмы.

За окном раздались еще выстрелы, на этот раз одиночные; звук их был похож на удары колотушкой по ковру.

Блестящая от пота бровь на лице иностранца дернулась. Он шевельнул носом.

Зрачки Ли-Ваня расширились.

Лежащий на кровати тяжело открыл глаза, оказавшиеся бледно-голубыми, слепо посмотрел ими перед собой, затем повернул голову набок. Невидящий взгляд из-под опухших век скользнул по Ли-Ваню, опустился ниже и остановился на фотографии в его руке. Неожиданно глаза больного приняли осмысленное выражение, раскрылись шире, англичанин замычал; конец шипящей трубки, прикрепленной к катетеру в горле, изогнулся, дернулся на насадке… Внезапно иностранец высвободил из-под одеяла левую руку и резко выкинул ее к Ли-Ваню. Ли-Вань вздрогнул и сделал шаг назад. Иностранец беспомощно перебрал пальцами воздух, попытался наклониться дальше; снова замычал, будто бы желая объяснить что-то… В следующую секунду прозрачная трубка слетела с насадки и с шипением, словно змея, скользнув по одеялу, исчезла под кроватью. Аппарату постели издал пронзительный писк; иностранец повалился обратно на подушку, сжал рукой пижаму на груди и стал хватать ртом воздух. Бессмысленно глядели перед собой его округлившиеся от ужаса глаза; несколько секунд он дергался, делал нелепые движения, — со стороны казалось, что он пытается поймать и засунуть себе воздух в рот рукой, — потом повернул голову к Ли-Ваню и, судорожно шаря рукой по кровати, посмотрел на него полным отчаяния взглядом.

Ли-Ваня в палате не было. Ли-Вань был далеко. Ему было десять лет, и у него был день рождения.

Продолжая смотреть Ли-Ваню в глаза, иностранец давился, царапал себе шею, судорожно глотал бесполезный для себя воздух; потом взгляд его вдруг разом сделался добрым и спокойным, — в следующий момент зрачки глаз закатились, и голова неловко упала на подушку. Несколько раз на одеяле сжались и разжались пальцы волосатой руки…

Аппарат у кровати все еще пищал, но звук его становился тише. Может быть, это только так казалось Ли-Ваню — он вдруг будто оказался под водой. Выплеснувшееся из души Ли-Ваня зло, теперь, потеряв свой носитель, плавало в пустоте, словно нефть, разлитая в безвоздушном пространстве. Между поднимающимися и опускающимися в вакууме черными шарами медленно поворачивался вокруг самого себя Ли-Вань.

Он вышел за дверь, в коридоре никого не было. Ни стрельбы, ни суеты с улицы не было слышно.

Он прошел по безлюдному, рассеченному солнечными полосами коридору в больничный дворик и здесь наконец увидел множество людей. На траве стояла полицейская машина. Несколько полицейских окружали носилки; на них лежал человек азиатской внешности с огромной головой и разбитыми в кровь губами. Он был без сознания. Над человеком склонились две медсестры — одна рвала рукав его рубахи, другая прилаживала к вене иглу полевой капельницы. Еще сестры, врачи, больные и посетители толпились поодаль у изгороди, женщины зажимали рты руками, — подойти ближе им не позволяли полицейские.

В толпе, словно сигнальные флажки, подрагивали оранжевые тоги монахов. Ли-Вань, переступая ватными ногами, подошел к ним.

— Ты все пропустил! — едва завидев Ли-Ваня, бросился к нему Лао. — Тут такое было! Насильник-то, оказывается, не тот, у которого мы были, — сестра все перепутала — насильник лежал в соседней палате! И вот он попытался сбежать через окно, и у него был нож! А полицейский, ну тот, что был у двери, открыл огонь — и ранил его, но не сразу. Он спрятался за колодцем, а полицейский…

Мир качнулся под ногами; Ли-Вань сглотнул, пошатнулся, взял Лао рукой за запястье.

Ощущая сухость во рту, спросил шелестящим ртом:

— Подожди, подожди. А тот с трубкой?

— Что с трубкой?

— Тот, у кого мы были, — он что… не преступник?

— Да нет, какой преступник! Нормальный человек! Просто разбился на машине. У него жена, кстати, наша, тайка. И у них дочка.

Он внимательней посмотрел на Ли-Ваня:

— Да что с тобой? Ну и руки у тебя — лед! Да ты не переживай: доктор сказал, тот с трубкой поправится. Пойдем, я покажу тебе, где прятался убийца…

Ли-Вань перестал разговаривать. Он перестал мыться. Он перестал есть.

Грязный, с черными ввалившимися в череп глазами ходил он по территории монастыря, пропускал молитвы, приседал то там, то тут, что-то шептал одними губами, разговаривал с кем-то невидимым — то ругался, то смеялся нехорошо; находил и складывал в кучки мертвых жуков и стрекоз, потом подолгу мутным взглядом смотрел на них. Братья уже в открытую поговаривали, что в Ли-Ваня вселились бесы.

Никто не удивился, и многие вздохнули с облегчением, когда одним утром Ли-Вань сказал настоятелю, что спустится жить в пещеру, — ее в незапамятные времена вырыл на территории монастыря местный деревенский старец; голос во сне приказал ему повторить подвиг Кришны: еще не умерев, испытать загробную жизнь.

Пещера иногда использовалась монахами для краткого затворничества и медитаций; узкий, извилистый вход в нее вел через заросшую папоротниками дыру в земле. Внизу в сырой темноте располагались тесные пространства; в белом известняке были выдолблены кладовая, спальня (кроватью здесь служил выдающийся из стены массив), храм — специальная комната, куда днем сквозь маленькое отверстие в земле проникал тонкий, словно нить, луч света. Имелась в пещере и проточная вода: роя землю, ее создатель наткнулся на родник.

В солнечное утро Святейший благословил Ли-Ваня, и он, поддерживаемый под руки братьями, спустился под землю.

Больше двух месяцев он находился почти в полной темноте. Братья регулярно спускали ему в отверстие еду, но часто рис и овощи в корзине поднимались наверх нетронутыми. Все понимали, что в пещере под землей шел духовный бой. И снова у монахов появилась надежда на то, что чудеса еще могут случиться в Ват-Утоне. Дружно молились они за победу Ли-Ваня над демонами.

В земле же в это время и в самом деле происходило перерождение, но совсем не то, на которое надеялись братья. В темноте Ли-Вань окончательно поверил в то, во что боялся поверить на земле: голос в ночи, соблазнивший его, был голос Будды, и Будда обманул его. Будда и его учение, случайно встреченные им в детстве, ответственны за то, кем он стал. Зло, которое он пережил в детстве, никуда не ушло, зло просто перетекло в его кровь, зло стало им самим, а Будда помог этому случиться.

— Да, да, — дрожа, ощупывал он в темноте свои худые руки, суставы пальцев, острые колени, — вот руки зла, вот ноги зла…

И глядя в темноту, Ли-Вань приходил к выводу: если зло, которое тебе причинили, оказывается больше того, с которым ты можешь сладить, зло уже не обратить в добро — не превратить в цветы, — все это возможно сделать с малым злом, зло же большое можно попытаться только не расплескать, не запачкать им других.

Но как сладить с тем злом, которое больше твоих сил и которое льется через край?

Ответ на последний вопрос был на удивление прост.

Исполнилось два месяца и семь дней его затворничеству, когда Ли-Вань вышел из пещеры.

Был самый конец декабря. Под вечер братья, убиравшие поблизости газон, увидели показавшиеся из ямы тонкие воскового цвета запястья, измазанные грязью свалявшиеся волосы, обтянутый желтой кожей череп с черными глазами. К нему подбежали, протянули руки, вытащили из ямы — он был легок, как одежда, не наполненная телом. Его отряхнули, радостно загалдели вокруг: через два дня был западный Новый Год, знамение было хорошим — выход Ли-Ваня из пещеры совпал с временем, когда люди радуются и ждут перемен. Несмотря на ужасный вид, Ли-Вань был спокоен, приветлив, и это его спокойствие монахи тоже восприняли как хороший знак.

Он помылся, остриг волосы. Несколько дней оставался в помещении монастыря, постепенно привыкая к свету, затем в новогоднюю ночь попросил у настоятеля отпустить его вместе с другими собирателями податей в город. Настоятель позволил ему: время расспросов еще не настало, но и он думал о благой перемене в Ли-Ване: тот хочет быть в праздник с людьми.

Тридцать первого декабря последнего года тысячелетия Ли-Вань вместе с другими братьями, с коробкой для податей в руках вышел из автобуса на шумящую народом центральную улицу Бангкока. До прихода на землю третьего тысячелетия оставалось три с половиной часа. Ли-Вань не планировал жить так долго.

Бангкок пылал огнями, трещал, галдел, поливал себя конфетти и липким пластиковым серпантином из баллончиков; повсюду на уличных подмостках играла музыка, ее заглушал визг жестяных труб, трубы глохли в вое сирен полицейских машин… Вверху по небоскребам гуляли лучи прожекторов; внизу в садах крутились желтые Будды — усыпанные цветами, уставленные свечками, они празднично мерцали, и люди, проходя мимо них, смеялись, обнимались, целовались, пели и поздравляли друг друга…

Огонь был везде. Он плясал в электрических гирляндах, свисавших с морд каменных драконов на фасадах правительственных зданий и дворцов на севере города; в парке Дусит — качался в волшебных матовых фонарях, разгоняя туманный сон в листве; южнее, в Чайна-Тауне трещал яростными фейерверками, вспугивал занавески на открытых окнах квартир и лавок, озарял наросшие друг на друга, словно кораллы, вывески… Потом перепрыгивал на набережную широкой, спокойной Чао Прайи, на стены вечно ждущего зарю Ват Аруна, грелся отражением света цветных прожекторов на гладких боках ступы Преславного, — и вновь взлетал из-за стен Ват Пра Кэу в украшенное цветными камнями небо и прыгал оттуда с грохотом на город, — и дрожал, и скатывался вниз россыпью салютов в стеклах небоскребов гостиниц…

В Таиланде любят огонь — его здесь дарят духам. Вор в Таиланде, вынеся из квартиры ценные вещи, оставляет на разоренном месте горящую свечу, — духи дома не должны гневаться на него за вторжение, ведь он лишь исполняет их волю. Духи наказывают хозяина квартиры, за то, что тот недостаточно их почитал.

И Бангкок пылал.

В восторженной, освещенной огнями толпе никто не замечал щуплого монаха, одиноко бредущего зигзагами; у монаха были опущены плечи, лицо скорбно-сосредоточенное, как у человека, который забыл какое-то важное для себя дело и никак не может его вспомнить. То и дело монах останавливался, его толкали сзади, он вздрагивал, снова проходил несколько шагов вперед — и снова замедлялся. Иногда он нагибал голову, будто хотел отыскать что-то на заваленной ярким праздничным хламом мостовой, но, так ничего для себя не найдя, шел дальше и снова бесцельно кружил в толпе, словно в море парусник со сломанным рулем.

Наконец, толпа вытолкала потерянного монаха к дому с подмигивающей розовым неоном вывеской. Из открытых окон ресторана, с балконов и террасы, словно поднявшееся и перелившееся через край кастрюли тесто, лезла разбухшая от жары и веселья людская масса — руки с бокалами и бутылками, обгоревшие женские плечи с бретельками, болтающиеся босоножки, закатанные брюки, соломенные шляпы, блестящие лысины, бритые подмышки, открытые рты…

Словно внезапно что-то вспомнив, щуплый монах решительно затерся в толпу у входа в ресторан; после некоторых усилий он протиснулся к двери, потянул ее на себя и вошел внутрь.

В ресторане было неожиданно свободно — из-за духоты люди рассаживались ближе к окнам. Под потолком неслышно и плавно, словно лопасти винтов корабля под водой, вращались вентиляторы; по тягучей янтарной реке сигаретного дыма плыл стук стаканов, звон посуды, смех…

Монах на секунду остановился, огляделся, потом увидел то, что ему было нужно. Пожилой тайский мужчина, сидевший за столиком напротив своей дамы, поднял голову и приветливо улыбнулся худому мальчику в оранжевой тоге. В следующую секунду улыбка на лице мужчины растаяла: не сказав ни слова, молоденький монах взял лежащие перед мужчиной на столе завернутые в салфетку приборы — вилку и нож, — запихнул их себе за складку тоги и повернулся к выходу.

Мужчина развел руками и, в недоумении подняв брови, посмотрел на свою даму.

— Эй-ка!

Кто-то догнал монаха и грубо рванул его сзади за тогу.

Крепкий мужчина, с зализанными назад волосами, с широкой шеей и выпирающими из-под футболки плитками грудных мышц, легко развернул оранжевого человечка, перехватил рукой складки одежды на его груди — и, мрачно хмурясь, нагнулся, чтобы разглядеть пойманного получше. Прошла секунда другая, ярлык был наклеен: мелкий вредитель.

Вышибала вынул из складки тоги монаха завернутые в салфетку вилку и нож и положил их себе в карман пиджака, — другой рукой он решительно потянул монаха за собой в сторону двери, противоположной от входа.

Ударяясь ступнями о свинцовые ноги вышибалы, схватившись тонкими пальцами за его огромный волосатый кулак, монах засеменил следом. У самой двери он сделал последнюю слабую попытку освободиться.

— Ну, уж нет, пра обманщик[3], — вышибала играл зубочисткой в сантиметре от впалых ланьих глаз, — Я научу тебя тому, как правильно собирать пожертвования. А заодно и тому, что это очень плохо — выдавать себя за монаха, если на самом деле ты всего лишь гнусный, мелкий воришка.

За исключением пожилой пары, ставшей участниками инцидента, никто в зале не обратил на происшествие внимания. Вышибала был профессионалом, со стороны могло показаться, что он сопровождает молодого монаха к туалетной комнате, на ходу что-то заботливо объясняя ему на ухо. Здоровяк уже открывал обитую крест-накрест зеленым бамбуком дверь, когда кто-то неожиданно вмешался в ход ресторанного правосудия.

— Отпустите его…

Вышибала недовольно скривив рот, обернулся и посмотрел на человека, посмевшего вступиться за вора. К своей досаде он увидел перед собой бритого старика в оранжевой тоге.

Еще один! Вот расплодились…

Досаднее всего было то, что новый монах, похоже, действительно, был настоящий, — низенький, пожилой, в круглых очках, — а лицо спокойное, благообразное. А главное, этот не был ни взволнован, ни потерян, — не то, что заморыш, от того за версту разило подлогом.

— Отпустите его, пожалуйста, — твердо повторил появившийся неизвестно откуда старик.

Голос его звучал вежливо, но вместе с тем уверенно:

— Брат не часто бывает в городе, он не знает порядков. В ресторанах, — повернулся он к Ли-Ваню, — с чужих столиков вилки и ножи брать нельзя, их приносят официанты.

Сказав это, старик поклонился накачанному мужчине.

Вышибала с недоверием посмотрел на двух оранжевых цыплят — он не верил в сказку про их знакомство, но избивать одного из них на глазах у другого, — учитывая, что второй монах был, скорее всего, настоящий, — не стоило.

Он засопел, бросил Ли-Ваню на прощанье свирепый взгляд и нехотя отпустил его. В следующий момент, передернув плечами, он отступил; его широкая спина закачалась в направлении выхода.

Обретя свободу, Ли-Вань поправил съехавшую с плеча тогу, двумя руками нервно разгладил ее на груди, посмотрел — не на, а словно сквозь — старика, затем повернулся и, не поблагодарив, шатаясь, двинулся к выходу. Вслед он услышал спокойный голос:

— Столовым ножом тебе будет сложно перерезать себе вены.

Ли-Вань вздрогнул, обернулся, дико взглянул на монаха, пересохшим ртом прошептал:

— С чего вы…?

— Все так, как тому надлежит быть, — спокойно глядя на него, сказал незнакомец, — ты пришел, как ждали.

Со стороны окна раздался пронзительный женский визг — Ли-Вань вздрогнул и обернулся, — одной из посетительниц собутыльники лили на голые плечи пиво.

— Пойдем со мной, — старик положил ему на плечо руку.

Рука была похожа на сделанную из воска, прикосновение ее было удивительно легкое и теплое. Сам не понимая зачем, Ли-Вань вслед за стариком поднялся по узкой лестнице на второй этаж.

Здесь была широкая терраса, край ее выступал из-под крыши под открытое звездное небо. Та часть террасы, что выходила на основную улицу, кипела народом; другая сторона, куда привел его старик, смотрела в темный боковой переулок; несколько столиков здесь стояли пустые.

На веранде было тепло, в воздухе, вокруг пламени зажженных свечей кружились мотыльки.

Монах подвел Ли-Ваня к столу. На коричневой исцарапанной поверхности стояли пузатый глиняный чайник и две круглые чашки без ручек. Ли-Вань боком, — так, словно собирался присесть лишь на минутку, опустился на стул. Незнакомец сел напротив.

— Меня зовут Суон Айрин, — сказал он, взял чайник и начал разливать чай. — Я ученик Будды, такой же, как и ты.

Ли-Вань почувствовал жажду. Он взял в руки чашку, отхлебнул чай. Вместе с чайным теплом выдохнул из себя ответ:

— Я больше не учусь у Будды.

— У кого же тогда?

— Ни у кого, у меня нет веры. Вы угадали про нож, но пусть вас это не заботит. Так или иначе, я найду способ убить себя сегодня.

Благообразного маленького монаха сказанное не только не удивило, но даже как будто обрадовало. Глядя на Ли-Ваня сквозь блестящие стекла маленьких очков, он улыбнулся:

— Все так, как я ждал. И именно тот, в кого ты больше не веришь, послал тебя ко мне.

Ли-Вань передернул плечами и отвернулся. Старик как ни в чем не бывало продолжил:

— Знаешь ли ты, что много лет назад, я, так же, как и ты сейчас, разочаровался в Будде и хотел броситься в море, привязав каменную статую Преславного себе к ногам?

Ли-Вань искоса посмотрел на него.

— Но, как видишь, — невозмутимо заключил странный монах, — я до сих пор жив, сижу перед тобой и пью этот ароматный чай.

Словно в доказательство своих слов он снова отхлебнул из чашки.

Над столом желтоватый мотылек налетел на пламя свечи и упал, обжегшись, на мерцающий бликами стол.

— Ты пережил много горя, но испытания были посланы лишь для того, чтобы подготовить тебя…

Лицо старого монаха было маленькое, словно у фарфоровой куклы — очки, бородка узкой полоской, морщинки вокруг глаз… Но сами глаза за стеклами круглых очков были свежие, молодые.

— Будда не спасет меня, — горько покачал головой Ли-Вань. — Зло внутри меня слишком велико для того, чтобы кому-то было под силу победить его.

— Слышал ли ты когда-нибудь про монастырь Бань-Тао? — наклонившись вперед, тихо спросил старик.

Ли-Вань подумал, что плохо расслышал. Монах увидел в его глазах вопрос и отчетливо повторил:

— Да, Бань-Тао.

Ли-Вань сухо и безвкусно засмеялся.

Корабль дураков. Достойное завершение его круга на земле.

О Бань-Тао в спальнях молодых монахов ходило немало легенд. Говорили, что когда-то очень давно монастырь этот основали в Индии несколько сошедших с ума послушников Будды, — безумцы будто бы убедили и некоторых других в сангхе исповедовать придуманную ими самими дхарму и ввели невиданные дотоле среди учеников Бессмертного обычаи. Безумство их было, как зараза. «И вот, — шептались перед сном бритые мальчики в кельях, — даже если попадал вдруг в этот монастырь человек нормальный, то эти монахи заставляли его есть землю, так что он тоже очень скоро сходил с ума». И будто бы Большая Сангха неоднократно посылала в Бань-Тао своих эмиссаров, с тем, чтобы проверить, насколько далеко зашла ересь сумасшедших монахов. Но каждый раз безумцы умудрялись одурачить проверяющих, предстать перед ними вполне здоровыми людьми и даже весьма поразить инспекторов знанием учения Будды, — так что и окрестные жители оказывались ими довольны. На самом же деле монахи Бань-Тао по ночам колдовали, вызывая на море бури. Еще они воровали в селениях маленьких детей и приносили их в жертвы своему идолу, сделанному из камня; а еще — варили в кипятке черных червей и ели их, и оттого сами становились черны лицами. С каждым новым поколением послушников детский фольклор про сказочный монастырь пополнялся все новыми ужасами.

Ли-Вань давно перестал верить в эти сказки — его собственная жизнь по мере взросления наполнялась куда большим безумием. Он с невеселой усмешкой посмотрел на монаха:

— Что же, того самого Бань-Тао?

— Бань-Тао на земле один.

— Он и вправду существует?

На отливающей светом свечи поверхности стола все дергал лапками, кружась на спине, обжегший крылья мотылек.

— Он существует со времени прихода на землю принца Гаутамы. И он был создан для таких, как ты.

— Таких, как я? — Ли-Вань откинулся на стуле и горько покачал головой. — Таких, как я, на земле единицы. Таких, как я, не спасают. Их убивают, как бешеных псов.

Монах наклонился вперед:

— Ты ошибаешься. Такие, как ты, в нынешнее время все люди на земле.

Ли-Вань удивленно посмотрел на старика, потом болезненно повел ртом:

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Я не знаю твое горе, — спокойно возразил старик, — земля страданий широка и глубока, но ныне все живущие на земле люди так или иначе — и незаметно для себя — оказались ее пленниками. Бань-Тао существует именно для того, чтобы открыть людям последний путь из тьмы к свету. Последний доступный им путь от горя к счастью.

— Путь от горя к счастью? — снова покачал головой Ли-Вань, — Верится с трудом. Чем отличается ваш путь от других?

Монах откинулся на плетеную спинку стула; держа в ладони чашку с чаем, хитро посмотрел на Ли-Ваня.

— В начале расскажи мне ты, что заставило тебя забыть Преславного.

Над балконом, поверх темной листвы, торжественно сияли звезды. В мире вдруг стало тихо, и Ли-Вань внезапно ощутил страшное желание вылить из себя все то, что мучило его столько лет. Тишина как будто понизила давление в пространстве вокруг и теперь поднимала в нем, словно тошноту, накопившуюся внутри горечь и боль.

Ли-Вань начал рассказывать — сначала медленно, еще сомневаясь, стоит ли, — потом быстрее, увереннее, с жаром — о своем детстве, о погибшей маме, о монастыре; о том, как он поверил учению Будды; и о том, что ему удалось победить свою ненависть к англичанам; и о последовавшем за этим страшном для себя взрослении; и о том, как обманул его ночью голос, который он принял за голос Будды; и как, желая избавиться от наваждения, он сделал так, как сказал ему голос; и как в результате убил невинного человека; и как понял после этого, что зло в его душе неисправимо.

Ли-Вань чувствовал, как по мере рассказа душа его становилась пуста, словно дорога, на которую пролился дождь. Но вот дождь кончился, и дорога заблестела лужами, и стала расправляться по ее обочинам трава, но не видно было на дороге еще ни одного путника…

Ли-Вань провел ладонью по щеке — она была мокрая от слез.

— Я должен убить себя, — повторил он несколько раз, вытирая лицо краем тоги, — я должен…

Маленький монах протянул руку и дотронулся до его плеча:

— Послушай меня. Есть способ червю проползти под домом…

Ли-Вань поднял на него полные слез глаза.

Одна часть его еще протестовала внутри — что ты делаешь здесь, Ли-Вань, с этим сумасшедшим? Иди и убей себя, как задумал! — но другая часть, просыпаясь, уже прочно держала его за столом против монаха: словно собака лечебную траву, чуял он в старике из странного монастыря шанс выздоровления для себя.

Мерно, словно шелест набегающих на берег волн, зазвучал голос монаха.

— И солнце вставало и садилось множество раз, и подданные многих царств, как созревшие плоды манго, отпускали ветви мира и ложились в ладонь сборщика, великого Шакьямуни…

На улице пошел ливень, внизу по темному асфальту, кружа и подталкивая перед собой кучи цветного мусора, побежали потоки воды. Часы на стене пробили первый час третьего тысячелетия.

И солнце вставало и садилось множество раз, и подданные многих царств, как созревшие плоды манго, отпускали ветви мира и ложились в ладонь сборщика, великого Шакьямуни.

И минул год, и опять пришел Победоносный в Шравасти, и остановился на этот раз с учениками в доме у купца по имени Йормахатши. И купец этот был богат, и преуспевал в науках не менее, чем в делах; более же всего славился своей честностью, и за это люди искали его совета в решениях и спорах. И пришел к нему Будда.

Йормахатши с почтением его принял, но Будда сразу же почувствовал на душе у хозяина тяжесть. Расспросив учеников, Светлейший узнал, что недавно у купца умерла жена и что в горе чувствовал он себя совсем потерянным и несчастным. Ничего про это не сказал Светлейший купцу, и так прошло два дня.

На третий же день вечером, оба — Светлейший и Йормахатши — сели на подушках на террасе дома и стали вдыхать, как пахнет мокрым деревом терраса, и слушать, как в сумерках капает с листьев в саду вода.

И вот, Йормахатши сказал:

— Пресветлый, воистину велики были твои дела в саду Джетавана в прошлом году! Хочу спросить тебя: вершишь ли их вновь в этом?

— Нет, — покачал головой Будда, — ни в этом, ни в следующем году. И никогда больше.

— Но отчего же, Светлейший?

— Не для собравшихся в Джетавана показывал я чудеса, — отвечал Будда. — Те же, кого ждал я, не пришли.

— О ком говоришь ты, Светлейший? — удивился Йормахатши. — В Джетавана было не протолкнуться. Или ждал ты еще соперников?

И посмотрел Будда на солнце, садящееся за пальмы, и ничего не ответил.

И тогда Йормахатши погрустнел и сказал:

— А я так ждал тебя. Я хотел попросить тебя о чуде — воскресить мою жену… Не сделаешь ли для меня?

И ответил Будда:

— Нет, не могу. Тогда по справедливости пришлось бы мне воскресить на Земле всех мертвых, о ком еще помнят.

И молчали еще. И скрылось тем временем солнце за пальмами, и пришли сумерки, и пошел редкий дождь. И застучала вода сильнее о листья в саду.

— Премудрый, — вновь обратился Йормахатши к Учителю, — тогда научи меня делать чудеса, как сам умеешь! Буду поститься, исполнять все обеты, идти вверх по ступеням твоего Знания — не будет у тебя вернейшего ученика! Тогда скоро сам смогу воскресить мою жену! Скажи, много ли надо знать, чтобы уметь делать все то, что ты проделал в Джетавана?

— Наоборот, — улыбнулся Будда, — нужно многое забыть. Младенец легко бы сделал все то, что совершил я там.

И еще больше опечалился Йормахатши. И летел дождь в сад его серебряными стрелами.

— Никогда мне не стать младенцем, Мудрейший! Не забыть мне то, что стало частью меня. Так бывает: заберется человек на скалу, а спуститься не может…

— В головах у людей много зеркал, — ответил ему Будда, — и лишь потому спуск кажется тебе сложнее подъема, что на самом деле он — восхождение. Так чудится человеку, что карабкается он на гору, — на самом же деле зарывается все глубже в землю и там хоронит себя в темной пещере.

— Но ты же учишь людей не делать этого?

— Я лишь стараюсь показать им, где небо, а где земля.

И затих Йормахатши, и задумался. И затем спросил снова:

— Но если ты лишь указываешь людям путь наверх, значит ли это, что выйти из земли на свет для человека — лишь начало пути?

И лаской осветился взгляд Будды. И сказал он:

— Вижу, что не ошибся, придя к тебе.

И вместе с дождем мрак пришел в сад. И ударил глухо гром, и застучало сердце у Йормахатши в груди. И, вскочив с места, сбежал купец по ступеням террасы на мокрую землю в сад, туда, где под листом папоротника лежал гладкий белый камень. И перевернул он камень, и под камнем в грязи был дождевой червь. И указав на него пальцем, воскликнул Йормахатши:

— Посмотри на червя, Светлейший! Представь себе, будто этот червь — человек, стремящийся к нирване, и что нирвана — это та сторона сада, что за моим домом, но не может червь оползти дом вокруг. И в этом случае есть у червя два пути: вылезти из земли на свет и поползти через дом — по стенам и по крыше его, или — наоборот — уйти глубоко в землю и проползти расстояние до сада под домом! Какой же путь ближе? Дом мой высок и путь под землей будет короче!

— Все так, Йормахатши, — подтвердил Будда, — но принеси мне червя.

И взошел Йормахатши на террасу, и передал червя Преславному, а сам сел рядом.

— Посмотри на своего «человека», — сказал ему Будда, — нет у него глаз. Наугад и наощупь роет он под землей ходы, и часто натыкается на корни и камни, и упирается в стену, и отчаивается, и поворачивает назад. Но лишь пойдет дождь, — муссоны рано или поздно приходят, — вода заставляет его подняться из земли и вылезти наружу, и корчится он тогда на непривычном ему свете и холоде, и хочет, чтобы высохла земля и чтобы поскорее можно было ему вернуться в темень. Не ведает он, что есть на свете солнце.

— Но посмотри теперь на меня, — продолжал Всесильный, — я не в силах перенести людей в сад нирваны, я лишь помогаю им встать на путь, ведущий из земли к свету. Я открываю людям глаза, чтобы не отчаивались и не запирались, подобно слепым червям в темных норах, но чтобы сами вышли из темноты на свет и увидели солнце.

— И в этом счастье? — спросил Йормахатши.

— Нет. Когда выйдут из земли на свет, лишь тогда увидят Препятствие, которое предстоит им одолеть, — словно этот твой червь, умей он видеть, увидел бы при свете твой дом. И когда увидят люди это Препятствие, захватит у них дух от великой задачи. И правду сказал ты, Йормахатши: выйти на свет — лишь начало пути.

И полил дождь после этих слов Будды стеною, и банановые листья, как темные лодки в шторм, закачались в саду.

— Так значит, Светлейший, — сказал Йормахатши, — ты не учишь тому, как преодолеть Препятствие на пути к нирване, но лишь только тому, как увидеть его?

— Никто не научит тебя, Йормахатши, как преодолеть Препятствие.

И пришли слуги, и зажгли на террасе фонари, и мотыльки, дрожа крыльями, закружились у пламени. И поставили слуги на пол перед Шакьямуни и Йормахатши подносы с чаем и благовониями. Но не притронулся Будда к чаю, и все смотрел на Йормахатши. Тот же горько воззвал к нему:

— Всеславный! Сердце мое болит, и мудрость не лечит его. Знаю одно: никогда не перестану любить жену мою, память о ней стала мною. Не для меня дорога забвения и спокойствия, даже если ведет она к свету. Память моя — темная пещера, и слишком глубоко она под землей — нет оттуда пути к солнцу. Даже тебе не в силах вызволить меня из нее!

И тогда тихо спросил купца Будда:

— Что если все же начнешь движение к нирване из подземелья, но направляясь не вверх, а вниз?

И поколебалось пламя в фонарях.

— Что говоришь! — воскликнул Йормахатши. — Не подразумеваешь ли, что есть хоть малый шанс мне, слепому червю, проползти под домом и выйти наружу на другой его стороне, не потерявшись во тьме?

И сказал Будда ясно сквозь шум дождя:

— Есть способ червю проползти под домом.

И раздался удар грома, и замер Йормахатши, и не верил своим ушам, и тогда просил Светлейшего объяснить ему, как это возможно.

И объяснил Великий Шакьямуни сквозь шум бури:

— Будды являются в мир раз в пятьсот лет и учат людей, как подняться из тьмы к свету, но приходит раз в семь тысяч лет тот, кто делает спуск легче восхождения. И Он учит, как, зарывшись глубже во тьму, найти путь к свету. Он поведет «червей» кратчайшим путем, и, слепые, проползут они под домом вслед за ним, и выйдут без труда с другой стороны Препятствия.

И говорил Всеславный дальше:

— Много есть способов перебраться червям через Препятствие в сад. И есть такие из червей, что превратятся в бабочек и легко перелетят через крышу дома; и есть другие, что поползут к саду медленно и многотрудно по внешним опорам его; и есть третьи, что выберут путь короче, и, рискуя быть задавленными, поползут в сад по коврам через комнаты.

— Но будет скоро в царствах много тех, Йормахатши, — продолжил Будда, — кто наружу из земли не сможет выйти никогда — так глубоко и прочно увязнут они в ней. И за такими, когда соберется их много, придет тот, о ком говорю я. Имя его — Яхи. Поведет Яхи людей за собой в сад нирваны самым коротким путем — под землей — ибо только он один знает темный путь к саду под Препятствием.

И замолчал Будда. И так сидел на террасе дома, скрестив ноги и, подобно кормчему, глядел вперед, — и сад Йормахатши, словно корабль, плыл перед ним под дождем по миру.

А Йормахатши возрадовался, и говорил так:

— Из того, что сказал ты, следует, что можно будет и мне снова стать счастливым!

Скажи же, когда придет этот Яхи, где ждать его?

И отвечал ему Всеславный:

— Есть на земле во всякое время Хранители, и ждут они прихода Яхи. Каждый же Будда, что приходит на землю до Яхи, может позвать Хранителей, и должны прийти к нему и дать ему отчет о том, сколь много людей к его времени стали пленниками земли. И с каждым приходом нового Будды становится таких несчастных в земле все больше.

— А ты встречался уже с этими Хранителями? — спросил Йормахатши.

И ответил Светлейший:

— Чудеса, что вершил я в саду Джетавана в прошлом году, делал я лишь, чтобы дать Хранителям знак. И много народа позвал, чтобы услышали обо мне, и огни запустил в небо, чтобы увидели меня, и летал, и творил чудеса, чтобы узнали… Но вот, прошел уже год, и никто не пришел. Прервана связь времен.

И замолчал Будда. И вдруг перестал дождь совсем, и синий вечер, и звезды, и луна повисли над садом. И сказал тогда Будда ясным голосом:

— Принеси мне камень, Йормахатши.

И, удивленный, вновь спустился Йормахатши с крыльца, поднял белый камень, под которым нашел червя, и принес его к ногам Преславного.

— Возьми этот камень и храни его до прихода Яхи, ибо отныне ты — Хранитель, — сказал Будда, — и возьми себе учеников из верных друзей своих, но числом сначала не более двух, и, пока живы, дышите в ожидании чуда, ибо будет чудо всегда близко от вас. И пока ты и те, кто пойдут с тобой, — и те, кто придут за тобой, — будете хранить завет, не будет жечь вас так сильно огонь страдания, но то, что не желаете отринуть от себя и забыть, сможете отпустить, и не страдать более. И хотя будете вы одной из священных сангх моих, пусть число вашей сангхи не превышает никогда тридцати шести человек, и будете вы следовать сами и учить людей тому пути в небеса, которому учу всех открыто. Но будете тихо в себе носить и тайну мою о том, что два пути есть в сад нирваны.

И встал Йормахатши на колени и принял из рук Светлейшего камень. И вышла Луна на небе и ярко осветила все в саду, и отразилась лимоном в каплях воды на траве и листьях, и на перилах террасы. И сверкал сад Йормахатши, как корабль, полный сокровищ.

— О, Величайший, — воскликнул купец, — велика честь стать Хранителем, и встретить Яхи. Но как узнаю, что сошел он в мир?

И отвечал Будда:

— Лишь постучится в Небесные Врата Яхи, расколется твой камень от прикосновения избранного. И на расколотом камне напишет огненный демон земли имя Яхи в знак того, что открывает ему путь сквозь тьму.

И так раскрыл Будда тайну.

И теплый ветер ласкал вершины ночных пальм, и свет звезд, как серебряный рис, падал на листья. И сидели Йормахатши и Светлейший на террасе и беседовали негромко. И там застал их рассвет, и так закончилась та ночь.

Когда же на следующий день проснулся Йормахатши днем в своей постели, в окно светило яркое солнце, и воздух был чист и легок, что бывает очень редко в сезон дождей. И Будда стоял у его кровати, одетый в дорожную одежду, а рядом с кроватью на красной подушке лежал белый камень. И почувствовал в тот же миг Йормахатши, что страдание, которое не отпускало его с самой кончины жены, словно отравленная стрела, вырвано из сердца, и из образовавшейся раны брызжет яркий свет. И засмеялся он. А Будда поцеловал Йормахатши и покинул его дом навсегда.

И в тот же день Йормахатши объявил своим слугам и друзьям, что собирается сделаться саманом-отшельником, и два его друга, которые до того следовали путем Будды, выразили желание присоединиться к нему. И, взяв Священный Камень, ушли они через неделю из Шравасти, и основали в Одре монастырь Бань-Тао, и спустя три года и шесть дней Джеремайа, первый призванный ученик Йормахатши, записал эту сутру, именуемую Сутрой Белого Камня, так, как услышал ее от Учителя…»

Ли-Вань очнулся от грез. Он чувствовал себя усталым, но нервы его были лучше.

— Что ты прочитал мне?

Старик откинулся на спинку стула:

— Сутру Белого Камня — тайную сутру Будды, известную только Хранителям Бань-Тао.

— Кто такие Хранители? Расскажи мне больше. Старик, не отрываясь, смотрел на огонь свечи.

— Если хочешь. Но не удивляйся тому, что услышишь. Я должен буду рассказать тебе о Лиле.

— О Лиле. В сутре о ней не говорилось. Монах сложил руки в мудре размышления.

— О Лиле. Об игре, в которую играет предшествующая всему и вся Творящая Сила. Игра этой силы заключается в том, чтобы распасться на множество частей и смотреть, как они взаимодействуют между собой, приспосабливаясь друг к другу. Части целого в процессе игры объединяются, создавая сущности с разной степенью силы.

Ли-Вань неодобрительно покачал головой:

— Хранители, подобно англичанам, верят в сотворившего мироздание единого Бога?

— Никто не может определить Творящую Силу, — спокойно отвечал монах, — но Творящая Сила дает человеку знать о своем существовании через законы. Мы не можем отрицать существование в мироздании законов, их действие мы наблюдаем вокруг себя. Частные проявления законов выявляются и изучаются наукой, более общие признаются еще непознанными. От простых и понятных, законы восходят к сложным и скрытым. Точно так же, как строится по плану храм Будды, рисуется по эскизу фреска или пишется по сюжету сутра, строительство творения следует определенному замыслу, свидетельство которому действующие в мироздании законы.

— Никто не знает, придумал ли законы кто-то, — удивляясь тому, что втягивается в этот странный спор, сказал Ли-Вань, — законы могли сложиться сами по себе, как результат многих случайностей.

— Даже если так, — с готовностью согласился старик, — любой закон, даже случайно сложившийся, всегда содержит в себе замысел. Сложившись, он влечет мироздание в определенном направлении. Закон, откуда бы он ни взялся, целенаправлен. Равнодействующая всех работающих в каждый момент законов влечет мироздание в едином направлении. Из этого следует, что мироздание в каждый момент своего существования целенаправленно.

Ли-Вань подумал, потом вздохнул и опустил голову — Может быть, ты и прав, — сказал он, — Но что мне с того? Законы мироздания влекут меня ко злу.

Монах удовлетворенно кивнул.

— Подожди, и ты узнаешь, что в этом есть смысл. Итак, мы говорим, что подобно тому, как скульптор или художник, соблюдая законы своего искусства и следуя задуманному плану, стремятся приблизить свое творение к мыслимому идеалу, так и конечная Цель Творящей Силы, выраженная в законах мироздания, есть создание идеального творения.

— Оставь! — движением руки Ли-Вань остановил монаха, — С чего ты решил, что мироздание стремится к какому-то идеалу?

— Но мироздание уже идеально, — с улыбкой развел руками старик, так, как будто говорил саму собой разумеющуюся вещь.

— Ты и вправду так считаешь? — Ли-Вань с сожалением посмотрел на него.

— Мироздание идеально, — убежденно кивнул ему монах, — Но за малым исключением — людей. Люди не находят совершенства в себе самих, и оттого им кажется, что неидеален мир вокруг.

Ли-Вань в удивлении поднял брови:

— Из того, что ты говоришь, следует, что неидеальна и сама твоя Творящая Сила. Раз Творящая Сила не смогла создать идеального человека, значит, она сама несовершенна.

Пламя свечи на столе качнулось от внезапного сквозняка.

— Я и не говорил тебе, что Творящая Сила идеальна, — тихо сказал монах, нагибаясь вперед. — Кто вообще может взять на себя смелость сказать, что сотворившая все и вся вечная сила всезнающа, всемогуща, вселюбяща? Разве из того, что эта сила сотворила бытие таким, каким оно представляется людям, следует, что Творящая Сила обладает всеми этими качествами?

Ли-Вань откинулся на спинку стула.

Поклоняться нему-то неидеальному? Вот оно, безумство Бань-Тао.

Старик тем временем продолжил.

— Подумай, — сказал он. — Разве совершенен зодчий, создающий храм? Разве у поэта сутра с первого раза выходит удачной? Любой творец в процессе работы терпит неудачи, мучается, переделывает работу помногу раз, желая наилучшим образом приспособить ее части друг к другу. И он делает перерывы, и отходит от работы, и помногу раз возвращается к ней, и разрушает не понравившееся ему части, и создает их по-новому, — не так ли? Что если и Творящей Силе до сих пор не удалось создать из мироздания идеального творения?

Ли-Вань наморщил лоб:

— Это странный взгляд на вещи. Большинство людей на земле — во всяком случае из тех, кто верит в твою изначальную Творящую Силу, — верит, что эта сущность идеальна.

Старике готовностью кивнул:

— В детстве мы все считаем своих родителей идеальными. Мы думаем, что наши родители все знают, все умеют, все могут. И вот дети, пока они еще маленькие, во всех своих бедах винят только самих себя, даже тогда, когда именно действия родителей причиняют им боль. Детям кажется, что их наказывают по заслугам, что они просто еще чего-то не выучили, и только оттого не могут понять, за что их наказывают.

Старик замолчал, потом продолжил:

— Но время проходит, дети вырастают. Став взрослыми, они понимают, что их родители были вовсе не всемогущи и не всезнающи. Но от этого дети не начинают меньше любить своих родителей. А родители, состарившись, не начинают меньше любить своих детей.

Ли-Вань усмехнулся:

— Что же, бог Хранителей состарился?

Монах мягко улыбнулся в ответ:

— Нет, в состарившегося бога мы не верим. Мы верим, что первоначальная Творящая Сила подобна художнику, который желает создать совершенную фреску мироздания. Работа Художника до сих пор не закончена. Именно для того, чтобы закончить ее — создать фреску, совершенную во всех своих частях и фрагментах, — Творящая Сила продолжает играть в Лилу.

— И как она играет в нее?

Монах посмотрел на Ли-Ваня, поднес к губам чашку и отпил чаю. Поставив чашку обратно на стол, ответил вопросом на вопрос:

— Скажи, тебе известно, что такое тон?

— Тон? — Ли-Вань в недоумении пожал плечами, — В том смысле, что я говорю тем или иным тоном?

— В том числе, — кивнул головой старик, — тон есть, например, в музыке — там это дистанция между двумя ступенями ряда, двумя нотами. В зависимости от длины этой дистанции две одновременно звучащие ноты могут создать приятную для слуха гармонию или звучать неприятно, диссонировать. В музыке важно выбрать тон, — то есть создать правильное расстояние, напряжение между звуками. Тоже происходит и в жизни. Мы говорим, что человек в той или иной ситуации выбирает «правильный тон», то есть выбирает такое поведение и манеру общения, которые гармонично присоединяют его к окружающим людям или, говоря по-иному, гармонично, правильно вписывают его в сложившиеся обстоятельства. И вот, человек выбирает и держит в своей речи и манерах правильную для ситуации дистанцию с окружающим миром, создает нужной степени напряжение с окружающей обстановкой. К примеру, в гостях за столом мы не набрасываемся жадно на еду, но, проявляя хороший тон, ждем, когда первым еду возьмет старший, и потом едим медленно, чинно. Также и разговаривая с разными людьми: мы выбираем всякий раз свой, подходящий каждому отдельному собеседнику, тон.

Под балконом веранды, где сидели Ли-Вань с монахом, зашумело: спозаранку коммунальные службы Бангкока выехали убирать заваленные праздничным мусором улицы. За желтой уборочной машиной, забирающей лапами мишуру праздника, медленно подавал задним ходом грузовик. Машины двигались в сцепке, было похоже, как будто один огромный желтый жук тащит за собой другого.

Монах подождал, пока машины проедут, и продолжил:

— Будда говорил, что если слишком сильно натянуть струну, струна лопнет, но если слишком ослабить ее, она бессильно провиснет и не издаст ни звука. И так, для того, чтобы извлечь с помощью струны приятный уху звук, нужно в каждый момент мелодии в нужной степени натянуть ее — не слишком сильно, не слишком слабо. В живописи же видимые человеческому глазу цвета мира отличаются друг от друга степенью присутствия в них белого цвета — по-иному, тоном. И, как в идеальной картине цвета фрагментов композиции должны быть идеально подобраны один к другому, а свет и тень плавно чередоваться и переходить друг в друга, — так и в совершенном мироздании образованные из тела первоначальной Творящей Силы фрагменты должны быть наполнены светлыми и темными тонами в нужной пропорции. Для этого каждый цвет, которым пишется та или иная деталь фрески, должен иметь правильный тон — нужную степень присутствия в себе белого или черного. И вот, Творящая Сила, словно художник, вновь и вновь подходящий к творению, играет в Лилу, переделывает тона тех деталей картины, которые до сих пор не доведены в ней да совершенства.

Ли-Вань пошевелился:

— И люди, по-вашему, это именно те детали мироздания, которые еще не вписались в общую картину правильным тоном?

— Да, — монах ясно взглянул на него, — Добро и Зло суть лишь белая и черная краски в палитре Творящей Силы. Они независимы от Нее. В процессе игры Творящая Сила пользуется и той, и другой красками, чтобы подправлять тона несовершенной части творения.

— Я не понял, — наморщил лоб Ли-Вань, — Объясни мне еще раз лучше. Как Творящая Сила рисует добром и злом?

Монах поставил чашку на стол.

— Представь себе ту часть мироздания-фрески, — сказал он, — на которых баланс света и тени уже идеален, — в этой части фрески Творящая Сила не хочет больше ничего менять. Творящая Сила уходит из этой части творения. Как художник, весьма довольный основной, удачно получившейся частью работы, творящая сила перестает заниматься этой частью картины и полностью сосредоточивает свое внимание на других фрагментах творения — тех, которые еще требуют исправления. Она желает трудиться лишь над теми частями фрески, в которых совершенный тон — нужная степень присутствия Добра и Зла — еще не достигнута.

Голос монаха вдруг сделался похож на эхо лесного ручья в тишине леса. Он стал объемным, в нем послышалось пение птиц на заре, шелест утренней травы, жужжание пролетающей над поляной пчелы. Ли-Вань растерянно завертел головой, стараясь найти источник этих звуков, потом понял, что сама речь старика удивительным образом превращалась в его голове в успокаивающие голоса природы.

И снова он подумал: сумасшествие Бань-Тао?

Он потряс головой, желая сбросить наваждение.

— По-твоему, выходит глупость, — сказал он грубо, — выходит, есть такие ситуации, в которых человек может исправить себя злом.

— Таков закон Лилы. Повторяю тебе: в игре Лила добро и зло — только две краски, сами по себе они не хорошие и не плохие Абсолютным благом для Творящей Силы является лишь конечная красота. Подумай о гармонии в музыке, о симметрии в узоре — создать гармоническое напряжение между элементами мироздания невозможно без того, что ты называешь злом.

Монах замолчал.

— Расскажи мне еще о Лиле, — попросил его Ли-Вань, — расскажи мне про Яхи.

Старик кивнул, ладонями вниз положил на стол прозрачные кисти рук: Голос его стал тише.

— Яхи — сущность вне игры Лила. Как опустившийся за жемчужинами на дно моря ныряльщик привязывает к ноге веревку и оставляет ее конец слуге в лодке, так погрузившаяся во тьму несовершенства Творящая Сила оставляет часть себя в Яхи. Яхи не участвует в игре, он лишь беспристрастный Хранитель ее правил. Семь Будд — семь Великих Учителей — просветляет Яхи на земле за три с половиной тысячи лет — с момента, когда в середине цикла погружается несовершенная часть творения в землю, — и семь путей к свету из земли открывают Будды один за другим Творящей Силе, воплощенной в несовершенную часть творения. К концу же цикла, когда прошли все семь Учителей, Яхи спускается на землю и выводит остающуюся в земле несовершенную часть творения сам — и тем всякий раз спасает Творящую Силу и красоту, которой еще надлежит родиться, от небытия. Но этот последний особый путь к свету, который покажет людям Яхи, в отличие от всех предыдущих, лежит сквозь тьму земли.

Учитель выпрямился.

— Это как если бы крестьянин очистил поле от испорченных и зараженных плодов, готовясь засадить поле вновь; или как если бы художник в конце рабочего дня растворил на фреске неудавшиеся ему фигуры смоляным раствором и перенес бы фигуры вновь в свою голову, сделав их таким образом идеальными в замысле для следующего дня работы. Так Яхи подготавливает следующий цикл игры Лила.

Ли-Вань задумался.

— А в чем заключается в нынешнем цикле игры Лила задача Хранителей?

Старик степенно кивнул, давая понять, что приступает к этой части пояснения:

— В нынешний цикл, — сказал он, — несовершенная часть Творения — это человеческий род. В людях воплотилась в этот раз на земле Творящая Сила. Три с половиной тысячи лет назад, то есть ровно посередине цикла, люди, — как и положено по правилам Лилы, — начали спускаться в землю — и на земле стали рождаться те, кто не полностью пребывал на свету, но имел соприкосновение с землей. Первые из таких людей появились в Великом Царстве на Западе, и правитель Царства, узнав об этих людях, повелел выявлять таких, брать под стражу и отправлять в тюрьму. Вскоре в заточении таких людей оказались десятки тысяч, — через некоторое время они подняли восстание и бежали из плена — из Царства в земли пустыни. Во время их скитаний Яхи открыл одному из них, — первому из людей, — тайну Лилы. Человек, которому он открыл ее, стал Первым Светлым Учителем людей.

Монах помедлил и отпил чаю.

— Яхи не только открыл первому Светлому Учителю людей свою тайну, но и приказал ему построить в пустыне Небесные Врата — дверь, через которую Яхи мог бы снова в конце цикла войти на землю. Врата эти напоминали большой обитый золотом сундук, — внутри их лежали пять золотых пластин, — каждая содержала одно из Пяти Откровений, которые Яхи сообщил Учителю.

Старик помедлил.

— Чтобы Врата не смогли открыть посторонние, Яхи указал Учителю семерых избранных и сделал так, что только в их присутствии Врата могли открыться. Семеро повсюду сопровождали Врата; звались семеро левиями. Левии стали первыми Хранителями тайны Яхи несколько раз в истории Врата пытались открыть без их участия, и всякий раз это приводило к ужасным катастрофам.

Ли-Вань дотронулся пальцами до лба.

— Левии таким образом знали путь сквозь тьму к свету?

— Никто не знает пути сквозь тьму к свету, кроме Яхи. Пять Откровений, записанные на пластинах, — лишь подготовительное знание, которым надо овладеть, чтобы быть готовым к спуску во тьму. Они не будут работать надежно без последнего и главного. Шестого Откровения — Правила Истинной Веры. Его Яхи не раскрыл Первому Учителю, но обещал принести оставшимся в земле людям в конце времен. Вложенное в центр пятиконечной звезды Правило Истинной Веры возжет пять лучей Знания, — с ним звезда возгорится, и свет ее осветит людям дорогу во тьме.

— Значит монахи Бань-Тао — потомки этих древних левиев? И вы по-прежнему храните в Бань-Тао Небесные Врата и золотые пластины с Откровениями?

Монах с грустной улыбкой покачал головой.

— Небесные Врата были утеряны две с половиной тысячи лет назад. Великий город, в храме которого они хранились, разрушил Завоеватель. Все левии тогда погибли. Пластины же из Врат пропали еще раньше.

Ли-Вань потер рукой лоб.

— Откуда же вы в Бань-Тао знаете про Врата, Лилу и Яхи!

Старик поднял взгляд:

— Яхи следит за тем, чтобы правила Лилы соблюдались всегда. Из Сутры Белого Камня ты узнал, как Будда восстановил сангху Хранителей на земле. Задача Хранителей с тех пор — ждать избранного, от чьего прикосновения расколется Священный Камень. Избранный будет одним из потомков семерых левиев. Яхи позаботится о том, чтобы избранный — как и остальные шесть левиев — появились у Врат, лишь только те будут воссозданы на земле. Хранителям же, когда пророчество Будды свершится, надлежит следовать за избранным к Вратам, найти возле них семерых и открыть им известное Знание Яхи. Так восстановится круг времен.

— Что же вы расскажете потомкам левиев о Знании Яхи? — недоуменно нахмурился Ли-Вань. — Ведь, как я понял, вы владеете лишь одним Откровением Яхи из пяти — сутрой о Добре и Зле…

— Яхи позаботится о том, чтобы правила Лшгы были соблюдены, — строго посмотрел на него старик. — Откровения со всех пяти золотых пластин сойдутся возле восстановленных Врат, — задача Хранителей лишь вовремя обнаружить их и донести до избранных. Из пяти Откровений нам сегодня известны уже два…

— Два? Ты рассказал мне пока только об одном. Том, что Будда открыл Йормахатши — о Творящей Силе, Добре и Зле… Есть еще одно?

Старик не ответил.

Его молчание словно пробудило Ли-Ваня от сна. Он оглянулся по сторонам — вокруг было уже светло, лучи солнца вовсю плясали за крышами на стеклах небоскребов. К столику подошла сонная официантка.

— Мы закрываем, — сказала она. — Пора рассчитаться.

Ли-Вань вдруг почувствовал сильнейшую усталость — сказка закончилась, наступил новый день, и в этом дне он был все еще жив.

— Зачем ты подошел ко мне? — хмуро спросил он у монаха, — Что Хранителям надо от меня?

— Неделю назад умер один из братьев, — ответил старик, — Я ищу того, кто бы заменил его. Того, кто был бы готов посвятить свою жизнь ожиданию Яхи.

— Стать Хранителем? — Ли-Вань устало пожал плечами, — Все, что ты рассказал мне, занятно, но не более того. Я не нашел в твоем учении ни пути спасения от страданий, ни способа стать счастливым… Ты не знаешь пути сквозь тьму к свету.

— Но ты услышал лишь первое Откровение Яхи, — возразил монах, внимательно глядя на Ли-Ваня. — Оно предваряет Знание, создает для него основу. Практические же секреты того, как запертому в земле страданий достичь счастья, Яхи открывает, начиная со второго Откровения. Услышав Сутру Серебряной Свирели, ты научишься менять миры.

Ли-Вань с сомнением посмотрел на него.

— Сутра Серебряной Свирели? Менять миры? О чем это?

Монах улыбнулся:

— Скажу по-другому: узнав Второе Откровение, ты уже сможешь получить в жизни все, что захочешь.

— Прочитай мне эту сутру сейчас же.

— Не могу. Для этого тебе надо стать Хранителем. Владеющий тайной Второго Откровения получает много силы. Кроме того, даже если ты согласишься стать Хранителем, мы не сможем открыть тебе всю Сутру Серебряной Свирели целиком. Она имеет две части — первую ты узнаешь при посвящении, вторую — лишь спустя пять лет.

Длинные белые пальцы монаха плавно двигались, словно перебирали струны джакэ[4].

— Получив даже малую часть знания Яхи, ты узнаешь о мире больше всех живущих ныне людей.

Ли-Вань пытался размышлять. Мозг, обессиленный бессонницей, отчаянием и невероятными рассказами монаха, отказывался верить в спасение, — но сердцу уже не хотелось умирать.

— Став Хранителем, — донесся до него словно издалека голос старика, — ты сделаешься частью механизма Лилы. Яхи начнет оберегать тебя. До его прихода твой демон будет посажан на привязь, твоя боль утихнет…

Прохладное молоко рассвета лилось с неба на теплые улицы Бангкока; красные цветы в горшках на террасе, проснувшись, источали сладкий запах.

Ли-Вань поднял на старика блестящие от бессонницы глаза.

— У вас есть, где переночевать? — спросил он.

Они прибыли к подножию Одинокой Горы, когда солнце уже садилось в океан.

Туристы с пляжными сумками и матрасами под мышкой расслабленно брели мимо них, доходили до развилки двух дорог, потом поворачивали на ту из них, что вела к гостиницам под горой… Другая дорога, — та что от развилки уходила в гору, — была пуста. Учитель с Ли-Ванем пошли по ней.

Вскоре эта дорога привела их под своды темнеющего леса, превратилась в крутую каменистую тропку, петляющую между камней и кустов; по ней они долго взбирались молча, слушали поющих в вечерней листве птиц.

Наконец из-за поворота показалась вымытая дождями монастырская ограда; одетый в оранжевую тогу привратник вышел им навстречу; увидев Учителя, радостно воздел руки к небу, потянул на себя заскрипевшую створку ворот.

Ли-Вань глубоко вздохнул, ожидая встречи с чудом; пройдя под перекладиной с выцветшим деревянным змеем, с любопытством завертел головой. Нет, ничего чудесного в монастыре за воротами он сразу не увидел. Было зелено; тропинка петляла между манговыми деревьями и кустами азалий, вновь забирала вверх…

Справа открылась пологая лужайка — на ней Ли-Вань увидел множество маленьких шалашей из потемневшего бамбука, торчащих из высокой травы, словно нарытые кротами кучки земли;

— Это хижины братьев, — сказал ему Учитель. — Ты будешь жить в одной из них.

Дальше начался спуск — он привел их к роще толстых деревьев Бодхи. На поляне перед белыми стволами стояла большая, величиною с дерево, ничем не украшенная Ступа; проходя мимо нее, Ли-Вань повернул голову — внутри, как сказал Учитель, лежала частичка того, кто когда-то беседовал с Йормахатши…

Учитель водил Ли-Ваня по территории, знакомил с монахами, показывал Храмы. Возле одного из них Ли-Вань увидел Дорогу Земной Жизни — огороженную двумя низкими бетонными бордюрами короткую песчаную тропинку, упиравшуюся в будку с решеткой на двери. За решеткой помещался человеческий скелет — итог человеческой жизни; Ли-Вань не удивился — Дорога Жизни есть во многих буддийских монастырях. Вообще, все было просто и обычно; старые монахи, которым представлял его Учитель, смотрели на него без любопытства, пустыми, слезящимися глазами.

Они уже обошли всю территорию, — побывали у маленького пруда, полного кувшинок, с рассохшейся скамеечкой рядом; прошли сквозь рощу деревьев Ботхи к каменной лестнице, ведущей вниз к Священному Гроту; забрались по тропинке мимо площадки с акациями на плоскую макушку горы, покрытую аккуратными газончиками (там на самой вершине стояла хижина Учителя, сделанная из стволов бамбука и листьев тростника), — и уже все, казалось, было пересмотрено, оценено, чудес не обнаружено, и Ли-Вань скучнел лицом — как вдруг удивительным образом чудо все-таки случилось. Ли-Вань вдруг почувствовал, что голова его закружилась и какой-то странный запах, который хотелось вдыхать еще и еще, заставил его — всего на миг! — почувствовать себя здоровым внутри. Ощущение было чудесным, — словно он вновь маленьким ребенком проснулся в детстве в хижине дяди, — с хрустально чистой головой, с веселым ребячьим сердцем, с радостным ожиданием приключений дня… Ощущение было удивительным — мощным, блаженным, — но столь же быстро ушло, как появилось, словно случайно на секунду вздрогнул и приподнялся пыльный занавес над алтарем, и сверкнула из-за него золотом пышная утварь.

Ли-Вань стоял на месте и втягивал носом воздух.

Учитель, взглянув на него, улыбнулся:

— Сейчас хорошее время для твоей инициации, — сказал он, — Возле Священного Камня цветет гинша. Мы посвятим тебя через несколько дней.

— Гинша? Это растение? Она растет у того самого камня?

Учитель кивнул и поманил его пальцем.

Они спустились с вершины горы по узкой тропинке к заросшему акацией уступу посередине холма. Сквозь сумерки в глубь подлеска тянулась едва заметная тропка. Учитель прошел по ней впереди Ли-Ваня, раздвинул ветви акации, — в образовавшейся из живых ветвей пещере на голой земле лежал камень.

Ли-Вань подошел ближе. Нет, ничто не выдавало в камне священный дар Будды, — вытянутый, около фута в поперечнике, с налипшими на него листьями и кусочками лесного мусора, он выглядел самым обыкновенным валяющимся в кустах валуном.

— Отчего он хранится не в храме, не под присмотром? — спросил Ли-Вань, повернувшись к Учителю.

— Почему ты решил, что здесь он не под присмотром? — Улыбнулся Учитель. — Священный Камень всегда должен лежать на земле, чтобы черви находили под ним убежище.

Глядя на цветы, растущие рядом с камнем, Ли-Вань попытался угадать, который из них был Гинша, — он хотел снова почувствовать волшебный оздоровляющий запах. Но сколько он ни втягивал носом воздух, аромата, приносящего чудесное чувство покоя и радости, он не ощутил.

— Гинша — капризное растение, — заметил его попытки Учитель. — При цветении оно впрыскивает аромат в воздух через неравные промежутки времени. Предсказать время выделения аромата невозможно.

Длинным восковым пальцем Учитель поднял острие склонившейся возле камня невзрачной серой травки. На конце ее было крохотное жало…

— Гиншу, вместе с деревьями Ботхи, Хранители привезли из Ориссы, той области в Индии, где в старые времена располагался Бань-Тао. Гинша не растет больше нигде на земле. Если хочешь, возьми ее и положи ночью рядом с лицом — тебе приснятся удивительные сны.

Обходя монастырь, они уже под вечер оказались снова у края Священной Рощи, — солнце к этому времени уже почти исчезло за горизонтом, небо над скалами окрасилось в алый цвет. Между двух утесов Ли-Вань увидел проход, к которому подводили несколько каменных ступеней.

— А там что?

— Там храм. Он внизу, у моря.

— Еще один? — удивился Ли-Вань.

Два простых и крепких деревянных храма в виде беседок Ли-Вань в монастыре уже видел — их красные карнизы с мордами драконов разглядывали в бинокль встреченные под горой туристы.

— Храм в Священном Гроте расположен под водой, он особенный, — ответил Ли-Ваню Учитель, — В нем проходят обряд посвящения все вновь принятые в сангху Хранители, — он положил Ли-Ваню на плечо руку. — Завтра в гроте тебе будет открыто Второе Откровение. И ты начнешь управлять своей жизнью.

Ли-Вань вытянул шею, чтобы из-за обломков скал увидеть ведущие вниз ступени. Но в сумерках за проемом уже ничего не было видно — только темнеющее синее небо вдали и красный свет уходящего под землю солнца.

В ночь перед посвящением — то ли от положенного рядом с лицом стебля гинши, то ли просто от переполнивших его впечатлений — Ли-Ваню приснился удивительный сон, — мама рассказывала ему на ночь сказку.

«Один царь решил удивить весь мир, — говорила мама, склонившись над его кроватью, — Он захотел построить игрушку, которой никто никогда раньше не видел. Царь пригласил к себе в царство лучших мудрецов со всего мира и дал им срок один год, чтобы они придумали и построили для него чудо.

Через год рядом с дворцом вырос большой дом. Внутри он был разделен на множество комнат; все они были богато убраны и украшены, и все выходили в соединяющие их длинные коридоры. Но все до одной комнаты в доме были убраны одинаково, и везде стояла одна и та же мебель. А посредине каждой комнаты сидел в кресле механический человек с одним и тем же лицом.

— Что это? — удивился царь, обходя дом. — Все комнаты здесь одинаковы. И везде эта кукла в кресле!

— Повелитель, — отвечали мудрецы, останавливаясь в одной из комнат, — Наша игрушка позволяет людям понять, как устроено мироздание.

— Представь, — продолжили он, видя удивление царя, — что в данный момент твой мир есть эта комната. В данный момент ты видишь только ее — этой комнатой твой мир ограничен. Но, поскольку на самом деле миров много — так же много комнат в нашем доме. И вот, как в каждом из миров есть ты, Государь, так в каждой комнате нашего дома есть твое механическое тело. Кукла, сидящая в кресле, изображает тебя.

— А это что? — заметил вдруг царь что-то в голове у куклы.

— Это клетка с птицей, — ответил ему Главный Мудрец.

— Зачем птица?

— Я объясню тебе это не раньше, — сказал Главный Мудрец, — чем мы начнем играть в игру под названием «Мироздание». Для первого задания мы ограничимся всего пятью комнатами. В каждой из пяти комнат твое состояние определяет главное отличительное свойство данного мира от других: например, в этой комнате, где мы сейчас с тобой находимся, государю хочется прежде всего спать, во второй — есть, в третьей — ему не терпится поскорее решить неотложный государственный вопрос, в четвертой — развлечься на охоте, а в пятой — повидаться с супругой.

— Так чего я хочу в этой комнате, где мы сейчас? — переспросил царь, глядя на сидящую в кресле куклу.

— В этой комнате тебя тянет поспать, повелитель. Что ты сделаешь?

— Поспать? Ну, нет! Прежде всего я должен решить государственный вопрос!

Главный мудрец кивнул, повернул какой-то рычаг, и в тот же миг кукла ожила. Механический человек встал с кресла, зевнул и направился к кровати.

— Как же так? — вскричал царь, — я же сказал…

— Не волнуйся, повелитель, — остановил его главный мудрец, — Эта кукла уже не ты, — ты — вот…

И с этими словами он два раза хлопнул в ладоши, и из головы механической куклы вылетела та самая пестрая птица, про которую спрашивал царь, и упорхнула в коридор. Царь побежал вслед за ней и увидел, как птица влетела в голову кукле в третьей комнате, — в этой комнате механический человек как раз склонился над картой и водил по ней железным пальцем.

— Это тот мир, в котором ты предопределенно был настроен прежде всего принять решение по государственному вопросу, — сказал главный мудрец.

— Что теперь? — спросил царь.

— Теперь тебе предстоит выбрать одно из других трех решений, уже по поводу государственного вопроса.

— Какие это решения? — спросил царь.

— Это может быть внимательное изучение вопроса самому, и к этому тебя располагает данная комната; это может быть передача права решения твоим советникам, потому что во второй комнате тебе будет боязно принять на себя ответственность (но знай, что в этой комнате трусость и дальше будет вести тебя); и это может быть немедленное принятие первого пришедшего в голову решения, ибо в третьей комнате тебе сейчас лень думать. Выбирай, повелитель.

Конечно, я хорошенько подумаю! Тем более что и сама эта комната-мир предопределяют такой выбор, — сказал царь, и птица осталась в голове у механического человека.

Игра продолжилась. Через некоторое время дверь в комнату открылась, и кукле принесли письмо, в котором ее приглашал на обед важный вельможа. Царю опять пришлось выбирать, — настроение встретиться с вельможей и решить государственный вопрос пришло в противоречие с необходимостью учесть мнение супруги, так что в конце концов птица опять вылетела из головы механического человека и перенеслась в другую комнату, в голову похожей кукле.

Целый день царь со свитой бегали по комнатам. В конце дня, весьма довольный, царь спросил у главного мудреца:

— А что поделывает та первая кукла, которая хотела спать?

— Вам не дано это знать, — развел руками главный мудрец, — вы выбрали другой мир, и миры ваши разошлись. Сознательный выбор человека определяет тот новый мир, в который он попадает. Идя против главенствующего качества в том мире, где вы находитесь, вы меняете миры.

— Но как же та кукла в первой комнате живет без птицы в голове? — удивился царь.

— Она двигается, и ест, и пьет, и делает дела, но — как тело без души.

— И много же я видел на своем веку тел без души, покорно следующих своей участи в унылом, предопределенном мире! — воскликнул царь.

— И таких большинство, — склонил в согласии голову мудрец, — с виду похожие на людей, эти тела, словно пустые лодки, влекомые по морю мощным кораблем, или словно дома, в которых не горит свет. Но имейте в виду, повелитель, пустые дома всегда ждут хозяев. И хороший градоначальник пустые дома не сносит, но чинит и сохраняет для жильцов, когда придут. И те из людей, кто попадут в город, где много пустых домов, не должны заходить внутрь их, и брать чужое и хозяйничать, только потому что хозяев в домах нет. Будьте снисходительны к куклам, повелитель, когда встретите их вокруг себя в мирах, — помните: переходя из одного мира в другой, и вы каждый раз оставляете за собой в покинутом мире пустую куклу.

Царь задумался.

— Но если качество миров разное, — сказал он, — значит ли это, что в некоторых мирах у меня получится просто и естественно делать то, что для меня полезно и хорошо, а в других мне придется для этого применять усилие, переступать через себя?

— Вы поняли совершенно правильно, повелитель, — снова поклонился царю Главный Мудрец, — миры есть высшие и низшие. В низших вам надо много работать и страдать, чтобы улучшить свое состояние и подняться в лучший мир. Вам надо часто идти против основного качества того мира, в котором вы оказались. В низших мирах — мирах-пустырях — вы найдете вокруг себя мало душ, но много бездушных кукол. И самые низшие из этих миров покажутся адом, населенным демонами. Но стоит вам подняться из низших в высшие миры, как вы начнете действовать легко и непринужденно, и часто, не применяя никаких усилий, будете естественным образом получать то, что вам приятно и удобно. И в таких мирах встретите вокруг себя много живых, любящих вас душ…»

— Мама! — позвал из кровати маленький Ли-Вань, — А как правильно сделать так, чтобы все время менять миры только на лучшие?

Мама наклонилась к Ли-Ваню, поцеловала его и сказала: «Я научу тебя этому завтра. Теперь надо спать».

И Ли-Вань проснулся.

В белом, вместо обычного оранжевого одеяния, в сопровождении двух старших братьев, державших над его головой пальмовые ветви, Ли-Вань по неровным ступеням крутой каменной лестницы спустился к морю.

Было утро; воздух пах водорослями и морской пеной; по поросшей плесенью каменной плите перед входом в пещеру тихо шлепала вода; море за скалами блестело, летучие рыбы играли с прыгающими в воде бликами солнца… Отвернувшись от красоты встающего дня, Ли-Вань вслед за монахами вступил в тень морской пещеры.

Его провели в большую залу с блестящими от вкраплений кварца каменными стенами. Когда глаза привыкли к темноте Ли-Ваню показалось, что он находится во внутренностях огромной живой рыбы — стены бугрились розовыми наростами; покрытые испариной, они выпирали, образовывали ниши, переплетались, — и, казалось, сжимались и разжимались в такт звучавшему приглушенно прибою.

Посреди залы Ли-Вань увидел расстеленные ковры, на которых во множестве стояли цветные плошки со свечами, — свет их пламени колебался во мраке. В глубине пещеры в естественной нише стояла большая, уходящая головой в темноту белая статуя Будды. Ее окружали курительницы в виде двухголовых лошадей, плошки со спелыми фруктами, полные свежих цветов вазы; здесь же на расстеленной скатерти лежали мандалы и тихо покачивали колесами золотые карусели…

В центре пещеры, на ковре, неподвижный, словно часть пещеры, сидел Учитель. Молча он поднял руку и указал Ли-Ваню на место перед собой. Два старика с лицами сморщенными, словно чернослив, сели лицом к Ли-Ваню по обеим сторонам от Учителя.

В тишине пещеры стало слышно лишь потрескивание свечей.

Час настал.

Без предисловий, тихо, почти одними губами, Учитель заговорил: — Это случилось через пятьсот лет после ухода Преславного. В ту весну в небе над Индией сошлись две планеты — Юпитер и Марс. Совместное свечение было видно и днем, и ночью, — и одновременно засветился тихим голубым светом священный белый камень, оставленный Йормахатши Буддой. Наставник Хранителей понял знак, посланный небом. Он избрал из сангхи двух братьев и, погрузив на трех мулов ладан, рис и золото, отправился с ними туда, куда повела их звезда. Втроем они долго ехали сквозь леса и пустыни, по руслам высохших рек, — и через ущелья, и через мертвые города, — пока не приехали в одно бедное царство на краю мира. Там подъехали они к дому, на который указал луч звезды, и приготовились увидеть в нем нового Светлого Учителя Людей. Но заглянув в окна, они увидели в доме лишь бедную женщину с маленьким ребенком на руках. Тогда Хранители зашли в дом и, успокоив напуганную женщину, попросили ее принять привезенные ими Преславному подарки. Ничего не поняв, она взяла дары, — Хранители же поклонились младенцу и ушли, но между собой порешили ждать, пока Великий вырастет, чтобы говорить с ним. И оставили жить незаметно рядом с ним одного из своего числа. И вот, много позже, став учеником, этот Хранитель помог Великому Учителю осуществить его замысел, — но прежде много беседовал с ним. Сутра, которую он оставил после этих бесед, зовется Сутрой Серебряной Свирели.

Учитель затих, закрыл глаза. Потом разом выдохнул:

— Да свершится…

1. «Один, который стал миллионами» — говорили когда-то давно в Египте о Едином Творце, и также и я говорю вам о Нем. От Единого Творца произошли во Вселенной все существа — и те, что зовутся у иных богами, и сами люди. И вот знайте, что один такой бог по имени Хепри говорил о своем рождении: «Я зачал своего отца, и был я беременен своей матерью». И жрецы Египта, которых я сам слышал, говорили: «Бог по имени Гор родился, когда Исиды, матери его, еще не было на свете». И еще один бог из их с граны, что зовется Орион, так восклицал о своем умершем сыне: «Он был мой сын, и был он старше меня». И смеетесь вы, что так странно говорили они.

2. Но знайте: так же следует говорить и вам. Ибо как был беременен Хепри своей матерью, так же беременен и каждый земной человек своей матерью. И как зачал Хепри своего Отца, так каждый живущий зачал своего отца. И так творение создало Творца, и каждый из вас родил собой всемогущего Бога. Но вот, волнуетесь вокруг меня: «Что говоришь? Объясни нам!» Так слушайте.

3. Идете вы по дороге, и видите, как растет у обочины дороги росток, а чуть дальше дерево, а еще дальше видите торчащий из земли высохший ствол. И говорите себе: «И росток, и дерево, и высохший ствол видим сейчас, и значит, все они существуют одновременно с нами». И говорите себе еще: «Если зайдем мы за поворот дороги, и не сможем больше видеть росток, то все равно будем знать, что он там, ибо видели только что этот росток у дороги перед поворотом». И так вещи для вас существуют одновременно, если видите их занимающими перед вами разное место в пространстве, но если вдруг занимают перед вами по необходимости в пространстве одно место, то становятся для нас единой новой вещью.

4. И вот скажу вам о времени: не то ли самое, что с ростком, и с деревом, и с высохшим стволом у дороги, видите вы, когда проходит оно? Так видите вы сначала в человеке ребенка, затем юношу и мужа, и в конце старика. И говорите себе: «Это один и тот же человек, ибо, сколь долго я его знаю, занимает по необходимости всегда лишь одно место в пространстве». Но подобно тому, как вдоль дороги встретили вы и росток, и дерево, и высохший ствол, — и существуют все они с вами одновременно, — так и ребенок, и юноша и старик существуют одновременно с вами, ибо в каждой вещи на земле в каждый миг заключено бесчисленное количество вещей, коими эта вещь была и еще будет. И существуют они одновременно не в пространстве, но во времени. В пространстве же вокруг вас занимают по необходимости одно и то же место.

5. И вот ваша беда: видите вы разные вещи, занимающие разные места в пространстве, и считаете, что существуют они одновременно с вами, но в каждой вещи не видите рядом с вами бесчисленного количества вещей, существующих одновременно с вами, — а существуют так же, как и вещи в пространстве, но только во времени. И так устроено: бесконечная вселенная, видимая вами в пространстве — единственный данный вам срез бесчисленных Вселенных во времени.

6. Да, так устроены вы: видите лишь вширь, вглубь же не видите и разных вещей, по необходимости находящихся в одной вещи, не различаете. Я же говорю вам: одинакова Вселенная вширь и вглубь, и все, что существует во времени, словно в зеркале, отражено в пространстве. И если были бы вы терпеливы, и могли бы двигаться свободно по той земле, в которой живете, и по землям, что далеки от вашей, отыскали бы вы в других местах все те ростки и деревья, которыми когда-то был тот высохший ствол у дороги, ибо живут ростки и деревья, сокрытые в этом стволе, разбросанные в пространстве точно так же, как живут они все в едином месте пространства, воплотившись в этом стволе, но разбросанные во времени. И так, одновременно со стариком живут где-то в пространстве рядом с вами, в вашей земле или в землях, далеких от вашей, и мальчики, и юноши, и мужи, которыми когда-то был старик.

7. И так устроена вся Вселенная в виде равновеликого креста. Горизонтальная перекладина в этом кресте есть пространство в его нынешний миг, и в этом пространстве есть сейчас все, что когда-либо существовало или будет существовать во Вселенной, но вертикальная перекладина есть время, в котором тоже есть в каждый миг все, что когда-либо существовало или будет существовать.

8. Истинно, истинно говорю вам: имеет высохший ствол в себе бесконечное число ростков и деревьев, которыми был раньше, и живут все эти ростки и деревья одновременно с вами в ваших землях и в землях, далеких от вашей, и лишь поищите вокруг себя, найдете их. Но спрашиваете меня: «Если бы было так, как говоришь, и существовали бы сейчас в мире, в наших землях и в чужих, все ростки и деревья, которыми в каждое мгновение до того был этот высохший ствол, то жили бы мы все в дремучем лесу, и была бы вся Вселенная тогда — Вселенной Ростков и Деревьев. И если бы было, как ты говоришь, то было бы во Вселенной от одного только человека — бесконечное количество людей, которыми он во все мгновения до того был и которым во все мгновения после этого еще будет, и не было бы места в пространстве ни для кого другого, кроме как для этого человека, ни на земле, ни на небе. Но Вселенная, как видим, включает в себя в пространстве всего и всех понемногу».

9. И объясню вам, почему Вселенная вокруг вас не Вселенная Ростков и Деревьев. Вот вам тайна: видите вокруг себя в мире каждый лишь ту часть бесконечной Вселенной Ростков и Деревьев, заключенной в сухом стволе, какую мыслите видеть. Так каждый из вас срезает Вселенную в том месте времени и под тем углом, в каком мыслит. Каждый из ростков и деревьев, заключенных в одном сухом стволе, может быть вами извлечен из времени вашей мыслью, и тогда предстанет для вас отдельной вещью и будет существовать одновременно рядом с вами — хотите ростком, хотите цветущим деревом — в пространстве; если же не извлечете росток и дерево из сухого ствола мыслью, то не увидите их и не почувствуете, хоть и существуют они, так же верно рядом с вами, как и видимый вами сухой ствол.

10. И вот, потому говорю: люди в мироздании, словно гости на званом пиру. Много богатых блюд на столах, и каждое блюдо — единая вещь, которая по форме мысли вашей может предложить вам бесконечное число от форм своих. Но у каждого человека в руках — лишь одна тарелка, куда накладывает он по своему разумению от всяких блюд. И видит каждый человек лишь тарелку в своих руках, и называет ее: «Тот мир, в котором я живу». И вот, накладывает в тарелку всего понемногу, и говорит: «Вот в мире всего понемногу». Но мало представляете, что можете набрать в любой момент от любого яства столько, сколько пожелаете. Любую вещь, стоит вам захотеть, можете получить сейчас рядом с вами — ту, про которую те, кто не знают, скажут, что она в прошлом, и ее больше нет; или ту, которая еще в будущем, и про которую те, кто не знают, скажут, что она не явилась еще.

11. И приглашены на пир мироздания званые гости в дорогих одеждах, и ходят на пиру слуги званых гостей, и на полу вокруг стола лежат собаки слуг. И знатные гости сами выбирают себе на пиру еду; да не всякой еды, что подносят им, возьмут. Придирчиво осматривают выбор на блюдах — не все трогают, не на все соглашаются. Слуги же их менее привередливы — хватают побыстрее то, что поближе, да что остается на тарелках после хозяев, или тайком крадут с чужих подносов то, что кажется им вкуснее — и накладывают много с одного блюда. Собаки же на полу едят только объедки и только то, что кинут им из жалости. И много собак кормится на пиру.

12. И так в жизни своей видите не все то, что есть во Вселенной, но лишь малую часть того, что есть. Но не видите, что тянется вдоль любой вещи в мире ввысь дорога, и дорога эта полна видов и форм этой вещи, и каждую из видов и форм ее можете вызвать по своему желанию, если захотите, и тогда получите в своем мире.

13. Верно, верно говорю вам: подобно мироздание Серебряной Свирели, и каждая дудочка свирели есть мир, рождающий свой особый звук. Человек же бежит внутри Серебряной Свирели дыханием Творящей Силы и говорит себе: «Все предопределено в моей жизни: бежать могу лишь вперед по одной трубочке, и звук, который слышу, это и есть единственно возможный мир». И прав он будто бы, но не замечает, что есть в свирели рядом с той трубочкой, по которой бежит, другие рядом, и что есть ходы, соединяющие трубочки между собой. И открываются ходы лишь тогда, когда человек устает от однообразно звучащей вокруг него ноты и начинает искать ту ноту, которая по разумению его должна следовать за первой, — и так появляется в нем желание, и желание это есть желание гармонии. И лишь появляется желание гармонии в человеке, начинает он искать и находит выход в соседнюю трубочку, и слышит вокруг себя уже новый звук, и так рождает жизнь человека мелодию. Играющий же на свирели добр: тихо подсказывает он каждому свою мелодию, и если только остановитесь на миг и прислушаетесь, услышите ее.

14. И вот, представьте еще, что есть перед вами витраж мироздания, созданный из сотен тысяч цветных осколков. И поглядев на витраж, можете выбрать себе любую его часть, и поселиться в ней и стать ею, и радоваться. Но вот: разучились вы смотреть на витраж мироздания, хоть он всегда един и прекрасен, и всегда пред вами. Умеете вы лишь подбежать к витражу и ударить палкой. И разбивается витраж мироздания на миллион осколков, и из миллиона поднимаете с земли два-три и состав

1яете их вместе, и смотрите на осколки, и говорите: «Вот, каков он витраж». И называете осколки — «мое прошлое». А потом перекладываете те же несколько осколков по иному, и из осколков составляете другую фигуру, и говорите: «Вот мое будущее». И горюете, что плохо.

15. Но обступили меня и спрашиваете: «Почему не видим витража всего? И что за нужда нам бить его палкой? Почему не любуемся по желанию той его частью, какой хотим? Не живем той веселой жизнью, что верно говоришь, есть для каждого из нас в мироздании?» И вот скажу вам: «Могли вы раньше любоваться витражом, но больше не можете. Драг ослепил вас, и вместо того, чтобы любоваться витражом, бьете по нему палкой, а потом подбираете с земли кусочки и рассматриваете их из всей красоты витража». И волнуетесь: «Кто же этот враг? Покажи нам! Мы пойдем и убьем его!» Но я не покажу вам врага. Покажет его вам другой. Я же только научу вас лучше работать с тем, что подбираете с земли.

16. И вот учу: «Коли играете с осколками, наберите их побольше и составляйте себе из них новое прошлое, но не будущее». Верно, верно говорю вам: мягче воска прошлое, но будущее тверже камня. Взгляните на себя: решаете всегда так, как подсказывает вам прошлое: шепчет, шепчет оно вам в ухо слова о том, кто вы, и откуда родом и как должны поступить. И если слушаете свое прошлое и не меняете его, бежите по одной лишь трубочке свирели, и поет ваша жизнь одну унылую ноту. Но позади вас столько же миров, сколько впереди — бесчисленное множество. Идите же, собирайте осколки витража, что разбили, и составляйте из них себе новое лучшее прошлое. Верно, верно говорю вам: лишь только возьмете себе прошлое желанного мира, в тот же миг попадете в будущее, становящееся его продолженьем.

17. И скажу вам еще по иному: идя на званый ужин, надеваете вы на себя богатые одежды, но, идя на охоту, надеваете одежды Удобные и легкие. Ложась спать, оставляете на себе немногое, но в холод, выходя из дома, кладете на плечи мех. И посмеются над вами, и прогонят вас, если придете в исподнем на ужин; а если в богатой одежде, не дающей простора движению, пойдете на охоту, не убьете зверя. И так же с желанным будущим: если хотите попасть в него, должны переодеться.

18. Но вот, пожимаете плечами. «Как же нам сделать это? Не помним никакого другого прошлого кроме того, что помним. Откуда нам взять другое?» И говорю вам: оттого, что не помните другого прошлого, кроме того, что помните, не перестает другое прошлое быть. Ибо придя на званый ужин с охоты, переодеваетесь, и не ведете себя на ужине так, словно скачете на коне, но так, словно всю жизнь свою провели за столом в неспешных беседах. А на охоте не лежите и не возлияете, но ведете себя так, словно всю свою жизнь только и делали, что охотились на зверя. И вот если хотите поменять мир на другой, должны составить из осколков прошлое, что подводит вас, словно по ковру, к тому, что хотите получить. И вот, начните с малого — измените прошлое, и будет вам дано будущее»…

Учитель кончил читать и опустил папирус. Посмотрев на Ли-Ваня, спросил:

— Что ты понял?

Ли-Вань смущенно ответил:

— Я ожидал, что Сутра расскажет мне, что делать, чтобы избавиться от горя и страдания. Но она показалась мне слишком туманной, чтобы быть руководством к действию. Вместе с теми людьми из сутры, я не понял: что надо сделать, чтобы перейти из одной трубочки свирели в другую? Как можно поменять прошлое? Прошлое уже случилось, оно неизменно.

— Я объясню тебе, — кивнул Учитель, — представь себе, что некто проявил слабость. Например, человек шел по базару и увидел лежавший на прилавке без присмотра кошелек. Пока хозяин зевал, человек взял кошелек, но другие люди заметили вора и схватили его.

— Вот именно, — усмехнулся Ли-Вань, — вора поймали, а ты мне говоришь, что ему надо притвориться, будто он не брал деньги? И представлять себе прошлое, в котором он прошел мимо кошелька и не взял его! Это воры и делают обычно первым делом — отпираются. Но наказания вору не избежать — его видели другие. Это доказывает, что прошлое не изменить.

— Ты сказал важную вещь, Ли-Вань, — спокойно сказал Учитель, — ты сказал: «Его видели другие» и сделал из этого вывод: «Прошлое не изменить». Значит, прошлое не изменить, только если его видели другие?

Ли-Вань задумался.

— Нет, не только, — он почесал лоб, — прошлое не изменить, если вообще от действия человека в мире остался какой-нибудь след. Если я возьму эту чашку, — он указал на чашку с дарами, стоящую на мерцающем алтаре, — и кину ее на пол, она разобьется, и я не смогу притворяться, что не совершал этого поступка. Прошлое в этом случае окажется застывшим в осколках этой чашки, в рассыпавшихся фруктах.

— Очень хорошо, — похвалил Учитель, — а если мы говорим о мысли? Всего навсего о мысли, которая мелькнула в твоей голове, которую ты никому не высказал и которая не оставила никакого видимого следа в мире?

— Все равно, — неуверенно сказал Ли-Вань, — мысль была, и я ее помню, значит она оставила след во мне.

— Но мыслей в тебе много, они все разные. Одна подсказывает сделать одно, другая — другое…

Ли-Вань растерянно замолчал.

Видя его смущение, Учитель продолжил:

— Вот тебе первая истина. Пока ты не поверишь в какую-то одну свою мысль, — не поймаешь ее, словно рыбу в пруду, не станешь ею — мысль не имеет никакого значения, она не оставит следа нив тебе, нив мире — ее просто нет. Люди опускают в пруд сеть и вытаскивают рыб, и выбирают из них тех, которых оставить себе, — а других бросают обратно в воду… И так уже пойманную рыбу ты можешь отпустить обратно в пруд, и тогда она перестанет быть твоею, — и то прошлое, что воплощает собой такая мысль, перестанет быть твоим.

Ли-Вань наморщил лоб:

— Объясни мне лучше.

Учитель кивнул.

— Вспомни сон, который ты рассказал мне сегодня утром, — ту притчу про царя и волшебный дворец, который построили мудрецы. Вспомни, что мудрецы сказали царю, когда он увидел сидящую в комнате и похожую на него лицом механическую куклу.

— Они сказали: «Это не ты!», а потом выпустили у него из головы птицу, и сказали: «Вот ты!»

— Конечно, Ли-Вань, — улыбнулся Учитель, — птица и была в твоей сказке мысль. Запомни эту истину: человек — есть мысль, которой он стал.

— Да, но, — возразил Ли-Вань Учителю, — у меня бывает много мыслей в голове. Ты правильно сказал: иногда они все скачут, приходят ко мне одновременно… Как же мне понять, которая из этих мыслей я?

— Твои мысли это одежды, определяющие твое прошлое. Стоит тебе выбрать одну из них, и ты станешь тем, кем делает тебя эта мысль. И тогда твое прошлое начнет соответствовать этой мысли.

— Но постой! — наморщил лоб Ли-Вань. — Оттого что вор, когда его поймают, вдруг искренне согласится про себя с тем, что воровать плохо, он не перестанет быть вором, и его все равно накажут!

— Если он искренне согласится про себя с тем, что воровать плохо, он перестанет быть вором, Ли-Вань, — в этом и суть. Да, его накажут, но накажут не его, а того человека, кем он был раньше.

— Но выходит, раньше он все-таки был вором, прошлое не изменилось!

— Прошлое прежнего человека не изменилось, — спокойно сказал Учитель, — того, кто своровал. Он остался в своей комнате. в своем мире и продолжает там существовать в виде пустой механической куклы. Прошлое же нового человека лежит в другой трубочке Свирели.

Но новому человеку все-таки придется ответить за преступление того, другого, — озадаченно спросил Ли-Вань.

— Да, — сказал Учитель, — но это наказание будет происходить уже в другом мире, имеющем другое прошлое и другое будущее. Наказание, которое в мире вора ни к чему кроме озлобления не приведет, станет в мире нового человека искуплением чужого греха. Невинный новый человек приносит себя в жертву за грехи другого, старого, виновного. Нет сильнее средства, чем это, чтобы возвысится в мирах. Состоится наказание или нет, жизнь раскаявшегося вора вскоре начнет чудесным образом меняться к лучшему. Если же вор не раскаялся искренне, не поверил в свое раскаяние сам, не превратился внутри в человека, которому претит воровство, но лишь формально, лишь чтобы смягчить наказание, согласился с тем, что воровать плохо, — он не перенесется в новый мир, не станет новым человеком. Наоборот, в этом случае его отбросит в мир еще более пустой и страшный, чем тот, в котором он совершил преступление. Тогда в этом более низком мире то прошлое, которое он помнит, тоже начнет потихоньку видоизменяться, приспособляясь ко все более страшному будущему.

— Значит, делая усилие и сознательно выбирая мысль, мы каждый раз заставляем себя, словно птицу из сказки, вылететь из своей головы и перелететь в соседний мир, туда, где до этого жило другое тело, как две капли воды похожее на наше, но с отличным от нашего прошлым?

— Назови это телом, — или домом, в который ты вселился, — кивнул Учитель, — или одеждой, которую ты надел.

— Но, вселяясь в новый дом, я все-таки не меняю прошлого этого дома, — настаивал Ли-Вань, — новый человек все равно будет помнить, что в прошлом он своровал деньги.

— Еще раз: воровал деньги не тот человек, кто раскаялся, — Учитель, не отрывая глаз, смотрел на Ли-Ваня, — но прошлое того, кто раскаялся, будет включать эпизод воровства, как и все Другие эпизоды прошлого, случившиеся с человеком в старом мире. Прошлое это, однако, начнет с момента раскаяния медленно и неизбежно преображаться, менять очертания, сквозь его разломы засияет свет… Именно это имеется в виду, когда говорится, что прошлое возможно менять. Вся цепочка событий жизни, которую человек помнит до перехода в новый мир, останется в его памяти, но события эти поменяют внутреннее содержание, свой смысл, для того, чтобы соответствовать новому будущему. И именно они станут причинами новых чудесных и приятных человеку событий в будущем. Те события своего прошлого, которые человек раньше проклинал, вдруг окажутся для него благословлением.

— Выходит, — задумчиво сказал Ли-Вань, — человек лишь настолько хорош, насколько хороша последняя мысль, которую он выбрал.

Сидящие по обе стороны от Учителя старики-монахи переглянулись между собой. Учитель улыбнулся:

— Ты понял главный урок Сутры. Но выбрать мысль, которая перенесет тебя в лучший мир, не так просто, как кажется.

— Отчего же? — возразил Ли-Вань. — Мне только нужно выловить из пруда своей головы хорошие мысли и стать ими! Хорошие мысли понятны и просты.

— Увы, — покачал головой Учитель, — не все мысли это живые рыбы. В пруду много красивых блесен с острыми, не видимыми тобой крючками, на которые, пока ты сам ловишь рыбу, тебя ловит враг.

— Враг? Тот, который упоминался в сутре? Кто он?

— Мы не знаем этого. Имя врага Яхи открыл в Третьем Откровении — содержание этого Откровения будет восстановлено только у Небесных Врат. Но нам известно то, что враг — часть механизма Лилы, именно его усилиями люди с середины цикла погружаются все глубже в землю. Тебе же важно знать, что твои настоящие мысли — это осколки разбитого врагом витража мироздания, которые ты сам подобрал с земли. Блесны же, которые подкидывает тебе враг — это пустые, но блестящие стекла, — подлог настоящих частей витража.

— Так как отличить блесна врага от живых рыб?

Учитель кивнул.

— Ты спрашиваешь о главном. Ответ на этот вопрос Яхи даст в конце времен — в Шестом Откровении — Правиле Истинной Веры. Имея Правило, человек научится легко отличать живые мысли от ловушек Врага и без труда этими мыслями становиться.

— А до того времени, когда придет Яхи? — озадаченно спросил Ли-Вань. — Вы же умеете становиться мыслями?

__ Умеем. Но ныне Враг не позволяет людям увидеть весь витраж мироздания целиком, а значит, выбор наших одежд ограничен тем прошлым, которое нам известно, — людям приходится выбирать лишь из того, что уже было ими испытано. Именно поэтому Знание Яхи учит тому, что летать, — то есть менять миры, — человек должен научиться прежде, чем ползать в земле, — в земле, куда ему предстоит последовать за Яхи. Лишь Пятое Откровение — Правило Истинной Веры — объяснит верно, как искусство полета в мирах будет использовано людьми для прохождения сквозь землю к свету.

— Значит, ваша способность передвигаться в мирах ограничена?

Учитель улыбнулся:

— Были примеры, когда искусно владеющие тайной Сутры Серебряной Свирели поднимались в мирах вплоть до мира нирваны, воссоздавая по имеющимся осколкам ощущение всего витража целиком и выбирая из него для себя те фрагменты, которыми они никогда не были в прошлом. Чтобы понять, вспомни еще раз, что говорит Сутра — все пространство мироздания содержится в каждом его миге. Значит и каждый фрагмент твоего прошлого содержит в себе все то, что содержится в мироздании. И значит такое возможно. Путь, описанный в Сутре Серебряной Свирели, может привести к конечному совершенству, — но людей, в такой степени овладевших искусством менять миры, сегодня на земле единицы.

— Предел передвижения в мирах ограничен степенью владения искусством менять свое прошлое, — задумчиво повторил вслед за Учителем Ли-Вань, — обучиться этому искусству в совершенстве людям ныне мешает Враг. Но все же попасть в лучшие верхние миры человеку возможно.

— Это так, — кивнул Учитель, — полет возможен, но у каждого свой предел. Пусть не печалятся те, кто не сумеет подняться в мирах до нирваны, — научившись летать, они поймут, как следовать за Яхи к нирване под землей.

— Хорошо, — сказал Ли-Вань, — я буду учиться менять миры. Но скажи мне все-таки: как, не зная Правила, практически действовать, чтобы не ошибиться, выбирая мысль?

Учитель выпрямился, в мудре бесстрашия показал ладони.

— Живые мысли связаны только с твоим собственным прошлым и твоим собственным опытом, — сказал он, — и потому эти мысли будут согреты и озарены, словно облако лучами солнца, теплым светом пережитых чувств — запахом, вкусом, образами, звуками и ощущениями. Блесны же врага блестят ярко, но холодны и пусты. И это мой первый совет тебе, как правильно выбирать мысли.

Учитель помедлил, потом сказал:

— Второй же совет такой: когда будешь стараться стать мыслью, прислушайся, успокаиваются ли волны внутри тебя? Знай: какие именно решения мы принимаем в жизни, не имеет значения, — важно то, насколько эти решения только наши и насколько только нам комфортно с ними. И если решение верное и ты стал хорошей мыслью, стихает ветер в душе, и какие бы ветры не дули снаружи, внутри ты делаешься тих и спокоен. Но вот, если ты не чувствуешь покоя внутри, и сердце твое, словно лодку волнами, качает все сильнее, и ты в панике хватаешься за борта, знай: не веришь ты истинно в то, во что думаешь, что веришь. Тогда немедленно бросай мысль обратно в пруд, и становись другой, ибо случилось одно из двух зол: либо не смог ты истинно поверить в свою мысль и стать ею; либо та мысль, в которую ты пытался поверить — не твоя мысль, но блесна врага. В последнюю же поверить истинно невозможно, — пытаясь стать блесной, ощутишь лишь боль и беспомощность перед силой, что потянет к чужому берегу.

Ли-Вань удовлетворенно кивнул:

— Ты дал мне два совета, как правильно выбирать хорошие мысли и становится ими. Я попробую их использовать. Ты думаешь, я смогу с их помощью забыть горе, исправить сотворенное мной зло и усмирить моего демона?

Учитель улыбнулся:

— Не думай более о своих бедах — теперь, когда ты стал Хранителем, Яхи позаботиться о тебе. Он избавит тебя от всех страданий вплоть до конца твоей жизни или до момента своего прихода. Твой демон отныне будет на привязи, твоя боль утихнет.

Учитель замолчал.

Монах, сидевший справа, вопрошающе взглянул на него. Тот кивнул.

Старик со сморщенным лицом поднял с ковра железный кованый горшочек, снял с него крышку и двумя пальцами вынул щепотку серого порошка. Неожиданно он подбросил порошок в воздух перед Ли-Ванем и быстрым движением руки поднес свечу — облачко вспыхнуло перед лицом Ли-Ваня тысячью маленьких золотых искр.

Ли-Вань вздрогнул и в тот же миг ощутил тишину и спокойствие внутри. Кто-то большой и добрый в один миг вырвал у него из сердца гадкого черного клеша, который столько лет мучил его, а образовавшуюся дыру залил сладким прохладным бальзамом…

Ли-Вань сидел не шелохнувшись. Внутри его было пусто и светло. В солнечном луче весело колебалась нежная пушинка.

Не в силах сдержаться, Ли-Вань громко рассмеялся.

Засмеялись и Учитель, и монахи:

— Поздравления! Поздравления! Доброй дороги в мирах!

Ли-Вань сидел в шалаше на циновке и пытался сосредоточиться.

Было сыро и зябко — обитель лесных монахов представляется тихим солнечным раем туристам, которые не бывают здесь в сезон дождей. А на следующий день после посвящения — хоть и стояла зима — с неба вдруг полило, как летом. Сейчас листья на крыше вымокли, набухли и стали пропускать в шалаш воду; земля внутри нехитрого жилища стала уже совсем сырая; маленький столик из бамбука у окна был весь в жемчужинах капель.

Кутаясь в тогу, Ли-Вань для начала обратил свое внимание на то, как ему холодно и неуютно. Он ощутил, как мерзнут его кости под кожей, как холодит сквозняк из окна бритый затылок, как зябнет край левой ступни, касаясь ножки стола…

Он открыл глаза и посмотрел в окно. Серые нити воды опутывали шалаши, пальмы, опускались, словно сеть, на высокую траву, на кусты, на поникшие цветы.

Учитель посоветовал начать испытывать Сутру Серебряной Свирели на чем-то простом.

Чего же простого он хотел бы сейчас пожелать? В какой стоящий на шажок выше его собственного мир он хотел бы перенестись?

Он снова посмотрел в окно. Отчего бы не попробовать пожелать для начала, чтобы на улице прекратился дождь и выглянуло солнце?

Ли-Вань попробовал посмотреть на дождь по-новому.

Это в этом мире дождь, и Ли-Вань сидит грустный и усталый на сырой циновке и смотрит на него в окно. В мире, куда он хочет попасть, сухо и солнечно. Солнце веселится на крыльях пальмовых листьев, покрытых росой, оно сушит зелень на крыше шалаша, греет его кожу, согревает кости под ней…

Ли-Вань закрыл глаза и явственно представил себе — ему сухо и тепло. Вот сейчас он откроет глаза и на циновке рядом с ним. на бамбуковом столике у окна будут играть пятна солнечного света.

Он открыл глаза. В шалаше было темно и сыро. Капли на столике уже не напоминали жемчужины, они были словно гусиная кожа на его собственном теле.

Почему у него не получилось? Ах, вот в чем дело — он думал о будущем. От этого струна в его сердце не завибрировала на нужной частоте, прошлое не поменялось, не открыло дверь в нужный мир. Ему надо вспомнить, как это было в его собственном опыте — в прошлом, где ему было тепло и уютно от солнца. Окружить свою мысль ощущениями. Поменять осколки прошлого местами и представить себе, как объяснял Учитель, что прошлое это совсем недавнее, вот-вот случившееся, случающееся…

Он снова закрыл глаза и стал вспоминать.

Как это бывает, когда солнце светит после дождя? Вода высыхает на травах и цветах за окном, она больше не капает на пол сквозь листья крыши. Яркий свет солнца красит алым обратные стороны век…

«Радуйся! Радуйся тому, что это все уже случилось!» — говорил Учитель.

Он радуется.

Как здорово, что светит солнце!

Не открывая глаз, Ли-Вань улыбнулся, и так и сидел с улыбкой на лице некоторое время. Через минуту, не удержавшись, приоткрыл один глаз.

За окном лил темный беспросветный дождь.

Стал ли он своей мыслью? Поверил ли он в мысль о том, что солнце вышло, истинно.

Ли-Вань закрыл глаза и спросил свою душу. Он почувствовал, что душа не была тиха, — она не волновалась бурно, — но она трепетала, словно лист на воде, идущей рябью от осеннего ветра.

Успокойся, душа, успокойся…

Он закрыл глаза. Нов душу начало проникать отчаяние. Он ничего не умеет, он не может научиться простейшему. Помощи нет.

Помогите.

Минута, другая. Неожиданно в сознание его вошло воспоминание из детства, когда он сам принес тепло, сухость и безопасность — не себе, другому человеку — своему маленькому брату. Тот, оставшись без присмотра, выполз в поле и упал в глубокую канаву между рисовых делянок, а Ли-Вань, увидев это, подбежал и вытащил его из воды. Уже десять минут как брат, раздетый догола, катается по сухой циновке рядом с крыльцом под пыльным листом алоэ и радостно смеется Ли-Ваню — а тот щекочет его травинкой. Ласковое солнце из-за пальм пятнит кожу брата, рядом с циновкой на изумрудной траве сушится его маленькая красная рубашка…

Ли-Ваню вдруг стало хорошо. Так хорошо, что его уже не тянуло открыть глаза и проверить, что происходило за окном шалаша.

В его мире сухо и солнечно. Как может быть иначе? Блестят на солнце крылья стрекозы. Ли-Вань сушит вымокшие в канаве края туники в теплых солнечных лучах.

Шум усиливающегося дождя за окном, порыв холодного ветра в лицо.

Ли-Вань улыбался, не открывая глаз. Он не испытывал никакой досады. В самом деле, это же не его мир, где идет дождь, — какое ему до него дело?

Он сушит тунику. Солнце в его мире светит и греет уже много дней.

Вдруг он почувствовал неожиданное изменение внутри себя, как будто где-то в области солнечного сплетения стала медленно нагреваться лампа, дававшая свет и тепло. Ощущение было удивительно приятное. Забыв про дождь за окном, он принялся прислушиваться к этому растущему внутри себя ощущению уюта и тепла. Свет от лампы ширился, заполнял его…

Открыв глаза, Ли-Вань — сначала без удивления, как на что-то само собой разумеющееся, — потом словно начал просыпаться, в изумлении, — посмотрел на посветлевшее за окном небо. Он привстал на колено и выглянул в окно: прямо над хижинами монахов открылся смотрящий весело на землю глазок голубого неба.

В восхищении затаив дыхание, смотрел Ли-Вань на сотворенное им чудо. Через минуту он поднялся на ноги и вышел на двор, прямо под дождь.

Дождя не было. На отяжелевшие от сырости складки тоги легло прозрачное солнечное пятно.

Ли-Вань еще раз посмотрел на синий глазок в небе и громко засмеялся.

Ли-Вань побежал к Учителю.

Он застал его за вполне житейским занятием — пользуясь неожиданной благосклонностью природы, тот рядом с домом развещивал для просушки белье. Лучи солнца согревали влагу, которой была пропитана зелень вокруг хижины: трава, кусты, пальмы были укутаны густым янтарным туманом.

Выслушав Ли-Ваня, Учитель вытер руки о полотенце и пригласил его присесть тут же, на стоявшую у бамбуковой стены лавочку.

— Ты на верном пути, — сказал он, снимая запотевшие очки и протирая их краем тоги.

— Учитель! — возбужденно воскликнул Ли-Вань. — Значит ли, что, остановив дождь, я поменял миры?

— Конечно, — улыбнулся Учитель. — Ты поменял прошлое, стал другим и перенесся в этот новый мир, где сияет солнце. Но, разумеется, этот мир, в который ты попал, лишь на очень малую толику лучше того, который ты оставил.

__ Неужели в том мире, который я оставил, по-прежнему идет дождь и живет мое старое тело?

Да, — сказал Учитель. — Твое тело будет и дальше пребывать в том мире и следовать своей карме.

— И в конце концов умрет?

— Едва закончится его время на земле, круг сансары[5] замкнется. Но ты изменил свою карму. Пусть лишь немного, но ты улучшил ее. В новом мире твоя жизнь станет длиннее и счастливее.

— Значит ли это, что, поднимаясь в мирах и дальше, я смогу избежать смерти?

— Твое новое тело в новом лучшем мире проживет лишь немного дольше, чем прежнее тело в мире старом. Но и оно тоже умрет, ибо тот мир, в который ты перешел, отличается от прошлого в лучшую сторону лишь на малую толику.

Ли-Вань задумался, глядя на янтарный туман, клубившийся вокруг.

— Но если я поднимусь в мирах до самого верхнего мира — мира нирваны, — мое тело не умрет?

— В самом верхнем мире оно перестанет быть телом из плоти, оно исчезнет, растворится — и тебе будет дано видеть много миров сразу. Впрочем, попав в мир нирваны, ты всегда сможешь по своему желанию выбрать себе любое тело, если решишь спуститься в низшие миры, — например, чтобы помочь кому-то.

Учитель опустил голову, его маленькая бритая макушка была все в каплях воды. Когда он поднял голову, Ли-Вань вновь спросил его:

— Скажи мне, когда я, поменяв погоду, перешел из одного мира в другой, я оставил за собой в старом мире свое пустое тело, но что случилось с тобой, Учитель? Означает ли случившееся, что ты остался в том мире, который я покинул, а я сейчас разговариваю с бездушной куклой?

Учитель тихо рассмеялся и потрогал себя:

— Нет, я не пуст. Ты взял меня с собой. И в этом радость нахождения рядом с любимыми людьми, которые идут наверх.

Ли-Вань молчал, ожидал объяснений.

— В момент перехода в высший мир, все кто находятся рядом с идущим вверх, — все кто близки ему, любимы им, — поднимаются вместе с ним.

Ли-Вань недоуменно нахмурился.

— Это же так просто, — рассмеялся Учитель, — в момент, когда ты меняешь свое прошлое, когда ты становишься новым человеком, сердце твое наполняется радостью нового рождения. Когда ты перерождаешься, ты любишь этот мир, и прежде всего тех, кого знаешь, кто тебе близок. Любим же мы всегда по-настоящему только тела, в которых живет душа, — мы любим душу в этих телах. И вот, твоя любовь забирает эти души с собой.

— Всем нам очень нравятся люди, которые умеют менять миры на лучшие, — продолжал Учитель, — для тех же, кого любит такой человек, открывается легкий путь в небо! Без всяких хлопот и усилий поднимаются попутчики светлых людей в мирах. А самые светлые — Великие Учителя — поднимают с собой в лучшие миры всех людей без исключения. Помни, Ли-Вань: любовь к тебе других людей есть лишь тень твоей веры в светлые мысли.

Он на секунду замолчал, опустил глаза и прикоснулся пальцами к краям рта, словно вспоминая о чем-то. Потом опустил руку и продолжил:

— Но стоит восходящим в мирах людям оступиться, прекратить движение к свету и пойти вдруг в мирах вниз, отворачиваются от них те, кто раньше мечтали быть рядом. Оказывается человек тогда в мире, полном пустых равнодушных кукол — кукол с лицами тех, кто когда-то любил его. Но уже не стремятся эти куклы быть с ним.

Наступило молчание. Клубящийся золотой туман вокруг постепенно рассеивался; сквозь него уже стали видны на краю террасы красные, сочные цветы родендронов.

— Скольких видят люди вокруг себя и дивятся: «За что ему такое счастье? Почему так хорошо ему, если не ведет себя праведно?» — продолжил Учитель, — но присмотрись внимательно: всегда найдешь кого-то рядом с таким человеком, кто праведен и чист, и неслышно растет в мирах рядом с ним, и любит этого человека, и поднимает его в мирах вместе с собой.

Туман поднимался все выше, освобождая от себя подсохшую и дрожащую на легком ветерке траву.

Учитель умолк.

Уже слышались снизу из рощи удары гонга — проснувшиеся монахи собирались в роще перед Ступой на утреннюю молитву.

Учитель положил свою легкую ладонь на худое запястье Ли-Ваня.

— Будь осторожен, иди постепенно. Чем сложнее мысль, тем труднее менять прошлое. Если ты не сможешь представить себе свое желание осуществленным, если прошлое, связанное с ним, неясно, или слишком сложно, враг подкинет тебе вместо настоящих осколков витража блестящие стекла.

Ли-Вань поднял глаза:

— У меня еще только один вопрос. Можем ли мы… — он на миг запнулся. — Можем ли мы изменить прошлое, от которого уже даже следа не осталось на земле? Можем ли мы, например… воскресить умерших?

Учитель медленно, словно раздумывая, стоит ли ему говорить, произнес:

— В самых высоких мирах… Но не торопись. Твои силы вырастут по мере того, как ты научишься путешествовать. Пока же будь осторожен. Искусство менять прошлое требует навыка. Не зная правила истинной веры Яхи, мы всегда можем ошибиться в выборе мысли и опуститься вниз. Решай сам, какое прошлое ты уже в силах изменить, а какое лучше пока не трогать.

— Как бы мне хотелось знать три последних Откровения! — воскликнул Ли-Вань. — Ведь тогда я смог бы неизменно выбирать только правильные мысли — даже самые сложные из них, — и становиться ими! Нам известно хотя бы, о чем эти Откровения!

— Да. Третье Откровение говорит о враге. Узнав его, мы сможем понять, кто не дает людям увидеть витраж мироздания единым и неделимым. Четвертое говорит о том, из какого материала Шьется та одежда, которая позволяет менять миры и противопоставлять себя врагу. Пятое учит тому, как, не довольствуясь только известным тебе прошлым, сшить себе любую одежду на заказ — выбрать и воплотить собой мысли любой сложности, но так, что эти выбранные тобой мысли окажутся неизменно единственно правильными — благими одновременно для тебя и для всего мироздания. Шестое Откровение — Правило Истинной Веры объединяет все предыдущие и открывает путь сквозь тьму к свету. Зная все Откровения, любой человек сможет выбрать в мироздании для себя безошибочно и моментально не просто все то, что захочет, — но все то, что ему истинно нужно. И то, что он выберет, станет одновременно благом для всех.

«Пропавшие Откровения будут восстановлены, — радостно думал про себя Ли-Вань, поднимаясь вслед за Учителем со скамейки. — И все люди неизбежно спасутся».

— Скажи мне, — сказал он уже вслух Учителю. — Ведь люди спасутся? Это неизбежно?

Учитель не ответил.

Ли-Вань подумал, что тот не услышал, забежал вперед него, заглянул в лицо:

— Это неизбежно? Люди спасутся?

Учитель спокойно посмотрел на него:

— Пойдем, уже начинается утренняя молитва.

Неделю спустя Ли-Вань смог произвести еще одно чудо, гораздо больше значившее для него, чем эксперимент с погодой.

Дело в том, что когда он в новогоднюю ночь уехал из Ват-Утона, он оставил там все свои нехитрые пожитки. Вещей было не жаль — всех, кроме одной; он жалел о ватном зайце, которого много лет назад унес с собой в маленьком узелке из соседского дома.

Решив после первого успеха с погодой подвергнуть Второе Откровение более сложному испытанию, он задумал вернуть себе зайца. Последний раз, когда он его видел, заяц был уже не белоснежный, как в детстве, но потертый и грязный — по правде, местами его мех больше походил на щетину сапожной щетки. Но нос у зайца по-прежнему был блестящей розовой пуговицей, уши имели нутро, куда можно было засунуть палец, как он любил проделывать в детстве, а лапки были подбиты коричневыми кожаными лепешечками. Самое же главное было то, ЧТО стойкий синтетический запах несмотря ни на что оставался в зайце — если зарыть нос в свалявшийся мех, можно было снова почувствовать его и перенестись…

Ли-Вань стал представлять себе зайца.

Проходили дни, но ничего не происходило. Помня наставление Учителя о том, что Знание всегда работает с отсрочкой, Ли-Вань упорно вновь и вновь воспроизводил в своем сознании мамину игрушку, все ощущения, связанные с ней — во всех подробностях. Кроме этого, он беспрестанно пытался вызвать в себе ту радость, которую испытал оттого, что чудесным образом — все равно каким — заяц вновь оказался у него. Засыпая, он вызывал в памяти запах синтетической ваты, — и на какой-то миг ему, действительно, становилось спокойно и уютно, — Ли-Вань улыбался во сне.

И вот чудо случилось, — хотя и не то, которого ждал Ли-Вань.

С несколькими братьями он днем спустился с горы и направился в близлежащее селенье за дарами. На подходе к селенью у дороги стоял одинокий хутор, состоявший из нескольких домов, и монахи зашли в него попросить воды. У крыльца одного из домов Ли-Вань увидел старушку — та сидела на циновке и раскладывала перед собой на тряпке лепестки целебного растения. Эта женщина делала и продавала дешевые снадобья.

Увидев Ли-Ваня, старушка поприветствовала его и кивком головы поманила к себе. Он подошел.

Подняв к нему лицо, женщина улыбнулась беззубой улыбкой и протянула ему пузырек с жидкостью, — один из тех, что стояли на простыне, готовые на продажу.

— Вот, возьми, — сказала она, — это от простуды, чтобы ты не болел.

Ли-Вань поблагодарил ее и взял пузырек. Взгляд его задержался на лице женщины. Что-то знакомое почудилось ему вдруг в этих седых прядях, выбивающихся из-под косынки, в оживлении, которое блеснуло в выцветших глазах, в самом жесте, которым женщина протягивала ему склянку, и в том, как она сказала ласково: «Чтобы ты не болел». Она дала ему лекарство не как прочие прихожане давали пожертвования ученику Будды, — уважительно, но отдавая дань традиции и в обмен на свет, который он молитвой обращал на них, — она сама дала ему свет, теплую волну, которая вышла из ее глаз, прошла сквозь него, вымыв от внутренней дрожи, положив каждый нерв его, словно вылизанного котенка, на нагретое солнцем место.

Эту волну он помнил хорошо. Давным-давно, когда мальчиком он болел, мама подносила ему лекарство, наклонялась над его постелью и — он чувствовал то же.

Он внимательнее посмотрел на женщину.

Преславний Будда! Морщины на старом лице словно расправились, черты его стали похожи на… мамины, — а пальцы! У него перехватило дыхание — пальцы были длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, они словно не подверглись старению — он помнил эти пальцы…

Ли-Вань опустился на землю рядом со старухой.

— Как вас зовут? Откуда вы родом?

— Я Сенг Джи, — ласково ответила женщина, — я всегда жила здесь. Сейчас все перебрались в город, — добавила она, снова начав перебирать лепестки на тряпке, — в округе осталось только три дома со стариками.

Ли-Ваню не хотелось уходить.

— Вы что-то хотите у меня спросить? Вам нужен совет от ученика Будды?

Старуха задумалась.

— Что делать, когда старость гнет к земле и глаза плохо видят? Как жить?

Ли-Вань посмотрел на нее — она не выглядела, как отчаявшийся в старости человек. Он пробормотал:

— Каждое утро мы рождаемся вновь. То, что мы делаем сегодня, значит больше всего того, что мы сделали за всю предыдущую жизнь.

— Но как быть с ошибками, которые мы допустили в жизни?

И опять Ли-Ваню показалось, что голос старой женщины прозвучал молодо, как мамин в детстве, когда она спрашивала, сделал ли он порученное дело.

Он опять ответил: Как змея сбрасывает кожу, мы должны сбрасывать с себя свое прошлое вновь и вновь.

Старуха подняла голову и взглянула на него, и Ли-Вань увидел в ее взгляде ласковую улыбку.

Кто-то сильный, кто-то много больше Ли-Ваня произнес его голосом:

— Если наше сочувствие и прощение не распространяются на нас самих, они не полны.

Женщина вдруг подняла руку с красивыми длинными пальцами, положила ее на голову Ли-Ваня, чуть выше лба, и тихонько погладила его. Так сделала мама последний раз, когда он видел ее — много, много лет назад…

Как объяснить?

Он давно не чувствовал себя таким спокойным и уверенным в себе, как в тот вечер, возвращаясь с проповеди в селенье. Словно что-то починили в нем — нет, еще не до конца, но как будто пришли на давно пустующее пепелище рабочие и начали разгребать мусор и готовить опоры нового дома, — и весело застучали топоры, и запахло свежим деревом…

В тот же вечер Ли-Вань снова пришел к Учителю — советоваться о Знании. Тот, выслушав его, принял озабоченный вид.

— Ты не пытался воскресить свою мать? — спросил он, нахмурившись. — Ты не думал об этом?

— Нет, — поспешно ответил Ли-Вань, — я хорошо запомнил, что опасно планировать сложный переход в новое прошлое слишком рано. Я желал другого, я представлял себе довольно простую вещь…

Он осекся, ибо помнил наставление Учителя не делиться ни с кем в период перехода в другой мир своими мыслями, которыми собираешься стать.

— Но то, что ты представлял себе, каким-то образом было связано с твоей матерью?

— Да, — кивнул Ли-Вань, — но не напрямую…

Учитель коротко кивнул в ответ.

— Мироздание отзывается на тон звучания струны желания. Подобное притягивает подобное. Ты, верно, создал в душе своей ощущение присутствия матери, — и часть ее проснулась в этой Женщине.

— Но разве можно воссоздать то, от чего на земле не осталось следа? Я думал, Сутра Серебряной Свирели учит лишь тому, что в каждой вещи на земле содержится бесконечное количество проявлений этой вещи, и эти проявления, при умении пользоваться мыслью, можно воссоздать вокруг себя. Но если самой вещи — или человека — уже нет, как воссоздать их?

— А разве на земле не осталось следа от твоей матери? Разве твое воспоминание о ней не след? И разве в каждой вещи не содержится все мироздание? Вещь, которой уже нет в привычном тебе виде, присутствует как часть другой вещи, которую ты видишь. Чтобы воссоздать прекратившую существование и ушедшую в небытие вещь, надо вынуть эту вещь из многих других вокруг тебя, из новых вещей, которыми эта вещь стала. Но такая задача весьма сложна для начинающего, и не поднявшись высоко в мирах, за нее не следует браться. Тем не менее у тебя получилось восстановить частичку естества ушедшего человека в человеке ныне живом. Это огромный успех для новичка.

— Мне бы хотелось вернуться к этой женщине, — грустно сказал Ли-Вань, — возле нее я чувствовал себя дома.

— Конечно, ты вернешься к ней, — сказал Учитель, — теперь это твой мир.

Обрадованный Ли-Вань уже хотел идти, но Учитель остановил его.

— У меня есть еще кое-что для тебя.

Ненадолго оставив его, он зашел к себе в хижину и вернулся оттуда вновь с фанерной коробкой в руках. Подойдя к сидящему на лавочке Ли-Ваню, он поставил коробку на землю перед ним.

— Эту посылку я получил сегодня из монастыря Ват-Утон, — сказал он, — его настоятель, разыскивая тебя, разослал во все обители запрос. Я ответил, что ты у нас и что добровольно решил перейти в нашу сангху. Он прислал твои вещи…

Ли-Вань глубоко задышал:

— Когда это случилось?

— Я получил запрос пять дней назад и связался с настоятелем Ват-Утона по телефону из города. Я все объяснил ему. Он был рад слышать, что ты жив и здоров, и был не против, чтобы ты остался у нас.

Ли-Вань разорвал бумагу на посылке и открыл крышку, g коробке лежали четки, два хитона, белье, маленькая бронзовая статуэтка Будды, несколько книг…

Он судорожно засунул обе руки в коробку, переворошил ее содержимое. Под книгами пальцы наткнулись на что-то мягкое. Волна радости пронзила, словно током.

Ли-Вань вынул зайца; не в силах сдержаться, приложил его к носу. Как часто он делал это в своем новом прошлом! Заяц по-прежнему пах детством, мамой, счастьем и еще…

Теперь с этим запахом неотрывно были связаны и взгляд, и прикосновение к его лбу старухи Сенг Джи из селения под горой.

Прошло пять лет с тех пор, как Ли-Вань стал Хранителем.

Он был почти счастлив. Демон не беспокоил его; горе и вина в его душе словно онемели — он знал, что раны есть, но не чувствовал их. Каждый день вместе с братьями он практиковал знание Сутры Второго Откровения, — маленькими шажками двигался вверх по лестнице миров. Сидя на своем обычном месте — под густым кустом драцены у Ступы — во время утренней медитации Ли-Вань часто представлял себе, какими большими шагами смогут Хранители подниматься по небесной лестнице, как только им окажутся доступны три еще неизвестных Откровения Яхи. Сердце его переполнялось радостью.

Иногда он представлял себе, что он и будет тот избранный, от прикосновения которого расколется Священный Белый камень, — не из-за гордыни, а потому что мечтал поделиться полученным знанием сразу же со всеми людьми на земле. А не будет избранным он — что ж за дело — значит, избранный, потомок древнего левия, будет достойнее его, искуснее в движении в мирах.

Четвертый год Ли-Ваня в Бань-Тао подходил к концу — скоро Должен был наступить момент посвящения его во вторую часть Сутры Серебряной Свирели.

Что-то содержит она?..

Ли-Вань заметил гавайскую рубаху иностранца в зарослях на рассвете, когда, в очередной раз закончив чтение тайных сутр лотосам и кувшинкам в низине, шел от источника к Священному Склону. Ночное дежурство подходило к концу; темнота в небе уже проседала молочной пенкой; над склоном становились видны огромные зубастые листья папоротников, перемежающиеся пятнами пальм, застывших в безветренном утреннем воздухе, словно выгоревшие черные солнца.

Рубаха мелькнула в точности в том месте склона, где на узком откосе под акациями лежал Священный Камень, — и скрылась, взбудоражив темноту белым пятном.

Подобрав складки тоги, Ли-Вань кинулся вверх по склону к откосу.

Опять турист!.. В последний год несанкционированные визиты любителей ночных «медитаций» в монастырь почему-то участились — Учитель даже ходил жаловаться на эти вторжения в администрацию местной коммуны. После его жалобы в гостиницах у моря вывесили таблички с предупреждением, что монастырь на горе по ночам закрыт и проникновение на его территорию в это время будет рассматриваться местными властями как нарушение закона…

Не помогли таблички!..

Достигнув откоса, Ли-Вань, стараясь не шуметь, прошел по невидимой сейчас, в темноте, тропинке, подлез под ветки акации, и, согнувшись, остановился на пороге лиственной пещеры, привыкая к темноте. Вот Камень всплыл среди низких веток, белый, какой-то непривычно большой… Вдруг он зашевелился — Ли-Вань в ужасе отступил. Нет, не камень это белел, а рубаха иностранца!

Выхватив из холщевой сумки на боку маленький фонарик, Ли-Вань щелкнул кнопкой — желтый луч уперся в всклокоченную рыжую бороду, конопатое лицо и два огромных глаза, — за толстыми стеклами очков они казались величиной с блюдца.

Не в силах вымолвить ни слова, Ли-Вань смотрел на иностранца, постепенно понимая суть происходящего. Нет, проникший ночью в монастырь человек отнюдь не медитировал у камня в кустах акации. Скрючившись на корточках, стянув на волосатые икры шорты и попирая ступнями в сандалиях Священный Камень, иностранец…

О, боги!..

Бородач попытался прикрыть глаза рукой, потерял равновесие и неуклюже завалился с камня в траву. Словно жук, упавший на спину, он стал, судорожно извиваясь на земле, подпрыгивать и пытаться натянуть на себя шорты.

Не успел Ли-Вань еще осознать факт кощунства, как из-под перепачканного камня вдруг послышались треск и шипение. Ли-Вань ощутил под собой вибрацию и удары, — как будто снизу в то место на земле, на котором он стоял, кто-то стучал, словно кулаком в дверь. В следующую секунду внутри лиственного свода грохнуло. Все вокруг стало гранатовым; Ли-Вань почувствовал, что из-под земли его боднул огромный бык; он полетел куда-то по воздуху, потом шмякнулся, словно лягушка, в траву под террасой и по росе проехал на животе несколько футов вниз. Потом затормозил, схватившись рукой за обжигающе-колючий стебель, перевернулся на спину и некоторое время головой вниз неподвижно лежал в траве. Земля под ним больше не тряслась, в небе сияли звезды, и им было все равно, как на них смотрят — лежа вниз головой на склоне, так лежа вниз головой на склоне.

Немного придя в себя, Ли-Вань перевернулся, встал на четвереньки, потряс головой, сбивая бритой макушкой ночную Росу с лопухов; затем поднял голову и осторожно полез обратно наверх, — к звездам. Высунув голову над краем террасы, посмотрел и ахнул…

На земле возле акации горели ровными кольцами огни синего и белого цвета, — маленькие, похожие на цветы, столбики пламени били прямо из-под земли. Сама акация почти вся выгорела и мигала сверху красным позументом свернувшихся лИстьев. Ровно по центру сине-белых колец лежал Священный Камень, — он был окаймлен багрово-красным светом, шедшим из-под него, — казалось, будто он лежит на раскаленной подземной сковороде. Иностранца, тем временем, нигде не было видно.

Ли-Вань встал на ноги и, опасливо пригибаясь, подошел к камню.

Тот был расколот! Точнее, аккуратно разрезан, словно кусок масла ножом — прямо посередине камня проходила ровная полоска.

Не может быть…

Он наклонился над камнем — протянутую руку обдало жаром; сквозь образовавшуюся между двух обломков прямую щель с подземной сковороды с тихим шипением сочилось кроваво-красное пламя, — выходя из-под земли под давлением, пламя вставало над разломом, словно миниатюрный восход солнца.

Шипение вдруг усилилось, — Ли-Вань в страхе попятился.

Оглушительно хлопнуло. Ли-Вань отскочил назад, перепрыгнул через синие и белые огни, повалился на живот и снова съехал за край террасы. Однако тут же опять полез вверх и осторожно выглянул из-за края.

Он успел увидеть, как из-под земли, разметав в стороны обломки камня, вдруг вырвался на поверхность багрово-красный столб пламени. Столб был футов шесть в вышину и казался плотным на вид. В следующий миг земля вокруг камня озарилась малиновым цветом — темно-красными, налитыми кровью стали трава и папоротники вокруг; листья на акации, где пламя пробило дыру, вновь окрасились золотым свечением.

Это продолжалось некоторое время — огонь недвижимо стоял над камнем; никаких звуков кроме тихого шипения и потрескивания листьев в огне не было слышно.

Вдруг — Ли-Вань затрясся от страха — ему показалось, будто в багровом столбе взметнулась чья-то красная рука. Призрачная, гибкая, похожая на плеть, она то появлялась — четко видимая в колонне огня, то сливалась с ней и пропадала. В те моменты, когда рука была видна, она качалась, извивалась, перебирала пальцами, словно изготовлялась для удара.

Ли-Вань смотрел, завороженный.

Чудится ему эта рука или она и вправду качается там, в столбе пламени?

Тем временем рука, словно заметив монаха, изогнулась в его сторону и как будто поманила его огненным пальцем подойти ближе. Она успокаивала; качаясь, двигалась плавно, словно говорила: «Не бойся, не бойся, подойди….»

Завороженный ее танцем, Ли-Вань медленно вылез из укрытия, поднялся с колен и сделал несколько шагов в сторону огненного чуда. Странно, от пламени не шел жар…

Еще шаг.

В следующую секунду багровый столб взорвался фонтаном искр, — из его центра прямо в лоб Ли-Ваню вылетел большой черный камень. Страшная боль в черепе ослепила, ноги подкосились… Потеряв сознание, Ли-Вань рухнул в темноту.

Сияющие Будды разной величины заполнили небеса и оттуда, звеня и покачиваясь, весело махали руками и улыбались Ли-Ваню. По зарослям, в спущенных на икры шортах, и встряхивая оленьей головой бегал иностранец.

— Он избран, избран, — смеясь, пели Будды Ли-Ваню, — не ты, и никто другой, а он избран…

Маленькие Будды показывали ему язык, а большие глядели ласково и сочувственно:

— Делать нечего, — басили большие, — он избран.

— Как же так, Будды, — сердился Ли-Вань, — ведь это неправильно, ведь он совершил святотатство!

— Правильно — не правильно, что ты об это знаешь? — пожимали плечами Будды.

Откуда-то сверху прилетел леопард и стал лизать Ли-Ваню лицо.

Медленно в желудок вошло чувство тошноты, в голову — сверлящая боль, а под сомкнутые веки — красный свет.

Первое, что он увидел, открыв глаза, был гигантский лесной клоп, сидящий прямо перед его носом на широком листе Папоротника. Ли-Вань поморщился, отодвинул лист и поднял голову — сквозь зелень высокой травы проступало светлеющее небо.

Солнце уже встает над морем. Сколько времени он был в обмороке?

Кряхтя, он сел в траве, ощупал руками лоб — там обнаружилась огромная шишка. Глаза ломило; по серым в утреннем свете кустам и деревьям плыли радужные круги.

Осмотревшись, он понял, что находится вновь, в который уже раз за ночь, на склоне холма, в нескольких метрах от края уступа террасы со Священным Камнем.

Камень!…

Держась рукой за голову и постанывая, Ли-Вань вскарабкался на площадку.

Нет, это был не сон. Под обгоревшей акацией, на том месте в земле, из которого ночью поднялся столб пламени, еще дымилась черная дыра; по обеим сторонам от нее валялись два закопченных обломка.

Ли-Вань подошел к обломкам, поднял один из них — он был еще теплый. Ли-Вань сдул с обломка пепел, вытер краем тоги сажу и в тот же миг застыл, пораженный: прокопченный скол камня был словно аккуратно обработан автогеном — образовавшийся шрам расплавленной породы складывался в явственно читаемое слово…

«И на расколотом камне напишет огненный демон земли имя Яхи, в знак того, что открывает ему путь сквозь тьму».

Беспомощно стоял Ли-Вань посреди пепелища, сжимая в руках обломок и глядя на надпись. Слова, выжженные на камне, были вовсе не именем Яхи.

Задыхаясь от усталости и бега, Ли-Вань достиг вершины горы. Перехватив обломок руками, скорее постучал согнутыми пальцами в бамбуковую дверь. Не дождавшись ответа, хотел было позвать Учителя, но вдруг почувствовал, что кто-то словно толкнул его сзади. Обернувшись, он увидел Учителя в сорока ярдах от хижины, — тот быстрыми шагами шел к дому от каменной лестницы, ведущей к морю.

Обычно Учитель ступал чинно, спокойно, — сейчас же шел судорожно, словно деревянный; рука его резко, не в такт шагам отталкивала посохом землю. Не в силах ждать, Ли-Вань бросился ему навстречу, подбежал, дрожащими руками протянул слоенный камень.

Учитель! Пророчество свершилось!..

Что это? Вместо того, чтобы обрадоваться, Учитель нахмурился; не говоря ни слова, двумя руками взял из ослабевшей руки Ли-Ваня камень, повернул разбитой частью к себе, прочитал слово. Потом поднял глаза к небу и едва слышно застонал.

Учитель стонет?!

— Сбылось!.. — услышал Ли-Вань его вдруг ставший непривычно тяжелым голос, — «И выпало в наше время. И в жизнь нашу»— Учитель, выслушай! — горестно воскликнул Ли-Вань, — пророчество свершилось, но так странно!..

Ли-Вань сбивчиво рассказал про иностранца и совершенное им кощунство.

Гортанно кричали на склоне горы чайки. Учитель слушал с закрытыми глазами, тихонько покачивая головой. Когда Ли-Вань закончил, вновь послышался его тяжелый голос:

— Все сходится. Ночью сотрясалась земля… Я вышел посмотреть на море, но оно… Оно еще не поднялось.

— О чем ты, Учитель?!

Не отвечая, словно он был не в себе, маленький человечек в очках вдруг резко нагнулся к Ли-Ваню и принялся с сосредоточенным видом трогать и теребить пальцами его тогу; потом — это было уже совершенно неприлично — опустился перед Ли-Ванем на колени и стал осматривать его голые ноги.

— Учитель?! — Ли-Вань в ужасе отступил.

Старик поднял к Ли-Ваню круглое лицо; блеснули, отразив свет встающего над морем солнца очки.

— Сними сандалии!

Ли-Вань освободился от сандалий, стал босыми ногами на колодный песок. Учитель взял сандалии в руки, перевернул их подошвами вверх, поднес к глазам.

Он что-то искал.

— Сомнений нет, — прошептал он, дрожащей рукой отрывая Что-то прилипшее к подошве.

— Что это, Учитель?

Учитель поднялся с колен и долго молча глядел на море.

— Учитель… Если камень расколот, значит ли это, что, как говорилось в пророчестве, кто-то уже воссоздал на земле Небесные Врата? Значит ли это, что на землю готов войти Яхи?

Учитель обернулся к Ли-Ваню, покачал головой и медленно произнес:

— Да, Небесные Врата воссозданы на земле. Но в этот раз… Тот, кто постучал в них… Ему не надо входить.

Все делалось в спешке — на утренней молитве Учитель объявил, что обряд посвящения Ли-Ваня во вторую часть Сутры Серебряной Свирели будет произведен немедленно.

Монастырь был сразу закрыт для посетителей — группы паломников и туристов, пришедших как обычно к полудню, потоптавшись у запертых ворот, выслушали объяснения привратника о нездоровье настоятеля и разочарованно повернули вниз.

Монахи же за стенами монастыря сосредоточенно хлопотали Куда-то спешно был отправлен брат Зонна, — Ли-Вань слышал, как для него отвечавший в монастыре по хозяйственной части брат Лидия заказывал такси.

Брат Инама, монах с мясистым носом, помоложе других, выслушав распоряжения Учителя, накинул через плечо потрескавшуюся кожаную сумку и тоже, выйдя за ворота, пошел зачем-то в город.

Прочие братья приводили в порядок пещеры Священного Грота, развешивали на пальмах в роще деревьев Ботхи, как для великого празднества, гирлянды и цветы.

Но праздника не чувствовалось и в помине.

На утренней молитве известие о том, как свершилось пророчество, вызвало всеобщую оторопь. У многих на глазах появились слезы, другие смотрели на небо и сжимали кулаки.

_ Сбылось пророчество, — но сбылось не так — повторяли ВСЬ Предупреждали нас!

Ли-Вань кидался от одного брата к другому с просьбой объяснить ему… Все отворачивались молчаливо, — лишь совсем старенький брат Далайа, многозначительно посмотрев на него узкими глазами-лодочками, скрипучим голосом ответил:

— Свершилось то, что может свершиться лишь раз в Лилу, Ли-Вань. Раз во всю Лилу. И вот, выпало в наше время, и в жизнь нашу» Не спрашивай меня больше.

В два часа дня Учитель и два старших брата ввели Ли-Ваня в Священный Грот. Пройдя через темную залу, где четыре года назад он проходил свое первое посвящение, он увидел, что монахи открыли в каменном полу размокшую деревянную дверь и, каждый держа в руке по свечке, один за другим спустились в нижнюю подземную залу.

Ли-Вань вошел в подземелье последним; внизу его встретили сырой полумрак и мерцание стен — черных, а не розовых, как наверху. Все тридцать пять Хранителей уже ждали его — они сидели в нишах пещеры, на полу под сталактитами, чуть поодаль, на огромных валунах… Перед каждым в плошке горела маленькая свечка.

Два брата, пришедшие с Ли-Ванем, расстелили в центре зала между двумя каменными столбами большой красный ковер. На ковер осторожно положили осколок Священного Камня, Учитель, скрестив ноги, сел перед ним. Как и четыре года назад два старых монаха сели с двух сторон от Учителя.

— Как ты чувствуешь себя, Ли-Вань?

Ли-Вань поморщился:

— Моя голова…

Учитель сделал знак одному из монахов — маленький даже по тайским меркам брат Канна проворно встал и засеменил в угол пещеры — там между двух валунов была устроена полочка, на пей на спиртовой горелке что-то грелось. Налив из кастрюльки в Маленький чайник ароматный напиток, брат Канна вернулся к ковру, налил чай в две украшенные красными узорами чашки, потом отцедил в одну из них несколько капель из пузатого пуЗЬ1Рька в плетеной оправе и подал чашку Ли-Ваню.

— Выпей, это поможет тебе.

Ли-Вань отхлебнул напиток, почувствовал, как горячий крокаду с пряной примесью лекарства согревает и успокаивает его. Голова очистилась; он отхлебнул еще.

Наступила тишина. Застывшие на камнях, словно статуи, монахи ждали.

Учитель тоже отпил чай, без спешки поставил чашку на ковер — Ли-Вань, — голос его звучал без интонации, — именно О том, что случилось вчера ночью, говорилось во второй части Сутры Серебряной Свирели. Сутра предупреждала…

Он кивнул брату Баале, сидевшему слева от Ли-Ваня, старику с лицом младенца. Баала достал из обшитого бисером сундучка и осторожно развернул на коленях коричневый кусок старой кожи, весь усеянный серебряной крупой мелких букв.

— Покажи ему.

Баала передал рукопись Ли-Ваню.

Ли-Вань взял пергамент в руки; он был шершавый и жесткий, мелкие буквы на нем казались легкой серебряной пылью. Словно боясь их просыпать, Ли-Вань механически загнул края рукописи вверх, так что пергамент сложился в чашу.

— У тебя в руках рукопись Сутры Серебряной Свирели, — сказал Учитель. — Язык, на котором написана рукопись, мертв, НО полный текст обоих частей Сутры Хранители знают наизусть. Брат Баала прочтет тебе.

Все затихло в ожидании.

Тяжко вздыхала где-то глубоко под полом пещеры вода. В тишине между вздохами воды зазвучал высокий голос Баалы.

19. «Сейчас же скажу вам страшное. Придет Яхи один раз за всю игру Лила не так. В одно утро увидите, что поднялась большая вода в море и взяла города ваши; и взяла родных и друзей ваших; и разрушила пастбища, и погубила посевы, и утопила скот; и убила вода тех, кто верил; и убила тех, кто любил; и тех, кто отчаялся, тоже убила. И остался ваш монастырь один на горе, и уцелел, подобно ковчегу. И вот, восплачет тогда весь мир по погибшим, — вы же восплачете по тем, кому еще предстоит погибнуть. Верно, верно говорю вам: когда увидите большую воду вокруг монастыря, знайте: придет с соленой водой в мир большая беда. И вот что будете знать: не один войдет в этот раз Яхи в мир, но постучится вместе с ним в Небесные Врата Попиратель Падали. И то, что выпадает мирозданию лишь раз в жизнь его, выпадет тогда вам, и в жизнь вашу. И притаится Пожиратель Падали рядом с Яхи, и выдаст себя за него, ибо похож будет на него, как брат. Но обманет Падальщик людей и уведет за собой в черную землю кривыми тропами; и завернет во мглу тех, кто слеп и отчаялся. И сгниют во тьме, поверившие ему, не найдя выхода из земли, и станут ему кормом… И навсегда перестанет тогда Творящая Сила играть в Л илу.

20. Верно, верно говорю вам: играет творящая сила в Лилу семь тысяч лет, а потом снова семь тысяч лет, и так много раз. И Яхи убирает оставшиеся фигуры с поля в конце каждого срока, и затем снова расставляет их на поле для новой игры. И даже Враг, которого не назвал вам, играет в Лилу по правилам, ибо без него нет игры. Но Враг в один раз уготовляет приход Падальщика, умертвляя людей и запирая их в земле. Падальщик же не играет в Лилу. Ходит он вокруг игрового поля, и смотрит, и слушает, и о себе знать не дает. Один лишь раз за всю игру дано ему прикоснуться к полю, и выбирает свой момент долго. Желает же он одного: смахнуть все фигуры с поля Лилы в черный мешок и покончить с игрой Лила навсегда. И если удастся ему обмануть людей, устроит Падальщик себе вечный пир и насладится вполне болью и муками Творящей Силы; муками тех, в кого вселится она в тот самый раз. И Творящая Сила, потеряв часть себя навек в этих муках, никогда уже не обретет красоты.

21. И будут говорить вам: «Пустое, много раз поднималась вода и убивала людей, что с того?» Но лишь вы будете знать, что означает в этот раз, и будете плакать — ибо будут посланы вам До большой воды три знака. И первым знаком, того что стучится Падальщик в Небесные Врата, будет сотрясание земли под Священным Камнем. И вторым знаком того, что желает Падальщик войти, будет свершившееся не так пророчество. И третьим знаком будет смерть Падальщика.

22. Но не все потеряно для Лилы. Верно, верно говорю вам: сможет один из вас отличить Яхи от Падальщика. Дано будет этому Хранителю открыть ключ к тайне. И когда содрогнется под вашим монастырем земля и кощунством исполнится Пророчество, этот один убьет Падальщика. И вот, это и будет вам третий знак. Того, кому будет дано узнать ключ к тайне Падальщика, немедленно пошлите по следу избранного к Вратам, и возле них найдет он семерых. Но против того, что надлежит Хранителям делать в обычное время, пусть в этот раз не открывается он левиям, и не рассказывает им про Лилу и Яхи. И пусть не раскрывает им известных вам Откровений.

23. Ибо надлежать будет тому, кто сможет открыть ключ к тайне Падальщика, следить за семерыми молча и ждать соленой воды. И когда поднимется соленая вода, тогда сможет он разгадать тайну Падальщика и повернуть ключ в Вратах правильно. И откроются тогда Небесные Врата, как и всегда, и впустят в себя Яхи, но не Падальщика. Если же не сможет повернуть тот один ключ в Вратах правильно и не разгадает тайны, на вечные муки в пасти Падальщика будут обречены оставшиеся в земле люди, ибо обратятся в земле страданий в падаль и гниль. И восплачет тогда Творящая Сила о закончившейся Лиле, об утраченной навсегда красоте…»

Тяжко вздохнула вода в колодце.

— Открой глаза, — услышал Ли-Вань голос Учителя.

Ли-Вань открыл глаза и в зыбком свете свечей увидел на древнем пергаменте вытравленный серебром рисунок, напоминавший лошадиный череп.

— Кто такой этот Падальщик? — спросил Ли-Вань пересохшим ртом, рассматривая знак. — Он демон?

Учитель покачал головой.

— Оба — и Яхи, и Падальщик — сущности выше Лилы. Но Падальщике нет Творящей Силы. Как зверь в засаде ждет он, когда добыча приблизится, и когда становится уверен, что добыча его, тогда кидается. Приходит он для того, чтобы покончить раз и навсегда с игрой Лила.

Пламя свечей метнулось на внезапном сквозняке, словно из темного угла на него кто-то подул.

— И високосный год отличается от обычного, — продолжил Учитель, — и по сроку, и по действию на карму, — но происходит лишь один раз в четыре года. Тому же, что случится в наше время, Ли-Вань, суждено было произойти один раз в творение. Явления, сопровождающие очищение поля Лилы в обычное время протекают красиво, в предписанном им торжественном порядке. Но в этот единственный раз примут они образ уродливый. И будут отныне события, словно плоские картинки. И на плоских картинках застынут люди в нелепых позах, и вокруг них случатся невероятные события… Падальщик — злой шут; он смешает идеи, нарушит клятвы, красивое сделает уродливым. И будет действовать от малого к великому, и наберет силу быстро.

В пещере настала тишина. Черный мотылек, неизвестно как попавший в глубокую пещеру, захлопотал бесшумно над свечками. Светлейший махнул рукой — мотылек за его спиной прилип черным пятном к мерцающей позолотой карусели на алтаре.

Ли-Вань пошевелился:

— Я не понял ту часть Сутры, где говорится про третий знак. Там сказано, что тот, кто знает тайну Падальщика, убьет его сразу после свершения Пророчества. Значит, Падальщик уже мертв, а если так — зачем нам волноваться? И еще: кто этот один из нас, кто убил Падальщика?

Глаза монахов, сидевших повсюду, заблестели в темноте.

Учитель помедлил, потом тяжело произнес, будто выкатил изо рта чугунный шар:

— Падальщика убил ты, Ли-Вань. Ты знаешь ключ к его тайне.

— Я? — вздрогнул Ли-Вань, — Я?!…

Вместо ответа Учитель кивнул брату Инаме — тот поднял с ковра маленькую обшитую красной материей коробочку и протянул ее Ли-Ваню.

Ли-Вань взял ее, вопросительно посмотрел на Учителя.

— Открой.

Ли-Вань открыл шкатулку и заглянул внутрь; лицо его выразило сначала отвращение, потом недоумение. В коробке на красной подушечке лежало раздавленное тельце термита. Передние лапки и голова его были вдавлены в тело другого насекомого — мертвого высохшего жука, которого термит, по-видимому, тащил за собой в тот момент, когда его раздавили. Получившееся двойное тело удивительным образом повторяло контур знака, увиденного Ли-Ванем в рукописи.

Ли-Вань поднял глаза на Учителя. Учитель кивнул на коробочку:

— Этого термита я снял сегодня утром с подошвы твоей сандалии, Ли-Вань. Ты, раздавил его, когда бежал ко мне. На местном наречии этот муравей зовется Сохп-Мот, или Падальщик.

— Падальщик… — глядя на мертвого термита, в изумлении повторил Ли-Вань. — Но я…

Он обвел монахов растерянным взглядом:

— Я не знаю никакого ключа к тайне.

Голос Учителя был тверд:

— Пока не знаешь. Чтобы найти ключ, тебе предстоит узнать содержание трех последних Откровений, которые появятся у Врат. Сутра говорит, что повернуть ключ потребуется, когда в мир придет соленая вода. Твоя немедленная задача, пока этого не случилось, отправиться за избранным к Вратам.

— Но, Учитель, где я теперь найду иностранца? Он убежал вчера, когда начала трястись земля.

Учитель сделал знак маленькому Канне — тот опять проворно, как в прошлый раз, поднялся с места, подбежал к полочке между валунов, вернулся оттуда с книгой и положил ее перед Ли-Ванем на ковер.

— Взгляни, Ли-Вань: эту книгу братья нашли сегодня утром в кустах — там, где толстые ветки дерева перевешиваются через монастырскую стену. Никто из нас в Бань-Тао не читает таких книг.

Ли-Вань посмотрел название: «Основы Бухгалтерского Учета.

Вводный курс». Взяв книгу в руки, перевернул обложку и увидел на обороте приклеенный бумажный кармашек, на котором синей печатью было оттиснуто: «Книга является собственностью вестминстерской Школы Бизнеса». В графе «Выдана» под множеством перечеркнутых фамилий значилось: «Теодору Звеллингеру на студенческий билет номер: 472616; возврат не позднее 01.01–05». Ниже стоял штемпель школы: «Лондон, Вестминстер, ул. Мэрильбоун» — Эту книгу потерял избранный, когда ночью перелезал через стену монастыря, — сказал Учитель. — Следуя за ним, ты найдешь Врата.

— Ты сказал «найдешь» — разве мы не отправимся за избранным все вместе?

Учитель покачал головой.

— В нынешнем циклы Лилы, кроме тебя, никто не в силах помочь Творящей Силе.

Он помедлил, потом сказал:

— Но помочь тебе найти ключ к тайне Падальщика кое-кто сможет…

Он поднял с ковра осколок камня.

— Ищи человека с этим именем, — он указал на надпись на камне, — Огненный Демон Земли в этот раз подсказал ему, как отыскать путь сквозь тьму к свету. Ищи этого человека, но найдя его, будь осторожен с ним. Он может быть друг, но может быть и враг. Кем бы он ни был, именно он поможет тебе повернуть ключ в Небесных Вратах правильно.

Наступило молчание. В сыром воздухе тихо щелкал огонь свечей.

Ли-Вань поднял голову:

— Когда мне надо будет ехать искать англичанина?

— Ты поедешь завтра.

Ли-Вань открыл рот.

— У меня даже нет паспорта, — растерянно произнес он.

— Твой паспорт мы давно подготовили, — сказал Учитель, — Билет на самолет был куплен сегодня.

Брат Инама, хитро улыбаясь, вынул из-за складки хитона и Показал Ли-Ваню маленькую красную книжицу и авиабилет в прозрачном конверте.

— И тебе не надо будет разыскивать избранного, — Учитель повернулся к старику, сидящему чуть поодаль на камне. — Брат Зонна уже нашел его в одной из гостиниц под горой.

— Нашел и узнал, что он сегодня вылетел в Бангкок, — прошелестел со своего места Зонна. — Ты полетишь вслед за ним завтра рано утром. Из Бангкока в Лондон вы с избранным летите одним рейсом.

Ли-Вань только покачал головой на такую предусмотрительность.

Взгляд его упал на черного мотылька, — тот по-прежнему сидел на золотом колесе небесной карусели за спиной Учителя. Словно почувствовав на себе взгляд Ли-Ваня, насекомое тяжело пошевелило мохнатыми крыльями…

Лиловый вечер опускался на гору, плескал тени на зеленую растительность, остужал пляжи, глядел в проступающее молодыми звездами небо.

На горе, за стеной монастыря Бань-Тао, в маленьком шалаше, сделанном из бамбука и пальмовых листьев, сидел у зажженной свечи Ли-Вань.

Все недолгие приготовления к путешествию были им уже сделаны. На столике в углу стоял мешок, в котором свободно уместились пожитки: пара чистых туник, белье, зубная щетка, маленькая статуэтка Будды и полинялый ватный заяц.

Тут же на столике лежала черная наременная сумка — в ней были паспорт, билет и кошелек с деньгами, переданный Ли-Ваню братом Инамой.

Ли-Вань сидел на полу и смотрел в окно: там, над разбросанными в траве хижинами братьев, над сиреневыми сумраками, выше хижин и пальм, закрытая тучами часть неба на миг прорвалась и в появившемся просвете заклубились предзакатные, залитые солнцем облака. Золотые кони с всадниками поворачивались на скаку, налетали друг на друга, — гривы коней вихрились, раны от копий на боках кровоточили багряным огнем…

Блик света упал на обломок Священного Камня, лежащий перед Ли-Ванем, и осветил буквы, казавшиеся шрамами…

Кому-то на земле огненный демон открыл путь во тьме к свету — в этот раз до прихода Яхи. Кто-то мог подсказать Ли-Ваню секрет того, как правильно повернуть ключ во Вратах, как суметь отличить Яхи от Падальщика…

Ли-Вань не был даже уверен, мужчина это или женщина… д может быть, это и вовсе не человек, а дух?

Имя было диковинное, имя было неведомое. Имя могло означать друга, имя могло означать врага. Имя было — Одра Ноэль.

В тот самый момент, когда профессор Лэнгдон подбросил вверх цилиндр с зашифрованной надписью, а профессор Тибинг, застыв с остекленевшими от ужаса глазами посреди зала, глядел, как капсула с уксусом должна была вот-вот неминуемо упасть на каменный пол и разбиться, в дверь позвонили.

Дипак крякнул от досады и бросил книжку в желтой обложке рядом с собой на лоскутное одеяло — ну что за?!..

Смуглые ступни опустились на пыльный розовый ковер; Дипак поднялся с кровати и как был босоногий, взъерошенный, в мятой, расстегнутой до пупа рубахе, прошествовал к дверям своей студии, заранее досадуя на кого бы то ни было, кто оторвал его в это утро от блистательного «Кодекса Да Винчи». Кому еще он по надобился в канун Рождества, когда вся школа разъехалась? Только тому, кто, как пить дать, ему самому абсолютно не нужен.

На короткий миг, пока он поворачивал замок, голову его все же посетила мысль о Счастливом Рождественском Случае. Рождество, конечно, не праздник для индуса, но все вокруг в Лондоне так с ним носятся, что поневоле сам начинаешь ждать от него чего-то такого… Вдруг сейчас откроется дверь, и с порога на него посмотрит, склонив голову, его новая соседка по дому — безумно красивая и слегка застенчивая девушка? Это будет дочь индийского магната, только что приехавшая в Лондон на учебу; она зайдет познакомиться с ним и попросит отсыпать ей немного сахара…

Дипак открыл дверь — приятная улыбка на его губах, предназначавшаяся дочери магната, мгновенно увяла. Нет, наполовину го запрос рождественские небеса все же выполнили. Перед ним, действительно, стояла соседка, — но только не незнакомка, а старая во всех смыслах, худая, как жердь, англичанка миссис Хисслер. Имела она вид, как и всегда, удивленно-оскорбленный, — такой будто ее остановили в воскресенье на улице по пути из церкви и предложили сняться в порнофильме. Впрочем нет, от таких предложений миссис Хисслер была гарантирована. Хобби у ведьмы было другое: она была старостой дома, где жил Дипак, и это давало ей законную возможность регулярно отписывать хозяевам квартиры Дипака доносы на него — о музыке, которая казалась миссис Хисслер слишком громкой (чуть громче ее скрипучего голоса), о вечеринках, которые нарушали покой других жильцов (на самом деле, только ее), и о запахах индийской кухни в прихожей, оскорбляющих ее идеал того, как должна пахнуть английская прихожая (то есть пылью и плесенью). Сейчас, кутаясь в засаленный стеганый халат, она с нескрываемым презрением смотрела на переносицу Дипака.

— Доброе утро, господин Бангари, — голос у миссис Хисслер был мелодичный, как скрип несмазанной двери, — У вас по-прежнему не работает звонок. Пришедший к вам почтальон вот уже десять минут названивает в квартиры другим жильцам!

— Спасибо, миссис Хисслер.

Империя не восстановилась. Чувствуя, что слишком мягко обошлась с гостем из бывших колоний, староста дома не сходила с места и продолжала сверлить Дипака взглядом.

— Хочу также вам напомнить, — ее руки уперлись в бока (она не порежется?), — про ваше обещание, данное мне две недели назад — вымыть стекла в окнах на улицу в вашей комнате.

— Да, миссис Хисслер, я помню.

— Я не просила вас помнить об окнах, господин Бангари, я просила их вымыть! Районные власти наложат штраф.

— Я сделаю.

Поджав губы и посчитав правила английского общежития в Должной степени отмщенными, староста развернулась и, величественно переставляя шлепанцы, прошла к дверям собственной квартиры. Дипак подождал, пока за ней захлопнется украденная ободранным еловым венком дверь, потом недоуменно почесал взъерошенный затылок.

Почтальон?

Все еще босой, он прошел по общему коридору к полуоткрытой двери на улицу. Там его, действительно, ждал, перевязанный ремнями сумок престарелый служащий лондонского почтового отделения. Трясущимися руками, он вручил Дипаку тонкий конверт с сургучовой печатью, затем, поправляя очки, долго искал пальцем графу бланка, в которой Дипаку надлежало вписать свое имя. Дипак сам нашел графу, занес над ней руку с карандашом, и замер, увидев адрес отправителя.

«Доктор Амар Аннимира, нотариус, Еджвар Роуд 14».

Расспрашивать не имело смысла.

Вздохнув, Дипак поставил в графе закорючку, поблагодарил служащего, затем с опаской, перебирая в голове все более или менее шумные пьянки последних недель, понес конверт, словно бомбу, на вытянутых руках в квартиру. Встав там посреди розового ковра, между кроватью с пестрым покрывалом и облупившимися желто-зеленого цвета стеллажами, он открыл конверт и запустил в него руку. Что за пакость прислал этот стряпчий с Еджвар Роуд? Оцененный в фунтах покой соседей или требование в судебном порядке расплатиться за покупки, сделанные по давно не знавшей пополнения кредитной карте?

В конверте он нашел один единственный сложенный вдвое лист бумаги. Раскрыв его, Дипак увидел короткий отпечатанный на принтере текст, рельефный герб с вензелями и размашистую подпись от руки. Пробежав взглядом по строчкам, он, не оборачиваясь, не отрывая взгляд он бумаги, пошарил рукой сзади себя, нащупал край кровати и сел.

Потом снова прочитал текст.

В следующий миг бумага, крутясь, полетела на пол, — Дипак вскочил с места, и отталкиваясь от попадающихся на пути предметов, исполнил по своей комнате серию безумных обезьяньих прыжков. Некоторое время он еще попрыгал на жалобно скрипящей кровати, — потом, задрав ноги, со всего маха плюхнулся на покрывало, взбив в воздух маленькие ядерные облачка пыли.

Как?! Как это могло быть?! Дядя Ягджит вспомнил о нем в своем завещании!

С минуту Дипак лежал на кровати и, глупо улыбаясь, глядел в потолок.

Сколько дядя оставил ему? Миллион? Десять миллионов? Сто?

Перед глазами проплывали замечательные вещи, которых у него никогда не было, но о которых он всегда мечтал. Огромная яхта. Огромный дом. Девушка неописуемой красоты (дочь магната). Прочее.

Понемногу его дыхание успокаивалось, — в тот момент, когда оно было уже близко к норме, внимание его вдруг обратилось к подозрительной стороне происходящего: а с чего это вдруг дядя Ягджит перед смертью вспомнил о нем?

Дипак нахмурился: семья уже давно разорвала все отношения с дядей, как с неблагодарной свиньей — разбогатев, он забыл о своих бедных родственниках.

Заложив ногу на ногу, и, ковыряя пальцем в носу, Дипак принялся вспоминать все, что мог о своем нежданном благодетеле.

Природа богатства дяди Ягджита была доподлинно никому не известна, но существовали версии, — причем версии семьи Дипака и официальная сильно расходились между собой. Согласно официальной версии в шестидесятые годы прошлого века дядя, будучи еще совсем молодым человеком, познакомился в Индии с одним англичанином, преуспевающим торговцем разного рода экзотическим товаром из бывших колоний. Через этого торговца он будто бы стал поставлять в Европу какие-то редкие ароматические масла, которые отыскивал в старых монастырях на востоке Индии.

Отец Дипака, брат дяди Ягджита, всегда смеялся над этой фальшивкой. Он говорил, что у брата в ту пору не хватило бы мозгов не то что на торговлю маслами, но даже на то, чтобы запомнить свое имя. Отец вспоминал, что в то время, когда по официальной версии брат должен был вовсю колесить по Индии, закладывая основы своего будущего благополучия, женщина с которой он жил, прислала дедушке письмо. В нем она писала, что дядю лягнул в голову осел и что после этого он повредился умом, ушел из Дома в леса и несколько месяцев жил там один в шалаше, питаясь кореньями из земли и фруктами с деревьев. Когда его нашли, он был дик, на всех плевался и лез в драку. Женщина отказывалась от него и просила поскорее забрать.

Отец тут же поехал за ним и нашел в плачевном состоянии — бедняга действительно постоянно нес околесицу, то и дело бросался на людей, а когда затихал, то бредил о каком-то лесном человечке, которого будто бы встретил в чаще и который обещал дать ему счастье.

Надеясь вылечить брата, отец взял его к себе в дом, но оттуда Ягджит, когда присмотр за ним ослаб, сбежал. Ко всеобщему удивлению через пару лет он объявился в Бомбее уже преуспевающим коммерсантом.

Позже биографы дяди писали, что самые большие свои деньги дядя заработал на бирже, вложив нажитое на торговле благовониями в акции разных компаний, и что затея эта, разорившая многих, озолотила его. Когда же в начале девяностых на землю Индии пришел интернет, и новая экономика Европы и Америки востребовала индийский труд и земли — в особенности же труд и земли, располагавшиеся в предместьях города Бангалор, — выяснилось, что именно в Бангалоре за много лет до этого дядя методично скупал земли. Разрабатывая их, создавая на них бизнес-парки и сдавая их затем в аренду иностранцам, дядя и стал «старцем новой экономики» — такое прозвище дали ему газетчики.

Разбогатев, «старец», однако, по неизвестной причине категорически не захотел продолжить общение с семьей. Отец как-то раз пришел к нему в Бомбей пешком, но тот прогнал его со двора. На следующий день после этого дядя сделал заявление для прессы о том, что он круглый сирота, не имеющий никого из живых родственников на свете. Можно было подать за это на дядю в суд, но что бы это дало, кроме лишней грязи?

Так или иначе, дядя ни разу за всю последующую жизнь не дал о себе знать, не ответил ни на одно письмо или просьбу даже очень в какой-то момент нуждавшейся своей семьи. Семья, естественно, стала его ненавидеть.

Лежа на кровати, Дипак закрыл глаза и вспомнил тот единственный раз, когда он, еще маленьким мальчиком, случайно увидел дядю. Тот в белом платье с золотым шитьем вылезал из длинного черного лимузина на толстый ковер перед собственной гостиницей. Вокруг шлепали вспышки фотографов. У дяди была большая голова с выпирающим лбом (ослу, точно, было не промахнуться), крючковатый нос и смотрящие в разные стороны глаза.

Дипак повернулся к отцу: «Почему у нас нет такой машины?» Отец не ответил и только пробурчал в досаде: «Золоченый стервятник!» и дернул маленького Дипака за руку, чтобы скорее уйтиИтак, семья была уверена, что все рассказы о благовониях, вторыми занимался Ягджит в молодости, были сплошным враньем. Отец говорил, что скорее всего Ягджит нашел в старинном храме не масла, а случайно — «дуракам везет!» — древний клад, которым не захотел делится с семьей.

«А, может быть, — говорил отец в запале, — те первые деньги он вообще украл, или хуже того — ограбил кого-нибудь. Он же абсолютно безумен!»

О безумствах и странностях дяди было, действительно, известно, — причем известно, благодаря его богатству, всей Индии. Газеты смаковали его причуды, а он, по странной прихоти, казалось, сам поощрял их это делать.

Как-то раз Дипак прочитал в газете, что дядя в порту Калькутты подарил первому встречному нищему дорогущую яхту, а нищий, обманутый подоспевшими тут же жуликами, через минуту расстался с яхтой за копейки ради еды. Когда дядю догнали и рассказали ему о только что случившемся мошенничестве, он только пожал плечами и не пожелал вмешаться. «На самом деле, — возмущенно писали газеты на следующий день, — все выглядело так, будто его ничуть не заботила судьба нищего. Зачем тогда, спрашивается, делать благодеяния?»

Дипак задумчиво пошевелил большим пальцем правой ноги.

Да, дядя без сомнения был странен. Яхта, впрочем, была не самым впечатляющим его вздором — «Старец Новой Экономики» порой тратил миллионы на проекты, очевидной единственной целью которых было повергнуть общество в шок.

Однажды он заплатил больше полутора миллионов долларов за то, чтобы на одном из своих земельных участков вырыть огромный котлован. А лишь только котлован был готов, он приказал его снова засыпать, так что видимый практический эффект от всех усилий составил ровно предсказуемый ноль.

Если котлован еще можно было попытаться оправдать — например, ошибками в планах строительства (впрочем, близкие к проекту люди, пожимая плечами, твердили об отсутствии каких бы то ни было планов строительства), — то другой выходке дяди Не смогли найти подходящего объяснения даже его многочисленные пиар-агенты. Действие напоминало масштабный постмодернистский хэппенинг: дядя нанял целую эскадрилью полевой авиации и в течение недели бомбил необитаемые джунгли севера Индии зелеными огурцами. Вся страна разводила руками, а жители окрестных деревень толпами ходили в джунгли по огурцы.

За некоторыми шутками дяди люди пытались найти скрытый коммерческий расчет. Как-то раз дядя позвал в свое поместье под Бомбеем представителей массовых изданий и, залезши при них в саду на дерево, объявил, что собирается сидеть там очень долго. Это был бы, без сомнения, повод даже для его собственных помощников вызвать психиатров, если бы не то, что дядя заявил с дерева далее. За каждую минуту своего добровольного уединения в листве он пообещал по одной рупии каждому читателю тех изданий, которые согласятся ежедневно на своих страницах освещать мероприятие. Газетчики тут же понеслись в свои редакции запускать в продажу экстренные номера — в семидесятые годы про реалити-шоу еще никто не слышал. За ту неделю, что дядя играл на дереве в большую птицу, газеты продали тиражей больше чем за весь год. Миллионы подписчиков с неослабным интересом следили, как дядя сидит на дереве, страницы изданий были полны писем в его поддержку, пожеланиями ему здоровья и упорства, — траст же дяди все это время добросовестно переводил читателям деньги. Как уже говорилось, многие стали предполагать, что за очередной проделкой дяди стоит его тайное желание повыгоднее продать те газеты, что ему принадлежали. Впоследствии, однако, это предположение не подтвердились. Все опять развели руками — дядя демонстрировал эпатаж на грани безумия.

Многомиллионная благотворительность основанного дядей Траста, в конечном итоге затыкала рты всем тем, кто был готов объявить дядю взбесившимся от безделья нуворишем. Общественное мнение о нем под конец жизни было скорее положительным, чем отрицательным. Все говорили о чрезвычайно умном и прозорливом бизнесмене, обладающим колоссальным чутьем и везением, но страдающим нереализованными артистическими амбициями — и это, грустно вздыхали все, при полном отсутствии нужных дарований.

После его смерти, случившейся два года назад, газеты объявили, что империей Старца вплоть до оглашения завещания л управлять созданный им при жизни Траст. Ни отец с матерью. ни братья и сестры Дипака, ни сам он, конечно, не питали надежд получить что-либо от «свиньи»; газеты и сами в конце концов ничего не объявили о завещании; все пересуды о том, кому достанется в наследство могучая империя, мало-помалу стихли. Общепринятым мнением среди тех, кому еще было интересно, стало то, что Траст потихоньку, да с помощью адвокатов перевел все наследство на своих членов — бывших дядиных помощников и партнеров.

Дипак повернулся на живот, свесил голову с кровати и поднял с ковра письмо. Он вновь перечитал его, хмурясь от растущего внутри сомнения — не мог Траст дяди так просто сдаться; вдруг Дипак что-то не так понял, вдруг все-таки не он наследник?

Нет, текст письма за то время, что он лежал на кровати, не изменился. Письмо по-прежнему приглашало Дипака Бангари явиться в адвокатскую контору господина Аннимиры для оглашения завещания, оставленного на его имя господином Ягджитом Сунаниллои…

Вдруг дыхание Дипака участилось, сердце забилось. Что это? Как раньше он не обратил внимания на эту строчку, написанную в самом низу письма мелким шрифтом…

«Воля покойного должна быть оглашена вышеуказанному наследнику не позднее 13.00, 24 декабря 2004 года. Невозможность объявить завещание наследнику в указанный срок повлечет за собой полную отмену условий завещания и переход завещанных наследнику активов в управление указанного в основном тексте завещания Траста».

Дипак рывком сел на кровати. Часы в поцарапанном корпусе красного дерева, стоящие на желтом стеллаже с книгами, показывали без десяти двенадцать.

Он только-только успеет.' Вскочив с места, он сдернул с крючка в прихожей синий пуховик; на ходу продевая в него руки, забежал снова в комнату, нацепил прямо на босые ноги мятые кроссовки. Схватив с полки зеленую сумку с вышитой надписью «Lehman Brothers» — подарок спонсора вечеринки на кампусе в школе, — он запихнул в него письмо адвоката и свой паспорт. Потом еще раз осмотрелся.

Все?

Через минуту он сбежал с темного кирпичного крыльца в повисшую в воздухе влажную дымку позднего лондонского утра.

Адвокат, господин Аннимира, — индус, — курил большую сигару и надувал своим телом дорогой костюм в полоску.

Войдя на коротких, словно у бульдога, ножках, в свой кабинет впереди Дипака, он взошел за широкий блестящий стол-линкор из светлого дерева, и уселся в утянутое упругими подушечками кожаное кресло. Затем широким взмахом чиркнул спичку о стоящую на столе тяжелую серебряную табакерку, закурил сигару, оценивающе попыхал ею несколько раз, и, довольный результатом, откинулся назад в кресло. Приглашающим жестом он указал Дипаку на второе кресло, стоявшее перед столом.

Дипак сел. По левую руку от него теперь располагался большой ореховый шкаф с книгами, по правую — нелепо смотрящийся здесь огромного размера сейф, — зеленый, железный, похожий на въехавший в офис танк. Из окна за спиной приглушенно сигналила автомобильными гудками улица.

Дипак поерзал — кресло было неудобное, рассчитанное, вероятно, на задницы толстых богатых клиентов, а не на худые, студенческие: подушечки жесткие, словно булыжная мостовая… По комнате поплыл дым от сигары; дым этот стал опутывать мысли Дипака нехорошими предчувствиями, — все началось еще с фразы, которую адвокат, с усмешкой обернувшись, бросил ему на лестнице: «Ваш дядя был шутник!»

Дипак закусил губу. Неужели дядя снова решил выпендриться, теперь уже с того света? Эх, Дипак, Дипак… Получишь ты в наследство старые дядины кальсоны…

Он вытер потные ладони о мятую черную футболку, съехал кресла чуть пониже, переместившись на копчик (невозможно жесткое кресло), сглотнув, спросил напрямую:

— Скажите честно, мне что, причитается какая-нибудь ерунда?

Аннимира вынул сигару изо рта и, довольно улыбнувшись, так что все лицо его разъехалось в стороны, словно было из резины. развел руками:

— Верите ли, я не знаю!

Дипак, нахмурившись, посмотрел на него.

Адвокат сделал энергичный жест сигарой:

— Дело обстоит вот каким образом. Ваш дядя, привязал к получению вами наследства ряд условий. Одно из них мы сейчас выполним — я объявлю вам о наследстве именно 24 декабря 2004 года до одного часу пополудни. Но, к вашему — и к моему тоже! — сожалению, это условие не единственное…

Не единственное? Дипак поморщился.

— Не огорчайтесь раньше времени, — продолжил адвокат, следя за его лицом, — может быть, я успокою вас, сказав, что дядя оставил вам не одно, а два наследства, причем, как бы ни повернулось дело, вы гарантированно получите одно из них. Беда в том, — продолжал Аннимира сокрушенно, — что, как я вам уже сказал, даже мне неизвестно, что находится в каждом из лотов. Все время с момента смерти господина Сунанилла, — а это уже более двух лет — оба наследства хранятся в депозитарии Барклай-банка в Лондоне. Согласно условиям завещания, лишь сегодня мы получили возможность забрать их оттуда.

Аннимира положил сигару на край пепельницы, поднялся с кресла и подошел к зеленому танку-сейфу. Близоруко прищурившись, он набрал на маленьком блестящем колесике с краю на двери код, затем повернул другое, большое железное колесо. Раздался легкий звон, как от удара ложечкой по хрустальному бокалу, и дверь сейфа, — как показалось Дипаку, слишком легко Для столь массивного ларца, — отворилась.

— Подойдите сюда, взгляните, — пригласил адвокат Дипака.

Дипак соскользнул с твердых глянцевых подушек и прошел, Утопая в ковре, к сейфу. На широкой верхней полке его он увидел в полумраке две черные продолговатые коробки — одну побольше, другую поменьше. Обе были с встроенными замками и ушками, обе скреплены пломбами с сургучовыми печатями. Коробка побольше была на вид дюймов тридцать длиной и дюймов пятнадцать шириной, другая коробка — раза в два меньше. Банковские депозитарные боксы в остальном были стандартны, по-бюрократичному строго отказывая глазу даже в намеке на свое содержимое.

— Вот ваше потенциальное наследство, — рукой, унизанной золотыми перстнями, Аннимира указал на недра сейфа, — как я уже сказал в конечном итоге вашей станет лишь одна из этих коробок.

Он легко отстранил Дипака от сейфа, закрыл дверцу и надавил толстеньким мизинцем с золотым перстнем на середину серебряного колесика. Снова раздался мелодичный звон — дверь заперлась.

— Вот таким образом. Прошу!

Аннимира вернулся в свое кресло, подобрал из пепельницы и несколькими затяжками раскурил сигару.

— Итак, я предполагаю, вам не терпится узнать, что за условие поставил вам дедушка против получения одного из этих лотов?

Дипак снова сел в кресло и взъерошил волосы рукой.

— Вы говорите, я должен получить одну из этих коробок…

— Только одну, — живо кивнул адвокат.

— Даже если так, я не понимаю особого смысла в каких бы то ни было условиях, — сказал Дипак, — ведь одна коробка все равно моя. И ни у вас, ни у меня нет ни малейшего представления, почему одна коробка лучше другой.

— Это так, господин Бангари, но не забывайте, что когда дядя писал завещание, у него, вероятно, были некоторые мотивы, побуждающие его отдать вам одну из этих коробок, если вы окажетесь ее достойны, и только в случае невыполнения вами некоторого условия, отдать вам другую коробку. Но даже, чтобы получить последнюю, — так сказать утешительный приз, — вы должны хотя бы попытаться выполнить условие. В противном случае вы не получите ничего.

— А какая из этих коробок «утешительный приз»? Та что побольше или поменьше?

— Ваш дядя все хорошенько запутал, — Аннимира направил сигару на Дипака и улыбнулся, — по условиям завещания я не имею права вам сказать, какая из двух коробок привязана к выполнению условия — до того самого момента, как вы выполните — Аннимира развел руками, — или не сумеете выполнить поставленное условие.

А что будет с той коробкой, которую я не получу? Вы что, уничтожите ее?

— В завещании все прописано. Если вы выполните условие, то увидите содержимое обеих коробок, и заберете с собой ту, которая причитается вам. Содержимое второй, после того, как вы узнаете о нем, будет отдано в распоряжение Траста покойного. Если же вы не выполните условие, то узнаете лишь только содержимое того «утешительного приза», который заберете с собой — одной из коробок. Содержимое же целевого лота — как мы называем в данной ситуации привязанную к выполнению условий коробку — в случае, если вы не угадаете загадку, останется вам неизвестным и также, как в первом случае, перейдет в распоряжение Траста покойного.

— То есть, если я выполню условие, я узнаю, что в обеих коробках, а если нет, то только то, что в одной из них, — в той, которую получу в качестве «утешительного приза».

— Вы очень хорошо меня поняли, господин Бангари.

Наступила пауза.

Что за условие придумал безумный родственничек? Дипак мог предположить разные варианты: перебраться через Гудзон по железным подвескам Бруклинского моста; съесть сто пятьдесят восемь сосисок за одну минуту; получить Нобелевскую премию по химии…

Аннимира пошелестел бумагами в папке, отложил в пепельницу сигару и поднял голову:

— Не мучайтесь, господин Бангари, сейчас я скажу вам. Условие, которое может узаконить ваше владение целевым лотом следующее: вы должны разгадать загадку.

Дипак поднял брови:

— Загадку?

Аннимира встал с кресла и, взяв в руки один из листов в папки, откашлялся, словно для зачтения постановления в суде.

— «Обозначенную мною душеприказчику, — официальным голосом начал он, — а через него всем уполномоченным лицам, допущенным к завещанию, коробку я завещаю отдать господину Дипаку Бангари, моему племяннику, в случае, если тот разгадает изложенную в отдельном письме и оставленную на хранение уполномоченным лицам загадку. Оглашение загадки, подобно оповещению о наследстве, должно состояться в единственно допустимый день и в единственно допустимое время, а именно в первый день после Рождества Христова 2004 года, то есть 26 декабря 2004 года в 0 часов и 0 минут. Если загадка не будет загадана в этот день и в это время, или если обозначенный наследник не сделает попытки разгадать ее в этот день, все прочие условия завещания в отношении г-на Дипака Бангари автоматически аннулируются и оба лота, отписанные ему, должны поступить во владение Траста». Скажите, кстати, — Аннимира «выключил» свой официальный голос, опустил лист и, подняв брови, посмотрел на Дипака, — ваш дядя что, был христианин, что придавал такое значение католическому Рождеству?

Дипак рассеянно пробормотал:

— Я не был с ним знаком лично. Он, кажется, придерживался традиционных индуистских верований. Впрочем, я не уверен..

— Как бы там ни было, господин Бангари, — добродушно объявил Аннимира, — вам придется прийти сюда еще раз завтра. Тогда в присутствии понятого и вашего покорного слуги вам будет загадана загадка, оставленная для вас господином Сунаниллой. Это, конечно, — поднял он брови, — в том случае, если вы согласны попробовать разгадать загадку.

— А есть альтернатива?

— Не разгадывать загадку и потерять все наследство.

— Я попробую.

— Разумеется. Еще один нюанс: время, которое ваш дядя отвел вам на раздумья — три минуты. Время будет отсчитано с того момента, как вам будет оглашен текст загадки.

— За три минуты, я должен буду разгадать перед вами загадку?

— Или не разгадать ее. С одной стороны дядя не сделал вам путь к наследству простым, но с другой стороны, само по себе условие не настолько сложное, чтобы не попробовать его выполнить. Что вы теряете? По крайней мере, в случае неудачи вам достанется вторая коробка.

— Да, но можно хотя бы узнать, из какой области будет загадка?

— Увы, господин Бангари, — Аннимира оперся руками о стол, — Даже если бы я вдруг решился нарушить профессиональную этику, я не смог бы вам ответить. Моя контора сама получит письмо с текстом загадки от Траста не ранее назначенного дня — 26 декабря. Ваш дядя верил в разделение властей.

Аннимира вновь осел в кресле, поднял из пепельницы отложенную на время чтения потухшую сигару и стал тщательно отряхивать ее от пепла.

— Однако же, — продолжал он, за своим занятием не поднимая на Дипака глаз, — кое-чем я могу вам помочь, — с позволения вашего дедушки, которое, разумеется, прописано в завещании.

Дипак вытянул шею. Аннимира отложил сигару.

— Вам что-нибудь говорит имя Одра Ноэль?

— Одра Ноэль?

— В завещании указано это имя, которое по мнению покойного господина Сунанилла, должно помочь вам отгадать загадку, или по крайней мере дать вам намек на то, где искать ответ. В завещании сказано следующее, — Аннимира, поднял одной рукой со стола листок. — Да, вот здесь: «…я прошу сообщить означенному наследнику, моему племяннику Дипаку Бангари, в момент оглашения завещания, что загадка придумана Одрой Ноэль…»

Адвокат остановился на миг и поднял взгляд от бумаги:

— Вам известно, кто эта Одра?

Дипак в недоумении нахмурился. Имя не звенело никакими колокольчиками.

— Подумайте, может быть это ваша родственница или знакомая?

— Нет.

— Тем хуже. А имя Лиза?

— Лиза?

Аннимира поправил очки и закончил предложение:

— «…прошу сообщить означенному наследнику, моему племяннику Дипаку Бангари, в момент оглашения завещания, что Загадка придумана Одрой Ноэль. Если же не сумеет найти Одру, пусть спросит о загадке у Лизы».

Он опустил листок и вопросительно посмотрел на Дипака.

Тот лишь раздраженно всплеснул руками:

— Не знаю я никакой Лизы, и никакой Одры! Откуда вообще дядя мог что-то загадывать про мои знакомства два года назад?

— И все же поспрашивайте вокруг, — адвокат взглянул на Дипака, дружелюбно задрав кверху брови. — Может быть за эти сутки, вам удастся разыскать хотя бы одну из этих таинственных девушек. Тогда вы успеете спросить у нее, что она обо всем этом думает. Я запишу вам имена на бумажке.

Аннимира выпустил вверх клуб дыма и повернулся в кресле.

Тяжелая золотая ручка вывела на желтом клеящемся листочке имена, листочек был с тихим стуком наклеен на край стола перед Дипаком.

Дипак отлепил его, изогнулся в кресле, засунул листочек в задний карман джинсов.

— Спасибо.

— По сути дела это все, господин Бангари, — развел руками Аннимира, — надеюсь, я ответил на ваш вопрос, почему я, — оговоримся, впрочем, испытывая большое уважение к вашему покойному дяде, и подразумевая лишь избранный им удивительный способ посмертно вас испытать, — почему я осмелился сказать вам на лестнице, что он был шутник.

— Можете не перестраховываться, сэр, он был шутник. Вопрос только, насколько удачной окажется его шутка в этот раз.

— О-о, не будем раньше времени переживать! Ваш дядя был очень богатый человек, весьма вероятно, вы в любом случае окажетесь ему благодарны. Хотя, признаться, — Аннимира заговорщицки снизил тон, — я не менее вас заинтригован содержимым этих ящиков. Будем надеяться, что не далее как послезавтра мы с вами увидим содержимое обоих.

— Что ж, как вы сказали: будем надеяться.

Аннимира выпрямился в кресле и поднял трубку телефона.

— Теперь позвольте перейти к формальной части нашей встречи: при свидетелях — моих ассистентах — мне необходимо будет огласить вам полный текст завещания. Также необходимо будет получить от вас расписку о том, что вы его услышали. Есть еще несколько технических вопросов. Хотите чаю? Господин Бангари?

Дипак не отвечал. Пальцы его нервно теребили нижнюю губу, глаза сосредоточенно смотрели в пространство…

Вдруг он громко щелкнул пальцами и радостно улыбнулся.

Ну, конечно! Он знал, кто была одна из названных в завещании девушек.

В это утро, как и во многие предыдущие, она проснулась одна, тут же по этому поводу загрустила, обняла ногами подушку и принялась думать о будущем муже.

Ее съемное жилье размещалось в полуподвальной конуре, рядом со складом; из окна были видны двор и кирпичная стена. Свет тусклого декабрьского солнца, отражаясь от стены, проникал в комнату, кое-как разгонял полумрак вокруг тесно расставленной мебели и оседал, словно пыль, на разбросанных повсюду вещах.

Вместе с серым светом в комнату проникали унылые звуки: Лондон, не взирая на праздники, оглашал двор не джингл-белз, а грохотом подъезжавших к складу за товаром грузовиков.

Она сильнее подобрала ногами подушку.

Да, она мечтает о замужестве, так же, как мечтает о нем какая-нибудь простушка с севера Англии. А что? Все женщины о нем мечтают. Только по-разному пытаются свою мечту воплотить. Некоторые, например, считают, что достаточно четко и ясно вообразить себе идеального мужчину во всех подробностях, и вожделенный приз сам упадет в руки. Да-да, она помнила — одна ее подруга из Нью-Йорка рассказывала о посещении семинара, специально организованного для одиноких женщин, мечтающих выйти замуж. «Главное, — учили подругу нью-йоркские гуру сводничества, — во всех деталях представить себе своего Идеального избранника — представить себе его рост, цвет волос, глаз, как от него пахнет, звук его голоса… Верьте во встречу. Представляйте своего мужчину во всех подробностях, и тогда Селенная сама вытолкнет его к вам в объятия».

Знакомая после семинара принялась старательно массировать реальность, посылать флюиды во Вселенную, — и что вы думаете? Не прошло и пары месяцев, как она, и вправду, в буквальном смысле столкнулась с мужчиной своих снов у дверей какого-то кафе в Бруклине. Молодой человек был выдавлен на асфальт из флакона ее концентрированных фантазий точно таким, каким она его себе представляла: плечи, голос, запах, элегантно небрежный стиль в одежде… Поразительно, у него даже была маленькая родинка на левой стороне шеи — там, где знакомая хотела ее видеть.

Естественно, знакомая сразу разомлела, и у них очень быстро дошло до постели. И вот, когда принц снял брюки, знакомая вдруг увидела… Нет, его носки! Тут она с ужасом поняла, что про носки-то она в своем описании, с которым приставала два месяца к Вселенной, совершенно забыла! Словом, у молодого человека оказались отвратительные дырявые носки, и знакомая не смогла этого пережить. Секс получился ужасный, и отношения дальше не сложились. Дьявол в очередной раз оказался в деталях, в данном случае, в носках.

Геня улыбнулась: колдовство не способ, целей достигают по-другому. Как? Прежде всего не валяются по полдня в кровати, да еще в сочельник! Ну-ка встать, привести себя в порядок и отправиться в спортзал! На презентацию завтра она должна прийти полной энергии и обаяния, — помимо интересной научной части там будет много потенциальных мужей.

Она отбросила подушку, перевернулась и села на постели. Открыв припухшие веки, растрепанной королевой еще раз осмотрела свой дворец. Бр-р, когда-нибудь у нее будет свой дом?!

Встав с кровати, она протиснулась к висящему на шкафу зеркалу и принялась рассматривать себя в нем — обнаженную богиню. У богини были широкие бедра, высокая грудь второго (с половиной!) размера; большое, красивое лицо, карие глаза…

Она подняла руки и запустила их в свои пышные черные волосы. Потом приподняла копну, повернулась к зеркалу боком, одну ногу завела за другую, изогнулась… Нет, нет — все еще очень, очень соблазнительна. В свои… ой! — тридцать три.

Настроение испортилось. Она опустила руки; волосы упали на плечи, пощекотав своими кончиками шею и спину, словно мужские пальцы.

Нахмурившись, она подхватила с кресла белый шелковый халат накинула его на плечи и, ступая по старому свалявшемуся ковру, узким коридором прошла в ванную.

Через несколько минут под горячей водой ей снова стало хорошо. и она подумала о том, что все равно будет в жизни счастлива. Даже не встретится ей этот засранец, мужчина ее снов, — когда она усыновит ребенка из развивающейся страны. Этому никто не сможет помешать. Она возьмет девочку.

— Как интересно, — подумалось ей, — в душе по утрам все время думаешь об одном и том же: о запасном плане.

Когда она была помоложе (она открыла воду и стала намыливать руки и плечи), — и до чего же противно даже мысленно произносить это «помоложе»! — зов природы молчал, и она и не подозревала, что биологические часы могут шарахать гирями по голове с такой силой. А пару лет назад животная женщина в Евгении проснулась и стала стучать ей изнутри в глаза, не давая ни спать, ни работать, ни жить, — крича ей неслышным голосом о том, что пора быть востребованной. Евгения одновременно и сливалась с этой женщиной внутри себя, и была ей, и не была, и ненавидела ее. Эта женщина заставляла в дни перед месячными набухать ее грудь, и тогда, из-за нее, Евгения иногда представляла себя «вещью с головой», например, холодильником с головой, — голова продолжала думать, оценивать мир четко и трезво, а в холодильнике в это время происходили разные процессы, не имеющие отношения к ее мыслям и суждениям. Тот факт, что голова ко всем этим процессам никакого отношения не имела, казался ей очень унизительным. Но умной ее голове приходилось с процессами считаться. Ведь если обеспечить правильное Функционирование технического агрегата под названием «женское тело», тогда можно добраться до цели…

Она провела мочалкой по животу и почувствовала, как ворс вцепился за пирсинг в пупке. Последние два года она уже чуть Не через ночь видит во сне, как ходит беременная. Часто — то в транспорте, то на вечеринке, то на лекции, — грудь у нее как заноет! И даже уже не в желании мужской ласки, нет, — а механически, в неком стремлении сцедить кому-то свою полноту.

Самое удивительное, неподконтрольное происходит в животе там уже года три как кто-то появился. Этот кто-то там ждет, скучает, зовет. Он маленький, очень дорогой — и у него нет ключа от темницы, в которой он сидит.

Геня отцепила мочалку от колечка — лучик бриллианта в пупке был ее будущим маленьким человечком, его взглядом, обращенным в будущее; ее обещанием освободить его.

Эмоции, эмоции. Держись, девочка, есть всегда бюро усыновления.

Она добавила холодной воды и подставила под струю голову.

Нет, она не допускает, чтобы эмоции руководили ее жизнью (мыть волосы шампунем с мятой или с медом?) — с детства она склонялась не к эмоциям, а к точным наукам.

Ей вспомнился папа — он был физик и посвящал ей маленькой мало времени; она все время видела только его спину из-за приоткрытой двери, — широкий темный силуэт без головы в свете настольной лампы. Папа все писал какую-то дивную книгу про цифры. Но Геня знала способ превратить эту темную равнодушную спину без головы в веселого папу, который, сдвинув очки на лоб, посадит ее на колено, будет хвалить и пообещает сводить в зоопарк в воскресенье (хоть и не сводит). Для волшебного превращения нужно было так мало — принести из школы хорошую оценку по алгебре, стать лучшей в контрольной по физике, победить на конкурсе математических задач. Цифры и операции с точными значениями открывали путь к папиной улыбке, поцелую, вниманию, к его широким и добрым рукам. И маленькая Евгения старалась вовсю.

Школа была закончена с отличием по всем точным наукам К этому моменту, папа был по-прежнему любим, но цифры стали давать радость и свет уже помимо него, сами по себе, словно некие магические заклинания. О Гене все вокруг заговорили как о таланте, некоторые даже как о гении. На выпускном собрании только ее перед огромной толпой выпускников и родителей назвали «гордостью школы», «надеждой коммуны».

Геня вылезла из ванны, встала на круглый белый коврик пол лампой над зеркалом и принялась вытираться пахнущим лавандой полотенцем.

Тогда, на выпускном она тоже стояла в круге — в круге света прожектора, держа в руках золотую оливковую ветвь, мигая на огромный, полный людьми зал и едва удерживаясь, чтобы не заплакать от счастья. Оливковую ветвь вручили за всю пятидесятилетнюю историю школы всего семи ученикам — за исключительны е усердие и успехи в изучении наук. Папа сидел на первом ряду и посылал ей воздушные поцелуи. Она была лучшей, и за это ее любили. «Победить» стало для нее с тех пор означать «подучить любовь»; победить стало главным делом в ее жизни.

С целью победить она прожила до тридцати лет, периодически сменяя любивших ее любовников. Конечно, они любили ее, победительницу, больше, чем она любила их. Настоящая большая любовь была впереди; она представлялась ей неким сверх-призом в конце ее блистательной научной карьеры; большая любовь должна была прийти, когда будет достигнута критическая масса завоеваний. Геня будет стоять на пьедестале в лавровом венке, все человечество будет аплодировать ей, и некий Великий Судья вручит ей перевязанную ленточкой Большую Любовь.

Геня, осмотрелась по сторонам и не нашла фена. С намотанным на голову тюрбаном, запахнувшись в халат, она вышла из ванной и, стуча пятками по ковру, прошла в свою комнату.

Итак, она получила оливковую ветвь в школе под Фонтенбло, она с отличием окончила факультет физики в Сорбонне, в тридцать лет получила степень доктора наук на факультете прикладной физики в Стэнфорде. После учебы она три года работала в НАС А (как много иностранок приглашают после окончания университета работать в космическое агентство США?) Там она спланировала траекторию движения спутника, написала Для него программу и сама отслеживала его запуск и полет. Она знала пять языков программирования. Она говорила на четырех человеческих языках. Она…

Год назад она поехала домой в отпуск, в Париже зашла в Лувр и случайно увидела в античной коллекции статую «Победитель». У победителя не было рук и ног. У него не было головы. У него Не было члена. Победитель был глубокий инвалид.

Вдруг она осознала, что уже может заглянуть за вершину холма. Своей жизни, — и каково же было ее удивление и разочарование, когда она увидела, что Любви, той Большой Любви, которую она надеялась заслужить тем, что всегда и во всем была первой, Гам не оказалось. Был стадион, и он был пуст, и посреди него стоял пьедестал, куда она могла забраться и постоять на нем. И все.

Геня вдруг поняла, что шанс у таланта совершить нечто великое, достойное Большой Любви, настолько Мал, что вступить За него в борьбу может лишь человек, который готов плюнуть на эту якобы ожидаемую в конце Любовь, пожертвовать своим счастьем, единственно ради того интереса, который он испытывает к работе. Такому человеку все равно, победит он или нет. От этого понимания ей вдруг стало холодно и пусто, она поняла, что никогда не любила физику. Папа был далеко, а она заскучала по тому, кто бы заботился о ней и обещал сводить в зоопарк.

Подружки вдруг разом повыходили замуж и нарожали детей; темы их разговоров поменялись и стали ее раздражать. В университетах появились новые талантливые студенты, писавшие новые диссертации; в лабораториях НАСА каждый год планировали запуск новых спутников.

Полет жизни замедлялся, она летела уже не как ракета — все выше, ярче, — а парила на положенной ей высоте, словно планер — сегодня чуть выше, завтра чуть ниже, — рядом с многими достигшими такого же уровня жизнями. Тем временем, то и дело кто-то молодой с веселым грохотом стремительно проносился мимо в небесную высь, обдавая холодными брызгами не ее успеха и славы…

Что же, действовала она всегда решительно. Плюнув на физику, на престижную работу в НАСА, Геня взяла курс на любовь. Изучив внимательно те кластеры, в которых по миру наблюдалась наибольшая концентрация приемлемых потенциальных мужей, она остановилась на Вестминстерской Школе Бизнеса в Лондоне, — одной из престижнейших в мире. Поступить в школу для Гени не составило труда — отборочные тесты с аналитическими и математическими задачами, на которых срезалось 90 процентов поступающих, доктору физики показались шуткой — она набрала один из самых высоких баллов.

Дальше, как она предполагала, должны были вступить в игру законы больших чисел. Концентрация перспективных мужчин на квадратный метр школы была исключительно высока; общее сидение на лекциях, работа в группах, вечеринки и прочие разного рода мероприятия должны были дать обильный материал для наблюдений и окончательного отбора искомого мужчины — красивого, умного, богатого, желающего детей и водящего и зоопарк. Лишь только она его вычислит, она возьмет его — последнее она тогда считала делом техники.

Геня размотала тюрбан и принялась яростно вытирать волосы. Вспоминая свою былую самоуверенность, прикусила губу… да, техника подвела.

Было так: на первой же школьной вечеринке она легко и непринужденно подошла к двум симпатичным молодым людям, одетым в безукоризненный business casual[6], беседующим на диване за столиком. Элегантно и соблазнительно вильнув бедром, села радом с ними на пуфик, поправила волосы и с улыбкой — как ей показалось удачно и с юмором — продолжила последнюю услышанную в разговоре фразу. Вдруг… случилось неожиданное. Молодые люди посмотрели на нее с недоумением и холодной досадой. Она смутилась, не к месту засмеялась. Один из молодых людей очень вежливо объяснил ей, что ему с товарищем надо закончить частный разговор. Она поднялась с пуфика ни жива, ни мертва. Они геи? Им, правда, надо что-то обсудить? Громкий смех заставил ее обернуться. На пуфик плюхнулась сокурсница в открытом платье, на вид двадцати с небольшим лет. Раскрывая в улыбке рот и блестя перекрашенными ресницами, она по очереди игриво протянула молодым людям узкую ладошку. Молодые люди оживились и стали жать ей руку; один из них тут же принялся ей что-то рассказывать; другой, заметив, что девушка сидит на проходе, подвинулся на диване и предложил сесть рядом.

Гене стало плохо. Она ушла в туалет, и долго, пока в дверь не постучали, рассматривала свое лицо в зеркале… Техника.

Она так и не нашла фен, — наверное, соседка снова утащила его в свою комнату. Решив сначала одеться, Геня скинула на стул халат и нагнулась над ящиком с бельем. Столько красивых нарядов, а порадовать некого. Она выбрала пару.

Тогда, после облома первой вечеринки, она решила, что если эксперимент не подтверждает спрогнозированных результатов, надо проверить все параметры еще раз. Для этого она перечитала конспект лекции одного футуролога, лекцию которого посев а, еще когда училась в Стэнфорде.

Аресс-код, означающий неформальный, но респектабельный, стильный вид Футуролог был из Цюрихского Политехнического Института, — заведения, где, как он сам пошутил, нобелевские лауреаты сталкиваются друг с другом широкими лбами в коридорах. У самого футуролога лоб был узкий, — был он молодой, с коротко подстриженной головой и впалыми щеками, и рассказал о том, как в будущем будет, по его мнению, развиваться институт семьи.

— Еще сто лет назад, — начал свои объяснения футуролог, — считалось правильным и естественным в течение всей жизни иметь одного и того же партнера. Люди женились в двадцать лет, и к сорока годам становились пожилыми.

Лектор предъявил публике фотографию: мужчина и женщина на ней имели уставший вид и судорожно держались за руки, будто искали друг в друге опоры.

— Но сегодня, — бодро продолжал лектор, — благодаря улучшившемуся качеству жизни, прежде всего состоянию экологии в городах, здоровому питанию и занятиям спортом, люди в сорок лет только достигают расцвета сил!

На смену усталым старикам была представлена фотография хорошо отдохнувшей, подтянутой пары. Мужчина и женщина на ней, — красивые, уверенные в себе, — стояли рядом друг с другом, независимо сложив руки на груди; они бесстрашно глядели каждый в свое будущее.

— В будущем обществе, — пояснил лектор, — будет считаться нормой иметь не одного официального партнера в течение жизни, а несколько, — скорее всего их будет три. Ведь уже сейчас мы наблюдаем, что в развитых обществах люди женятся поздно, к тридцати годам, и значит уже теперь на первом этапе жизни — от двадцати до тридцати лет им нужен особый партнер, так называемым «партнер по исследованию жизни», то есть такой партнер, с которым они будут изучать мир — путешествовать, общаться, экспериментировать, искать себя… Этот, как его еще называют, «партнер по приключениям», скорее всего не будет подходить для другого типа союза, следующего за первым. Целью второго типа союза будет «гнездо», дети. К тридцати годам каждый должен будет поискать и найти себе такого семейно-ориентированного компаньон;и поменять на него предыдущего. Период «выведения птенцов" займет лет пятнадцать-двадцать. Годам к сорока пяти, когда «гнездо» опустеет, вполне еще бодрый человек соскучится со своим вторым партнером, и начнет себе поиск третьего — того, с кем он сможет «изобрести себя заново», начать новую интересную жизнь, пуститься делать то, о чем всю жизнь мечтал…

Далее швейцарец пояснял, что все три типа партнера на трех этапах жизни — предполагают разные и по сути несовместимые виды личности, и что люди, находящиеся на каждом из трех этапов. имеют потому совершенно разные интересы и ценности.

— Очень велика вероятность того, — говорил лектор, — что тот, кто подходил вам идеально для познания мира, вовсе не пригодится для создания семьи, а тот, с кем вы вывели потомство, не сможет вас понять, когда вы захотите вдруг в сорок пять лет проехать на мотоцикле от Восточного до Западного побережья Америки.

Евгения вздохнула.

Все он говорил правильно, этот лектор. Анализ показывал, что ее, Евгении, «приключенческий» период затянулся: сейчас она крутится в среде тех, кто еще пребывает в активной «приключенческой» фазе, а сама она при этом ищет того, с кем свить гнездо. Получается явный диссонанс — оттого красавцы в школе и смотрят на нее, как на статистическую ошибку…

Она застегнула лифчик под грудью, затем перевернула его чашками вперед, подтянула вверх, поправила, обхватив грудь руками.

По поводу «правильного» партнера все-таки с лектором можно было поспорить: неясно, например, откуда берутся три разных типа людей — они что, сидят каждый в одном из трех ящиков, откуда некий среднестатистический человек в течение жизни их вытягивает, словно фокусник кроликов? А как только У этого среднестатистического человека закончится очередной Цикл, он скидывает кролика обратно в ящик. А как иначе они Расстаются? Просыпаются в одно прекрасное утро и говорят хором, повернувшись друг к другу на подушке: «Ну все, дети выросли и уехали. Разбегаемся?» А если нет, то значит один другого бросает, а если так, то оно и всегда так было.

Евгения застегнула молнию на джинсах и остановилась в раздумье перед шкафом: синий свитер или черную водолазку?

Получается, продолжала она рассуждать смутно сама с собой, что либо одни люди выше и имеют право обращаться с другими как с куклами, либо, что есть те люди, которые не умеют переходить из одного этапа жизни в другой, а, действительно, предназначены и нужны другим только для какой-то одной фазы жизни, — например, для «приключений», а для других фаз — никому не нужны.

Черную водолазку. Она достала из комода коробку с украшениями и запустила в нее пальцы.

Так кто же она — кукла или живой человек? И как ей теперь когда она поняла, что угодила не в свой пруд, действовать, чтобы достичь цели?

Она надела серьги с тремя рядами стальных бляшек, и стала задумчиво перебирать кулоны.

— Ну где же он, мой мужчина? — вдруг само собой вырвалось у нее. — Почему он никак не появится?

Неожиданно, откуда-то совсем извне — не из ее головы, потому что там такое не могло родиться, — прошелестело: «Тебе бы надо талисман, приворотное зелье…»

Она застыла перед зеркалом, полунагнувшись к комоду.

— Что? Приворотное зелье?

Она посмотрела по сторонам. В комнате никого не было.

Приехали. Биологические часы с кукушкой. Неужели она потихоньку превращается в истеричную бездетную женщину?

Собраться! Не расслабляться! Велотренажер вылечит мозги.

Схватив с кресла сумку с полотенцем и спортивной одеждой, она запихала в нее маленький синий блокнот (по оставшейся у нее привычке ученого она всегда была готова записать неожиданно пришедшую в голову интересную мысль), затем, недовольно качая головой, быстрым шагом прошла по коридору к входной двери.

Через секунду она вышла на мокрое от сырости крыльцо и тут же ощутила в волосах холодный лондонский ветер. В досаде Геня топнула ногой — от всех этих мыслей она совсем забыла про фен. Развернувшись, она вошла обратно в дом.

Сначала Катарину долго насиловал маркиз Де Бонсанг. Когда н, тяжело дыша, поднялся с нее, в комнату вошли еще трое Увидев их, маркиз расхохотался:

— А господа, вы тоже решили поучаствовать в мессе? Будьте моими гостями!

Бросив на стол шляпы с перьями, трое молча, не отводя глаз привязанной к кровати девушки, принялись раздеваться.

«Ты будешь долго вспоминать, как хотела обмануть Его Преосвященство, Жанис! — Де Бонсанг сел за стол и откупорил бутылку вина. — За исправление твоей заблудшей души!»

Катарина застонала.

«Кричи громче! — расхохотался Де Бонсанг. — Может быть, услышит возница за окном. А кстати, не позвать ли нам и его?»

В дверь постучали.

— Катарина! Ты спишь?

Катарина вздрогнула, как от удара током; выдернула руку из-под одеяла, быстро вытерла о простыню длинные тонкие пальцы и рывком всунула комикс, который читала, под одеяло, в темноту.

Сонным голосом — проклятая дрожь! — протянула:

— Да-а…

— Я зайду, возьму фен?

— Угу…

Дверь открылась; сквозь прищуренные веки, изо всей силы сдерживая под одеялом возбужденное дыхание, Катарина смотрела, как соседка рыщет по заваленному вещами столу.

— Блин, духота у тебя! Окно бы открыла…

Бешеный стук сердца. Геня не может не слышать этот ужасный, громкий звук.

Евгения наконец нашла фен, и, подойдя к двери, посмотрела на бесформенный ком под одеялом. На миг ей вдруг почудилось в полумраке, что над одеялом плавает красно-бурое пятно, и что это пятно словно не дает тому, кто был под ним, выбраться наружу.

— Катарина, ты в порядке?

— Я?..

Это «Я» вышло у Катарины хрипло. Она откашлялась и выгнула наружу кончик носа. Больным голосом спросила:

— А… ты почему спрашиваешь?

— Не знаю, — Геня пожала плечами, — показалось. У тебя нет температуры? Жара?

— Немного знобит, — жалобно выговорила Катарина, — на верное, простыла. А сегодня дежурить…

— Отмени! Хочешь я позвоню в школу?

— Нет, нет! На дежурство все равно придется идти — больше некому, все разъехались. А американцы, как назло, еще не всем приглашения прислали.

Евгения с сомнением покачала головой:

— Ты все-таки подумай.

Катарина не ответила. Движение под одеялом было такое, словно зверь заворочался в норе.

Когда дверь закрылась, Катарина выдохнула, откинула одеяло и рывком села на кровати. Грудь поднималась и опускалась, от долго сдерживаемого возбуждения тошнило.

Соседка видела комикс? Поняла?! Какая же она дура, что забыла запереть дверь!

Да нет же, журнала с картинками Геня видеть не могла — вот он, весь смятый у нее под вспотевшим боком.

Настроение тем не менее испортилось. Катарина откинулась на подушки и принялась думать. «Думать» для Катарины означало вспоминать те ощущения, которые она испытала в прошлом. Собственно мысли Катарина не любила и боялась их; с чувствами же ей было легко и комфортно — она плавала среди них, как рыба в воде среди водорослей, отщипывая от каждого ровно столько, сколько было надо для собственного душевного здоровья.

Она любит живой секс. Да, да. Мастурбация есть мастурбация, но все это не то. Нужны настоящие мужские руки (можно и женские, хотя она и не разу не пробовала), нужно ощущение тела, прикосновение, голос, запах. Не то, что у Катарины нет, с кем этим заняться. Мужским вниманием она не обделена. У нее отличная грудь третьего размера, худые плечики, узкие бедра, длинные ноги и голубые, как озеро Тразимено, глаза — все это весьма ликвидные женские активы. Растащить эти активы охотников находится много, но она инстинктивно отличает тех, кто хочет ими попользоваться на халяву, от тех, кто готов платить хорошую цену.

Когда Катарина летом едет из Килборна по Эбби Роуд в сторону школы на велосипеде, — в топе, в легкой, трепещущей НЗ ветру юбочке, которая то натягивается на теле, то взлетает, показывая чуть-чуть больше чем надо, да с волной каштановый — лес за спиной, да в босоножках… Водители даббл-деккеров заезжают на тротуары, а дорогие машина с откидным верхом (на них в Лондоне ездят все сплошь арабы да индусы), сигналят, словно ревут быки. А она, как легкий весенний ветерок, продет, сверкая серебряными спицами по улице, звенит звоночком, порхает юбочкой…

Правда, случаи были. Пару раз легкий весенний ветерок чуть не изнасиловали на боковых улочках Килборна. Комикс комиксом. а в жизни это было страшно и неприятно. С тех пор у нее в сумке всегда свисток и газовый баллончик.

Но даже после этого она ничего не может с собой поделать: ей дико нравится, когда на нее плотоядно смотрят мужчины, ей нравится, когда она чувствует, что мучает их. Так устроен мир.

Катарина перевела взгляд с комикса на большую картину, висевшую над кроватью. На картине была изображен город на берегу озера; позади города были горы.

Она родилась в этом городе в Швейцарии много лет назад и почти не помнит его. Но все равно повесила на стену его, а не итальянский городок, где провела все сознательное детство и отрочество. Его она помнит слишком хорошо.

Ей было три года, когда ее мать рассталась с отцом. Встретив одного заезжего бизнесмена, мать полюбила его и переехала вместе с ним в Италию, в один городок в Умбрии. Городок был окружен местами, полными романтики, жаркой итальянской природы… Жарок оказался и новый муж мамы.

Первые восемь лет он, впрочем, был для Катарины любящим и заботливым отчимом; Катарина души в нем не чаяла, звала папой и в тайне завидовала маме, что он уделял ей столько внимания.

Неожиданно, когда у Катарины к одиннадцати годам начали Удлиняться ноги, папа вдруг стал поглядывать на нее по-новому. К ее радости, он стал проводить с ней гораздо больше времени, Чем раньше. Мама иногда плохо себя чувствовала, и папа начал вывозить Катарину одну на уикенд в Римини и Пезаро, останавливаться с ней в гостинице. «Девочке так хотелось всю неделю съездить к морю», объяснял он жене.

Скоро Катарина перестала завидовать маме. Папа развратил ее. Сначала под предлогом обучения плаванию трогал ее под водой; потом в один вечер в номере, сказал, что ему надо осмотреть ее, — море было в тот день нечистым, и в организм могла залиться вода — надо было проверить, чтобы она там не осталась.

— Что ты делаешь? — спросила она его, когда он склонился над ней.

Папа, тяжело дыша, красный, стоял перед кроватью на коленях.

— Вода…

— Сделай еще пальцами… — она вдруг догадалась, что вода была не при чем, но она поняла и то, что наконец заслужила равное с мамой внимание. Даже, кажется, большее.

— Только не надо рассказывать маме, — сказал он, — пусть это будет наш Большой Секрет.

После этой поездки, сразу по возвращении домой с ней что-то случилось. Ей стало очень стыдно. Ей хотелось опять стать той Катариной, которая беззаботно просыпалась по утрам, шла в школу, шушукалась на переменках с подружками о мальчиках. А теперь у нее и у папы был Большой Секрет.

Она стала мыться по пять раз в день, мать не могла взять в толк ее чистоплотности, у нее еще даже не было месячных!

В течение года они с папой еще несколько раз ездили на уикэнд на море. Папа разошелся, и в какой-то момент что-то надломилось в ней, она расплакалась и сказала, что если он тронет ее еще раз, она скажет маме. После этого их совместные поездки к морю прекратились, но начались те самые замещающие сессии — с пальцами.

Жизнь в доме с родителями стала ее тяготить, она стала замкнута, груба. Мать удивлялась такому раннему приходу переходного возраста. Слава богу, сразу после школы какие-то ее знакомые, имевшие друзей в администрации бизнес-школы в Лондоне, предложили отправить Катарину поработать в Англию — «заодно подучит язык».

В Англии ее никто не знал, и она быстро забыла все плохое Все ее друзья и знакомые были новые. Она сама могла стать тем кем хотела и заниматься тем, что любила.

Настроение улучшилось. Катарина вздохнула, перевела взгляд с картины на комикс, лежащий на одеяле; рукой разгладила мятую страницу.

Ну, что там возница?..

Насколько лучше настроение после спорта! Откинув на спину кожаный мешок от Gucci, Геня пружинистым шагом шла по улице Мэрильбоун от спортзала в сторону школы.

Нет, не только гормон счастья серотонин делал ее существование в этот момент легким и радостным — только что в спортзале она совершенно неожиданно для себя освободила из плена животную женщину, столько времени стучавшую ей изнутри в глаза. Причем истеричка оказалась не так уж ужасна, как казалось раньше; она словно залепила и выровняла вдруг своей личностью изъяны и кривизну той рациональной особы, кем Евгения себя всю жизнь считала. Теперь Геня вдруг почувствовала себя какой-то вполне «гладкой» и «круглой» — по крайней мере так ей вдруг стало казаться, и она была весьма довольна эти чувством. Да, да, — те фрагменты старой Гени, которые не могли сладить с жизнью, неожиданно получили подкрепление, оказавшись смазанными сладким бальзамом суеверия, не основанной ни на чем, кроме интуиции, покорности судьбе и веры в нее.

А всего-то в чем было дело? В том, что за час пробежек, растяжек и велосипедов на фоне глядящих с экранов Санта-Клаусов, оленей и обнимающихся семей, в спортзале школы не появился никто. Точнее Генины ощущения можно было передать, сказав, что пока она бегала, крутила педали и толкала тяжести, в спортзале школы появился Никто. Этот Никто заполнил собой весь зал, и сидел в нем, пригорюнившись, смотрел на потеющую не понятно зачем и не понятно для кого, Геню, и говорил ей: «Ну что же ты — Все одна, да одна? Вон даже и билет у тебя второй есть на презентацию, и можешь ты позвать с собой любого парня — будет хоть кто-то сидеть рядом… А вот пойдешь одна и будешь жалеть».

«Надо действовать рационально, — возражала Никто Геня, — Я действую рационально и добиваюсь результата. Чем приглашать кого ни попадя, — да чтобы он пошел не ради меня, а ради презентации, — лучше пойти одной. Я приглашу того и тогда, кого и когда сочту нужным».

«Да так ты будешь ждать всю жизнь, да не дождешься», — пустил слезу Никто.

«Тьфу на тебя!» — разозлилась Геня.

Никто затих.

Приняв душ и одевшись, Геня вышла из раздевалки и опять увидела в коридоре Никто. Второй раз его вида она перенести не смогла. В этот-то момент и вырвалась на свободу истеричная животная женщина, а старая рациональная Евгения напрочь утратила контроль над ситуацией. Животная женщина быстро открыла сумку, вынула оттуда синюю тетрадь, вырвала листок, и оперевши его о нежного ванильного цвета стену, быстро написала на нем несколько строк. Затем ногтем сковырнула с висевшей тут же доски объявлений кнопку, решительно, будто к себе домой, прошла в мужскую раздевалку, и с размаху присовокупив что-то к своей записке, приколола обе бумажки на самом видном месте на доске объявлений возле зеркала.

Теперь она шла по мостовой, словно парила. Против станции «Бейкер Стрит» покрывался каплями испарины памятник сыщику Холмсу; возле музея восковых фигур Мадам Тюссо выстраивались в очередь одетые в разноцветные дождевички японцы. Евгения смотрела на все это посвежевшим взглядом: дождливый депрессивный Лондон, японцы, памятник Холмсу, полуоттаявшие лужи на асфальте стали вдруг рельефными, четкими, красивыми… И ей как-то разом стало ясно, что томило ее душу последние годы — тот факт, что при всей своей учености она ничегошеньки не могла поделать с неопределенностью будущего. Да, она могла пытаться что-то спрогнозировать в нем, и делала это, возможно, лучше других, но ни она, ни кто другой, никогда не могли знать наверняка, что ждет их впереди и что получиться или не получится в обдумываемых планах. И все эти статистические планы выпаса будущих мужей — какая глупость…

Зачем же тогда нужна вся ее ученость?

И вот животная женщина, став настолько сильной, что вырвалась из-под контроля Гени разумной, вышла вперед и сказала: «Хватит!» Дыра неопределенности в душе, куда раньше задувал холодный ветер, вдруг заполнилась слепой верой в чудо Она чувствовала, что отдалась кому-то, — кому-то сильному всезнающему, который был во много-много раз умнее и сильней ее. Да, именно, она отдалась ему, как отдастся своему будущему любимому мужу, которого у нее еще не было, но который, — теперь она точно знала, — будет.

«Пусть я найду его! — умоляла она сама не зная кого, но горячо и страстно. — Я верю, что тот, кто найдет в раздевалке мою записку будет мой муж. Я верю!!»

Она представляла высокого широкоплечего парня в модном свитере, подъезжающего к спортзалу на спортивном автомобиле размяться перед презентацией, и в удивлении находящего ее послание в раздевалке.

Вот он подносит его к глазам:

«Тому, кто увидит первый: если хотите прийти завтра на презентацию, — вот мой лишний билет!» Парень в шоке — он так хотел туда попасть, но его не позвали! Но он не знает, от кого этот неожиданный подарок судьбы — на билете лишь код Гениного билета, только Геня на входе сможет встретить своего спутника.

Она — вернее не она, а загадочная животная женщина внутри ее, — загадала, что этот спутник даст ей любовь и ребенка.

Идя сейчас по серой дождливой улице, Геня неожиданно чувствовала себя так, как давно не чувствовала — озорной, молодой, легкой.

— Посмотрим, посмотрим, — шептала она про себя, обласкивая внутри у себя в гостях животную женщину, — посмотрим, что сможет сделать твоя простая вера в чудо.

А животная женщина смотрела на нее раскосыми, бездумными глазами из камышей, и с уверенностью, от которой пахло шиповником и рябиной, говорила: «Так делали все женщины всегда, поверь, — на протяжении всех времен…»

Катарине было удивительно приятно сидеть за рабочим пластиковым столом, поставив под ним свои стройные белые ноги домиком — коленки вместе, голени в стороны, носки белых туфелек влюбленно смотрят друг на друга, — и ощущать при этом, как прыщавый аспирант, водя пальцем по доске объявлений в углу, то и дело оборачивается, поправляет очки и бросает на нее испуганный взгляд. Энергия аспиранта, которую тот потратит сегодня вечером среди своих пахучих простыней, поднимала ее, кружила голову, как ледяная Маргарита на краю бассейна.

Как только он уйдет, она сможет достать из сумки…

Стеклянная дверь офиса раскрылась и вместе с волной холодного воздуха в нее влетела полная девушка с похожими на ворсинки сапожной щетки взъерошенными волосами. На девушке был синий халат, из-под которого видна была теплая коричневая юбка и полусапожки с опушкой.

Девушку звали Нэнси, она была студенткой из Канады и много глупее самой Катарины — от этого Катарина ее любила. Училась Нэнси не в бизнес-школе, а в сельскохозяйственном колледже напротив школы; на кампусе она, однако, появлялась на законных правах — она подрабатывала продавщицей в школьном кафе «Минутка».

— Привет.

Обычно Катарина была рада видеть подругу, но сейчас она была в процессе игры с аспирантом. Кроме того она досадовала на то, что дочитывание комикса, планировавшееся на после ухода аспиранта, теперь придется отложить.

— Ты что так вдруг?

— А-а! — Нэнси махнула рукой и без приглашения плюхнулась на стул. — Шейла, корова, разлила в «Минутке» бак супа. Теперь на полчаса я безработная…

Пока Нэнси говорила, Катарина несколько раз обернулась к своей сумочке, проверяя, плотно ли она закрыта.

— Что?.. Разлила?

— Да ты слушаешь или нет? Говорю: бак супа! Я только успела отпрыгнуть — могла обвариться, блин!

— А я вот… — Катарина замолчала, не зная, чем продолжить, — работы полно.

Нэнси засопела, собираясь с мыслями.

Рука Катарины с золотыми колечками на пальцах и браслетом со множеством прицепленных к нему золотых фигурок лежала на сером пластике стола и, словно хвост кошки, то и дело нервно подрагивала; ухоженные ногти с розовым маникюром выстукивали о крышку стола чуть слышные сообщения неведомому приемнику во Вселенной.

Сквозь окна с косо повернутыми пластиковыми жалюзи на пол и на пустые серые столы офиса падали лучи декабрьского солнца.

Много работы с презентацией? — кивнула Нэнси на стопку листовок, лежащих на краю стола.

— Ну да, — сказала Катарина, постепенно смиряясь с присутствием подруги, — и кому пришло в голову устроить все это в рождество.

Она вздохнула, положила голову на зыбкий мостик, который сама сплела из рук, и посмотрела, притворно-сонно улыбаясь, на Нэнси. Продолжая так глядеть на подругу, она незаметно и как бы невзначай повернулась на стуле, чтобы коленки ее, торчащие из-под короткой, белой в горошек юбки, оказались направленными в сторону доски объявлений. Потом опустила одну руку и яростно почесала бедро, будто ее укусил комар. Легкая материя, до этого и так дававшая аспиранту достаточно хороший обзор, теперь задралась еще выше.

Катарина чуть-чуть раздвинула колени.

— Что это вообще за презентация? — пробасила Нэнси, — только и разговоров о ней в «Минутке»!

Она нагнулась вперед, прижав грудью стол:

— Я слышала, американцы из посольства делают?

— Да нет, — отвечала Катарина рассеянно, — посольские только охраняют. Лизу привезут эти самые, — она наморщила лобик, — которые безопасностью в США занимаются… ФРБ? Ну да, ФБР. Прямо из Штатов.

Краем зрения Катарина увидела, что аспирант опять повернул к ней голову и уже не отводит взгляда. Она переставила каблук левой ноги чуть левее, за каблуком плавно пододвинулась вся нога. Пусть видит, не жалко'.

От хлынувшей к ней мужской энергии, поднялся дыбом пушок на загривке.

Наманикюренные ноготки отстучали по столу очередную дебету на Альфа-Центавра.

Лизу? — живо переспросила Нэнси. — Что за Лиза?

Катарина не видела аспиранта, но ощущала всем телом, что с ним сейчас происходит.

Тело начало реагировать. Катарина сдвинула ноги.

— А? Что?.. Ах, Лиза! Да, извини, столько дел — голова кругом. Нет, Лиза не девушка, Лиза — это такой робот, которые предсказывает будущее. Да ну на вот, почитай сама!

Катарина длинными пальцами вытащила одну из золотых листовок из надорванной упаковки на столе и протянула ее Нэнси.

Та повертела в руках желтый листок с анонсом.

— Края, правда что ли обожженные? — она приблизила листовку к лицу, и понюхала бумагу. — Не, печать…

Засопев, Нэнси погрузилась в чтение. Через минуту, подняв глаза хотела что-то спросить, но, увидев аспиранта, который, глядя в пол, быстро шел к двери, — подождала.

— Чушь, — резюмировала она, как только дверь за аспирантом закрылась. — Полнейшая чушь! Ты что, вправду веришь, что какая-то машина может предсказать будущее?

— Я — нет, — Катарина зевнула и расслабила под столом ноги. — Я вообще слышала от студентов, что все это шутка Ректора. Мак… Маркетинг. Рейтинг школы падает, вот Ректор и позвал своих друзей сделать какой-нибудь доклад. Да чтобы поскандальнее. А они предложили ему привезти этого робота.

Она задумчиво положила руку себе на живот.

— А ректор у вас что, американец?

— Угу. До своего назначения сюда был советником президента. У него в этом… ФБР — все дружки. Говорю же: ему надо поднять шумиху, чтобы о школе заговорили. Наверняка, устроит так, что эта белиберда про робота попадет в газеты.

— Работают на публику, — важно подытожила Нэнси.

Опустив взгляд в листовку, она зачитала:

— «Лиза — это революционное аналитическое устройство, созданное в научно-исследовательском центре ФБР США, работающее с всемирной паутиной и использующее программное обеспечений нового поколения. Машина обладает широкой функциональностью, самой удивительной частью которой является ее способность правильно предсказывать будущие события. Будущие события Вашей жизни, если вы того захотите.

Заинтригованы? А ведь вы знаете пока так мало…»

Татарина слушала, покачивая ногой и, продолжая поглаживать себя по животу.

— Явная глупость, а какой поднялся ажиотаж! Все студенты как с цепи сорвались — хотят попасть на эту презентацию.

— Они что, еще и не всех пускают? — возмутилась Нэнси, — работают на публику, — подтвердила она свой прежний вердикт.

— Месяц назад был конкурс, — объяснила Катарина, — надо было послать в Америку эссе на тему: «Что я хочу знать о будущем?» Все школяры писали целые трактаты. Победили из трех сотен всего два десятка.

— И что, робота будут презентовать двадцати студентам?

— Да нет, — Катарина встряхнула мягкими каштановыми волосами, — ректора и всех преподавателей, конечно, позвали и так. Кроме того будут всякие светила науки. Конкурс устроили только для студентов. Правда, и их будет не двадцать, а больше.

— Ты думаешь, проберутся как-нибудь?

— Да как же, проберутся! у каждого окна стоит охрана. Нет, просто каждому победителю конкурса разрешается позвать на презентацию одного гостя, — кого он сам решит. Поэтому победивший получает два билета. Но самое ужасное… — Катарина кулачком пристукнула по крышке стола:

— Самое ужасное, что из двадцати победивших ни один не пригласил меня!

Нэнси оторопело уставилась на подругу:

— Далась тебе эта презентация.

Катарина мученически закатила глаза и сложила руки в замок:

— Ты не понимаешь! На презентации я так или иначе буду — По работе! А на рождественский бал Сандерсонов пускают только тех, у кого есть пригласительные билеты на Лизу — а у меня его нет!

Нэнси озадаченно потерла лоб:

— — Рождественский бал Сандерсонов?

— Ну да. Это такой благотворительный вечер. Организует его богач Сандерсон, — он лорд и все такое; когда-то давно окончил нашу школу. Бал он обычно проводит в своем шикарном портье под Ричмондом. Иногда от школы приглашает одну кафедру, иногда другую, иногда весь факультет, но никои да раньше он не приглашал на бал студентов — только пре„подавателей. А в этом году — долго не думал и позвал всех кто будет на презентации Лизы — и студентов тоже! Поэтому билет на Лизу автоматически становится билетом на бал!

— Ну не пойдешь, так не пойдешь, — махнула пухлой рукой Нэнси, — велика беда, не увидишь старого пердуна.

— Да ты что! — всплеснула руками Катарина и поглядела на Нэнси, как на очень глупое существо, — Как ты, со своей любовью к клубам ничего не знаешь о Рождественском бале Сандерсона? Да ты почитай «О'кей», — это же самая гламурная тусовка года! Там артисты, политики, аристократы! Звезда на звезде. И еще прикольно так: до полуночи все должны быть одеты в костюмы и маски, и никто никого не узнает! Представляешь можно познакомиться… да с кем угодно!

Катарина мечтательно вздохнула и добавила:

— Даже с Самуэлем Сандерсоном.

— Сын его что ли?

— Наследник. Единственный. Лапочка.

— Ого! — хохотнула Нэнси, поворачиваясь на стуле, — хочешь поохотиться?

— Почему бы нет? — деловито заговорила Катарина, — Он у нас учится, я его видела два раза. Хорошенький, беленький, как барашек. Глазки голубые, — и машина у него тысяч за двести, не меньше.

— Что же ты до сих пор не познакомилась? С твоими-то ногами?

— Познакомишься с ним, как же, — Катарина надула щеки. — Ни на кого не смотрит, ни с кем не разговаривает. Сидит себе в своем замке, неизвестно чем занимается; работы по электронке шлет.

— Нет, ты посмотри! — откинулась на спину стула Нэнси. — У тебя же только-только начался роман с этим, как его…

— С Мэлзом? — Катарина вздохнула и с равнодушным видом завила прядь волос на палец. — Да нет, это так, временно. Он сам здесь временно.

Нэнси сощурила глаза.

— Даже очень ничего себе. Здоровый, сероглазый, я видела — Я же говорю, скоро уезжает, — без интереса отвечала Катарина. — Он американец, работает в охране американского посольства, охраняет этого робота. Начальства боится, как мышь.

— С тобой всегда так, — выпрямилась на стуле будущая агрономша. — Они тебя любят, а ты их — нет.

Мужики любят тех, кто их изводит.

Нэнси посопела, размышляя над максимой.

— Точно, точно! — в подтверждении самой себе закивала Катарина. — Но Самуэль — другое дело.

— Почему он другое?

Катарина загадочно улыбнулась. Самуэль был похож на мужа авантюристки Жанис из комикса, — белокурого, голубоглазого, бесконечно богатого и бесконечно великодушного к похождениям супруги виконта. Виконт всегда в конце спасал Жанис из всех передряг. Положив ногу на ногу, Катарина мечтательно повторила:

— Другое.

Она еще помолчала, потом вдруг хлопнула обеими ладонями о крышку стола:

— Так ведь нет! Из двадцати победителей конкурса, — она кивнула головой на компьютер, — все сплошь женатые, или ботаники! Или бабы.

Нэнси сочувственно вздохнула.

В этот момент дверь приемной МБА без стука отворилась. В офис вошел растрепанный индус, — поверх пуховой куртки, через плечо у него свисала зеленая сумка с надписью «Lehman Brothers».

При появлении посетителя лицо Катарины приняло восковое выражение.

— Добрый день, — индус остановился перед столом лаборантки и в смущении потрогал себя за нос. — Я хотел бы узнать список победителей в конкурсе Лизы.

— Вы хотите узнать, есть ли вы среди победителей? — строго перепросила восковая кукла. — Ваше имя?

— Дипак Бангари… Но меня не может быть среди победивших — я не участвовал в конкурсе. Мне просто надо узнать, кто в нем победил.

— Вашего имени в списке нет, — фигура из музея мадам Тюссо посмотрела на посетителя пустыми глазами, — и у меня нет права открывать вам имена победителей. Это запрещают правила конкурса.

Индус затоптался на месте.

— Я думал, может быть кто-то еще не определился с гостем? Понимаете, мне позарез нужно попасть на эту презентацию.

— Ах, вам надо? — удивилась такой наглости Катарина. — А мест нет. «Эль-Рияд» не резиновый.

Дипак перевел взгляд на Нэнси. Та лишь искренне и безнадежно пожала плечами.

Наступила пауза. Так словно индус был пустым местом, Катарина обратилась к Нэнси:

— Я же тебе говорила: все хотят на халяву попасть на этот бал!

Нэнси с готовностью кивнула.

Индус, который по плану должен был уже ползти к двери, уподобившись наполовину раздавленному насекомому, вдруг вместо этого неопределенно хмыкнул, открыл висевшую на плече зеленую сумку и, покопавшись в ней, предъявил Катарине листочек бумаги лилового цвета.

— Специальное приглашение на Рождественский бал Сандерсонов! — ахнула Катарина, прочитав отпечатанный на листочке текст. — Лиловый билет!

Воск потек с ее лица.

— Я слышала об этих приглашениях, но никогда не видела! Откуда оно у вас?!

— Самуэль мне дал, — пожал плечами Дипак.

— Он вам дал?! Сам Саму эль Сандерсон? Сам?!

— Ну да, сам. А что такого? Мы с ним друзья, — Дипак поднял брови и вздохнул. — Но мне приглашение на бал все равно ни к чему — завтра поздно вечером у меня важное дело.

Катарина, покраснев от возбуждения, повернулась к компьютеру и защелкала клавишами.

— Подождите секундочку, я сейчас посмотрю для вас, может быть есть возможность…

Голос ее неожиданно стал теплым, грудным:

— Глядите, вам повезло! Из победителей конкурса еще не определился, кого пригласить на презентацию… Тед Звеллингер!

— Звеллингер? — Дипак удивленно поднял брови, — Предатель студенческого совета?

— Ну Да, он. Я звонила ему, он сейчас отдыхает в Таиланде. Когда он узнал, что победил в конкурсе, он сказал, что первым рейсом вылетает в Лондон. Вот его телефон, попробуйте поговорить с ним.

Она секунду помолчала, потом отвела волосы от лица и погнулась к Дипаку своим лучшим ракурсом.

— И вам не жалко пропустить этот бал…

Улыбнувшись, Дипак положил лиловый квадратик перед ней на пластиковую крышку стола.

— Я уже сказал, у меня важное дело. Так вы говорите, много охотников пойти на бал? Возьмите, отдайте билет кому-нибудь; он не именной.

— Ой! — Катарина взвизгнула от радости и глаза ее заблестели; на миг она стала похожа на маленькую девочку. — Ой…

Индус взял со стола листочек с телефоном Звеллингера и направился к выходу.

Лишь только дверь за ним закрылась, Нэнси выпучила глаза и схватила Катарину за руки:

— Я не могу поверить! Ты пойдешь-таки на этот бал!

Катарина вся сияла.

— Надо быстрее решить с костюмом! — возбужденно затараторила она. — Что ты думаешь? Костюм принцессы? Нет, детский сад. Дьяволицы? Там все в облипочку. А если снежинки?

Вдруг она на секунду замерла, приложив ладони к щекам:

— Ой, зна-аю!..

Когда дети соберут в стеклянную банку траву и листья, напустят туда муравьев и посмотрят сквозь банку на солнце, все становится зелено, блестит, и по сочной зелени бегают и суетятся Маленькие точки. Так же выглядит аэропорт Бангкока в погожий солнечный день — чистый, зеленеющий островками пальм, блестящий натертыми полами и полный множества суетящихся людей. К стойкам регистрации тянутся караваны груженных чемоданами тележек; вокруг них толпятся загорелые отдохнувшее мужчины и женщины; полные витаминов дети с визгом носятся кругом… Отдых подходит к концу; пассажиры то и дело с озабоченным видом вынимают и перекладывают из сумки в сумку неподобающую тропическому климату одежду — шарфы, теплые куртки, свитера.

Рождество на планете разное — где-то зеленое и солнечное, где-то белое и пушистое, а где-то — промозглое, серое, льющее с неба дождем… С выражением лица, соответствующим подготовке к встрече именно с этим, третьим видом Рождества, возле двух заваленных багажом тележек прохаживалась девушка. Раздражение ей шло: недовольство румянило худые щечки, нахмуренный лобик был очарователен, надутые обиженные губки хотелось поцеловать.

Мужчины в очереди исподтишка косились на сердитую пассажирку, — они оценивали ее мягкие темные волосы с воткнутым в них большим красным цветком, длинные стройные ноги в джинсах-стрейч и уверенную грудь под черной майкой; женщины, сузив глаза, придирчиво рассматривали сапожки девушки и ее дизайнерскую курточку с вышивкой, — они прикидывали в уме их стоимость и приходили к выводу о вполне безвкусном их сочетании.

Девушка не замечала всех этих обращенных на нее взглядов — она была профессиональной моделью, взгляды были работой. Волновало Милу Быстрицкую, восходящую звезду известного лондонского модельного агентства, совсем другое — что она была подло, неблагородно кинута!

От досады Мила надула щеки, от чего стала еще красивее, сложила руки на груди и, опустив голову, сделала несколько шагов сначала в одну, потом в другую сторону перед очередью. Затем остановилась и злыми глазами посмотрела на тележки, переполненные чемоданами, рюкзаками, коробками… И как всего за один день в Бангкоке этот идиот умудрился накупить столько барахла!? Вот что бывает, если соглашаешься провести отпуск с первым встречным…

Мила нахмурилась и стукнула колесо тележки носком сапожка.

В ту ночь, десять дней назад, в клубе Гая, она так хорошенько не смогла рассмотреть своего будущего — она уже не знала, как его теперь назвать — компаньона? — а его подергивания приняла за реакцию на ритмичную музыку. Когда же Гай при ней принялся тискать эту жуткую и подлую Эстер, она немедленно согласилась на предложение незнакомца поехать вместе с ним в Таиланд. Согласилась она, конечно, не всерьез, тут же забыла. Но Гай не позвонил ни на следующий день, ни потом… И все случилось, причем быстро. Она была одна, она была злая, она выпила бутылку вина. И тут снова позвонил этот сумасшедший, сказав, что места на самолете еще есть. Не все ли равно? Не соображая, что делает, Мила покидала в чемодан вещи и через час была в аэропорту.

Она сжала кулачки.

Уууу!

Общение с председателем студенческого совета престижной бизнес-школы уже в самолете превратилось для нее в муку — жмот, экономящий на всем, но при этом беспрестанно говорящий о политике и великих планах, — что могло быть ужаснее? И все это сопровождалось его подергиваниями…

Как о мужчине ей было противно даже думать о нем. Он пытался устроить в день прилета романтический вечер, произвести на нее впечатление, рассказывая истории, о том, как важен его отчим для какого-то проекта в египтологии и для создания какой-то там машины. Она слушала в пол-уха. Что ей его отчим! В первую же ночь она определила его спать в гостиную на диван, — слава богу, хоть номер оказался двухкомнатный. Еще бы пригодился второй туалет — у председателя школьного совета от экзотических фруктов было постоянное расстройство желудка. Поняв, что у него с ней ничего не выйдет, рыжий стал по целым Дням где-то пропадать. Его отсутствие Милу вполне устроило — Уже на второй день она завела на пляже несколько перспективных знакомств (итальянец с яхты был, кстати, вполне ничего). Мила уже было начинала получать от отдыха удовольствие, как вдруг на четвертый день председатель заявил ей, что выиграл какой-то конкурс в своей школе и поэтому им обоим надо срочно лететь обратно в Англию!

Больной! Она до боли прикусила губу.

Сначала Мила закатила скандал, наотрез отказалась ехать р, потребовала, чтобы Звеллингер (так звали американца) оплатил ей отдых одной. Урод отказался, сославшись на то, что уж предупредил гостиницу об отъезде и что гостиница уже продала их номер (оказывается, — она была в шоке! — ожидая результатов конкурса, он платил за номер по дням). Пошли уговоры — бла, бла, бла. Оказывается, презентация, на которую он так рвался была связана именно с работой отчима, о которой он ей рассказывал, — это «величайшее открытие», это «интереснейший поворот в науке»… В отчаянии она топнула на него ногой, ушла в свою комнату, заперлась там и плакала. Потом, утерев слезы, проверила свои финансы и поняла, что денег остаться одной в Таиланде у нее не хватит. Просить заплатить урода значило унижаться и терять время; рассчитывать на итальянца было пока рискованно.

Мила злобно посмотрела по сторонам и, увидев массивного человека с толстым веснушчатым лицом, в очках и с рыжей капитанской бородкой, уверенно, словно ледокол, сквозь торосы, пробивавшегося к ней через толпу пассажиров, от охватившего ее отвращения скривила рот.

— Смотри, гостиница прислала в аэропорт книгу, которую я потерял, когда гулял на горе у монастыря, — Звеллингер, обошел ее и, будто не замечая ее состояния, предъявил ей книгу. — Любезно с их стороны, правда?

Как ни была Мила зла, любопытство заставило ее незаметно краем глаз пробежать название. «Основы бухгалтерского учета. Вводный курс». Скучно, как все в нем.

Сложив руки на груди, она отвернулась.

— Пойдем, а то опоздаем.

Звеллингер вытянул свои пухлые руки вперед и собрался было толкнуть разом обе тележки, как вдруг из кармана его шортов раздался писк. Рука, поросшая рыжими волосами, опустилась в карман и выудила оттуда мобильный.

Прочитав сообщение, Звеллингер озадаченно почесал затылок. Повернувшись к Миле и, приглашая ее разделить собственное недоумение, он зачитал ей:

— От неизвестного абонента: «Лиза эль лила, но эль не пролила; Батхеда Лиза к себе пригласила».

Мила была не в настроении оценивать рождественский юмор спаммеров. Она попыталась изобразить взгляд, способный заморозить солнце.

Впрочем, Звеллингер не успел этим взглядом обжечься, — телефон в его руке снова зазвонил.

— Алло! Кто? Дипак Бангари? Это ты тут шлешь?.. СМСы, что!…

Он наморщил лоб:

— А-а, ну извини… Шлет черте кто, понимаешь, какую-то хрень на телефон.

Он еще послушал, потом усмехнулся:

— На Лизу? Что это вдруг? Кто-то, мне помнится, говорил, что не хочет быть подопытным кроликом американских спецслужб?..

В трубке трещало. Рыжий бородач переложил телефон на плечо и прижал его щекой; освободившимися руками принялся толкать обе тележки в конец очереди. При этом, не переставая слушать, он повернулся к Миле, и его кажущиеся огромными за диоптриями очков глаза сделали круг в орбитах — пойдем! скорее! Мила вздернула плечиками и, всем видом показывая, что, если и идет, то сама по себе, пошла впереди.

— Да, я знаю, что победил. Но мне есть с кем пойти на презентацию. Кого беру? Свою девушку. Милу.

Мила остановилась как вкопанная; лицо ее сделалось каменным. Человек имел проблемы с реальностью.

— А знаешь что? — продолжал как ни в чем ни бывало Звеллингер. — Я подумал: попробуй поговорить с этим… как его? С Батхедом. Это же он, наверное, шлет всем СМСы. Ну да, — победил в конкурсе и от радости рехнулся. Да, да — Батхед. Пока.

Звеллингер отключил телефон и посмотрел на Милу.

— Говорил я тебе, — сказал он довольным голосом, — ты не пожалеешь. Все рвутся на эту презентацию.

— Я нет, — тон у Милы был теплый, как упаковка сосисок, забытая на год в морозильнике. — И с чего, скажи мне, ты взял, что я пойду с тобой?

— Я же рассказывал тебе, — Звеллингер выкатил свои и без того напоминающие маленькие планеты глаза. — Это большое событие, престижное. Оно войдет в историю! А потом мы пойдем на бал, — мой отчим…

— Да, помню, как же! — голос ее зазвучал, словно удары ножа о разделочную доску. — Твой отчим! Египет! Золотые пластины! Да мне плевать на все это! Ты понял? Плевать! И никуда я с тобой не пойду, — она подняла свое красивое лицо и, как только могла издевательски, рассмеялась. — Египтолог, блин!…

— Тихо! — зашипел на нее Звеллингер. — Я же тебя просил, про Египет никто не должен знать!

Он оглянулся по сторонам, но быстро успокоился. Единственный, кто мог услышать «про Египет», был молоденький буддийский монах, который за минуту до этого подошел к очереди и скромно встал в нее позади тележек.

Четверть часа назад, спрятавшись за банкоматом, Ли-Вань увидел, как избранный забрал из окошка службы информации свою книгу. Ухищрение оказалось излишним — едва увидев избранного, он понял, что узнал бы эту рыжую бороду и огромные рыбьи глаза за толстыми линзами не только среди пассажиров своего рейса, но, если бы понадобилось, среди всех пассажиров аэропорта.

Заняв место за избранным в очереди, Ли-Вань стал представлять себе, как оказался уже сидящим рядом с ним в самолете. Он уже видел рыжую бородку чуть выше своего правого плеча, уже слышал над собой дребезжащий голос; на Ли-Ваня уже смотрели с близи огромные на выкате глаза…

— Да вы что?! — ив самом деле услышал он через некоторое время рядом громкий, дребезжащий, словно пригоршня медяков в железной кружке, голос избранного. — Полторы тысячи долларов за перевес? С какой стати?! Я не буду платить!

Тайская девушка в форме авиакомпании за стойкой регистрации, не переставая улыбаться и кивать, протянула Звеллингер) назад паспорта и билеты.

— В таком случае вы не сможете лететь, — сказала она с таким видом, будто сообщала ему приятнейшую новость, — самолет перегружен. Мы даже везем живого тигра.

— Какой там тигр! — в отчаянии всплеснул руками избранный — Какой тигр! Нет у меня денег, поймите! У меня срок действия карточки закончился!

Он растерянно оглянулся на Милу, встретил ядерную зиму и досадливо поморщился. Снова повернувшись к регистраторше он повторил упрямо, словно не понимая, как кто-то мог не уразуметь такой простой вещи:

— Нам надо лететь!

_ В таком случае, — неизбывно доброжелательно отвечала девушка, — по правилам авиакомпании вам надо сократить вес вашего багажа до разрешенного лимита. Вы можете оставить излишки вещей друзьям или родственникам в Таиланде?

— Каким друзьям?! Каким родственникам?! — судорожно открывая рот, застонал рыжий.

Он обернулся по сторонам, ища любой помощи.

Что-то вдруг повело Ли-Ваня, — он был словно маленький бумажный кораблик, подхваченный тихой и могучей рекой.

Ощущая внутри совершенное спокойствие, он подошел к стойке и сказал девушке за компьютером по-тайски:

— Мы летим вместе. Это наш общий багаж.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

— Вы вместе? — она слегка покраснела: долг службы заставил ее подозревать слугу Будды в лукавстве. — А как зовут вашего друга?

— Теодор Звеллингер. Мой товарищ просто не знал, что багаж можно поделить на троих.

Последние слова он произнес по-английски.

— На троих! На троих! — радостно запыхтел рядом с Ли-Ванем избранный.

Пальцы девушки в нерешительности застыли над клавиатурой.

Ли-Вань обернулся к американцу:

— Давай, Тед, ставь багаж на ленту. Отчего ты сразу не сказал Мисс, что мы вместе?

— Конечно, вместе! — выкрикнул рыжий, поправляя очки, и снимая первый чемодан с тележки. — Посадите нас рядом, — Добавил он девушке.

Девушка посмотрела на длинную очередь, образовавшуюся За странной компанией; помедлив секунду, она вздохнула и защелкала пальцами по клавишам.

Самолет мерно гудел турбинами над Гималаями. Его салон был трубочкой свирели, а гудящий мерный звук турбин — единственной тоскливой нотой мира. Люди на время полета не планировали менять этот мир на другой; салон самолета с большой степенью предсказуемости тянулся во времени и в пространстве.

Став заложниками мира самолета, люди делали именно то, что этот мир диктовал им: сначала по указанию стюардесс расселись по местам и принялись листать газеты и книги, смотреть в окна и тихо разговаривать друг с другом; потом, когда разнесли еду и напитки, все одновременно поели и попили. После еды разговоры со всех сторон зазвучали громче, уверенней. Еще через полчаса в проходе выстроилась длинная очередь в туалет. Потом разговоры стали затихать, организмы погружали людей в дрему — телам людей надо было переварить плохую пищу, размороженную и приготовленную в микроволновых печах, — тела экономили энергию…

— Хотите, я подарю вам свою куртку, святой отец? В Лондоне холодно.

Ли-Вань очнулся от мыслей. Над правым плечом его маячила рыжая бородка избранного, большие на выкате глаза за диоптриями с любопытством смотрели на него.

— Благодарю вас, у меня есть деньги. Я куплю себе.

Потомок левия отхлебнул виски из прозрачного пластикового стаканчика:

— Но ведь тайские монахи берут пожертвования…

— Только от истинно верующих.

Звеллингер хмыкнул. Crescendo его благородства не могло быть бесконечным. Он сменил тему:

— А что, если не секрет, святой отец, вы собираетесь делать в Лондоне?

Всегда говорить правду, или не говорить ничего, — так учил Учитель.

— Я послан братией своего монастыря разыскать в Лондоне некоторые рукописи, связанные с нашей верой.

— Вот как? — удивленно поднял брови избранный. — Забавно! Я тоже, представьте, лечу в Лондон для того, чтобы узнать содержание одной рукописи. Да только ту рукопись, о которой Я — Говорю, — его большие глаза хитро прищурились, — вы не найдете в Лондонской библиотеке.

Он опустил взгляд, мусоля в руках стаканчик.

Вот как? Что же это за рукопись?

Долгая история, — махнул пухлой веснушчатой рукой бородач, — да и вообще, забудьте, я пошутил. На самом деле я лечу в Лондон на научную презентацию. Американские ученые создали робота, который умеет предсказывать будущее. Стоит посмотреть, не правда ли?

— Не ври! — Мила вынырнула из-за Звеллингера и злыми глазами посмотрела на Ли-Ваня. — Этот робот ничего не умеет предсказывать! И вообще это не робот! Американцы нашли древние египетские тексты и по ним восстановили алтарь какой-то секты…

— Мила! — в ужасе воскликнул Звеллингер. — Я же просил!..

— Да — какой-то секты! А тексты были написаны на золотых пластинах! — злорадно выкрикнула Мила на весь самолет.

Звеллингер надулся и опустил нос в бороду.

Мила удовлетворенно замолчала; потом сложила руки на груди и отвернулась к окну.

Несколько секунд Звеллингер тяжело дышал; потом дернул плечом, отпил еще виски и неожиданно объявил:

— А вот теперь я вам все расскажу, святой отец. И не только расскажу, — он слегка повысил голос и покосился на спину Милы, — а еще и приглашу пойти со мной на презентацию в школе, вместо кое-кого! И на бал Сандерсона!

— Идиот, — сказала Мила, не поворачиваясь, — я бы с тобой не пошла даже на прием к королеве!

Рыжий сумрачно помолчал, потеребил пальцами бороду, потом с решительным видом повернулся к Ли-Ваню.

— Эта презентация, — сказал он, — может быть вам интересна. Даже если Мила и права, и она не научна, — она вовсе не дешевый трюк. То есть, может быть, она и трюк, но совсем не дешевый. То есть — как вам сказать? Это такой научный эксперимент, наподобие строительства в наши дни кораблей по Древним чертежам. В основе технологии робота американцев, Действительно, лежат инструкции, полученные из одного древко текста…

Ли-Вань молчал, спокойно глядя на избранного.

— Это удивительная история, — задумчиво продолжил тот проводя рукой по рыжей бороде. — Хотите послушать?

Ли-Вань кивнул. Звеллингер отпил из стаканчика.

— Вы знаете, кто такой был Ховард Картер?

— Это имя мне ничего не говорит.

— Ну что вы! Ховард Картер был египтолог, который в 1922 году обнаружил в Долине Царей гробницу фараона Тутанхамона. Впрочем, интересовался сначала египетскими древностями по-настоящему не столько он, сколько граф Карнарвон, его современник, богатый аристократ из Англии. Он и нанял Картера в качестве художника в одну из своих экспедиций. Когда гробница была обнаружена, большую часть добытых из нее сокровищ граф отправил в каирский музей, но некоторые предметы, особенно первые, найденные на «диких» этапах раскопок, он оставил себе.

Довольный начатым рассказом, Звеллингер отхлебнул еще виски.

— Может быть, вы не слышали и о проклятии сокровищ Тутанхамона?

Ли-Вань покачал головой.

— Многие участники экспедиции Карнарвона вскоре после вскрытия гробницы умерли, причем умерли при загадочных обстоятельствах. Сам граф скончался от пневмонии всего через семь недель после открытия гробницы, — причем его смерти предшествовал ряд мрачных предзнаменований, а в самый момент его смерти во всем Каире отключился свет и рядом с его кроватью завыла и умерла его любимая собака Сюзи. Пять месяцев спустя после смерти графа скоропостижно скончался его младший брат. Писатель Конан Дойл, объявил все эти смерти результатом «проклятья фараона», — после этого газеты наперебой начали цитировать найденные на стенах гробницы надписи, якобы предупреждающие непрошенных гостей о возмездии. Все в Англии тогда поверили, что на найденных в древней могиле предметах лежит проклятье. Близкие граф3 не стали долго раздумывать — все предметы из его египетской коллекции скоро были распроданы на аукционах или переданы в музеи.

— И вот, — продолжил Звеллингер, выливая в стаканчик очередную маленькую бутылочку, — по прошествии многих лет, а именно в 1980 году, во время ремонта, проводившегося в поместье графа в Гемпшире, из разных тайников замка посыпались спрятанные когда-то Карнавроном от суеверных родственников сокровища. Потомки графа за прошедшие с его смерти годы не избавились от суеверий — они опять стали спешно избавляться от нехороших сувениров. И вот среди попавших в частные колонии предметов, оказалась одна странная вещь, — вернее несколько вещей…

Звеллингер сжал губы, слегка приподнял бороду и с торжествующим видом человека, подходящего к главной части рассказа, посмотрел на Ли-Ваня.

— Это были рукописи?

— Рукописи — да, но какие! Пять больших золотых пластин, инкрустированных драгоценными камнями и с обеих сторон покрытых иероглифами; текст был исключительно мелкий…

Ли-Вань затаил дыхание.

— Все пластины были проданы вместе, отдельно от других найденных в доме предметов, неизвестному частному коллекционеру. О золотых пластинах никто из официально занимающихся египтологией в мире ученых так никогда и не узнал…

Звеллингер отпил еще глоток. Ли-Вань, не отрываясь, смотрел в эти теперь уже основательно пьяные, круглые навыкате глаза.

— Коллекционер, приобретший пластины, естественно, захотел узнать, что на них написано. Для этого он нанял одного из ведущих специалистов по древнеегипетским иероглифам, американца. Специалист прибыл и за несколько месяцев сделал перевод. То, что было описано на табличках, совершенно поразило 11 его, и хозяина пластин.

Председатель стер стекавшую по рыжей бородке каплю.

— — На пластинах оказалось запечатлено послание жреца к членам неизвестной ранее древней секты. Название секты с древнеегипетского сложно переводимо, в нем есть какая-то связь с защитой, передачей чего-то — не то защитники, не то связные…

Ли-Вань молчал.

В послании жрец учил тому, как устроено мироздание и им управлять. Причем текст, в отличие от сходных древних записей, не содержал ритуалов колдовства или заклинании В нем удивительно подробно, почти в современных научных терминах, оказался изложен механизм устройства Вселенной и инструкция по созданию машины-алтаря, которая позволит любому желающему заглянуть в свое будущее. И не только за_ глянуть. Как пишет жрец в послании, машина может при правильном обращении с ней помочь человеку сформировать свое будущее, «осветлить во тьме» его совесть и разум, и вывести к счастью.

Сердце Ли-Ваня забилось.

— Как, — спросил он, стараясь не выдать дрожью в голосе волнения. — Как узнали обо всем этом вы?

— Дело в том, — с готовностью ответил избранный, — что специалист по египетским иероглифам, которого позвал коллекционер, был мой отчим. Еще в восьмидесятых годах, когда состоялась тайная покупка пластин, он перевел тексты на них. Много позже, когда моя мать и отчим познакомились, отчим рассказал нам о пластинах и даже обещал дать почитать некоторые части текста; он говорил, что учение секты было настолько интересным… Видите ли, — взгляд огромных глаз под очками затуманился, — в известной людям древней истории не было государства более могущественного, чем древний Египет, и путь, которым его цари обретали и удерживали власть…

Звеллингер на миг остановился, сообразил что-то, потом продолжил:

— Впрочем, ничего конкретного я так от отчима и не услышал. Вскоре его вызвали в штаб-квартиру Федерального Бюро Расследований, — с тех пор о том, кто был таинственный коллекционер и о чем говорилось в тексте на пластинах, он не мог сказать даже семье. Он лишь коротко объяснил нам, что коллекционер, как выяснилось, прочтя перевод, вознамерился построить описанную на пластинах машину, но древние технологии оказались очень сложны… Тогда коллекционер, одному ему известными путями, вышел на научно-исследовательскую базу ФБР, — спецслужбу проект заинтересовал, и они согласились попробовать по инструкции на пластинах воссоздать древнюю конструкцию. Поскольку отчим мой так или иначе уже был посвящен в текст, ФБР пригласило именно его для дальнейшей работы над лингвистической частью проекта. В результате этого проекта и родилась Лиза.

— Лиза?

Так они назвали робота, построенного по инструкциям на пластинах.

— А почему они решили показать этого робота именно в вашей школе? — осторожно спросил Ли-Вань.

Звеллингер пожал плечами:

— Не знаю. Я думаю, сплетня про Ректора, желающего дать рейтингу школы пинка, имеет под собой почву. Ректор хочет устроить мистификацию, а его друзья из ФБР готовы оказать содействие. Отчим говорит, что в начале гостям покажут восстановленную по древнему тексту конструкцию и выдадут ее за высокотехнологичный продукт, — а в конце сессии объявят правду об историческом проекте. Публика не будет разочарована — расшифровка текста золотых пластин сама по себе уже великий шаг — не в физике, но в истории и философии, в объяснении учения фараона Эхнатона.

— Фараона?..

— Эхнатона, — укоризненно посмотрел на Ли-Ваня Звеллингер. — Это был самый таинственный из египетских фараонов!

Смирившись с неэрудированностью молодого монаха, он принялся рассказывать:

— Аменхотеп IV, — сам себя он в конце концов назвал Эхнатон, — «Любезный Атону» — стал фараоном около 1375 года До нашей эры. Придя к власти, он отменил всех традиционно тысячелетия до того почитавшихся богов Египта и заменил их одним богом Атоном, богом света. Так на земле появилась первая религия, говорившая о едином боге. Известный египтолог профессор Петри сравнивал эту религию с научным теизмом; он писал, что появись учение Эхнатона сегодня, люди не смогли бы найти в нем противоречий с современными научными взглядами, — в частности в том, как это учение описывало циркуляцию энергии солнечной системы…

— И что случилось с Эхнатоном дальше? — спросил Ли-Вань.

— Он основал посреди голой пустыни, между Верхним и Нижним Египтом, новую столицу египетского царства. Ей, как и новой религии, было суждено просуществовать всего тридцать с небольшим лет. Женой и верной соратницей фараона-еретика, л так назвали Эхнатона историки, стала его двоюродная сестра красавица Нефертити. Все, впрочем, закончилось катастрофой Нефертити в самый разгар царствования Эхнатона таинственно исчезла — оставшись без нее, Эхнатон утерял влияние на людей предался грехам и вскоре был отравлен. Многие из принадлежащих ему вещей попали позже в гробницу Тутанхамона, его пасынка, сменившего его на троне. В числе прочих там оказались и пять золотых пластин…

Звеллингер откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Ли-Вань подождал несколько минут, потом пошевелился:

— Так вы говорите, вход на презентацию закрытый?

— О, да! — Звеллингер открыл один из глаз. — Из студентов американцы пригласили только тех, кто победил в отборочном конкурсе. Еще будет большая тусовка ученых…

Он открыл второй глаз, выпрямился в кресле, посмотрел на спину Милы, потом решительно повернулся к Ли-Ваню:

— И там будем мы с вами, святой отец!

Дипак вспомнил, как в детстве они с сестрой дразнили младшего брата тем, что отбирали у него мячик и начинали кидать его друг другу, — а маленький Сунил простодушно бегал от одного к другому, не успевая даже дотронуться до игрушки. Сейчас же дурачком был Дипак — все морочили его! Лаборантка из офиса посоветовала звонить Звеллингеру, тот отфутболил его к Батхеду, — проклятье! Как будто непонятно: даже если Батхед победил в конкурсе, уж верно он знает, кого позвать с собой! Кого? Правильно, Бивеса.

Батхедом в школе прозвали студента по имени Станислав. Название его родины Дипак не помнил, она была очень мала (как ему однажды объяснили, «отвалилась» от бывшей Югославии). Бивесом по аналогии студенты звали его друга и земляка Тадеуша. Парочка с первого дня держалась вместе, ни с кем в школе (казалось, и во всем мире) больше не общаясь.

Дипак уже видел сегодня неразлучных друзей, — мимо стройки развернувшейся прямо возле входа в основное здание шкода» они двигались в спортзал, — в баню, конечно, как обычно, а не на тренажеры.

Дипак помнил, как на первом вечере знакомств в школе он первый раз увидел Батхеда. Батхед был похож на привезенного Робинзоном в Англию дикаря Пятницу. Среднего роста, с прической в виде вороньего гнезда, с бусами из крупных деревянных шариков на шее, Станислав стоял между свежеобретенных однокашников, с которыми, по мнению рекламных брошюр школы, его вскорости должна была навеки связать крепкая дружба, и настороженно-агрессивно хмурился. Диковатое скуластое лицо его было напряжено; оно отталкивало будущих крепких друзей, словно говоря им: «Только попробуйте подойти — укушу первым». Кусаться никто не хотел; однокашники, знакомясь друг с другом, обходили Батхеда стороной.

На самом деле, Станислав, конечно, тоже не планировал кусаться, как и не планировал остаться в одиночестве. Он, даже помнилось Дипаку, поначалу пытался сам заводить знакомства с однокашниками. Но говорил им Батхед-Станислав почему-то вечно абсолютные банальности, — и при этом говорил их с напряженным лицом и тоном фальшиво самоуверенным. Собеседникам от него хотелось поскорее избавиться.

Для каждого, однако, кто-то находится в этом мире. Для Батхеда нашелся Бивес.

Бивес со стороны выглядит почти карликом. Волосы у него, как пакля, нос крючковатый, а глаза маленькие и злые. Свои РУКИ несуразной длины Бивес обычно держит повернутыми ла1°НЯМИ назад, и когда вразвалку идет на коротких ногах и отбивает руками, то становится похож на шимпанзе. Такая вот парочка.

Сообщество студентов элитарной бизнес-школы вовсе не то место, где учат снисходительности к слабым, — никто из студентов не хотел, чтобы его видели в компании двух аутсайдеров.

Бивес и Батхед коротали дни в обществе друг друга.

Двери лифта, спустившего Дипака в подземелье, открылись — в фойе горел свет, за стеклянной перегородкой тихо колебалась зеленая вода маленького на три дорожки бассейна.

Дипак провел карточкой сквозь электронный прибор считывания на стеклянной двери. Дверь открылась.

Поздоровавшись с дежурным, Дипак прошел мимо него и заглянул в спортзал — неподвижные тренажеры застыли на паркетном полу — зал был пуст. Он зашел в мужскую раздевалку — никого. Внимательно осмотрев обоймы шкафчиков, удовлетворенно кивнул — в двух шкафчиках внизу не доставало ключей.

Быстрым шагом выйдя из раздевалки, Дипак направился к входу в бассейн. Два незамеченных им на доске объявлений листочка чуть шелохнулись от поднятой им волны воздуха, затем вновь замерли.

Они были похожи на двух гоблинов, вылезших из щелей бани и усевшихся на лавки, — на те места, где обычно сидят люди.

Быть только друг с другом в парилке — для гоблинов это было славно. За стеклом двери — недвижимо зеленое желе бассейна, а в сауне тихо и жарко. Неторопливо течет беседа гоблинов.

— Она мне, сука, говорит, что там несовпадение функций, Бивес положил согнутые в локтях волосатые руки на колени и смачно сплюнул сквозь желтые зубы на камни.

Плевок зашипел и испарился, оставив после себя маленький контур.

— Молодая еще, — солидно пробасил в ответ Батхед, — дура Хочет за твой счет себя поставить.

Речь шла о молодой стажерке-преподавательнице, которая, по мнению Бивеса-Тадеуша, несправедливо занизила ему оценку за письменную работу.

— Все же тут друг перед другом выделываются, — сморщив нос Бивес, заводя любимую обоими песнь. — Скажи? Противно, блин.

— У них понятия нет, — согласно подтянул Батхед, — нет живой души. Все искусственное — улыбки из пластмассы. Подтолкнуть локтем — это да. Наступить, раздавить… А внешне все улыбочки — «простите-пожалуйста»!

Найти бы у этой Англии где-нибудь пробку да вынуть ее, — сказал Бивес, ударяя кулаком о ладонь, — чтобы вся затонула!

Неполиткорректная идея спустить Англию в океан пришлась Обоим по душе. Они засмеялись — Батхед хлопками, будто пролетел, большая птица; Бивес — мелкими сухими смешками.

Точно! Это будет им по заслугам! За то, что до смесителя не додумались!

Оба засмеялись громче — сейчас, когда вокруг не было местных, безопасно было поднять тему цивилизации без смесителей[7].

— Свиньи!..

— Дикари!

Бивес снова плюнул на камни.

Оба почувствовали себя хорошо.

После некоторого молчания Бивес что-то вспомнил.

— А Лиза нам все-таки бы пригодилась, — сказал он.

— Она не их, она американцев, — напомнил Батхед. — И неужели ты думаешь, что у нас был хоть маленький шанс победить в этом конкурсе?..

Он отер тыльной стороной руки набухшие от влаги губы:

— Америкосы все под себя распределили. Зачем им югославские «шпионы»?..

— Двойные стандарты. Но Лиза помогла бы делу.

— Это да.

Оба, нахмурившись, помолчали.

Дело — план открытия собственного бизнеса — уже долгое время друзьями-гоблинами обсуждался. Идея была в том, чтобы наладить производство и продажу ругательных открыток. Открытки эти должны были стать прямой противоположностью открыткам поздравительным. Будущие компаньоны рассудили Так: у людей происходит в жизни как минимум столько же неприятных событий, сколько и приятных; если везде и всюду продаются карточки, отправляя которые друг другу, люди отмечают приятные события, почему бы не создать индустрию карточек, обмениваясь которыми, люди бы отмечали события неприятные. Например, развод. Предательство друга. Несправедливое отношение начальника. Или ухудшение здоровья (врага). Или просто свое собственное плохое настроение.

Друзья даже создали бизнес-концепцию, в которой рынок черных чувств четко сегментировался. Уже был подготовлен раз. дел, предназначенный для теши текущей, и подраздел (гораздо более жесткий по содержанию) для тещи недавней. Был раздел для начальников и подчиненных (бывших и настоящих). Был раздел для соперников в любви. Для соперников в спорте. Для плохих политиков и раздражающих звезд музыки. Был большой раздел, посвященный соседям.

Открытки предполагалось выпустить в разном оформлении, — базовым форматом (его предполагалось превратить в дальнейшем в легко узнаваемый логотип фирмы) должна была стать простая белая открытка, — чистая снаружи, и несущая мощный энергетический посыл внутри: «Иди ты на!..»

Идея была замечательная, но с чего-то, однако, надо было начать. Например, можно было сделать первую маленькую партию ругательных открыток, и установить стенд с ними в каком-нибудь молодежном кафе — в той же «Минутке». И все же стенд — это было мелко; друзьям-инноваторам импонировал более масштабный подход. Им мечталось получить доступ к базе данных всех сорящихся и ругающихся людей на планете; поисковик, вроде заявленного американцами робота, сканирующий в реальном времени весь трафик сети, был именно то, что требовалось.

— Это да, — повторил Батхед, — но победить в конкурсе бы все равно не дали. Масоны…

В это время тишину жаркого подземелья потревожили чьи-то шаги. Гоблины вскинули головы и приняли выражение лица затравленное.

Стеклянная дверь отворилась — на пороге появился Дипак Он был, как с утра, — в синем пуховике, в кроссовках и с зеле ной сумкой с надписью «Lehman Brothers» через плечо.

— Привет…

Батхед и Бивес, не ожидая ничего хорошего от прибывшего, исподлобья поглядели на него.

Дипак коротко изложил суть дела.

— Я ничего не выиграл, — дослушав его, сказал, словно кашлянул в ответ Батхед. Голос его, в разговоре с Бивесом звучавший нормально, сделался вдруг хриплым и грубым.

— А мне сказали… — Дипак пробил дробь пальцами по косяку двери.

— Плюнь в рожу тому, кто тебе сказал, — Батхед плотнее вжался в стену.

— А ты, Тадеуш? — Дипак безнадежно посмотрел на Бивеса — Ты случайно не выиграл?

— Плюнь ему два раза в рожу! — два черных глаза зло блеснули на Дипака из угла парилки.

— Понятно.

Дипак вышел из сауны и тихо прикрыл за собой дверь.

Не может быть!

Впервые за четыре месяца учебы в этой скучнейшей бизнес-школе Самуэлю было по-настоящему интересно. Его больше не морочили расчетами вероятностей с неправильным распределением, с кривой «колокола», с порогами терпимости, — на этот раз ему предлагали узнать точно.

Длинные белые пальцы двигали мышку по синему коврику с изображением восточных куполов школы, наводили курсор на ссылки, щелкали клавишей. Тонкие черты лица были напряжены» синие глаза то поднимались на экран, то опускались на легший рядом с клавиатурой листок…

— Сэм!

Самуэль вздрогнул, обернулся — все в школе хотели почему-то с ним дружить, а вот он ни с кем здесь дружить не Хотел. Он специально завез все свои «хвосты» в школу в Рож4ественский сочельник, чтобы не встретить никого из однокурсников.

Разглядев лавирующую между темными столами фигуру, он облегченно вздохнул. Дипак.

Нельзя найти людей более разных, чем Самуэль — сын английского лорда, аристократ во многих поколениях, человек, ищущий философский камень (ибо все доступное, земное у него уже было), — и Дипак, бедный индийский парень, не имеющий, Кажется, никаких планов на эту жизнь, кроме как провести ее в авантюрных попытках сколотить «состояние» (под которым Дипак впрочем, понимал суммы вполне смешные). И тем не менее Дипак был единственный человек, с кем Самуэль сошелся в школе.

Дело было прежде всего в том, что в самом начале учебного года Дипак спас сына лорда из одного весьма щекотливого положения. Самуэль вел дневник, куда записывал свои мысли и наблюдения. Как-то поздно ночью, сидя в своем кабинете в Рэйвенстоуне, он по нелепой случайности выслал свой дневник массовой рассылкой всей школе — а это было семьсот с лишним адресатов. Самуэль до сих пор помнил, как увидел на экране надпись «Сообщение отправлено», и понял, что произошло. Похолодели кончики пальцев, сжалось сердце… Уже спустя минуту он с тоской открывал первый отклик на рассылку от неизвестного однокашника. Отклик был: «Ого! Мне кажется, ты погорячился, и эта шушера не должна столько о тебе знать… Нужна помощь?» Это был Дипак. Оказалось, что индус изрядно разбирался в хакерском деле; они поговорили по телефону, через час вместе со своим компьютером Дипак примчался в поместье. Полночи, обложившись непонятными Самуэлю таблицами и схемами, он орудовал с доступами и паролями, — и под утро таки взломал сеть школы и стер проклятый мейл с сервера Как ни странно, в дальнейшем у них обнаружилось много общего. В частности, оба уже спустя пару первых месяцев учебы начали одинаково цинично, хоть и по разным причинам, относиться к бизнес-школе. Дипак открыто высмеивал пыл студентов на групповых занятиях, не появлялся на лекциях и постоянно конфликтовал с председателем студенческого совета школы Тедом Звеллингером. Самуэль рыжего председателя тоже не любил, тоже прогуливал, и, попав в одну с Дипаком группу, тут же составил с ним единую фронду против школьных порядков.

Причина, по которой Дипак не воспринимал школу всерьез заключалась в том, что он верил не в труд, а в удачу. Этому индусу постоянно везло в жизни. Как вышло так, что серьезная уважающая себя компьютерная фирма с мировым именем наняла его, имевшего тогда смутное понятие о компьютерах, программистом? Дипак рассказывал, что он «почти» не соврал, при встрече с представителями фирмы, сказав им, что работает старшим консультантом в серьезной интернет-компании. Он и рправдутам работал старшим консультантом. Еще он там работал президентом, финансовым директором, программистом, поваром, грузчиком и уборщиком. Его друг Джей, единственный партнер и служащий, работал по совместительству на всех тех же позициях, а оборот их фирмы составлял тысячу рупий в месяц, получаемых главным образом за уборку помещений в соседних офисах — ею партнеры фирмы занимались параллельно с многообещающим, но пока стагнирующим бизнесом по созданию интернет-порталов. Неважно, фирма с мировым именем набирала перспективную молодежь в свой новый офис в Бангалоре, и никто не потрудился проверить, насколько правдиво было резюме Дипака. А дальше — опять судьба. Шеф отдела Дипака оказался большим любителем рок-музыки, и часто, вместо того чтобы обсуждать бизнес-кейсы клиентов, Дипак обсуждал с ним в его кабинете особенности строя гитары Кита Ричардса и восхищался рифами Ангуса Янга. Проникшись к Дипаку, шеф закрыл глаза на пробелы подчиненного в компьютерной грамоте, и потихоньку помог ему устроиться на вечерние курсы программирования. И случилось очередное чудо — хоть Дипак и увлекся на курсах в основном хакерством, приобретенные навыки помогли ему с нахальством пролезть в несколько удачных интернет-проектов по строительству антихакерских систем, и вот Уже шеф порекомендовал его к учебе в престижной бизнес-школе в Лондоне. Что и говорить, индус умел не пропустить свой шанс, — умел схватить его, оседлать, умчаться на нем…

Как-то Дипак сам описал Самуэлю свою философию.

— Люди, — объяснил он, — подобны маленьким насекомым, которые ползают по частям большого железного механизма. Механизм работает, — крутятся колеса, ходят поршни, открывайся и закрываются клапана — а насекомые думают, что это они приводят механизм в движение. И вот тот, кто ползет по ходу кручения какого-нибудь колеса кричит на того, кто ползет против его хода: «Ты мешаешь работе машины, а я помогаю!»

Дипак со смехом говорил, что задача насекомых всего лишь, в том, чтобы вовремя перескочить с одного колеса на другое и оказаться на солнечной стороне механизма, да в том, чтобы не быть раздавленными колесами…

Самуэль тоже сравнивал людей, — в частности однокашников в бизнес-школе, — с насекомыми, но образ у него в голове был другой. На деревьях, представлял он себе, сидят жучки и бабочки, — проходит какое-то время, и лапки насекомых начинает обволакивать стынущая вокруг смола жизни. Насекомые вязнут — и вот, самые отчаянные из жучков и бабочек делают титаническое усилие, пытаясь вырваться из густеющей массы. Они поднимаются в воздух и, радостно вдыхая в себя ветер, летят от смолы прочь, к новым, — как им представляется, счастливым — возможностям.

К каким возможностям?

Смола повсюду. У Самуэля было очень много денег, открывающих ему любые так называемые «возможности», — а в будущем денег станет еще больше, — неприлично много, — и что же, он свободен?

Он знал, что нет.

Смола, смола — везде смола. Было ли спасение? Поиску ответа на этот вопрос он, словно Фауст, посвящал все свое время. Пока за двадцать четыре года он ничего не нашел. Единственное, что он знал точно, так это то, что если уже смола неминуемо должна была обернуться вокруг каждого, то надо было не суетиться, подобно этим смешным студентам в бизнес-школе, а найти способ застыть в смоле красиво, чтобы не опозориться перед теми, кто придумал это все, и кто украсит себя янтарем с омертвевшим насекомым…

Конечно, даже сам Самуэль был не вполне свободен в выборе той позы, которую он мог принять в янтаре. Сын своего отца, он был прямым потомком древнего рода, — род этот, выросши за века, превратился из маленькой кучки камней, сформировавшейся вокруг случайного препятствия на земле, в пирамиду уходящую высоко в небо. Несмотря на неразбериху в жизни каждого отдельного камня-человека в пирамиде, все они смотрели на камни, разбросанные без всякого порядка внизу на земле, не просто свысока, но в понимании того, что в отличие от них, розненных на земле камней, они есть часть организованной веками и целенаправленной силы, стремящейся в конечном итоге достичь неба и обустроить мироздание наилучшим образом.

Когда отец в детстве приводил Самуэля в часовню известного собора в Виндзоре и сажал по специальному разрешению смотрителей то в одно, то в другое узкое с резной башней наверху кресло, Самуэль чувствовал спиной таблички с именами своих предков — предки входили в него. Жизни предков накладываюсь одна на другую, произрастали одна из другой, питали друг друга, продолжая таинственное, один раз начатое дело. В чем заключалось это дело?

Этого он не знал. Но при этом все благородные предки Самуэля, — а также их жены, братья и сестры, — и родственники их жен, братьев и сестер, — и их поверженные враги, и их благодарные союзники; и казненные ими предатели, и измученные трудом на них крепостные; и покоренные ими народы, и ненавидящие их бунтари; и еще куча народа, с ними связанная — все эти толпы людей смотрели на Самуэля из-под воды времени мерцающими зелеными глазами и говорили ему: «Будь тем, кем пирамида сделала тебя. Мы все свидетели тому, что твой род был. А раз он был, это не зря».

Самуэлю, с одной стороны, казалось объективно странной вера аристократов в свою избранность и «высшесть». Почему, если энное количество людей цепко взяли друг друга за руки, они знают больше других? Но, с другой стороны, Самуэль, если его позвать голосом, повернется к позвавшему всем корпусом, а не как простолюдины, одной головой или взглядом. Он делает это не из высокомерия, но потому что не может повернуться иначе — слишком велика тяжесть, которую он, поворачиваясь, тянет за собой из-под воды времен.

В конце концов он придумал, чего хотят от него все эти люди с мерцающими под водой зелеными глазами: они хотят, чтобы он защитил их родовую пирамиду смыслом', он должен стать тем сияющим камнем на вершине пирамиды, откуда указующий Свет станет виден всем разрозненным камням на земле. И для того, чтобы стать таким сияющим камнем на вершине пирамиды, Самуэль без конца штудировал книги — по философии, религии, тайному знанию; огромная, в несколько этажей библиотека Рэйвенстоуна открыла ему многое, но… В какой-то момент книжное знание стало повторяться, и у него начало складываться впечатление, что он читает разные описания одной и той же запертой и не желающей открыться двери…

Тогда он направил свой взор на практическое знание. Бизнес-школа была его ответом схоластике. Когда он поступал сюда, он думал, что здесь учат секретам управления миром, — подобно тому как в таинственных монастырях Непала и Тибета учат управлять своим телом. Нет-нет, ничему такому в бизнес-школе не учили. Находили успешных людей по всему миру, пускали дымовую завесу учености и два года подряд произносили над учениками заклинания типа «добавленная стоимость» и «конкурентное преимущество». А потом продавали припорошенных тайной диплома МБА людей тем оборотистым парням, которые по всему миру по-простому, с разной степенью обмана и насилия (и без всяких дипломов) оттирали друг у дружки действительно большие деньги.

Но Самуэль не бросил школу — отец поставил ее диплом одним из условий получения наследства. Нет, отец вовсе не был самодуром, он просто когда-то сам здесь учился и желал Самуэлю добра. Но сейчас школа представлялась Самуэлю уже не более, чем еще одной пыльной книгой, пытающейся объяснить жизнь и ничего не объясняющей, — из тех, что он уже сотнями прочел в своем кабинете.

И вот, что-то совсем, совсем иное вдруг пообещала ему эта школа…

Развернувшись в кресле, Самуэль улыбался навстречу индусу Дипак пришел вовремя, Самуэлю было что ему рассказать — из пыльного тома бизнес-школы совершено неожиданно выпала яркая, завораживающая волшебным узором закладка…

— Что новенького? — Дипак с размаху бухнул сумку на стол, расстегнул пуховик и сел на край стола рядом с компьютером.

Самуэль сразу сообщил новость:

— Представляешь, я выиграл конкурс Лизы, — он сделал паузу. — Я знаю, ты всему этому не доверяешь, но все-таки — машина, предсказывающая будущее…

Лицо Дипака выразило то, что выражает лицо рыбака, который после долгой, безрезультатной рыбалки вдруг видит в воде рядом с поплавком спину огромной рыбы.

— Ты шутишь! Мне даже очень интересно… Стало!

— Правда?

Тряхнув белыми кудрями, Самуэль извлек из кипы бумаг на столе рядом с компьютером распечатанное письмо: — Читай.

Дипак взял письмо. Шапка его гласила: «Научно-исследовательская лаборатория при Федеральном Бюро Расследований США. Отдел по борьбе с международным терроризмом. Уровень секретности 25/1».

Дальше шел текст, набранный курсивом:

«Дорогой Самуэль, От всего коллектива разработчиков ЛИЗЫ прими наши поздравления! Ты выиграл конкурс, — твое эссе о том, зачем человеку знать будущее, признано комиссией одним из лучших.

Мы ждем тебя на закрытой презентации ЛИЗЫ, которая состоится в 15.00, 25 декабря 2004 года в аудитории «Эль-Рияд» Вестминстерской Школы Бизнеса. На презентации мы не только подробно расскажем о принципах работы созданной нами системы, но и проведем с ней ряд экспериментов. Входе этих экспериментов, каждый присутствующий сможет задать ЛИЗЕ интересующие его или ее вопросы о будущем.

Теперь позволь сказать тебе несколько слов на личной ноте.

Самуэль, мы работники научной лаборатории секретного ведомства США, — по утрам мы пьем черный кофе, а по вечерам читаем толстые научные журналы. Мы не верим в чудеса, и мы менее всего ожидали, что именно нам выпадет работать с тем, что иначе, как чудом, назвать сложно — ЛИЗА демонстрирует способности, которые мы не предполагали в нее закладывать. В лекции, который 6удет предшествовать экспериментам, мы расскажем о теории пытающейся объяснить ее функциональность, — но во многом именно с твоей помощью, Самуэль, и с помощью всех приглашенных на презентацию, мы надеемся продвинуться в изучении удивительного Феномена, открывающегося нам.

Почему мы хотим презентовать ЛИЗУ именно в Вестминстерской Бизнес-Школе? Зачем показывать наше открытие на столь раннем этапе собранию студентов и ученых? На это есть причины, и мы сообщим о них на лекции. Приходи и стань частью истории науки.

С наилучшими пожеланиями, От коллектива работников проекта «Лиза» Глава Проекта — Т. Девин.

Р.S. Мы также предоставляем тебе возможность пригласить с собой на презентацию одного друга. В конверте вместе с этим письмом ты найдешь пригласительные билеты на двоих».

— Круто? — спросил Самуэль, глядя на Дипака блестящими синими глазами.

Индус облизнул пересохшие губы:

— Ты уже решил, кого позовешь с собой?

— Нет, — Самуэль пожал плечами, — если бы не твоя нелюбовь к спецслужбам…

— Моя нелюбовь к спецслужбам?! — Дипак, словно мячик, спрыгнул со стола; ветер удачи снова задул в его паруса.

— Да я обожаю спецслужбы! Послушай…

— Одра Ноэль? — недоуменно переспросил Самуэль, — Значит, получается, Одра Ноэль сочинила загадку, а этот робот американцев должен каким-то образом ее знать?

— Так сказал адвокат.

Самуэль почесал в затылке:

— А как твой дядя мог знать про робота? Он же умер два года назад.

— Не спрашивай меня.

Самуэль еще подумал.

— А не может быть эта Одра какой-нибудь вашей далекой родственницей?

— Уже звонил. Отец говорит, что все это чья-то шутка и просит быть осторожным. Он не верит, что дядя мог оставить мне наследство. Еще он сказал, что никакой Одры он не знает. То же сестра, то же брат. Они советуют вообще никуда не ходить и забыть про всю эту историю.

— Но почему все-таки две коробки? — потрогал двумя тонкими пальцами переносицу Самуэль. — Я правильно понял, что содержимое одной из коробок ты узнаешь в любом случае?

— Да. Но если я не угадаю загадки, — в этом случае мне достанется наверняка та, что с пустышкой!

Продолжая ходить перед компьютером, Дипак всплеснул руками— Мне нужны деньги, Самуэль! В главной коробке могут быть миллионы!

— Миллионы… — тихо фыркнул Самуэль. Потом спросил: — А тебе не приходило в голову, что обе коробки могут оказаться пустышками? Ты ведь сам говорил, что от твоего дяди можно ожидать чего угодно.

— Честно говоря, об этом я не подумал. Это было бы совсем печально.

— Смотри, — продолжал рассуждать Самуэль, — «Ноэль» по-французски означает Рождество, — по времени года как раз подходит. Одра Ноэль может означать, например, «рождественская Одра». Завтра на презентации мы, конечно, спросим про загадку Лизу. Но давай поищем в сети значения слова «Одра». Может быть, отыщется и Одра, и загадка.

— Я сюда за этим и пришел, — кивнул Дипак.

Они повернулись к компьютеру.

Запрос «Одра» выдал целую страницу ссылок на реку Одер в Польше.

— Может быть, загадка о Польше? — предположил Дипак, но тут же сам отверг эту версию — «рождественский Одер» — глупость какая-то.

— Смотри, вот еще: «Одра — древнее женское имя». Индийское!

— Теплее… — прошептал Дипак, приблизив лицо к экрану, — Давай попробуем найти, откуда оно происходит и что значит.

После нескольких неудачных попыток, система выдала нужный ответ: «Одра — уроженка провинции Одра».

— Уже что-то, — сказал Дипак. — Но где эта самая Одра? л про нее ничего не слышал.

Самуэль внес в систему новый запрос.

На экране появилась ссылка: «Одра — древнее название области, расположенной на северо-востоке Индии, вдоль побережья Бенгальского залива, ныне занимаемой штатом Рисса».

— Орисса — ну, конечно! — хлопнул себя Дипак полбу. — мы на верном пути!

«Слово «Ория», откуда появилось «Орисса», — прочитали дальше друзья, — это искажение старого имени «Одиа», которое само происходит от еще более древнего имени — «Одра» — по названию племени, которое населяло эту область до прихода арийцев в XI веке до н. э. Во времена Будды территория Ориссы была много шире ее нынешних границ, в нее входило все восточное побережье Индии, которое занимали тогда располагавшиеся в этой местности королевства Калинга и Уткал».

— По крайней мере, речь идет об Индии, — почесал затылок Самуэль, — хотя мы пока не сильно продвинулись в понимании того, о чем будет загадка. Так ты говоришь, твой дядя был родом из Ориссы?

— Вся наша семья происходит из Ориссы, но в молодости отец с матерью перебрались в Бомбей. Для меня самого Орисса — экзотика, я там и не был никогда. Знаю только, что там тьма очень старых храмов.

— То есть загадка может быть об одном из храмов?

— Да почем я знаю! Она может быть о чем угодно.

Друзья в растерянности посмотрели друг на друга. Несмотря на многообещающее начало, поиски зашли в тупик.

— Попробуй «Одра» и «загадка».

Самуэль внес запрос в систему. Появившиеся во множестве ссылки на туристические сайты объявляли, что штат Орисса является родиной индийской цивилизации и таит в себе много загадок.

Прошел еще час, но дело не продвинулось.

— Я попробую поискать еще дома, — устало откинулся на спинку стула Самуэль. — Но в конце концов остается Лиза.

Спустя четверть часа сквозь стеклянные вращающиеся двери лаборатории друзья вышли на сырую, пахнущую морем улицу Проезжающее мимо такси зажгло фары.

Аудиторию «Эль-Рияд», самую большую в школе, приглашенные заполнили всю; мест не хватало — люди толпились у сцены, садились на ступеньки в проходах, вставали у закрытых шторами окон.

На входе, применяя меры безопасности, сотрудники ФБР заставляли гостей сдать мобильные телефоны, тщательно и долго обыскивали их, прогоняли через рамку металлоискателя.

Сразу у входа в зал, за маленьким столиком сидела лаборантка офиса МБА Катарина Галлеани. Каждый входящий подписывал у нее обязательство о неразглашении сведений, услышанных на презентации, после чего получал на запястье чернильный штамп с указанием ряда и номера места в зале (для этого Катарине каждый раз приходилось поворачивать маленькие колесики в печати, и пальцы ее поэтому были все в чернилах). Места были расписаны поименно; для тех, кому отводились проходы и стоячие места, предназначались особые штампики с надписями "Проход» и «Окна». Почему американцы настаивали на специальном размещении гостей, никто не понимал, но это добавляло интриги.

Сейчас, когда почти все гости уже расселись в зале, Катарина в Досаде смотрела на испорченный маникюр. Как ни вытирала она ногти и подушечки пальцев припасенными из «Минутки» салфетками, синие пятна не делались бледнее. Пойти же помыть руки она не могла — еще не явились все гости. Чтобы как-то отвлечься от раздражающих пятен она принялась разглядывать Пинающуюся в зале публику.

Вот она, главная сенсация вечера: Евгения — соседка по квартире — гордая леди-компьютер, как называли ее за глаза в школе, — позвала с собой на презентацию… Батхеда! Непонятно, что это был за демарш. Евгения специально явилась раньше всех и с полчаса болталась у ее, Катарининого, стола, разговаривая о пустяках, но при этом заметно нервничая. А когда появился Батхед и, подойдя к столу регистрации, заявил, что его пригласили, н0 он не знает кто, Геня вся прямо изменилась в лице и хотела было пройти в зал одна. Но Катарина сразу увидела, что номера ее билета и билета Батхеда совпадают. Катарина поначалу была уверена, что речь идет о подлоге или, хуже того, — краже, но тут Евгения, вернувшаяся на ее зов, совершенно неожиданно объявила, что она сама пригласила Батхеда на презентацию и без дальнейших объяснений проследовала с ним чуть ли не под ручку в зал.

Чудеса да и только! Вон они сидят на третьем ряду слева. Евгения вся красная, то и дело нервно поправляет волосы и отворачивается от югослава. А тот сидит прямо, скуластое лицо лопатой, на шее ожерелье из деревянных шариков. Ну, соседка! Если нет нормального мужика, не надо все-таки подбирать кого попало…

Катарина перевела взгляд на своего героя. Он в восьмом ряду — в стильном белом свитере, со светлыми кудрями, раскиданными по плечам. Сидит рядом с этим индусом, что подарил ей вчера лиловый билет. Двое болтают, как хорошие друзья. Удалось же этому взъерошенному недотепе подружиться с Самуэлем! Ну ничего, сегодня на балу и она…

Катарина мечтательно сжала под столом ноги, потом подперла щеку рукой и посмотрела на еще одну неожиданность вечера: рыжий лупоглазый медведь, политикан Звеллингер, непонятно как растолкавший всех достойных кандидатов и ставший председателем студенческого совета, пришел на презентацию вовсе не с девушкой, как заявлял, а с маленьким щуплым азиатом, похожим на кошку и одетым в оранжевую тогу. Уши у азиата торчат в стороны, как локаторы; выглядит он совсем ребенком. Чудеса случаются с людьми в Таиланде — говорят там с этим совсем все просто!..

Она еще прошлась глазами по залу, не останавливая больше взгляд ни на ком подолгу. Пупы бизнес-шаманства, авторы известных книг по консалтингу, маркетингу, стратегии — она всем писала приглашения… Гуру от науки было так много, что они занимали аж три первых ряда аудитории. Там они сидели, поправляли очки, ворочали по сторонам носами и качали ногами в задранных брючках.

Было много приглашенных и из академии попроще — линейных бойцов бизнес-науки, преподавателей, с которыми студенты ежедневно встречались в школе на лекциях. Вон справа в углу — кафедра стратегии; а вон — маркетинга; а у окна — финансовый менеджмент.

Катарина посмотрела на сцену — там уже все было готово. На пятачке зеленого ковра перед рядами зрителей была установлена деревянная кафедра с микрофоном; справа от нее поставили низкий кофейный столик и три кожаных кресла. За всем этим в глубине сцены висел зеленый занавес, — поделенный на две части, он симметрично прикрывал наискосок задние углы сцены, создавая подобие импровизированных кулис. Между двумя отсеченными кулисами углами, висел большой белый экран.

Пришли последние гости, и Катарина с удовольствием отметила, что против всех фамилий в списке появились подписи, — можно было спокойно встать и пойти вымыть руки.

Зал затих. К кафедре вышли двое — преподаватель риск-менеджмента по имени Дерек Ван Дайк — молодой голландец с взъерошенными гелем волосами, весьма популярный у студентов своим чувством юмора, — и высокий худой человек Лет сорока, одетый в строгий черный костюм. У гостя было приятное сухое лицо, орлиный нос и цепкий взгляд; под мышкой он держал большую синюю тетрадь.

— Добрый день, дамы и господа, — начал Дерек, всходя на кафедру и наклоняясь к микрофону. — Организаторы сегодняшнего мероприятия просят извинить за небольшую задержку…

Он понизил голос:

— Зал проверяли на присутствие жучков. Наука о насекомых безусловно, часть профессионального интереса наших гостей.

По залу прошелестел смешок.

— Думаю, мы не будем на них за это в обиде, — продолжил Дерек, — за это и за то, что они похитят у нас сегодня несколько часов Рождества. Нет, нет, — он улыбнулся стоящему рядок, человеку, — мистер Девин вовсе не Гринн и не Скрудж, просто сегодняшняя дата оказалась единственно свободной в графике отдела научных методик прогнозирования ФБР… Я правильно называю ваш отдел, Томас?

Гость в черном кивнул.

— Не забудем, — снова повернулся к залу Дерек, — выступающие тоже жертвуют для нас своим временем, семьей и индейкой. Будем им за это благодарны!

Он похлопал. Зал вежливо поддержал.

Дерек слегка изогнулся у микрофона:

— Я правильно понимаю, Томас, что сегодня вы прибыли явить нам чудо? Ведь сегодня Рождество!

— Чудеса не наш профиль, — учтиво поклонился в ответ господин с орлиным носом. — Могу лишь подтвердить, что свойства представляемой нами сегодня системы до конца не изучены. Что касается того, увидим ли мы сегодня нечто необычное, — он развел руками, — все будет зависеть от Лизы.

Голос у господина был странный — он был густой и приятный, словно мягкая краска стекала с кисти.

— Если хотя бы половина тех чудес, что описывалась в вашем анонсе, реальность, — игриво откликнулся Дерек, — мы, скромные преподаватели бизнес-школ, скоро останемся без работы!

— До этого еще далеко, — спокойно улыбнулся гость, — речь может идти разве что о повышении квалификации всех нас. И еще, возможно, об изменении нашего привычного способа думать о мире и о будущем.

— Ну что ж, не буду задерживать, — взмахнул руками Дерек, — мы все сгораем от любопытства! Леди и джентльмены, прошу приветствовать: Томас Девин, глава научно-исследовательского проекта Лиза Федерального бюро расследований США!

Зал громко зааплодировал. Голландец отошел от кафедры и уселся тут же на сцене в кожаное кресло за столиком.

Девин взошел на кафедру, неторопливо уложил перед собой большую синюю тетрадь, открыл ее, полистал. Взгляд его обратился на зал.

— Добрый день, дамы и господа, — раздался снова его густой и мягкий голос, — да, действительно, я представляю здесь сегодня заявленное ведомство и его последнюю разработку. Моя задача в этой связи весьма сложна. Мне предстоит рассказать вам об изобретенной нами системе таким образом, чтобы, с одной стороны, не раскрыть вам ее технических секретов, а с другой — так, чтобы в достаточной степени посвятить вас в принципы ее работы, — это необходимо, чтобы пригласить вас в ходе экспериментов совместно с нами попробовать установить новый предел возможностей системы.

Он сделал паузу. Зал внимательно слушал.

— Многое из того, что вы сегодня услышите, покажется вам невероятным. Многое из того, чем мы намерены с вами поделиться, возможно, пошатнет вашу сложившуюся систему ценностей, подвергнет сомнению ваше до того пребывавшее в равновесии представление о мире. Вы можете не согласиться с тем, что мы вам расскажем, вы можете поспорить с нашей гипотезой, но — на данный момент она представляет собой нашу лучшую попытку объяснить функциональность Лизы.

Он снова замолчал и посмотрел на зал. Аудитория был с ним.

— Как говорилось в анонсе, удивительное свойство Лизы точно предсказывать будущее для нас самих явилось сюрпризом. Лиза разрабатывалась нами совсем для других целей. Но — расскажу все по порядку.

Докладчик надел на свой орлиный нос узкие очки и опустил взгляд в тетрадь:

— Лиза была вначале частью объединенного проекта спецслужб США — о ней в свое время сообщалось в открытых источниках. В лабораториях мы создавали компьютерную систему, предназначенную для поиска в интернете свидетельств Подготовки террористической деятельности. Такие системы, сами по себе, не новость. Первые из них были в свое время разработаны по заказу Министерства внутренней безопасности США Устройства эти представляли собой мощные аналитические средства, извлекающие из web-трафика информацию о связях между людьми, населенными пунктами и событиями, они отвечали на вопросы, которые даже не были заданы явно и анализировали до сорока тысяч документов одновременно Кроме того, мы стремились сделать так, чтобы эти системы обеспечивали одновременную визуализацию нескольких аналитических процессов, в том числе программ, работающих с геоинформационными источниками данных. Говоря проще оператор системы мог не только определить временные и пространственные характеристики нескольких событий, но и уловить их связи и взаимозависимость с другими важными событиями на планете.

Девин поверх очков посмотрел на зал.

— Лиза изначально была одной из разновидностей этих систем — с потенциалом, однако, несравненно большим, чем ее предшественницы. Достаточно сказать, что использованные в Лизе процессоры позволяют ей читать и анализировать не десятки тысяч, а несколько миллиардов документов одновременно. Такая мощность дает ей возможность, например, анализировать в реальном времени все мейлы, отправляемые в сети. Кроме того, система параллельно анализирует все помещенные в интернет текстовые документы, и все обновляемые секретные базы данных спецслужб, — а это колоссальный объем информации, поверьте.

По залу прокатился шумок.

— Значит ли это, что спецслужбы США теперь вскрывают и читают электронную переписку всего мира?

Самуэль с Дипаком принялись искать глазами того, кто это сказал — по существующей в школе традиции студенты привыкли перебивать лектора во время выступления. Перебивший был маленький Кэлвин, сидевший в пятом ряду слева. Кэлвин обожал компьютеры и не любил контроль над своей свободой со стороны государства.

— Я отвечу на ваш вопрос так, — голос Девина звучал спокойно, — сегодня у нас имеется возможность при необходимости перехватить, прочитать и сохранить любой мейл, отправленный с любого компьютера в любой точке земного шара. Это не значит, однако, что мы это делаем, — дипломатично добавил он. склонив голову на бок.

Он замолчал, вежливо ожидая продолжения. Кэлвин хотел было еще что-то сказать, потом махнул рукой, — видимо, предп0 чел не дразнить гусей.

А как расшифровывается Лиза? — воспользовавшись заминкой, задал вопрос сидящий на первом ряду Ректор. — Я слышал, что это сокращение, аббревиатура?

— Официально имя Лиза означает Lexicoptical Interactive Search Application[8], — кивнул ему Девин, — хотя если быть до конца честным, аббревиатуру мы придумали уже после того, как имя «Лиза» закрепилось за роботом. Дело в том, что изначально во всех официальных реестрах система называлась длинной комбинацией цифр, тире и дефисов. Наш гений-программист, Леон Робски — с ним вам еще предстоит познакомиться — постоянно путался в этой абракадабре, и в документах для узкого круга своих помощников стал звать робота по-человечески — Лиза, — в честь своей бабушки. Уже задним числом, чтобы оправдаться перед начальством (имя Лиза стало то и дело попадать в официальные отчеты), нам пришлось выдумать этой шалости благопристойное объяснение. Расшифровка аббревиатуры тем не менее достаточно точно поясняет суть тех задач, которые решает ЛИЗА: машина сопоставляет обширные тексты в базах данных и текстовый трафик в сети с теми смыслами, которые она одновременно при помощи оптических сенсоров улавливает в исходящих от оператора электромагнитных волнах.

— Смыслы в электромагнитных волнах? — озадаченно нахмурился Ректор.

— Прошу вас, — обратился к нему Девин, — пойдемте по порядку. Я надеюсь, в конце концов все станет понятно.

Он на секунду замолчал, скинул взглядом зал и продолжил Уже по тетради:

— Лиза изначально должна была выполнять те же задачи, что и прочие описанные мной системы. Ничего сверхъестественного достичь с ее помощью мы не планировали. Но… Как это Часто бывает в науке, толчком к открытию явилась случайность, внештатная ситуация. Однажды ночью на дежурстве лаборанты заскучали и, нарушив инструкцию, подключили к Лизе игровую приставку, планируя использовать экран робота в качестве монитора. Не вдаваясь в подробности, расскажу о сути неожиданного эффекта, который был ими обнаружен. На экране Лизы мишени (игра была «стрелялкой», а мишенями в ней — космические корабли пришельцев) стали появляться до своей действительной реальной материализации в виде картинки на экране. То есть до того, как корабли появлялись на мониторе в виде четкой картинки, они становились видны на нем в виде странных призрачных свечений. Таким образом игра стала неинтересной — играющий оказывался заранее оповещен о том, где появится мишень. — Убедившись, что свечения не могли быть объяснены никакими известными им причинами, лаборанты, несмотря на грозящее наказание, доложили о происшедшем старшему программисту, а он рассказал о них мне как руководителю проекта. — Мы принялись исследовать феномен свечений, — Девин поднял глаза от тетради и несколько секунд, не мигая, смотрел в зал. — То, что мы обнаружили, сначала озадачило нас, потом удивило, потом — привело в состояние шока.

Он сделал паузу. В зале стояла полная тишина.

— К несчастью, — продолжил Девин, доставая из кармана пиджака платок и вытирая им уголки рта, — я не имею права рассказать вам о тех технологиях, которые используются в Лизе. Тема засекречена, — не говоря о том, что понимание этих технологий потребовало бы от вас специальной подготовки. Но объяснить вам то, что произошло, тем не менее, требуется. Я начну, поэтому, с философских принципов работы Лизы, — с тех принципов, которые нам пришлось открыть для самих себя, пытаясь объяснить ее феномен.

Услышав при словах «философские принципы» разочарованный шумок в зале, Девин успокаивающе, будто хотел остановить набегавшую волну, поднял над кафедрой руку:

— Пусть вас не смещает кажущаяся мягкость материала. От общих философских рассуждений мы придем к выводам, позволяющим максимально сомкнуть наблюдаемый феномен с наукой.

Зал послушно затих.

Девин нажал на пульте кафедры кнопку; свет в аудитории медленно погас. Под потолком заработал проектор, в глубине сцены осветился белый экран.

Девин щелкнул пультом — на экране появился слайд с надписью «Семиология и Теория Интерактивной Коммуникации».

Вам известно, что такое семиология? — спросил Девин у зала.

_ Наука о знаках, — уверенно сказал лысоватый гуру с первого ряда Действительно, семиология это наука, изучающая знаковые системы, — кивнул ему Девин. — А что такое знаковые системы?

На этот раз он пояснил сам: Знаковые системы это коды, в которых люди шифруют смыслы. Дорожные знаки, например, это кодовая система, передающая нам смысл того, как себя вести на том или ином участке дороги. Азбука Морзе — еще один пример кодовой системы. Сигнальные флаги на кораблях, бар-коды на продуктах, цветные закладки в папках…. Кодом может быть любая система знаков, в которых шифруются смыслы, понятные той или иной группе людей. Самой значительной знаковой системой, или кодом, созданным человеком, является, бесспорно, язык, на котором мы с вами говорим. Говоря на языке, мы постоянно шифруем и расшифровываем заключенные в словах смыслы.

Он сделал паузу.

— На этом этапе есть вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда перейдем к истокам.

Он снова щелкнул пультом.

На экране появилось:

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков…»

Зал недоуменно смотрел на первые слова Евангелия.

— Да, леди и джентльмены, — продолжил Девин, — семиология, оказывается, изучает ни много, ни мало — основы мироздания!

Зал зашуршал, излучая неуверенность.

— Как нам понимать первую фразу Нового Завета? — развел руками Девин. — Мы с вами только что сказали, что слово это единица языкового кода, созданного людьми. И в то же время Библия, рассуждая об основах мироздания, говорит нам о том, что в Начале творения, еще до людей, было некое слово?

Он замолчал, ожидая реакции зала.

— Послушайте, — с первого ряда послышался недоуменный голос Ректора, — для начала поясните нам: вы что, считаете Библию научным трудом? Или Слово, описанное евангелистом Иоанном, эмпирическим феноменом?

— Вы правы, это надо объяснить, — вежливо кивнул Де, вин, — видите ли, цитата из Библии для нас в данном случае есть некий вспомогательный материал, которым мы воспользуемся для построения формы мысли.

Он задумался, приложив руку ко рту и глядя в пол.

— Знаете, — он поднял лицо и улыбнулся, — как в старину в Италии делали массивные скульптуры из бронзы? Их делали так называемым «методом вытеснения». Для этого сначала создавалась полномасштабная копия скульптуры из воска; ее обмазывали глиной; затем глину обжигали, и она затвердевала. После, через специальное отверстие в глине в форму заливали жидкую бронзу. Раскаленная, бронза расплавляла воск внутри, и он выходил из формы из другого отверстия, проделанного в глиняной оболочке снизу. Так происходило до тех пор, пока вся форма не заполнялась бронзой, а весь воск не оказывался «вытесненным».

Девин помедлил.

— Так вот, Евангелие и прочие «мягкие» для ваших строгих ушей бизнесменов и ученых духовные материи, я потихоньку, по мере хода презентации, буду вытеснять твердыми элементами рационального знания и логики. У меня поэтому к вам убедительная просьба: воспринимать приводимые в начале моего рассказа ссылки на предметы философские не более как попытку создать сначала из имеющегося понятного и гибкого материала некую форму, которую мы с вами в дальнейшем заполним вполне позитивным твердым содержанием.

Девин снова замолчал и посмотрел на зал. Зал утвердил метафору.

— Итак, вернемся к Библии. Она говорит нам о том, что некое «Слово», или, как мы его понимаем, единица кода, было «сначала», то есть еще до появления материальной Вселенной Ясно, что это было не «слово» человека, ведь человека тогда еще не сотворили, или, во всяком случае, он не появился. Чье же это было тогда слово? Существовал ли во Вселенной изначально некий язык-код, на который ссылается Библия?

— Подразумевается, Слово Бога, то есть мысль Бога, его замысел — ворчливо сказал один из сидящих на первом ряду гуру.

— Очень хорошо! — кивнул ему Девин. — Так и есть. Изначально «Слово», от греческого Логос, — имело, помимо своего основного значения «лексическая единица», так же и значения „мысль», «смысл» и «истина». То есть «слово» было синонимом слова «истина». Значит Библия действительно предполагает, что в начале творения была некая истина, некий изначально заложенный в мироздание смысл. Это потом уже «словом» стали обозначать издаваемый человеком звук или набор звуков, — или некое сочетание изображенных на куске глины или коре дерева значков. В этих звуках и значках человек кодировал изначальное «слово» — истину. Предполагалось, что «слово» человека призвано передать Слово Бога вполне точно.

Он опять сделал паузу, потом продолжил:

— Итак, выходит, что язык есть рожденный людьми код, в котором они стремятся при говорении передать друг другу изначальную истину, выраженную мирозданием. Предполагается, что человек, говоря что-то, может легко и без потерь эту истину, так сказать, «упаковать» в слова, а слушающий может так же легко и без потерь «распаковать» ее.

— Простите! — раздалось из зала.

Самуэль разглядел в полутьме внизу здоровенного студента Рона, простака-йоркширца, пытавшегося выдать себя перед иностранцами за аристократа-интеллектуала.

— Простите, но с чего вы решили, что есть какая-то одна изначальная истина для всех? — задиристо спросил Рон. — У каж1ого истина своя, одну истину нельзя навязывать всем людям.

— Простите и вы меня, — склонил голову Девин. — И позвольте спросить вас: вы согласны с тем, что существует понятие лучшего по сравнению с хорошим? Или (что одно и то же) что существует понятие лучшего по сравнению с худшим?

Рон озадаченно открыл рот.

— Ну, положим…

— Но ведь, лучшее от хорошего отличается только расстоянием до идеала. Если бы не было идеала, мы не смогли бы отличить лучшее от хорошего. Именно об этом говорил немецкий философ Иммануил Кант, описывая свои категории «чистого разума„Для каждого сравнения большего с меньшим, лучшего с худшим обязательно нужен конечный идеальный эталон.

Рон что-то проворчал с места, но стало понятно: старика Канта он не читал.

Зато левее него проснулась вычислительная машина в прекрасной женской оболочке — Евгения Багдасарян. Самуэль помнил ее, — в какой-то его редкий визит в школу она помогла ему на перемене с задачкой по финансам.

— Понятия лучшее и худшее индивидуальны, при чем тут тогда универсальная истина, единый идеал? — спросила Геня. — Правильнее говорить, что идеал тоже для каждого свой.

— Человек живет среди людей, — спокойно сказал Девин. — Кроме того, он живет на Земле во взаимодействии со всеми прочими находящимися на ней материальными — одушевленными и неодушевленными — телами. И, кроме того, он живет во Вселенной. При взаимодействии разных элементов мироздания допустим даже просто при общении двух людей — неизбежно создается единая система, и люди в этой системе перестают быть друг для друга изолированными индивидуумами. Идеал более не существует для каждого из них в отдельности, он начинает существовать для системы этих двух взаимодействующих тел. Так человек, вступая в общение с другим человеком, становится частью единого нового существа, имеющего, если хотите, две головы, четыре руки и четыре ноги. А теперь представьте систему, состоящую из всех людей земли, — и не только из людей, — добавьте сюда животных, растения, горы, моря, планеты, звезды вообще все элементы Вселенной. Все они живут в беспрестанном контакте друг с другом. Система едина.

Евгения, однако, была явно раздражена.

— Что же это значит? Что личный идеал может быть отдан в жертву некому общему идеалу? Индивид должен подчиниться некому среднему арифметическому идеалу единой массы?

— Вовсе нет, — спокойно возразил Девин, — это значит, что индивид как часть единой массы, — правильнее было бы назвав эту единую массу мирозданием, — не может иметь идеалов, отличных от идеала целого. То, что вы называете индивидуальным идеалом каждого человека есть не более, чем видение каждой дельной частичкой единого отведенного ей кусочка идеала мировоздания. Мы с вами все, словно клетки единого большого организма Вселенной.

— Тогда, — сказала Геня, — объясните, почему уже столько времени люди не могут совместно выстроить этот ваш большой единый идеал? Ведь, по-вашему, достаточно каждому отстроить свой кусочек, и тогда сама по себе сложится всеобщая гармония Вселенной?

— Дело в том… — Девин на секунду остановился, подбирая слова. — Разбирая случившееся с Лизой, мы пришли к выводу, что поди, взаимодействуя друг с другом, как бы не попадают друг с другом в фазы, они словно не могут приспособиться друг к другу. От этого каждый кусочек общего мироздания строит свой фрагмент всеобщего счастья в ущерб счастью других. Это, как если бы в живом организме одни клетки, чтобы очиститься, начали бы отравлять продуктами своей жизнедеятельности другие. Сплошь и рядом продвижение к своему идеалу существования на земле одним человеком тормозит продвижение к идеалу других людей.

— Почему же так происходит? Девин посмотрел на Евгению:

— Потому что, кроме абсолютного идеала, возможны и другие состояния мироздания. Возможно состояние худшее вместо лучшего. Мы с вами живем в одном из таких неидеальных состояний Вселенной.

Он выпрямился.

— Более полный ответ на ваш вопрос вы получите по ходу лекции. Вернемся к слову и языку.

Девин вышел из-за кафедры, вынул микрофон из стойки и прошелся с ним перед рядами кресел.

— Принято думать, что язык явился чуть ли не главным достижением людского рода за всю историю его существования, читается, что на протяжении веков он помогал людям выжить, ил их сотрудничать, обеспечивал развитие технического прогресса. Что говорит нам антропология? Она говорит, что человеподобные существа жили на планете миллионы лет, и ничего и Энного с ними не происходило. И вдруг, — развел руками — всего за десять тысяч последних лет этот вид достигает такого уровня развития, что заселяет и загрязняет продукта своей жизнедеятельности всю Землю. Ученые связывают Этот феномен с обретением человеком речи. Период до появления, письменного языка зовется у нас доисторическим. Считается что благодаря языку стала возможна передача опыта, приведшая к ускоренному развитию цивилизации.

Девин снова прошелся перед креслами.

— Итак, человечество буквально выговорило себе место под солнцем. И с каждым веком, с каждым тысячелетием интенсивность языковой коммуникации, скорость передачи речевых посланий — этих, как мы их назвали, «носителей истины», — росла. Сначала она росла линейно, потом стала расти в геометрической профессии. От вестника, бегущего с устным сообщением от селения к селению, к гонцу на лошадях, — к почте, телеграфу, телефону, электронной почте, мобильной связи! С той же скоростью росло число используемых человеком информационных носителей: от глиняных табличек Месопотамии и берестяных грамот Древней Руси — к газетам с многомиллионными тиражами, к радио, телевидению, CMC, глобальной сети. Росла незаменимость, росла вездесущность носителей языка.

Девин посмотрел, склонив голову, в зал.

— Но остановимся на секунду и задумаемся: так ли полезен для нас этот все более теснящий наше непосредственное восприятие мира поток речевых и письменных сообщений? Ежедневно он накатывается на нас, словно волна на камни, трет нас1 друг о друга, шлифует, делает гладкими, круглыми, похожими.

— Ну и пусть накатывается! — выкрикнул кто-то из зала. Интернет ускорил прогресс. С этим вы не поспорите.

Подойдя к столу, Девин снова щелкнул кнопкой пульта.

— Посмотрите, что ответил бы вам один из основоположников мировой компьютерной индустрии, человек, который, казалось бы, должен был согласиться с вашим мнением.

На экране появилась цитата:

«Я удивляюсь, когда мне говорят, что интернет ускорит прогресс. От того, что хорошие идеи двигаются сегодня по мирУ1 большей скоростью, их не становится больше».

Под цитатой стояло имя известного миллиардера, одного13 основателей новой экономики.

Задумайтесь над этими словами, — Девин обвел зал глаза— В течение тысячелетий скорость передачи людской мысли посла, рос оборот речевых посланий — устных, письменных, — теперь электронных, — но росло ли качество передаваемой этими посланиями мысли, становилось ли от этого людям яснее изначальное слово?

Девин подождал. Зал молчал.

— Исследования лучших языковедов, философов и психологов, которых мы привлекли к работе над Лизой, еще раз подтвердили нам ту необычную мысль, которую на протяжении веков вновь и вновь открывали для себя великие мыслители: полезность для человека речи вовсе не факт. Конфуций, Лукиан, Леонардо да Винчи, Франклин, Тагор, — вот только некоторые из тех великих, кто призывали свести использование языка к минимуму… Но если многие ученые, задумывавшиеся над логикой мироздания, только сомневались в полезности языка, то люди, встававшие на путь духовных исканий, во все времена приходили к однозначному выводу о деструктивной роли языка для судьбы человека. Обет молчания и пост были двумя важнейшими упражнениями людей веры во все времена. Простые люди интуитивно верили в то же. Вспомните: «Молчанье — золото», «Язык мой — враг мой».

— И вот, — продолжил Девин, — в девятнадцатом веке русский поэт Федор Тютчев написал удивительное, поразившее современников: «Мысль изреченная есть ложь».

Девин произнес последние слова громко.

В зале повисла тишина.

— Леди и джентльмены, я уверен: за сегодняшний вечер, вы много раз будете удивляться тому, что я скажу. Открывая счет этим сюрпризам, я говорю: только что прозвучавшие слова, кажущиеся поэтическим преувеличением, очень ясно и сжато описывают тот принцип, который лежит в основе открытой нами удивительной функциональности Лизы. Еще раз: Мысль изреченная есть ложь.

Аудитория молчала, ожидая пояснений.

— Это странно, — будто бы равнодушно пожал плечами Девин, — это очень странно…

Ведь сами же люди написали «Сначала было Слово…», сами люди уравняли в значении понятия «слово» и «разум», «слово» и «истина». Что же они, передумали? Или некоторые люди, отвергая полезность человеческого слова, вместе с нею стали отвергать как бесполезный и сам изначальный замысел мироздания стали отвергать саму возможность в нем смысла, само существование изначальной истины?

Девин подошел к кафедре и закрыл лежащую на ней тетрадь — она, очевидно, была ему больше нужна.

— Чтобы понять, почему все-таки «мысль изреченная — есть ложь», нам необходимо для начала выяснить: а как именно впервые родилась десять тысяч лет назад, или около того, эта «мысль изреченная»? Какие групповые процессы у предков людей привели к появлению языка? Начнем с наших почтенных, или не очень почтенных, как кому нравится, — если не предков, то по меньшей мере родственников — обезьян. Антропологами проводились исследования, ставившие целью выяснить именно то, что нас интересует, а именно: как зарождается в группе приматов язык, какова природа первых сигналов голосовой коммуникации, возникающей между человекоподобными особями одного вида? — В ходе исследования, шимпанзе, изолированных с рождения друг от друга, по достижению ими зрелого возраста помещали вместе на ограниченной территории. Затем ученые принимались внимательно следить за членами группы, стремясь уловить первые признаки появления в группе осмысленного голосового общения между особями. Исследователи ждали, что такими признаками станут звуки, сопровождающие попытки отдельных обезьян создать коллектив, то есть призывы к кооперации, к сотрудничеству, к созданию, если хотите, социума. — Но что же оказалось? — достигнув края сцены, Девин развернулся и пошел в обратную сторону. — Первым общепринятым сигналом в группе — вновь и вновь — оказывался звук, изданный одной особью в момент, когда появлялась опасность. Этот звук быстро становился сигналом" который в дальнейшем вся группа начинала использовать для предупреждения своих членов об опасности. Внимание этот сигнал неизменно становился первым произнесенный-! словом. Вывод, который сделали ученые после долгих опытов архетипом, то есть давно забытым корнем, истоком человеческого языка с большой степенью вероятности можно считать этот первый крик человека об опасности, поданный им соплеменникам сигнал тревоги. Да, господа, язык родился из страха индивидуума перед миром, родился как производное страха, — а вовсе не так, как было принято думать раньше, — от стремления наших праотцов к конструктивному общению. (3 силу такой природы языка первой архетипической, — то есть фундаментальной, древней, неосознанной, — реакцией организма человека на звук речи всегда является стресс, выход из позитивного состояния, позволяющего воспринимать мироздание во всей его совокупности — и вход в состояние, сопровождающееся паникой, в физиологическое состояние, которое наука о стрессе обозначает словами: «борись или беги». В этом состоянии все существо человека сосредоточено только на одном фрагменте окружающей реальности — на источнике опасности. Реакция организма на стресс — выброс в кровь адреналина, учащенное дыхание, торможение всех процессов тела, не связанных с физической реакцией на опасность, — остаются сегодня у людей те же, что и тысячи лет назад. Глубинно, подспудно именно эти реакции запускаются в организме человека при звуках речи.

Девин сделал паузу. В зале было тихо, как в церкви. — Кажется, вы следите за моей мыслью, — похвалил аудиторию Девин. — Вернемся, однако к русскому поэту Тютчеву.

Он остановился и задумчиво продекламировал:

Поэт, как и многие великие люди до него, — продолжил Девин. — интуитивно уловил суть процесса, происходящей при Речевой коммуникации: говорение выхолащивает глубинный смысл ситуации, о которой идет речь; тот смысл текущего момента, которые люди стремятся уловить в моменте, понять и передать друг другу. Именно в этом смысле язык, каждый раз когда мы используем его, лжет нам.

С кресла рядом с кафедрой послышался голос Дерека:

— Но не каждое же произнесенное нами слово, в самом деле есть ложь.

Девин повернулся к нему своим орлиным профилем и, зачем-то легонько поклонившись головой, тихо, но так, что все в зале услышали, сказал:

— К сожалению, каждое.

Зал отреагировал недоверчивым шуршанием.

— Позвольте мне, — поднял обе руки вверх Девин, — кратко остановиться на выводах, сделанных после нескольких лет экспериментов собранием лучших экспертов, работающих над лингвистической частью проекта Лизы. Вкратце расскажу вам ту гипотезу, которую они выдвинули. — Как мы говорим, язык есть кодовая система, которая вырабатывает общие для всех людей символы и которая стремится обозначить этими символами все элементы и проявления бытия. Оказывается, что символы эти, будучи общими для всех, не выражают того, что, по выражению Тютчева, «хочет выразить сердце» индивидуального человека, — или, говоря научно, не выражают интенции говорящего, не выражают истинного ощущения реальности отправителем речевого послания. В такой ситуации закономерно вслед за Тютчевым спросить о слушающем: «Поймет ли он, чем ты живешь?» — то есть, поймет ли слушающий то, что вы хотите ему сказать? Выражая мысль словами, значащими одно и то же для всех, говорящий оказывается не в состоянии выразить свое уникальное отношение к реальности и соответственно передать точную свою оценку этой реальности слушателю Уникальность восприятия мироздания говорящим оказывается при формировании языкового сообщения утерянной. Так происходит первоначальное искажение оригинальной мысли в процессе пользования языком, а вместе с ней искажение истины, искажение того Слова, которое, как говорит Евангелие было «в начале».

Девин щелкнул пультом на кафедре, и на экране появился слайд с картинкой:

— Еще раз, — Девин убедился, что картинка была на экране, и повернулся к залу. — Мысль по наполнению не равна своему словесному выражению.

— Почему не равна? Мы же понимаем друг друга! — громко не выдержал сидящий по правую руку от Дипака кучерявый студент по имени Саймон. — Язык это то, что позволяет нам взаимодействовать, без него был бы хаос!

Девин болезненно поморщился:

— В языкознании давно идут споры о том, можно ли точно и без потерь передать подразумеваемый говорящим смысл в речевом сообщении, — или выражает ли слово точно то понятие, которое мы хотим им выразить. Большинство ученых придерживается того мнения, что адекватно мысль, в общем и целом, в языке передать можно, хотя при передаче иногда и могут происходить большие или меньшие потери смысла. Принято думать, что смысл в целом искажается в нашей речи «незначительно», в «допустимых пределах».

Девин на секунду замолчал, усмехнулся и покачал головой:

— Скажите мне, что скажут родные пациента, услышав от врача, что он «незначительно» мертв? Лингвисты, работавшие на проекте Лиза, в результате долгих лет исследовании установили: любое искажение смысла, уловленного человеком в мире, или, по-другому, любое искажение изначально появившейся у него мысли, фатально для нее и губит ее полностью и безвозвратно.

Девин снова взошел на кафедру: На Возьмем для примера какое-нибудь простое слово, — он секунду задумался, — ну, например, упомянутое Тютчевым в стихотворении — «ключ». Когда мы произносим слово «ключ, вне ситуации, вне, как сказали бы лингвисты, контекста, каждый из нас представляет себе некий особый, отличный от других «ключ»; представляет себе тот объект, образ которого подается ему его психикой из сознательной или подсознательной сферы — он всплывает как реакция на произнесение данного кода, символа. Мы можем иметь дело с различными путями формирования образа объекта. Например, образ может всплывать из детских воспоминаний, из тех времен, когда предметы и проявления окружающего мира впервые получали свои наименования (в нашем примере это может быть увиденный в детстве ключ — на иллюстрации в книге, в руках у родителей, или любой ключ, поразивший в детстве воображение). У другого человека при произнесении того же слова в воображении может возникнуть предмет, образ которого услужливо предлагается ему психикой в виду частоты употребления данного объекта, или его совсем недавнего употребления (тот ключ, которым человек часто пользуется). Иногда воображение воспроизводит не сам предмет, но его свойство (холодный, блестящий, тяжелый, и так далее). Наконец, это может быть не один, а несколько образов одновременно, на разных уровнях психики, — причем в ассоциациях может участвовать и ключ, которым открывают дверь, и ключ в смысле «родник», «источник», и ключ в смысле «разгадка к коду»… Все эти ассоциации, кроме того, могут быть нестойкими, меняться в зависимости от той ситуации, в которой происходит использование слова. Таким образом, даже если двум разговаривающим людям кажется, что они говорят об одном и том же, — о «ключе», — связанные с этим словом ассоциации и их мироощущения в ситуации, связанной с этим ключом, у обоих будут разные. Вследствие этого, изначальная мысль говорящего, то есть смысл для него текущего момента, искажается; слово не выражает все" оттенков, связанных для говорящего с ситуацией вокруг ключа.

— А что, если я передаю кому-нибудь конкретный ключ? — гаркнул со своего места в пятом ряду краснолицый здоровяк-студент с докторского курса, — и мы говорим конкретно о ключе, который видим? У нас же с собеседником будет совершенно одинаковое представление об обозначаемом этим словом объекте?

— Нет, неодинаковое, — направил свой пронзительный взгляд на толстяка Девин. — Вы, как слушатель, не знаете, как ощущает этот видимый вами ключ говорящий, то есть как он ощущает связанную для себя с этим ключом реальность. Его ассоциации и отношение к этому ключу не передаются в коде-символе, ведь каждый из вас «вбирает» в себя, воспринимает даже этот единый объект в данной ситуации по-разному, в соответствии со своим индивидуальным мироощущением в этот момент. Девин поднял вверх точеный подбородок.

— Поймите следующее: в каждом миге нашего с вами бытия закодирован свой смысл, — тот смысл, который подразумевало изначальное Слово.

Девин поднял вверх обе руки и согнул указательные и средние пальцы, давая понять, что он в данный момент подразумевает под Словом лежащую в основе мироздания единую истину.

— Смысл того Слова, то есть истины, которая была в начале творения, разлит вокруг нас в окружающей действительности. А код, в который эти смыслы оказались зашифрованы мирозданием — это сама жизнь, те жизненные ситуации и обстановка, которые мы встречаем и видим вокруг себя; единицы этого кода — все, от цвета обоев в помещении, куда мы попадаем, до тех людей, которых мы случайно встречаем на улице, — установлены вдоль нашего жизненного пути, наподобие того, как дорожные знаки установлены вдоль дороги. Код указывает, что делать, как себя повести, чтобы направить каждого из нас по единственно верному, предназначенному только ему пути. В этом случае и мироздание во всей своей совокупности придет в конечном итоге к своему единственно возможному идеальному состоянию. Но код мироздания надо уметь расшифровать.

— Простите, но это что же, каждую секунду надо искать вокруг себя и расшифровывать какой-то код? — скептически спросила рыжая девушка, сидевшая в толпе на ступеньках. Самуэль Не видел ее лица, видел только, как она то и дело встряхивала огненной гривой.

— Вокруг столько всего, — недоуменно продолжала огненнорыжая девушка, — все равно что-нибудь да упустишь, и тогда пропала ваша конечная гармония! А то каждый человек должен, видите ли, всю жизнь не отрываясь глазеть на реальность, словно рыбак на поплавок, чтобы, не дай бог, не упустить смысл разворачивающегося перед ним кода. Нереально!

Девушка презрительно фыркнула.

— Следовать инструкциям кода мироздания проще, чем вам кажется, — осторожно возразил ей Девин. — Все тела мироздания, одушевленные и неодушевленные, — все, кроме человека, — следуют в своем поведении этому коду без всякого труда или принуждения, следуют, все равно как поезд следует по рельсам. Впрочем и человек тоже следовал бы по этим рельсам, не зная забот, если бы в какой-то момент не оказался «пушен под откос» языком. Действия человека вследствие влияния на его поведение кода языка вносят хаос в общую картину мироздания.

— Как интересно вы говорите, — вступил в дискуссию с первого ряда гуру с большими белыми бакенбардами, — в каждом миге действительности, с которым я сталкиваюсь, по вашему] содержится некий участок кода мироздания, относящийся к моей индивидуальной судьбе? Но ведь, — поднял плечи и, оборачиваясь по сторонам, развел руками гуру, — этот ваш код мироздания чрезвычайно напоминает то, что даосизме называется Дао. Дао, говорили древние китайские философы, разлито во всем, его невозможно понять умом или описать словами, его можно только почувствовать. Слиться с Дао, действовать по его скрытым направляющим, согласно даосизму, означает достичь гармонии, истинно понять окружающих людей и мир.

Девин слушал, опустив голову, взявшись рукой за подбородок.

— Ощущение единого скрытого закона, управляющего Вселенной, присутствует практически во всех учениях, пытающихся объяснить мироздание. В индуизме и буддизме есть понятие Дхармы, в христианстве есть разлитые во всем сущем божий дух и благодать…

Он хотел было продолжить, но передумал, на секунду замолчал, потом развернулся на каблуках.

— Вернемся, однако, к примеру с лежащим на ладони ключом. Задача говорящего будет выразить смысл ситуации, включающей ключ, правильно поняв и передав значение каждого момента этой ситуации для своей судьбы. Ваша же задача слушающего — понять смысл этого момента для себя, расшифровав однако, как часть этого момента, в том числе и значение этого момента для говорящего. Мы помним, однако, что уже на этапе формирования речевого послания изначальный чистый смысл, Подразумеваемый говорящим, оказывается утерян. Слушающий ищет в послании то, чего там уже нет!

Левин остановился и обвел глазами зал.

— Давайте посмотрим подробнее, что происходит на этапе восприятия речевого послания.

Он выпрямился и громким голосом, так что некоторые в зале вздрогнули, сказал:

— Звучит речь! В ту же секунду слушающий внутренне напрягается (мы помним, что язык зародился как сигнал об опасности); тело слушающего переходит в режим «борись или беги», большинство данных природой сенсоров человека отключается от восприятия момента действительности во всей его совокупности, слушающий фокусируется лишь на одном аспекте окружающего мира — на речевом послании говорящего. Из этого послания человек хочет узнать о текущем моменте действительности все. Пришедшее же в боевую готовность тело говорит ему: все в данный момент есть опасность. Сфокусируйся на опасности, где она? что она из себя представляет? куда от нее бежать? как с ней бороться?

Девин кивнул сам себе.

— Так происходит вторичное искажение оригинальной мысли говорящего. Не только говорящий не смог передать в словах своего истинного мироощущения, но и слушающий ищет в его послании то, что говорящий и не предполагал туда вкладывать — сообщение об опасности.

Зал заворожено слушал.

— И вот изначальный смысл происходящего, этот дорожный указатель, призванный вывести нас на наш единственно верный для нас путь, оказывается прочтен неверно.

Девин помедлил.

— Чтобы вам было понятнее, представьте себя как озеро, гладкая поверхность которого, отражает четко и правильно все, что смотрится в него — небо, лес на берегу, горы и замок. А теперь представьте, что подул ветер и на воде возникла рябь — отражение исказилось! А если ветер сильный и по воде пошли волны, воде не будет видно уже ничего, кроме самой воды. Поверхность озера это наша способность отразить мироздание вокруг нас таким, какое оно есть, с вложенным в него смыслом. Ветер же, искажающей поверхность воды — это язык…

— Я все-таки нахожу сложным поверить, что слова языка никогда не передают действительность адекватно, — прервал лектора Ректор.

— В какой-то очень короткий период своей жизни они передают действительность достаточно точно, — с готовностью отозвался Девин. — Это происходит при первичном употреблении слов. Ведь в момент своего рождения единицы кода-языка выражают уникальное восприятие действительности говорящим — пусть даже это явление опасность. Затем — очень быстро, уникальность слов-символов «стирается» в говорении. Причем люди интуитивно чувствуют, как слова теряют «свежесть»; и им не нравится такое «омертвление» в языке смыслов.

— Если им не нравится, почему они ничего с этим не делают? — послышалось из зала.

— Почему же не делают? — Девин весело обвел глазами зал. Люди придумывают новые слова. Они придумывают синонимы, метафоры, фигуры речи, и надеются на некоторое время оживить язык с их помощью. Бесполезно! Чем больше они говорят, тем короче становится время слов «на полке», тем быстрее свежие слова-смыслы «портятся», становятся «мертвыми». — Интересно, — продолжал Девин, — что чем менее грамматически сложным, громоздким является язык, тем менее его структура способна передать истинное мироощущение говорящих — в частности, например, путем сложной морфологии, — то есть комбинациями окончаний, суффиксов, приставок. Это открытие, кстати, явилось опровержением общепринятого сегодня в языкознании постулата о том, что наиболее «обкатанный», приспособленный временем к удобному пользованию язык является и наиболее эффективным для передачи смыслов.

Он сделал паузу, выпил воды из стакана на кафедре и продолжил:

— Увы, это не так. Наш родной английский, — по общему мнению лингвистов, один из самых лаконичных и «обкатанных» языков мира, — оказался, согласно нашему открытию, языком наименее приспособленным для передачи истинного мироощущения говорящими на нем. В рейтинге наших исследований он закончил одним из самых «испорченных» в этом смысле языков планеты.

Протестующий ропот прокатился по залу.

— Это и мой родной язык тоже, леди и джентльмены, — приложил руку к сердцу Девин, — но жаль что я не могу рассказать нам в деталях о том, сколь долго мы занимаемся этим вопросом, и назвать количество нулей в сумме, потраченных на получение убедительных доказательств.

— На английском говорит полмира, как на родном, а еще четверть населения планеты его выучили, потому что он удобен! А что до «мертвых» смыслов, то вы, верно, никогда не читали Шекспира! — раздался крик из правого темного угла амфитеатра.

Самуэль улыбнулся. Краснолицая студентка Эльза из Алабамы, кажется, приняла оценку родного языка слишком близко к сердцу.

— Я думаю, вы можете немного ошибаться с процентным распределением говорящих на английском, но по сути вы правы, — добродушно согласился с ней Девин. — Я соглашусь с вами в том, что английский язык действительно один из удобнейших по скорости и эффективности коммуникации язык — вопрос лишь в том, что мы понимаем под «эффективной» коммуникацией, и куда такая «эффективная» коммуникация ведет человечество. Что же касается Шекспира, — которого я, кстати, очень люблю, — улыбаясь, склонил голову Девин, — то, простите, но это совершенно другая история: поэты творят свой уникальный язык каждый раз вновь. Их язык — не язык в прямом смысле, а в большой степени средство художественного, то есть чистого выражения своего мироощущения, — подобно тому, например стандартные предметы быта, установленные в галерее виде арт-инсталяции, не являются ни для художников, ни для публики предметами быта по своей роли и предназначению, но призваны передать некий свежий смысл, некое истинное незамутненное мироощущение художника.

Он замолчал, глядя на Эльзу. Та предпочла не продолжать дискуссию.

— Но не переживайте только за английский язык, — Девин примиряюще поднял вверх обе руки, — в конечном счете, мы имеем дело с тем фактом, что ни один человеческий язык на земле по природе своей не передает уникального ощущения человеком реальности. Те различия между языками, о которых мы говорим, это, строго говоря, не отличия между собственно языками в их способности передать живой смысл, это отличия между тем, насколько долго пользовались различными языками носители, и насколько привыкли разные нации к поглощению «мертвых слов», «падали».

Девин вынул из кармана платок и вытер пот со лба.

— Чтобы пояснить последнюю мысль, расскажу о результатах одного забавного побочного исследования, которое провели наши ученые. Было установлено, что процесс «омертвления» смыслов до сих пор идет в разных языках неравномерно; разные нации по разному долго в разных областях своей жизни сопротивляются «омертвлению» в своих языках живой мысли, живого мироощущения. Интенсивность такого сопротивления, как было замечено, напрямую зависит от того, к какому аспекту действительности относятся те или иные слова.

Девин улыбнулся, вокруг рта у него обозначились жесткие складки:

— Логично было бы предположить, что люди дольше всего будут сопротивляться омертвлению в своем языке смыслов тех аспектов реальности, которые им особенно дороги. Для таких аспектов реальности они будут создавать все новые и новые синонимы, метафоры, фигура речи — в стремлении оживить быстро меркнущий уникальный смысл любимой части бытия. Среди этих аспектов действительности есть и чемпионы, занимающие первые строчки в рейтингах симпатий всех народов Как вы думаете, кто они? За «жизнь» каких смыслов в языке, независимо от своей национальной принадлежности, люди цепляются сильнее всего? Какие понятия они хотят как можно дольше сохранить для себя «живыми», свежими, наполненным" истинным мирозданческим смыслом?

— Свобода? — это была попытка Анны-Мари из Нью-Джерси.

— Смелое предположение, но, увы, абсолютно в молоко. Мы выяснили, что такие единицы кода языка как «свобода», «равенство», «справедливость», равно как и «демократия», мертвы давным-давно и практически во всех языках. Они не наполнены реально существующим в мироздании смыслом. Достаточно поикать им точные и короткие синонимы.

Зал замолчал, переваривая неполиткорректный вывод.

— Будут еще попытки? — подзадорил Девин.

— Секс? — хохотнул здоровяк Рон.

— В точку! — Девин показал на Рона пальцем. — Секс и еда! Вот две вечные темы, на которые человечество не устает придумывать новые лексические вариации. Хотя существуют и различия между языками. Знаете, сколько слов есть в итальянском языке для обозначения разновидностей пасты? С диалектами — больше сорока! В английском? Кроме заимствований из итальянского — от силы два-три.

— Зато у нас много слов для обозначения дождя, — сострил малыш Кэлвин.

В зале засмеялись.

— Продолжим, — сказал Девин, когда смех утих. — Самым неабразивным для изначальной истины, человеческим языком, был, как это ни удивительно, язык древних египтян. Когда Жан Франсуа Шампольон в девятнадцатом веке расшифровал первый отрывок иероглифического текста — на знаменитом камне Розетты, — он рассчитывал, что открытие поможет ему прочесть лишь небольшую часть надписей на древних египетских монументах — логично было предположить, по аналогии с современными языками, что на протяжении тысячелетий язык египтян претерпевал значительные изменения. Каково же было удивление Шампольона, когда он выяснил, что может спокойно читать тексты, между написаниями которых лежали тысячелетия! Язык иероглифов не менялся с начала существования Египта, — вдумайтесь: тысячелетия, со времен древнейших царств, люди говорили и писали на одном и том же языке, — языке богов, как они его называли. И знаете, в чем было основное отличие этого языка от всех других, известных ныне науке?

Девин повернулся к экрану и нажал кнопку на пульте.

На экране возник слайд:

— Древние римляне и греки считали иероглифы ритуальными картинками, но не знаками письменности. И на самом деле только некоторые из древнеегипетских иероглифов обозначали звуки. Другие иероглифы действительно были рисунками, изображающими описываемые объекты. «Язык богов» изначально придавал огромное значение тому, чтобы не потерять обозначаемый словом смысл передаваемого понятия, тот самый логос о котором мы все время говорим. Для этого язык-код египтян помещал изображение понятия, обозначаемого словом, рядом с обозначениями звуков слова, визуально воссоздавая вместе со звуками образ понятия — с тем, чтобы при взгляде на знак у читающего помимо понимания понятия, возникло еще и ощущение того предмета, о котором идет речь. — Взгляните, — Девин обернулся к экрану, — перед вами иероглиф, обозначающий слово «кошка»…

Зал оживился.

— Я вижу, визуализация «кошки» состоялась, — улыбнулся Девин, — Пройдем, однако, по знакам по очереди. Итак, первый знак обозначает звук, состоящий в нашем языке из двух букв — «ми», второй знак добавляет к первому звуку еще одно «и», усиливая и продлевая предыдущую гласную; наконец, третий звук £ обозначает согласную «в». Последним стоит сам рисунок кошки, предоставляя читателю зрительный образ обозначаемого понятия. Все восстановленное слово дает таким образом «миив». Если вы быстро произнесете это слово, фонетически вы получите «мииу» — звук, напоминающий мяуканье кошки. Итак: читая слово, вы, помимо того, что понимаете, о ком идет речь, зрительно видите кошку, и произнося слово, вы эту кошку слышите.

Зал в удивлении смотрел на иероглифы.

— Скажу вам больше! — довольный произведенным эффектом продолжал Девин. — Греки неспроста заблуждались по поводу значения иероглифов. Не только сам язык предполагал визуальное и фонетическое воспроизведение обозначаемых понятий, но и использовавшие этот язык люди стремились усилить эти ощущения присутствия реального образа понятия в слове. Древнеегипетские писцы, например, составляя тексты и подбирая слов3 старались использовать те из них, чьи иероглифы по форме и звучанию наиболее соответствовали ощущению описываемой ситуации». Дели форма иероглифов не подходила для темы, ощущение которой надо было передать в тексте, писцы иногда произвольно сами меняли форму знаков, обозначавших отдельные звуки, с тем чтобы эта форма как можно больше визуально напоминала образ описываемых понятий. Тенденция эта была доведена до крайности на закате истории Древнего Египта, когда и «язык богов» — первый и наиболее совершенный из всех созданных человеком языков, просуществовав тысячелетия, начал «убивать» заключенные в нем смыслы. И вот, стремясь спасти эти смыслы, писцы-жрецы доходили до крайности. Взгляните…

Девин опять щелкнул пультом.

На экране появился новый слайд:

— Это фрагмент настенной надписи в Храме Эсны, датируемая первым веком нашей эры. Текст — гимн богу-барану Хнуму. Каждый иероглиф, обозначающий звук, изображен в тексте в Форме барана. Это как если бы в английском слове «ram» вы бы Каждую букву изменили до неузнаваемости, украсив хвостом и Рогами, и поместив в завитки баранью морду. После такого творце кого подхода только начальные слова гимна сегодня можно достоверно расшифровать. Но кто знает, может быть в этом и была истинная цель писцов, спасающих язык богов от порчи? Может быть, этот язык к тому времени перестал быть языком в нашем понимании, но не перестал истинно передавать истину, кто мог ее прочитать?

Зал жадно слушал.

Девин вытер со лба пот:

— Вернемся, однако, к механизму искажения мысли словом Безусловно, слушающий речь ближнего не буквально впадает в дрожь от ее звука; он не начинает судорожно дышать и искать вокруг себя бейсбольную биту, чтобы ударить ею говорящего или искать ближайший пожарный выход, чтобы поскорее убежать. Ощущение опасности кристаллизуется глубоко в психике слушающего. Словно безвкусный яд, кристаллы страха в сознании омертвляют природные сенсоры человека, данные ему, чтобы расшифровывать правильно код мироздания. Вместо того, чтобы попытаться прочувствовать мироощущение говорящего и сделать это предусмотренным мирозданием способом — то есть ощутить говорящего, следя за его жестами, мимикой, позой; почувствовать, как он связан с текущим моментом реальности; почувствовать не только его, но и являющиеся составной частью ситуации запахи, вкусы, увидеть составляющие ее цвета, — слушающий старается вывести смысл текущего момента лишь из одного маленького фрагмента ситуации — слов говорящего. Отключенный в момент слушания от действительности, слушающий не имеет возможности правильно понять смысл момента. Не найдя в словах говорящего выражаемого им мироощущения, он заполняет смысловую пустоту послания собственным мироощущением, подсознательным чувством страха.

— Послушайте, — включился снова Ректор. — Будем все же практичны. Что вы предлагаете использовать вместо слов? Ощутить, почувствовать, — вы же не предлагаете всем людям кинуться развивать у себя паранормальные способности — телепатию, экстрасенсорику и все такое прочее?

— А разве сам факт существования людей с такими необычными способностями не говорит о том, что в принципе это возможно?

— Помилуйте, это же единичные случаи! — всплеснул руками Ректор. — К тому же случаи, неквалифицированные наукой И даже если время от времени появляются люди с такими способностями — что с того? От того, что в результате генной мутации под воздействием радиации где-то родится ребенок с жабрами, мы не можем требовать от всех живущих на Земле людей вырастить жабры и начать жить под водой!

— Это очень интересно, что вы упомянули радиацию, — улыбнулся Девин. — Вопрос лишь в том, кто был облучен и Мутировал — большинство людей, живущих на Земле, или ваш ребенок с жабрами? Но я попрошу вашего терпения; скоро все прояснится.

Девин выпрямился:

— Вы, конечно, слышали про компьютерные программы, позволяющие достроить утерянное целое на основе имеющихся фрагментов этого целого — они широко используются в археологии, криминалистике и других областях. Компьютер позволяет уловить общий мотив структуры объекта, делает заключение о том, как должны достраиваться недостающие его фрагменты, и сам завершает картину целого. Нечто подобное, сообщили нам наши эксперты, происходит и в сознании слушающего человеческую речь: он достраивает утерянные участки мироощущения говорящего и ситуации в своем сознании, вытягивая, дублируя и последовательно меняя воспринятые им области сообщения. Когда это происходит первый раз при коммуникации некого речевого символа — когда символ еще «свеж» — у слушающего может произойти даже достаточная точная реставрация изначально переданной ему мысли. Но вот слово употребляется во второй, в третий, в миллиардный раз — употребляется уже в ситуации, когда говорящий визуально отсутствует — в печатном слове, в электронном сообщении, в CMC… С каждым новым употреблением область искусственно созданного смысла, которым разум воспринимающего заполняет пустоты непереданного в символе мироощущения, растет.

Девин обвел глазами зал — в зале многие хмурились; кажется к этому моменту уже не все поспевали за объяснениями.

Проще говоря, — пояснил Девин, — чем больше «обкатывается» язык, чем большее количество раз употребляются слова, тем обширнее становятся на них «заплатки» искусственно воссозданного, «растянутого» смысла. Слушающему становится все сложнее раскрыть код мироздания, заключенный в каждом моменте его жизни, он увлечен поисками представляющейся ему кругом опасности, увлечен натягиванием понятых превратно смыслов на пустоты в сообщениях. Язык в этой ситуации, — Девин сделал приглашающий жест в сторону Ректора, — действительно, словно радиация, начинает облучать способность человека понимать мироздание. Природные механизмы, которые заложены в человеке, чтобы коммуницировать с природой и другими людьми забываются, атрофируются, получают наименование «паранормальных».

Зал безмолвствовал.

Девин снова взял в руки пульт и щелкнул кнопкой.

— Итак, происходит на первый взгляд совершенно фантастическая вещь: в процессе употребления слов людьми, «заплатки» смыслов на словах растут, так что в конце концов все понятия, обозначаемые языком, наполняются тем смыслом, который во Вселенной не предусмотрен, которого во Вселенной просто нет.

На экране возникла новая картинка:

— У вас тут написано: «Мысли языка», — удивленно обратился к Девину с первого ряда толстенький гуру в сером костюме с высоко подтянутыми брюками. — Вы же не будете утверждать, что у языка появляются собственные мысли?

— Не просто мысли, сэр, у языка появляется интенция, то есть намерение что-то создать. И создать это что-то язык хочет через людей.

Люди в зале вытянули шеи.

— Это было одно из самых удивительных открытий нашего проекта: в процессе использования языка сформировавшиеся унифицированные значения слов начинают влиять на формирование мыслей в головах у самих говорящих людей. Взгляните сюда!

Девин снова нажал на кнопку пульта:

— В то, что показано на этой простой диаграмме, сначала сложно поверить, но результаты исследований убеждают: речевые послания, которыми люди обмениваются сегодня, почти полностью заполнены обезличенным смыслом, ничьим мироощущением — как мы называли его здесь, «мыслью языка». В процессе активного говорения человек все в большей степени самою свою уникальность, свою судьбу начинает строить так, чтобы она соответствовала не логике идеального кода мироздания, но логике интенции некого другого кода — кода-языка. Постепенно унифицированные мысли языка зомбируют людей, эти мысли начинают возобладать у них над ощущением своей собственной уникальной судьбы, формируют у них превратное представление об их месте в мироздании.

Девин, склонив голову, посмотрел на зал.

— В результате исследований, мы пришли к выводу, что имеем Дело с неким альтернативным кодом, чья искусственно созданная, не отражающая ничьего мироощущения воля, диктует людям выбор в жизненных ситуациях. Под воздействием этого "Радиоактивного облучения" код, существующий в мироздании для строительства идеальной Вселенной и заключенный в каждом моменте нашей жизни, оказывается не разгадан, его подменяет смысл, заключенный в единицах другого кода, искуственно созданного кода-языка. Последний начинает через людей выстраивать извращенную, уродливую версию конечного состояния Вселенной.

Девин сделал паузу.

— Что вы на это скажете?

Аудитория молчала. Было сказано слишком много за слишком короткое время. Самуэль посмотрел по сторонам: на большинстве лиц читалось сомнение.

— Что ты думаешь? — нагнулся он к уху Дипака.

— Интересно, — шепотом ответил ему Дипак, — но это одна из тех теорий, которые на практике так же сложно доказать, как и опровергнуть.

Самуэль хотел было сказать что-то еще, но тут с последнего ряда раздался голос прыщавого Раймонда, смешного гика[9], — он был, кажется, из Швейцарии:

— Если допустить, что изначальный код мироздания идет от Бога, подразумевается ли тем самым, что человеческий язык происходит от дьявола?

Девин улыбнулся:

— Все же мы говорим здесь о научном проекте. Я уже сказал, что весьма общий характер моих объяснений связан с абсолютной секретностью исследований, и это единственный для меня способ без ссылок на научные разработки рассказать вам о тех принципах, которые делают функциональность Лизы возможной. Вопросы по теме?

— У меня вопрос! — взъерошенный гелем Дерек поднял руку со своего кресла на сцене. — Как мне кажется, наша сегодняшняя встреча довольно убедительно свидетельствует, что какую-то часть уникального смысла, вложенного вами в вашу речь, мы все-таки постигаем, — несмотря на отравляющий все и вся код человеческого языка. А это значит, что язык-код все-таки в какой-то степени работает на наше взаимопонимание.

— Обратите внимание на те слова, которые вы употребили, — улыбнулся Девин, — «все-таки», «в какой-то степени»! Помните, смысл не может быть «немного» мертв.

— Вы хотите сказать, что мы вас сейчас совсем не понимаем — Вы — не знаю, а вот язык сейчас очень хорошо понимав сам себя. Язык формирует послание, озвучивает его, язык же принимает и переводит сам на себя. Язык общается сам с собой, господа!

Снова возникла пауза, в которой озадаченный зад обдумывал сказанное.

У вас язык, как в фильме «Чужие», поселяется в людях, растет, развивается, превращается в монстра — и того и гляди вырвется наружу! — раздался насмешливый голос с галерки.

Вместо ответа Девин только улыбнулся и пожал плечами — «да, это так».

— Нет, но в самом деле, — развел руками Дерек, — что же нам теперь всем делать, перестать говорить?

Девин поднял вверх орлиный профиль и задумался.

— А вы бы смогли? — спросил он, повернувшись к голландцу. — Вот что я вам скажу, — сказал он решительно, — попробуйте. Нет, на самом деле, — он повернулся к залу, — я всем настоятельно рекомендую этот доступный эксперимент. Дайте себе обет молчания на два-три дня, когда позволят обстоятельства, но оставайтесь при этом в обществе людей и понаблюдайте за ними. Уверяю вас, вы будете очень удивлены. Праоснова языка — страх. Выбрав однажды язык, люди выбрали страх в качестве своего отношения к жизни. Когда вы будете молчать, вы будете избавлены от необходимости реагировать на слова других людей, вы не будете обдумывать свои необходимые для общения слова, и потому будете в большой степени сами избавлены от страха. Понаблюдайте в этом состоянии добровольного обета молчания за говорящими вокруг вас: вы явственно увидите страх за каждым словом говорящих, — какими бы спокойными и разумными слова ни казались им самим. Вы так же явно увидите ту конкретную опасность, который каждый слушающий будет воображать для себя в словах другого и какой опасности будет стараться избегнуть.

— Страшное дело, — пробормотал Дерек, но его неуклюжий каламбур остался неоцененным залом.

Я сознательно не затрагиваю сейчас тему магии языка, — продолжал Девин, — ибо это было бы уже насилием над вашим так уже бесконечным терпением к моим мягким объяснениям. Скажу только, что слова, особенно при определенном порядке Произнесения, действительно в состоянии формировать реальность, вопрос в том, какую именно реальность. Как я сказал унифицированные кодовые системы теряют свойство выражать, уникальную природу вещей, ИХ единицы В конечном итоге Не выражают ничего кроме лишенных наполнения понятий, то есть становятся знаками знаков. Поэтому в конечном итоге язык и начинает работать на создание конечного состояния Вселенной, но не того идеального которое подразумевало для мироздания Слово. В этой новой конечной реальности и существуют обозначаемые человеческим словом объекты.

— Это уже похоже на то, что говорил Платон, — обрадовался с первого ряда тот самый гуру с белыми бакенбардами, кто вспомнил раньше про Дао. — Что у всех наших вещей в материальном мире есть в высшем мире идей идеальные эталоны.

— Да! Но ошибка Платона состояла в том, что он видел эти «эталоны» существующими именно в мире идеальном, то есть принадлежащим конечному идеальному состоянию Вселенной. На самом же деле эти «эталоны» существуют совсем в другом мире, — в мире извращенном, уродливом, — в мире, который стремится своей интенцией построить язык.

— Послушайте, — недовольно перебил Девина пожилой профессор с бородкой, — вы нас уже основательно запутали. «Мир идеальный», «мир извращенный». Вы можете объяснить все еще раз, по порядку?

— Сейчас попробую, — кивнул Девин. Взяв в кулак подбородок, он в задумчивости прошелся по сцене.

— Ну хорошо, — поднял он голову, — представьте себе детскую головоломку, кучу перемешанных на ковре фрагментов одной картинки, которую надо восстановить. Идеальная картина не собрана, но она вероятна. Фрагменты рисунка на каждом кусочке и формы кусочков представляют собой код построения этой идеальной картинки. Перемешанные на ковре в данный момент фрагменты — это и есть наш реальный мир; задача каждого из нас в нем — нас, отдельных кусочков — сопоставлять наши рисунки с рисунками на других кусочках и найти правильный способ присоединения к ним. Успех правильного строительства конечной картинки зависит от того, как мы, кусочки головоломки, правильно понимаем свою форму и тот рисунок который нанесен на нашей поверхности, а также как правильно мы понимаем окружающие нас кусочки, их уникальную форму и рисунки на них. Если это наше понимание искажено, мы начинаем пытаться присоединиться к окружающим фрагментам неестественным, легким и взаимовыгодным способом, но форсированным, сложным, «извращенным» способом — мы начинаем строительство некой другой, отличной от изначально предполагавшейся картины мира. Как указатель к этой другой, 1 |ЗВрашенной картине и существует, например, «идеальный» «ключ» Платона. В идеальной же, совершенной реальности, в г0М конечном состоянии Вселенной, которое предполагается к строительству кодом мироздания, не может быть одного «эталона» понятия, в ней существует бесчисленное множество уникальных ассоциаций, связанных с данным понятием внутри каждого из нас. Только реализуя понимание этих ассоциаций в общении, мы могли бы действительно понять, так сказать, форму и рисунок друг друга. Вместо же этого мы без конца обедняем свое понимание о себе и окружающем мире, отсекаем уникальность каждого явления, подменяя его во всякой отдельной ситуации несуществующим «эталоном». Вербальная, то есть словесная, форма внушает индивиду уверенность в существовании содержания этой формы в реальности, в то время как в реальности наполненного содержанием конкретного отправного объекта этой формы нет и быть не может. Конечная, извращенная Вселенная, выстраиваемая по логике языка, это фикция, она не может существовать.

— Подождите, подождите, — встрепенулся на первом ряду кругленький профессор в очках, — но вы же до этого сказали, что язык работает на строительство некого альтернативного, не идеального, но извращенного образа Вселенной. Так может или не может эта извращенная Вселенная быть осуществлена? Если не может, так и пес с ней, — кругленький профессор победоносно обернулся на зал. — Мы можем продолжать говорить!

Девин переждал оживление в зале.

Как мы знаем из науки, мутанты долго не живут, — сказал когда оживление стихло, — и часто рождаются мертвыми. Точно так же и головоломку нельзя собрать никаким другим образом, кроме как собрав ее по заранее начертанному плану. Когда я говорю об альтернативной реальности, я говорю о том, что каждое мгновение, смысл которого мы не расшифруем согласи изначально заложенному в нем коду мироздания, будет формировать будущее согласно лжекоду, — но едва такая антиидеальная, альтернативная замыслу Слова структура будет близка к завершению, Вселенная неизбежно обрушится в хаос. В нашей метаф0, ре это будет аналогично тому, как если бы ребенок, установив «насильно» последний фрагмент головоломки в общую нелепую картину, раздосадовано смахнул бы уродливо вышедший результат прочь со стола.

Самуэль слушал во все уши. Даже если Лиза была пустым блефом, рассказ о языке уже стоил потраченного рождественского времени. На несколько рядов ниже Евгения, приоткрыв рот, завороженно слушала лектора.

Девин тем временем продолжал:

— Будучи элементами мироздания мы предназначены следовать истинному, изначально заложенному в мироздание коду строительства идеальной Вселенной. Поэтому мы постоянно внутренне сопротивляемся тирании кода языка, пытаемся преодолеть ее. Каким образом? Искажая — да-да, уже сознательно искажая, нашу мысль в словесном выражении. Для того, чтобы точнее донести до других людей свое истинное мироощущение в речевом выражении, мы стараемся не как можно точнее выразить его словами, но как можно более точно направить восприятие слушающего в нужном направлении, сознательно исказив свою мысль в словах!

— Вы хотите сказать, что мы все время лжем друг другу? неуверенно улыбаясь, спросил Ректор.

— Правильнее будет сказать, манипулируем друг другом. ответил Девин, — в самых грубых своих проявлениях такая манипуляция сводится ко лжи. В самых тонких и эффективных она — искусство. Лао-Цзы сказал: «Правдивые слова похожи на свою противоположность». И в этом, если угодно, заключается ответ на ваш вопрос, — Девин посмотрел на галерку, ища глазами Эльзу из Алабамы, — не все из нас Шекспиры, но кажды'1 из нас в процессе говорения пытается в силу своих дарований творить в попытке ослабить тиранию кода-языка. Ведь говорить — значит подчинять себе слушающего. Истинная свобод3 возможна только вне языка.

Он сделал паузу. Зал молчал.

Дерек со своего места хотел было что-то возразить и поднял руку, потом слабо махнул ею и ничего не сказал. Девин удовлетворенно кивнул и посмотрел на часы. — Ну что же, для первого отделения, мне кажется, достаточно. Возобновим сессию через пятнадцать минут. Не опаздывайте, впереди нас ждет еще много интересного.

Гости вновь расселись по местам.

Выйдя к кафедре, Девин вынул микрофон из подставки и вышел с ним на открытое пространство сцены, — он явно предпочитал делать свой доклад, прохаживаясь перед слушателями.

— Я предполагаю, — начал он, — привыкшему к рациональным объяснениям бизнес-сообществу недостаточно цитат из Библии и ссылок на китайскую философию, чтобы убедиться в научности нашего проекта. Что ж, как я говорил в начале, попробуем в макет гипотезы влить теперь тяжелую «бронзу» науки.

Он продолжил:

— Одно из парадоксальных следствий нашего открытия состоит в следующем: чем технически совершеннее созданный людьми язык, тем сильнее препятствует он пониманию людьми истинных смыслов, разлитых в окружающем мире. А теперь скажите мне: какой человеческий язык на сегодняшний день является в техническом плане самым совершенным? Какой язык претендует на то, чтобы минимальным количеством знаков печать как можно большее количество понятий?

В наступившей тишине Девин ждал предложений.

— Вы упомянули английский, — неуверенно сказал один из гуру.

— Верно, английский язык весьма «обкатан» временем. В нем стерлись рода, падежи, упростились суффиксы. Но это далеко не предел. Есть на свете язык, — и даже языки — которые во много-много раз превышают английский по простоте и функциональному совершенству.

Зал молчал, озадаченный.

— Как же вы не можете вспомнить? — в удивлении поднял брови Девин. — Вы, пользующиеся этими языками каждый день' Зал чувствовал, что разгадка где-то рядом.

— Компьютерные языки! — сжалился Девин. — Языки программирования, на которых пишутся компьютерные программы. Подумайте: ведьони представляют собой знаковые системы, созданные человеком, и тоже кодируют смыслы в единицах-символах. В бинарном языке-коде, например, этих символов два — единица и ноль, и вся сложнейшая информация о мире шифруется в программе с их помощью.

— А теперь, — продолжил он, — не вдаваясь в технические детали, объявлю вам следующее: лабораторно нашим ученым удалось создать такой язык программирования — иными словами такой сверх-код человеческого языка — который по степени унификации в его единицах-символах передаваемых смыслов приближается к зеркальной противоположности некого другого кода, того, чьи единицы наоборот максимально разнообразны, многочисленны и обозначают индивидуальные уникальные смыслы, разбросанные в мире. То есть, — Девин сделал дразнящую паузу, — мы создали нечто диаметрально противоположное коду мироздания.

— Код дьявола! — пискнул сверху гик Раймонд.

— Прошу вас: останемся все же в научной зоне, — умоляюще поднял вверх руки Девин.

Он остановился, собрался с мыслями и продолжил:

— Итак, получилось интересная картина: из-за слов мы не можем нашей земной человеческой логикой правильно расшифровать код мироздания, но, создав компьютерный сверх-код, мы можем довести до совершенства его противоположность! Дальше было еще интереснее. Мы подумали: а что если поставить против всех ступеней логики нашего антикода своеобразное программное зеркало? Да-да, программное «зеркало», — ведь оно отразит с точностью «до наоборот» все то, что мы ему покажем. Возможно, подумали мы, показав зеркалу антикод, мы смогли увидеть в нем расшифрованным код идеальный? Голова закружилась от такой перспективы — расшифровать ДНК мироздания! На практике, конечно, с созданием такого зеркала Пришлось повозиться, — вышла безумно сложная схема, — но эффекта зеркала в конце концов удалось добиться.

На первом ряду не выдержал гуру, похожий своей худобой и длинным носом на аиста.

— И что же вы увидели в своем зеркале?

Девин кивнул и просто сказал:

— Мы увидели будущее.

Зал ахнул. Несмотря на то, что все готовились услышать именно это, заявление прозвучало неожиданно.

— Будущее?! В каком же виде, позвольте спросить? — растерянно спросил «аист».

— В виде описания тех событий, которые случатся. Точные предсказания.

— Вы все-таки хотите сказать, прогнозов? — вежливо улыбаясь, поправил Девина гуру с профессорской бородкой.

— Нет, не хочу. Прогноз это то, что может и не осуществиться. Предсказания же Лизы сбываются в ста процентах случаев, — Девин поднял руку, останавливая нарастающий в зале недоверчивый гул. — Объясню по порядку.

Он подождал, пока шум в зале стих, словно заглушая его своим собственным молчанием, затем медленно, смакуя установившуюся тишину, прошелся по сцене перед первым рядом, взявши себя за подбородок и глядя в пол. Тихо зазвучали его слова, словно посыпались на пол сухие листья:

— Начало прошлого века. Квантовая физика. Макс Планк. Эрвин Шрёдингер. Вернер Хайзенберг.

Девин сделал паузу и несколько секунд смотрел на зал, законно улыбаясь.

— Напомню вам о том удивительном открытии, которое эти лучшие умы планеты пытались объяснить, — открытие, давшее жизнь квантовой теории. Оно было сделано в ходе известного эксперимента Бора и Планка, — так называемого эксперимента двойной щели» — в котором элементарные частицы — электроны — продемонстрировали одновременно свойства и волны, Истицы. Увидев результаты эксперимента, ученые пришли в состояние шока: результаты были совершенно несовместимы с положениями классической ньютоновской физики. Это, грубо говоря, как если бы вы, Дерек, — Девин широким жестом указа, на развалившегося в кресле на сцене любимца студентов, — Как если бы вы были одновременно человеком и, например, морем.

Дерек хотел было что-то ответить, но Девин не дал ему:

— Выяснилось, что местоположение элементарной частицы — электрона — в пространстве зависит от метода ее наблюдения, то есть по сути дела, зависит от воли человека, от того, грубо говоря, как человек ее наблюдает. Иными словами можно сказать, что место частицы в пространстве зависит от того, где человек хочет ее увидеть. Мысль определила материю — абсурд!

Девин потер руки.

— Но пойдем дальше. Почтенный принц Луи де Бролье, заинтересовавшись таким послушным поведением электронов, сделал предположение, что базовые элементы материи являются одновременно и волной, и частицей. То есть вы, Дерек, одновременно и человек, и море. Море же очень большое, оно разливается на многие тысячи миль. Вот и вы, Дерек, пока вас никто не наблюдает — находитесь потенциально в миллионах возможных мест. Но стоит кому-то понаблюдать вас и — ууупс! — вот вы уже человек в определенном месте, в одном из миллионов мест, только в одном, заметьте, из тех, которые вы до того покрывали, будучи морем.

— Понаблюдайте меня, пожалуйста, сейчас где-нибудь на Ибице, — успел-таки пошутить голландец.

— Этот эксперимент мы попробуем поставить позже, улыбнулся Девин. — Продолжим, однако, с теорией. Вернер Хейзенберг, еще один ученый из плеяды выдающихся физиков прошлого века, доказал в конце концов математически безупречно, что невозможно одновременно знать и скорость микрочастицы, и ее местоположение, то есть два ключевых параметра, которые только будучи известны оба, определят для нас предмс1 в пространстве. Господа, что же это, — Девин встал на месте и пощупал сам себя руками, — те маленькие кирпичики, что нас составляют, непредсказуемы?!

Зал ждал ответа.

— Скорее неопределены, решили физики-теоретики под эгидой Нильса Бора. Эта группа ученых дала загадке квантовой механики ее последнюю фундаментальную, так называемую «копенгагенскую», интерпретацию. Согласно ей, волна, которую приставляет собой наблюдаемая частица есть подчиняющаяся строгому математическому закону совокупность вероятностей относительно движения этой материальной частицы в пространстве. Частица в этом смысле подчиняется тому, что было названо принципом нелокальности. То есть единичная элементарная частица, не находясь ни в одной точке пространства в отдельности, кажется, «знает» все возможные потенциальные параметры своего расположения в эксперименте. Это, Дерек, снова как будто вы покрываете, будучи морем, все потенциальные места вашего нахождения. Все пока понятно?

Девин осмотрел зал: вид некоторых лиц, очевидно, не внушил ему доверия.

— Хорошо, вот вам еще один пример. Представьте, что вы играете в теннис в микромире: вы ударяете электрон ракеткой, и он осязаемо существует в момент удара, вы наблюдаете его и взаимодействуете с ним через ракетку, посылая электрон туда, куда хочет ваша интенция. Наблюдая его, вы создаете его будущее местоположение в пространстве. Теперь представьте, что после нанесенного удара вы вдруг потеряли мячик-электрон из вида, — в этот момент мяч-частица перестает существовать, он превращается в волну, которая движется в направлении сетки и, перевалив через нее, покрывает собой все возможные места удара о корт на половине противника. В тот момент, как ракетка вашего противника касается мяча по ту сторону сетки, он вновь превращается в мяч, в частицу, существующую в определенной точке пространства и двигающуюся с определенной скоростью!

— А как противник знает, что это мяч-частица, а не волна? — спросил Дерек.

— Он наблюдает волну, и под воздействием его наблюдения Мяч фиксирует одну вероятность материализации своего месторождения из всех возможных.

Но если мой противник может спрогнозировать матерлизацию мяча в нужном для себя месте, он спрогнозирует его там где мяч нужен ему, а не там, куда его послал я, — улыбнулся голландец.

— Не забывайте, что вы тоже не будете упускать мяч-волну и. вида в игре, и вы и партнер будете наблюдать мяч-волну одно временно, и место материализации мяча будет таким образу зависеть от вас обоих.

— И тот, у кого больше интенции, тот сумеет управлять мячом лучше?

— Не тот, у кого больше интенции, — предостерегающе поднял палец Девин, — но тот, у кого интенция более правильная. Интенция определяет эффективность нашего воздействия на реальность, но она не прямой аналог силы — ее эффективность зависит не от ее количества, а от ее качества. Интенция должна правильно вписать человека в тот аспект мироздания, который он пытается создать своей мыслью. Для получения того, что мы хотим от мироздания, мы должны создать для мысли как бы правильную одежду, то есть правильное соединение ее с мирозданием.

— То есть вы хотите сказать, — задумчиво произнес гуру-аист, — что появившуюся мысль, если я хочу ее осуществить, мне следует одеть, то есть перевести на язык интенции? И тогда мироздание услышит мою мысль и исполнит ее?

— Правильно перевести на язык интенции! — энергично указал на гуру пальцем Девин. — И на язык интенции, а не на язык слов! Человек же, намереваясь воздействовать мыслью на мир. как правило, выбирает именно слова, — выбрав мысль, он начинает с того, что сообщает ее миру словами, или размышляет о ней словами, или словами записывает ее, — все это вместо того, чтобы стать мыслью, переведя ее не на слова, а на язык своей чистой, незамутненной интенцией.

— Но что такое это ваша незамутненная интенция? — неуверенно улыбнулся гуру-аист. — И как перевести на нее мысль.

— Современная физика говорит, — Девин посмотрел уже на весь зал, — что вся Вселенная наполнена электромагнитными излучениями, наполнена волнами разных частот. Вселенная представляет собой словно энергетическую сетку, сделанную из единого материала, — и эта сетка на разных своих участках колеблется с разной частотой. Одна из теорий физики говорит что представляющиеся нам твердыми и имеющими постоянную материальную форму объекты Вселенной, — планеты, камни; животные, люди, — это узелки и складки, образующиеся на этой энергетической сетке, и обретающие свою форму в зависимости от частоты колебаний однородного праматериала в данной точке. Любой видимый нами материальный объект есть такой участок сетки, вибрирующий своим энергетическим фоном; этот объект приобретает свою форму и качества в зависимости от частоты колебаний в нем участка сетки. Эти колебания и есть интенция, в которую облачается мысль объекта. Но если у всех, кроме людей объектов-тел мироздания мысль всегда едина, равна изначальной истине-замыслу и потому неизменно безошибочна, — даже не тождественна, а неотделима от правильной интенции мироздания, — то у людей мысль отделена от интенции, должна обрести ее правильную для своего воплощения, должна одеться в нее правильно. Если человеку удается выбрать правильную мысль и облачить ее в подходящую этой мысли интенцию, такая мысль начинает влиять на силу и характер вибраций участков сетки и сгустков на ней, во благо и самому мыслящему, и всему мирозданию.

— Все это, кстати, давно было известно древним мудрецам, — по-дружески кивнул Девин своему постоянному собеседнику, гуру-философу с первого ряда. — Еще Упанишады, древний индийский эпос, чье учение частью вобрали в себя в дальнейшем различные направления йоги, говорили о существовании в мире праны, энергетической субстанции, подлежащей всему. Сами йоги сегодня описывают прану как разновидность сложной многомерной энергии, существующей в виде электромагнитных изучений. И учат ею управлять.

Гуру-философа с бакенбардами объяснения Девина, кажется не впечатлили.

— Свечения — это что-то из философии шестидесятых, — выразил он чувства многих в зале, — расширение сознания, Кастанеда, «веселые» грибы…

В аудитории захихикали. И для начала, ответьте нам на фундаментальный вопрос, — продолжил гуру-философ, — как можно переносить состояние и волны на людей или животных? — Он нагнулся вперед в кресле Развел руками. — Как вообще можно говорить, что осязаемые предметы видимого материального мира могут вдруг «размазаться» на всю Вселенную, как масло по бутерброду — ведь каждый предмет всегда занимает в пространстве определенное место!

— Но разве вы можете видеть местоположение предметом пространстве через секунду после настоящего момента?

— С достаточной степень точности я могу предсказать их положение по крайней мере на некоторый ближайший момент от настоящего! — сказал гуру. — Это местоположение довольно просто предположить — зная скорость и массу тела, продолжая вектор…

— И на сколько далеко в будущее простирается это ваше предположение? — Девин хитро прищурился. — Можете ЛИ вы реально видеть будущее, если все что вам дано видеть, это настоящее? И можете ли вы поэтому с уверенностью сказать, что будущее каждого видимого сейчас четко в определенном месте объекта не является действительно, как вы изволили выразиться, «размазанным» по всей Вселенной уже через мгновение?

Гуру хотел было сразу возразить, но вдруг задумался.

— Ни мы, ни наука ничего не придумываем, — снова по-дружески кивнул ему Девин, — квантовая теория и исследования физиков, начиная с Эйнштейна, только подтвердили то, что было известно многим древним учениям…

— Может быть, вы все-таки расскажете, какое отношение имеет все вышесказанное к Лизе? — сделал попытку Ректор подвести оратора ближе к теме, интересующей всех.

Девин прошелся по сцене.

— Оно имеет к ней самое непосредственное отношение. Лиза, — он остановился и обвел зал глазами, — первый в истории прибор, который умеет улавливать и анализировать колебания интенции человека — всего спектра исходящих от него электромагнитных волн. Робот с помощью специальной программы анализирует параметры этих излучений, — он определяет длину их волн или, если кому-то так понятнее, их цвет — он создает спектрограмму запроса человека к мирозданию. По ВИДУ эта спектрограмма похожа на знакомый всем «бар-код» — им в супермаркетах помечают продукты, — только в нашем случае прямоугольнике чередуются не белые и черные полосы, а полосы различных цветов, соответствующие присутствию в интенции человека волн разной длины. Если волна некоторой частоты присутствует в спектре, она светится положенным для волны той длины цветом, — в противном случае, полоска спектра оказывается черной.

Девин взял с кафедры стакан с водой и снова отпил глоток.

В тот момент когда человек задается вопросом о будущем, сказал он, возвращая стакан на место, — вибрация его волн оказывается связана с обдумываемым вопросом. Волны человека тогда формируют определенный спектр, совокупные излучения которого в зависимости от своего состава и интенсивности, начинают в большей или меньшей степени «раскачивать» энергетическую сетку мира. Элементы, сформировавшиеся на сетке, могут под воздействием этих излучений быть изменены: наиболее нестойкие из них поддаются изменениям легко; другие, более прочные складки и узелки, требуют более сложной энергии, чтобы измениться. Мы как бы встряхиваем своей интенцией некое одеяло, стараясь расправить образовавшиеся на нем складки или создать новые. — Самое главное для того, чтобы получить искомое событие или объект в будущем, — Девин поднял верх палец, — это создать совместно с этим событием или объектом прозрачное белое свечение; начать излучать те волны, которые совместное волнами, исходящими от скрытого в мироздании (мы говорим — «скрытого в будущем») события или объекта составили волны чистого белого цвета…

— Послушайте, — раздраженно перебил Девина сморчок в клетчатом костюме, сидящий в третьем ряду, — я не улавливаю одной вещи. Ваше устройство, как вы сами заявили, вроде бы Рассчитано на предсказание будущего: то есть его задача ответить мне на вопрос о том, что в будущем случится. Но вы рассказываете об этих волнах, которые мы излучаем, и о том, что реальность может быть такой, какой мы захотим ее сделать. А это значит, что фиксированного будущего просто нет! Как же ваша машина может его предсказать?

Зал насторожился — сморчок уловил то, что многие упустили. Девин помедлил. — Дело в том, — медленно сказал он, чеканя слова, как делал всякий раз, когда хотел сказать что-то важное, — что раз сформированное будущее невозможно изменить — это было открыто нашими учеными в ходе экспериментов с системой. Но При этом вовсе не все будущее уже сформировано. Попадая своим вопросом на вакантный участок, вы тем самым формируете это, участок — раз и навсегда.

— Подождите, подождите, — желал разобраться сморчок. Давайте по порядку. Что, вы говорите, случится, если я в первый раз и раньше других подумаю о каком-то аспекте будущего. О том аспекте или о событии, о которых никто до меня не задумывался?

— Вы сформируете его. Каким — это другое дело, но вы сформируете его.

— Ага! — радостно подхватил сморчок. — Значит ваша машина не сможет мне рассказать об этом будущем событии до того, как я спрошу ее?

— До того — нет, — спокойно отвечал Девин. — Но раз вы спросите ее о событии, вы тем самым своей интенцией сформируете его; и вот пожалуйста — машина окажется в состоянии рассказать вам о нем.

— Теперь скажите, что случится, если я задумаюсь о том будущем, которое до меня было уже кем-то сформировано? — продолжал въедливо допытываться сморчок. — Я смогу его поменять?

— Вы не сможете поменять форму сформированного события, — сказал Девин. — Но вы сможете поменять его модус. То есть то значение, которое это событие будет иметь для вашей дальнейшей жизни и для жизни людей, небезразличных вам.

— Понятно, понятно, — вдруг ожил на первом ряду гуру-философ. — Это как в одной даосистской притче.

Не задаваясь вопросом, хочет ли кто-нибудь слушать его! притчу, он принялся ее рассказывать:

— Одному бедному старику богатый вельможа, за тот что тот! помог ему найти дорогу в лесу, подарил удивительной красоты и силы лошадь. И вот, все соседи в деревне сказали: «Как тебе повезло, старик!» На это старик отвечал: «Посмотрим». Через несколько дней сын стрика поехал кататься на этой прекрасной лошади упал с нее и сломал ногу. «Как тебе не повезло, старик!» — сказали соседи. «Посмотрим», — отвечал старик. Вскоре началась война и в деревню пришли чиновники императора забирать молодых людей в армию. У всех соседей забрали сыновей, а больного сына старика чиновники не тронули. «Как тебе повезло», — опять сказали соседи. «Посмотрим», — снова сказал старик…

Гуру-философ, довольный, остановился.

— Прекрасно, — похвалил его Девин. — Вот пример того, как меняется модус события. Представим, однако, что событие — подарок вельможи — уже сформировано кем-то в будущем. Событие неизменно, но в зависимости от того, кто будет пытаться повлиять на него, оно будет менять модус, превращаясь то в хорошее событие для старика, то в плохое.

— Вас послушаешь, начнешь бояться сглаза, — усмехнулся гуру-сморчок.

— В простонародье это, действительно, зовется сглазом, — спокойно подтвердил Девин. — Но наибольшая опасность сглазить будущие события в нашей жизни исходит от нас самих. Мы сами раньше других, сильнее и чаще воздействуем на модус будущих касающихся нас событий, причем чаще всего воздействуем на этот модус в отрицательную для себя сторону.

— Это когда мы думаем о них, излучая неправильную интенцию? — спросил Ректор. — Не подходящий фон для формирования совместно с этими событиями чистого белого света?

— Именно…

В третьем ряду раздался голос студентки из Ирана по имени Мариэм:

— Правильно ли я понимаю, что ваша машина сообщит нам о любом событии будущего, о котором мы захотим узнать? И если событие это не сформировано, она поможет нам его сформировать?

— Не поможет, — покачал головой Девин. — Лиза — лишь своего рода монитор, который сразу покажет вам результат приложения вашей интенции к мирозданию. Если вы захотите что-то Узнать о будущем или захотите сформировать будущее событие, Лиза просто моментально покажет вам, что из этого выйдет. Но если вибрация волн вашей интенции не будет составлять Правильную комбинацию с фоном свечения того тела мироздания, которое вы «заказываете», то в момент вопроса машина может и отказать вам в ответе. Ответ ее будет тем более четким, чем более насыщенной волнами правильной длины применительно к выбранному аспекту реальности будет ваша интенция.

Девин продолжил:

— Если рожденное вашей интенцией излучение совместно с прячущимся в мироздании искомым событием родит свет близкий к чистому белому, вы получите от машины ясный и четкий ответ на ваш вопрос о будущем. Если подобный эффект случится при вашей попытке сформировать новый модус будущего события, модус его изменится в вашу пользу. И наконец, если такой запрос попал на «пустое» место в будущем, событие сформируется нужным для вас образом. Если же свет, рожденный совместно с тем событием, которое вы хотите вызвать из «спящего» состояния и материализовать в своей жизни, не будет белым, но будет с примесью цветов и оттенков, вы получите уклончивый — или даже несуразный — ответ. Ответ будет тем более несуразным, чем больше черных, ненасыщенных светом полос будет в вашей интенции. Сформированное же на «пустом» месте событие в этом случае окажется либо не таким, каким вы его «заказывали», либо будет иметь для вас совсем не те последствия, которых вы от него ждали.

Девин подошел к проектору.

— Сейчас я поясню это на примере. Взгляните.

Раздался знакомый щелчок пульта. На экране появился слайд:

— Вы видите спектрограмму излучения интенции одного нашего коллеги в момент, когда он задавал вопрос Лизе. Вопрос был: «Каким будет лето в Англии в этом году — дождливым или солнечным?» Для того, чтобы спрашивающий получил четкий и ясный ответ от Лизы, интенция, подкрепляющая этот вопрос, должна была излучать определенный набор цветов» спектра применительно к скрытой в мироздании летней погоде в Англии. Однако, когда Лиза воспроизвела спектрограмму вопроса, многие полоски спектра интенции спрашивающего оказались черными. Иными словами, многие окружающие человека аспекты мироздания, которые подлежали расшифровке и переводу на язык нужной интенции, оказались спрашивающим человеком не прочувствованы, «не замечены». Человек лишь «поглотил» поступающие к нему волны мироздания, никак на них не отреагировав. Черные полосы в спектрограмме означают чаще всего ничто иное, как следствие воздействия на человека интенции языка, заставляющего его перестать замечать реальность.

Девин прошелся перед рядами.

— Как видите, наш спрашивающий, что называется, много на себя взял — посмотрите, сколько черных полос на спектрограмме его вопроса! Относительно малый процент светящихся, цветных полос свидетельствует о том, что коллега не имел правильной интенции, задавая свой вопрос. Его вопрос не был заполнен его истинным индивидуальным мироощущением ситуации в нужной степени для получения ответа об выбранном аспекте будущего. Знаете, что ответила ему машина?

Зал затаил дыхание.

— Она ответила: «Про море сложено много песен». Не очень полезная информация в данном случае, хотя и правдивая мысль. Видимо, только эту истину, которая будет также верна следующим летом, как и сейчас, и которая, таким образом, составляет часть будущего, заслужил своей вложенной в вопрос интенцией наш спрашивающий. Заметьте, что система уловила в вопросе внутренний запрос к будущему, имевший отношение к морю. На самом деле испытуемый про себя желал, чтобы погода летом в Англии была хорошая, — в июле он собирался провести две недели отпуска в Брайтоне.

— Когда настало лето, — продолжил Девин, — мы проверили, Что за погода была в Брайтоне в интересующие спрашивающего две недели. Она была отвратительная.

— Не хотите же вы сказать, — поднял руку похожий на толстого бегемотика и до того молчавший гуру, — что этот ваш спрашивающий повлиял своей «плохой» интенцией на формирование погоды в Брайтоне?

Если он был тот человек, кто впервые задумался об этом аспекте будущего, — сказал Девин, — то, безусловно, именно он Формировал погоду в это время в этом месте.

Многие в зале с недоверчивыми улыбками переглянулись.

— Еще раз, — отчетливо сказал Девин. — Наши эксперименты с Лизой убедительно показали: каждый сформированный аспект будущего был сформирован неким одним человеком, — тем, который подумал об этом аспекте будущего первым. Поменять суть будущего события, после того как кто-то в первый раз подумал о нем и оно оказалось сформировано, невозможно. Как я сказал, можно лишь поменять модус этого события. Взгляните на еще одну спектрограмму.

На экране появился слайд:

— Знаете, что это такое? Это спектрограмма моего вопроса Лизе о смысле жизни. Я сформулировал его как вопрос о будущем, я спросил робота: «В чем окажется в конце концов смысл жизни человечества?» Как видите, моя интенция была очень неправильной в сравнении со структурой излучений, необходимой для получения мной точного и понятного ответа от мироздания — в спектрограмме полно черных полос. Признаюсь, поначалу я был горд уже и таким результатом — ведь были там и светлые полосы. Поэтому, хотя на вечный вопрос человечества Лиза ответила мне: «У цыплят желтый пух», я не расстроился.

В зале засмеялись.

— Но позвольте, — потянул руку вверх, словно студент, сморчок. — Спрашивая о будущем, мы часто внутри себя знаем, какой ответ нас бы устроил. Вы сами сказали, что уже самим вопросом о будущем мы пытаемся его формировать. Каким смысл жизни виделся вам, когда вы задавали о нем вопрос машине? И не вышло ли у вас, так же как у этого простака, который испортил погоду в Брайтоне, испортить смысл жизни всему человечеству?

В зале засмеялись громче.

— Вы совершенно правы, такая опасность теоретически бы-13 бы, — улыбнувшись, сказал Девин, — в том случае, если бы кто-то до меня не задумался о смысле жизни. Причем, я предполагаю, что тот первый, кто о нем задумался, не имел отношения к людям смысл жизни есть ни много, ни мало полностью расшифрованный код мироздания.

Левин вскинул голову и посмотрел на зал:

— Но, знаете, почему моя спектрограмма вопроса о смысле жизни, несмотря на немыслимый масштаб темы, имела в себе все же относительно много светлых полос? Потому что лежащий в глубине ситуации запрос на самом деле вовсе не относился к моему желанию узнать смысл жизни, — я в ту секунду горел желанием узнать, сможет ли машина решать очень сложные задачи. Впрочем, в моем вопросе было, вероятно, слишком много поспешности, если хотите мальчишества, озорства, — в результате моей интенции даже для этого запроса не хватило. — Взгляните сюда.

Выйдя из-за кафедры, Девин взял в руки пульт от проектора и нажал на кнопку. Слайд дернулся, но не поменялся. На экране осталась прежняя спектрограмма:

— Заело! — крикнул кто-то из зала.

— Нет, не заело, — спокойно отреагировал Девин, — это новый слайд. На нем приведен спектр свечения нагретого газа водорода. Он, действительно, похож на мою интенцию, сопровождавшую вопрос о смысле жизни, не так ли?

Он сделал паузу и, удовлетворенный молчанием зала, продолжил:

— Позвольте, я еще чуть-чуть помучаю вас историей науки. В 1752 году шотландский физик Томас Мелвия, установив коннтейнеры с разными газами над горелкой, сделал удивительное "укрытие: он обнаружил, что спектр света, излучаемого газами, абсолютно отличен от того излучения, которое дает нагретый плотный объект, например вольфрамовая спираль лампы. Если Пропустим свет лампы через призму, то есть преломим его, и Ставим против призмы лист бумаги, мы получим на нем весь спектр цветов радуги. Так ведут себя все твердые объекты. Газы же, как обнаружил Мелвил, дают совершенно другую картину, — Течение, преломленное призмой, оставляет на листе бумаги только отдельные полоски, промежутки же между полосками заполнены черными участками. То есть газы всегда радиируют каждый свою особую комбинацию секторов полного спектра радуги.

— Что это означает? Это означает то, что различные виды интенции, существуют в природе в чистом виде отдельно ОТ людей Например, водород — этот простейший химический элемент — несет в излучаемом им спектре энергии интенцию начала, пробы. Сам этот элемент — символ основы, начинания нового. Водород, если угодно, самонадеян, и при этом непостоянен, неимоверно нестоек. Вспомните: именно элементы этой интенции легли и в мой вопрос Лизе. По сути дела я приступал к экспериментам с машиной полный самонадеянности, «одевшись» в стремление к легкому результату — я не знал с чего начать, я был неопределен в том, чего хочу добиться от системы и был открыт к разным исходам. И вот, моя мысль облеклась интенцией легкомыслия и переменчивости, интенцией, воплощенной в чистом виде в природе газом водородом.

Зал внимательно слушал.

— Друзья мои, природа вокруг нас полна воли. Газы, на которые распадаются твердые вещества при нагревании — представляют собой чистую интенцию, постоянно пребывающую вокруг нас. Но и твердые предметы Вселенной излучают и поглощают положенный ему в каждый момент спектр волн. Как мы сказали, когда мы нагреваем твердые предметы, они начинают излучать весь спектр, но в обычном «холодном» состоянии, они выражают своими колебаниями лишь некоторую, возможную интенцию, некоторое одно возможное свое воздействие на будущее. Именно этим, например, объясняются удивительные свойства некоторых минералов, о которых известно с древности, — свойства охранительных камней, магических кристаллов, по преданиям делающих их владельцев неуязвимыми или невидимыми; свойства приворотных талисманов Камни эти, совмещаясь со свечениями тела человека, подправляют и дополняют его интенцию. — Действительно, — продолжал Девин, опять принявшись гулять по сцене, — в каждой отдельной ситуации колебания волн разных материальна объектов взаимно дополняют друг друга. В конечном итоге, в каждый момент времени общий спектр излучения любой существующей в отдельной точке пространства комбинации цементов мира покрывает все возможные колебания волнового спектра, воспроизводит с точностью истинную интенцию изначального Слова, то есть — чистый белый свет. Конечно. это при условии, что в ситуацию не вмешивается человек с «носящей в мироздание диссонанс интенцией кода-языка. — Я вспоминаю, — Девин опустил голову и тронул пальцами подбородок, — как однажды в Австрии мне показали гору под названием Гроссглокнер. Под ней находится ущелье, — это совершенно удивительное место. С горы открывается вид на карман, в котором вот уже более сотни лет запрещена любая деятельность человека. В ущелье нельзя строить дорог, там нельзя убирать упавшие деревья, собирать грибы, нельзя селиться. Проход в эту зону строго ограничен — смотреть на это место можно только сверху, с горной дороги. Я не могу передать вам слонами, как отличается вид на эту часть ущелья от соседних природных пейзажей, тех, в которых человек продолжает свою деятельность. Впечатление удивительное: глядя на лишенный в течение многих лет воздействия человека ландшафт, становится ясно, насколько гармоничным может быть окружающий мир: в открывающейся зрению картине является притягательная сила, — она успокаивает, она манит; долина почти светится, становится прозрачной…

Девин сделал паузу; ей воспользовался активный гуру-сморчок.

— Вы сказали, что отдельные участки спектра, составляющего чистый белый цвет, то есть излучение волн определенной длины волны, и значит отдельные цвета радуги, передают разные виды интенции, в которые облекается мысль. Значит предметы вокруг нас, имея разные цвета, тоже выражают каждый интенцию?

— Вне всякого сомнения, — подтвердил Девин, — тот цвет тела, который виден глазу человека, есть тот цвет, который поверхность данного тела отражает. Все остальные волны спектра поверхность тела поглощает. Соответственно те аспекты интенции, которые тело оставляет себе (поглощает), не строят гармонии вокруг этого предмета, не влияют на окружающий мир. Только отраженный свет тела говорит о его интенции, о его желании и намерении воздействовать в этот момент на мир, привнести в общую гармонию мироздания что-то свое.

— Интересно было бы узнать к каким основным видам желания воздействовать на мир относятся семь цветов радуги? — Задумчиво спросил Ректор. — И какое намерение повлиять на мир имеет, например, красный помидор?

В зале засмеялись.

— Это тема отдельного разговора, — ответил Девин, улыбаясь вместе со всеми. — Вообще, — добавил он, — работая над Лизой, мы впервые нащупали научные обоснования тем пластам знаний, которые до того считались периферией рациональной науки. Я упомянул о свойствах минералов воздействовать на мир. Но и аромотерапия, и цветотерапия, и монохромные диеты — все получили базу…

— Мистер Девин, — воскликнул, вдруг до чего-то додумавшись, малыш Кэлвин, — но если мы уменьшим значимость вопроса и увеличим степень правильности интенции?.. Мы сможем добиться в точности знания будущего, таким каким оно будет?

— В этом состоит задача правильной калибровки вопросов, кивнул Девин. — Важно понять, что в случае неправильного интенционного наполнения вопроса, темная энергия языка заполнит в нем незаполненные полосы спектра и вернется к вам дисконтом в значимости ответа. Увы, наша ультрасовременная и высокотехнологичная Лиза в этом смысле не слишком превосходит ясностью предсказаний Дельфийского Оракула или! китайскую книгу предсказаний И-Чинг. Слишком часто она отвечает на наши не поддержанные правильной интенцией вопросы туманными притчами.

— А вот мне интересно другое, — продолжал Кэлвин, — что показал бы анализ волновых вибраций, к примеру?.. — Кэлвин назвал имя одного из богатейших людей планеты, с нуля создающего многомиллиардную империю. — Что же, он стал так успешен от того, что вибрировал правильной интенцией?

— В наших экспериментах участвовали самые разные люди том числе мы приглашали очень известных и влиятельных бизнесменов, — с готовностью ответил Девин. — Было среди них «несколько известных миллиардеров, из тех, что, как говорят, создали себя сами». Честно говоря, — Девин усмехнулся и потер кулаком подбородок, — мы были озадачены полученными результатами. Мы, как и вы, ожидали, что все известные, доившиеся успеха люди из тех, что сами «творили» себя, сумели преодолеть диктат языка. Ведь нам со стороны представляется, что эти люди взяли свою судьбу в собственные руки, сумели расшифровать жизнь… — Увы, подавляющее большинство миллиардеров генерировали в экспериментах лишь слабейшие светлые вибрации в немногих секторах спектра; основная интенция их по всем вопросам была темной. К нашему величайшему разочарованию, действия этих людей почти полностью подчинялись диктату языка. Вследствие этого, — Девин грустно поднял брови, — мы были вынуждены констатировать: многие из людей, вносящих свой вклад в мировую экономику, не смотря на видимую полезность своих действий, в действительности объективно строят антигармонию, структуру Вселенной противоположную той, которая предполагается кодом мироздания.

— Мы их этому не учили, — попробовал пошутить Дерек, но в зале никто не засмеялся.

— Да есть ли вообще сегодня на земле такие люди, чей спектр излучения формирует вкупе с желаемыми аспектами мироздания чистый белый свет? — недоуменно спросил Ректор.

— Есть и очень много! — живо откликнулся Девин. — Это тети, — в возрасте от года до семи лет они по всем вопросам к будущему почти всегда формируют идеально сочетающуюся с излучением желаемого аспекта мироздания интенцию. Вы слышали поговорку: «Детей Бог бережет»? Это о том же, любое событие дети легко обращают себе на пользу. Но запросы у детей к мирозданию, как правило, маленькие, относящиеся к самому ближайшему и несложному будущему.

— Меня все-таки удивляет эта ваша концепция раз и навсегда «сформированного будущего»! — недовольно объявил с места гуру-бегемотик и развел круглыми ладошками. — Вы же работали изначально над системой раннего оповещения о террористической деятельности! А выходит, что если система сообщит вам о готовящемся теракте, вы, вместо того чтобы предотвратить его, объясните президенту, что один раз сформированное будущее уже не может быть изменено, что у вас может не хватить правильной интенции, даже чтобы изменить его модус. Скажите, вы же сможете как-то повлиять, хотя бы предупредить людей?

— Мы предполагаем, что ничто подобное не будет возможно, — тихо и серьезно ответил Девин, — если конкретное событие, ведущее к хаосу, в данной точке будущего сформировано, изменить его модус для себя и других сможет лишь тот, чья интенция окажется идеальной для события этого масштаба. Если мы говорим о событиях-катастрофах, таких светлых людей, способных изменить их модус, единицы, — и они в любом случае не смогут изменить форму события. Беда в том, что формировать событие, если его место «вакантно» в будущем, может каждый. И потому большинство крупных событий в мире формируют люди, даже близко не имеющие для того правильной интенции.

Зал молчал. Такой поворот теории многим не понравился. Девин вздохнул:

— Что поделать: люди любят думать, что способны планировать далеко в будущее, но не имеют для того даже толики правильных свечений. В результате их планирования в будущем формируются события темные, ужасные. Важно понять, что на самом деле эти события эти формируются не ими, но интенцией языка, которая действует через них, без их ведома.

Девин пристально посмотрел на зал.

— В любом случае: если в ходе испытаний вы узнаете от Лизы о будущих событиях, которые вам не понравятся, не пытайтесь их изменить. Такие попытки ни к чему хорошему не приведут и будут крайне опасны.

Зал молчал, смущенный.

Девин провел рукой по волосам и посмотрел на часы.

— Ну что ж, благодарю вас за терпение. В третьем отделении я надеюсь, мы с лихвой вознаградим вас за него — встречей Лизой. Перерыв!

В толчее, образовавшейся в фойе, Ли-Вань с трудом пробрался к дверям — люди в Англии высокие, он среди них, словно ребенок в лесу.

За дверьми стылый декабрьский вечер укрывал мир на ночь; возле искрящихся инеем фонарей курили, переговаривались, зябко поеживаясь в накинутых на плечи куртках, студенты, преподаватели, гости. Ли-Вань, еще не привыкший к звукам быстрой английской речи, разбирал лишь отдельные слова: «забавно», «спорно», «ненаучно»…

Он встал у покрытой блестками воды стены и закрыл глаза; глядя в себя, принялся, как драгоценные камни в ларце, перебирать части полученного Знания.

Третье Откровение — Сутра Врага — говорило о языке. Оказывается, язык был тот Враг, который заставил человека разбить витраж мироздания на куски и взять себе от него лишь несколько случайно подобранных с земли осколков. Используя язык, человек дробит реальность на фрагменты. Слово определяет, слово ограничивает, слово строит стену между тем, что оказывается внутри определения, и тем, что остается вне его. Слово говорит, что все внутри определенного словом понятия есть это понятие, а все, что вне его, этим понятием не является. И то, и другое очевидно не верно. И как же он сам, изучая столько времени дхарму, не сумел разглядеть Врага! Враг все время на виду, по этому его и не разглядеть…

На лекции к Ли-Ваню пришло понимание еще одной простой истины: разум — слуга Врага — нужен для обслуживания способности человека говорить, он используется как инструмент сортировки фрагментов разбитой словами реальности. Разум работает, сопоставляя между собой немногие подобранные с земли осколки Стража, и пытается, комбинируя их, восстановить витраж.

Но что же остается людям — молчать? И как заставить молчать всех?

Сутра не давала на это ответа.

Он открыл глаза, поднял лицо, посмотрел на темное небо над куполами школы.

Эту промозглую погоду над Лондоном сформировал один, единственный человек, который так о ней подумал в какой-то момент прошлого. Завтрашний курс доллара к тайскому бату сформирует — или скорее всего, уже сформировал — кто-то один, кто придумал этот курс первым. Урожай риса в провинции Лампанг в Таиланде в следующем году уже тоже сформирован — столько крестьян думали о нем, но кто-то из них был первым Никто не в силу поменять будущее, сформированное первым подумавшем о нем человеком, даже если этот первый подумавший о нем человек был человек плохой или глупый. Единственный способ все исправить — это составить настолько правильную интенцию, чтобы сформированное один раз будущее сделалось благим для тебя и для других людей.

А как же способность человека менять миры и получать от жизни все, что он захочет?..

Он задумался над возникшим противоречием. Как правильно совместить Сутру Серебряной Свирели, говорившую о том, что каждый может, одеваясь правильно, извлечь из мироздания по своему желанию все что пожелает, и Сутру Светящихся Одежд, учившую, что один раз придуманное кем-то для всех будущее уже нельзя изменить? Где-то он уже сталкивался с подобной проблемой, — когда пытался понять, как возможно менять прошлое. Оно есть, но его нет — оно все время разное, может быть переиначено, может преломиться, из него может появиться новое…

Он плотнее прислонился к стене и ощутил жалящий, проникающий под кожу холод. Холод принес посильный разуму ответ.

Сутра Серебряной Свирели говорила, что на пиру мироздания существует бесчисленное множество разновидностей одного блюда. Но то, что блюдо заказано кем-то, не означает, что для всех заказана одна и та же разновидность яства; не означает, что человек не сможет выбрать себе его разновидность отличную от той, что заказывал для себя приказавший принести блюдо; как и не означает того, что если захочет, человек не сможет отойти на другую сторону стола, далеко от этого яства, и даже пожелать вовсе не видеть его. Значит мир на тарелке Ли-Ваня всегда будет тот, который он выберет сам. А пир мироздания будет един и неизменен.

Он открыл глаза, ища видимые доказательства. Сейчас погода в Лондоне для всех одинаковая, — серая, влажная, чуть выше нуля — но его мучает жалящий холод, и ему кажется, что вокруг злая зима, а вот этой смеющейся статной девушке с густыми черными волосам, беседующей перед входом с бородатым преподавателем, тепло и уютно в своей куртке с меховым воротником — может быть, там, откуда она приехала, это теплая погода. И вот — один сформировал своей интенцией в прошлом тепло, а другой холод — но оба получили свое в одном и том же мире.

Значит, каждая один раз сформированная одним человеком вещь по форме может явится в будущем для другого бесконечным количеством нюансов, на формирование которых этот другой человек, задумавшись о них, может повлиять. Это и есть модус события, о котором рассказывал Девин.

И даже если двое постараются во всех деталях согласовать друг с другом полностью взаимоисключающие альтернативы погоды — например, один скажет, что через минуту выйдет солнце, а другой, что пойдет дождь, — оба не смогут до конца определить для себя все детали того, что один понимает под дождем, а другой под солнцем. И вот, пусть погоду сформирует, к примеру тот, кто заказывал дождь, — но он может учесть дождь тишь в одном месте, но не в другом, или не учесть, например, гот факт, что от дождя, даже в конкретном согласованном месте, вдруг не появится укрытие, — например, там появится оранжерея с искусственным светом-солнцем, — и еще тысячей деталей, воспроизводящих солнечную погоду, которые позволят второму человеку оказаться в мире с солнечной погодой, не вредя уже формированному первым человеком дождю…

Он кивнул себе: выходит, чем детальнее работать с будущем, тем точнее оно будет сбываться. И у человека, так работающего с будущим, остается возможность формировать тот мир, который он пожелает.

Но как научиться управлять интенцией? Как добиться идеально сочетания своей интенции со свечениями спрятанных в мирозданных желанных явлений?

Это было непонятно, но ему предстояло это узнать. Учитель говорил, что ответ содержался в Пятом Откровении Яхи… рас, скажет ли об этом откровении Девин?

Студенты и преподаватели то и дело оборачивались на маленького, светящегося в сумерках, словно китайский фонарик монаха, жавшегося к холодной, покрытой инеем стене школы.

— Возьмите куртку, — вдруг услышал он над собой голос.

Статная девушка с густыми черным волосами, та самая на которую он обратил внимание раньше, улыбаясь протягивала ему свой пуховик.

— Накиньте пока, потом вернете!

Не дожидаясь ответа, она всунула ему куртку в руки и вошла в стеклянные двери фойе. Ли-Вань накинул еще теплый пуховик себе на плечи. Через пять минут, оглядевшись вокруг себя, он увидел, что во дворе уже никого не было.

— Сэр!

К нему, полуоткрыв дверь, обращался крепкий мужчина в черном костюме, с вьющимся над ухом проводком.

— Вы идете? Мы закрываем!

Скользя сандалиями по мерзлым плитам, Ли-Вань поспешил к входу.

И так, леди и джентльмены, — Девин цепким взглядом смотрел в зал, — мы приступаем к третьей и последней части нашей презентации — к практическим экспериментам с системой, предсказывающей будущее.

Он полуобернулся в направлении одного из закрытых зеленой тканью углов сцены.

— Лиза скрыта за этим занавесом. Однако прежде чем мы покажем вам ее, позвольте познакомить тс с. Леоном Робски, старшим программистом проекта.

Зал зааплодировал. Угол зеленого занавеса откинулся, и из-за него к Девину вразвалочку вышел низкий толстенький господин со свежим круглым лицом без следов когда-либо произраставшей на нем бороды. Одет толстячок был в джинсы и болтавшуюся на выпирающем животе розовую футболку с надписью «All Girls in California…»[10].

— Спасибо, Томас, — произнес он неожиданно тонким голосом, достигнув трибуны, — ты заслужил отдых, теперь моя очередь. Хотя, — подмигнул он залу, — работать жутко не люблю — ленив, знаете.

— Для справки, — нагнувшись на прощанье к микрофону и щурясь на свет, сказал Девин, — Леон в течение последнего года, создавая Лизу, практически жил в лаборатории, работая по четырнадцать часов в сутки.

— Ладно, ладно, — отмахнулся толстяк, — мне просто очень хотелось узнать, кто выиграет супер-боул.

По залу прошел добродушный смешок. Леон вынул из стойки на трибуне микрофон и вышел к первым рядам.

— Прежде чем мы приступим к собственно экспериментам с системой, — высокий голос толстячка зазвучал серьезно, — я хотел бы коротко объяснить один факт, до сих пор интригующий многих. Почему нам вздумалось проводить презентацию Лизы на кампусе международной бизнес-школы? Почему мы вдруг открываем свое изобретение гражданским людям, — студентам и академикам?

Он помолчал, хитро глядя в зал.

— Дело состоит в том, — снова начал он, делая маленькие шажки по сцене, — что, как мы писали каждому из вас в письме, мы хотим с вашей помощью продвинуться в понимании возможностей созданной нами системы.

— Вы надеетесь, что наша интенция правильнее, чем у миллиардеров? — усмехнулся с места Ректор. — Что ж, лестно…

— Ваш интенционный потенциал может быть правильнее, — Осторожно ответил ему Леон. — Но не потому, что ваше уважаемое введение собирает со всего мира самых успешных, энергичных и умных молодых людей, и не потому что у вас работают наиболее талантливые преподаватели. Прежде всего, — Леон вскинул вверх толстенький подбородок, — значение для эксперимента имеет тот факт, что все вы приехали сюда из разных уголков земного шара, Принадлежите разным культурам, говорите на разных языках.

— Так вы хотите понять, какая из культур и языков позволяет людям выстраивать наиболее правильную интенцию? — спросил Ректор.

— Нет, — снова покачал головой Леон, — задача в другом, человека необходимо научить строить в себе правильную интенцию, — то есть научить его так себя ощущать, чтобы из его тела исходили волны, структура которых совмещалась бы правильным образом с тем аспектом мироздания, о котором он запрашивает. Но как это сделать? Как нам научиться сиять все более сложными спектрами, чтобы исполнялись все более сложные, масштабные и далекостоящие от нас желания?

Леон замолчал и, дав залу подумать, хитро улыбнулся:

— Мы тоже долго думали над этим, а потом мне пришла в голову простая мысль: «А почему бы нам не спросить об этом Лизу?» И мы обратились за помощью к созданной нами системе. После длинной серии наводящих вопросов, Лиза дала нам понять следующее: она теоретически способна создать алгоритм тех действий, совершая которые, любой человек, не заботясь тем, как это будет происходить, постепенно обретет способность излучать каждый раз, желая, именно ту интенцию, которая необходима для осуществления его желания. Вдумайтесь: человек в достаточно короткое время — мы подсчитали меньше, чем за год, — сможет начать желать сколь угодно сложные вещи и — получать их!

Зал недоверчиво молчал.

— Значит ли это, — нахмурился гуру-бегемотик в первом ряду, — что этот ваш алгоритм, если Лиза его создаст, позволит вам вывести эдакого сверхчеловека? Это же может быть опасно (если это все, конечно, правда), ведь неизвестно, что этот ваш сверхчеловек пожелает. Неизвестно, что у него будет за этика.

— В том-то и прелесть, — Леон радостно поднял верх пухлый палец, — именно это нам известно! В это сложно поверить, но теоретически создать с помощью алгоритма того, кого вы называете сверхчеловеком, — возможно. И вовсе не обязательн0 только кому-то одному становится сверхчеловеком. Все люди используя алгоритм, смогут стать сверхлюдьми! Алгоритм Счастья (так окрестил алгоритм один наш коллега) будет отражением самого кода мироздания — он будет соответствовать тому же самому Слову, о котором вам рассказывал Томас. Но в программном зеркале Лизы отразится не все мирозданье, а только тот единственный, идеальный путь, которым должен следовать по мирозданью каждый конкретный запрашивающий алгоритм человек. Следуя по этому своем уникальному пути в жизни, человек обретет могущество — он сможет попасть по заказу в какую угодно реальность по своему желанию. Он сможет обрести что угодно, стать кем угодно — но! — желания его никогда не будут направлены против других людей или мешать их счастью. Наоборот, следующий алгоритму Лизы человек будет способствовать спасению и исправлению всего человечества. Не жертвой и страданием, но блаженством и радостью будет человек помогать ближнему найти свой уникальный путь в жизни — разве это не прекрасно? Дела строящего свое счастье совместятся с делами всех людей на Земле наилучшим для Вселенной образом.

Леон остановился и блестящими глазами посмотрел на зал.

— Вырастить бога в инкубаторе, — недоверчиво покачал головой Ректор, — при всем к вам уважении, в этом есть что-то странное…

— Любое революционное открытие непривычно, — Леон кивнул, размазав свой толстый подбородок по шее, — но еще раз: почему только одного бога? Если Лиза права, то каждый сможет, пользуясь алгоритмом, до безграничности расширить свою способность управлять интенцией, а значит достичь полного счастья — начать жить в соответствии со своими желаниями, в согласии с самим собой и с мирозданием. Кроме того, возвращать к практической задаче Лизы, люди, живущие по алгоритму, смогут поменять на положительный модус многие уже сформированные другими людьми неприятные для человечества события в будущем.

Несколько секунд в зале было молчание, потом из публики Раздалось:

— Ну так расскажите нам поскорее ваш алгоритм! Давно пора стать богами…

Леон улыбнулся и извиняюще развел руками:

— Увы! Алгоритм Счастья Лиза еще не создала. Машина может сконструировать нужный алгоритм только при особой комбинации поступающих к ней волн. Один человек просто не в состоянии произвести нужную комбинацию колебаний энергетического поля в пространстве, — по нашим расчетам, для этого потребуется не меньше семи человек, причем это должны быть скорее всего, очень не похожие друг на друга люди, происходящие из максимально разнящихся культур, — и при этом молодые энергичные, с сильным желанием поменять мир. Их совместная энергетика и должна дать уникальное наложение волн…

Леон сделал паузу.

— Найти таких семерых индивидуумов чрезвычайно сложно. И тем не менее ваша школа представилась нам идеальной средой…

— И вы всерьез надеетесь, что сегодня найдете в зале те несколько человек, чьи волны сложатся правильно и позволят машине сформировать Алгоритм Счастья? — скептически сложил руки на груди гуру-сморчок.

Леон улыбнулся:

— Вы правы, конечно. Вероятность успеха ничтожна мала. Мы лишь маленькими шажками приближаемся к нахождению искомой идеальной группы.

— А ваши эксперименты не опасны? — с сомнением спросила рыжеволосая девушка на ступеньках в проходе. — Все эти излучения…

— Абсолютно нет, — ответил Леон. — Лиза это, как уже говорилось, лишь монитор мироздания, предвосхищающий и, в случае успеха, точно формулирующий будущую реакцию мироздания на ваши запросы. Опасность в другом: если машина вдруг озвучит вам точное предсказание, а вам оно не понравится, не пытайтесь изменить свое будущее. Как уже сказал Томас, это делать опасно.

— Значит опасность все-таки есть… — недовольно покачав головой рыжая девушка.

— Минимальная! — беззаботно махнул пухлой рукой Леон. — Мы лишь в начале пути. Если мы и получим сегодня сколько-нибудь вразумительные предсказания о будущем, он и будут касаться, скорее всего, совсем незначительных его аспектов. Помните наша с вами интенция полна черных, поглощающих свет, полос Мы пока не в состоянии ясно увидеть, — или, лучше сказать, прочувствовать, — а Лиза соответственно не сможет нам сформулировать, — те события, которые мы называем «будущими».

Он сделал паузу и улыбнулся:

— Ну разве что, машина скажет вам более или менее определенно, кто следующий позвонит вам на мобильный телефон. Впрочем, и тут мой долг предупредить: не пытайтесь предвосхитить. поменять или как-либо перехитрить будущее. У вас ничего не выйдет, но даже за попытку изменить малое событие, мироздание может, так сказать, слегка «дернуть вас током».

— А можно не участвовать в этом? — опасливо спросила рыжая девушка с лестницы.

— Как вам будет угодно, — склонил голову Леон. — Пользуясь моментом, предлагаю всем, у кого есть сомнения, покинуть зал.

Рыжая девушка с видом, говорящим: «Мне безразлично, что вы обо не думаете» встала с места; за ней поднялись еще несколько человек.

— Мы ведем видеозапись происходящего, — сказал Леон, подождав когда они выйдут, — по умолчанию мы считаем, что все оставшиеся в зале предупреждены и приняли на себя ответственность за соблюдение правил безопасности.

Леон подождал, пока за уходящими закроется дверь, потом улыбнулся и вытянул руку назад, в сторону кулис:

— Что ж, час настал! Леди и джентльмены — Лиза!

Зал опасливо зааплодировал.

В следующий миг зеленая кулиса отодвинулась. В зале заахали. Глазам удивленной аудитории предстала золотая женщина. Если это была театральная постановка Ректора, то это была хорошая театральная постановка. Ростом и пропорциями Лиза была совсем как нормальная женщина, — у нее была гладкая, словно леденец голова и спокойное и красивое, слегка полное, лицо. Вместо глаз над золотыми скулами были вмонтированы два темно-бордовых кристалла; под шеей над золотой грудью. Размещался маленький монитор, чуть ниже — клавиатура.

Два ассистента в белых халатах подошли к Лизе с двух сторон, наклонили ее и выкатили ближе к залу.

Самуэль напряженно вглядывался в лицо Лизы. Она кого-то она напомнила ему… Знакомую? Известную статую? Робота С3-РО из «Звездных войн»? Нет, все было не то.

А она умеет только предсказывать будущее? — бросил из какой-то шутник.

В аудитории засмеялись — Лиза не была одета.

— Я вижу вы понимаете, — Леон обнажил в улыбке мелкие зубы, — почему мне было сложно обращаться к ней комбинацией цифр.

— Антропоморфная форма приемного и аналитического устройства, — раздался с кресла на сцене мягкий баритон Левина, — была выбрана не ради забавы. Волновые вибрации генерируются телом человека в нескольких точках. Чтобы их уловить и правильно обработать, необходимо было воспроизвести эти точки в приемном устройстве. Для этого понадобилось подобие тела. Оптимально же устройства по улавливанию вибраций человеческих волн размещаются именно в форме женского тела.

Девушки в зале довольно переглянулись.

Леон тем временем подошел к роботу.

— Ну что же, Лиза-детка, скажи всем «Здравствуйте!»

Он протянул руку к клавиатуре и нажал кнопку.

Зал затаил дыхание.

Некоторое время ничего не происходило; золотая женщина не двигалась. Затем глаза на ее гладком блестящем лице начали наливаться красным свечением.

Зал зашелестел, словно роща под набежавшим ветром, — там и тут зрители от возбуждения приподнялись на местах.

Свечение нарастало; из глаз Лизы теперь били, словно из фар автомобиля, два конусовидных луча, — они рассеивались футах в десяти от ее лица. Самуэль увидел, как гуру, который сидел в первом ряду прямо перед Лизой, схватившись за ручки, боязливо вжался в спинку кресла…

Вот кукла шевельнулась. Голова ее медленно, фиксируясь щелчками в каждом из крайних положений, повернулась несколько раз из стороны в сторону.

В зале одна за другой ахнули несколько женщин.

Машина изучала их!

— Не бойтесь, ничего страшного не происходит, — тонким голосом успокоил аудиторию Леон. — Сейчас Лиза сканирует пространство перед собой. Она у нас, видите ли, близорука, «видит» лишь то, что находится в секторе свечения ее «глаз».

Ну, либо те волны, что мы передаем к ней по каналам коммутирующих устройств.

ПОДОЙДЯ к кофейному столику, у которого в креслах сидели 1ерек с Девиным, Леон запустил руку в поставленный на него картонный ящик и вынул оттуда маленький прибор; по виду это был обыкновенный коммуникаторе маленьким черным экраном «клавиатурой, — единственное отличие от продающихся в магазине устройств было то, что он крепился к стальному браслету.

С помощью коммуникатора, — сказал Леон, — возможно подключиться к системе в любой точке планеты, где есть интернет. Для верности мы и сегодня будем использовать с добровольцами эти устройства, хотя излучения сенсорных «глаз» вблизи Лизы вполне хватит. «Глаза» были, так сказать, первым поколением нашей технологии.

Леон подержал некоторое время браслет с прибором в руке, показывая его залу, потом опустил руку и с улыбкой посмотрел на Левина.

— Я предлагаю для первого знакомства начать показ с демонстрации взаимодействия Лизы с одним оператором. Итак, нам нужен доброволец, желающий узнать что-либо из своего будущего. Есть желающие?

Самуэль посмотрел на Дипака.

Индус неуверенным жестом взъерошил пятерней волосы, потом отрицательно покачал головой:

— Рано.

Леон тем временем обводил зал глазами.

— Желающие? — повторил он.

После целой минуты молчания, с заднего ряда раздался решительный женский голос:

— Какого черта — я попробую!

Самуэль обернулся — это была широкая краснолицая Эль1а из Алабамы, та самая, которая не дала в обиду английский язык.

Пожалуйста, мисс! Проходите на сцену, — обрадовался Леон.

Эльза (она была нехуденькой) протиснулась между рядов кресел и с сосредоточенным видом спустилась по ступеням к кафедре. Через минуту она уже стояла, неожиданно маленькая, между поднявшимся с места Девиным и золотым манекеном ^ сцене.

Ассистент в белом халате принес и поставил перед роботе кресло. Эльза села в него — лицо ее осветилось малиновым светом. Робот стоял перед ней неподвижно и пощелкивал чем-то внутри, — в гранатовом свечении его глаз парили пылинки.

Толстый Леон вместе с ассистентом в белом халате склонились над Эльзой, закрепляя на ее руке браслет с устройством.

Эльза устроилась в кресле поудобнее, сдула со лба прядь русых волос и решительно посмотрела на Девина, всем своим видом выражая готовность двинуть науку вперед.

— Прежде всего скажите нам, — учтиво поклонился ей Девин, — вы уже решили, что хотите спросить у Лизы?

— Конечно, — ответила Эльза уверенно, — только я еще не выбрала из двух вопросов. Я думаю, — она сосредоточенно наморщила лоб, — мне будет интересно спросить вашего робота о том, когда я умру. А еще о том, когда ко мне приедет мой бойфренд из Штатов!

В зале послышались смешки.

— Что?! — грозно приподнялась в кресле и посмотрела на зал Эльза. — Я не могу это спросить?

Девин вопросительно посмотрел на Леона — тот в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

— Что ж, давайте попробуем, — сказал Девин. — Почему бы вам не задать оба вопроса?

Только по очереди. Скажите мне точно, как они будут звучать?

— «Когда я умру?» — пожала плечами Эльза.

— Так, — согласился Девин.

— А потом я спрошу: «Когда в следующий раз мой бойфренд. Том приедет в Англию?» Он остался в Штатах, — пояснила Эльза. — Том очень занят на работе и до сих пор не смог мне сказать точно, когда сможет ко мне вырваться.

— Принимается, — одобрил Девин, — только добавьте для верности фамилию.

— Хорошо.

— Леон, начинаем!

Толстяк, кивнув, подойдя к Лизе, стал набирать что-то на ее груди; нижний край его мятой розовой майки подрагивал. В зале стало тихо.

Через минуту Леон отступил в сторону.

Свет из красных глаз Лизы пошел ярче — Эльза тревожно вжалась в кресло. Вдруг кукла с жужжанием подняла и протянула к Эльзе золотые руки с блестящими пальцами.

Что это она? — испуганно посмотрела Эльза на Девина.

— Молчание! — крикнул Леон, но было уже поздно.

Внутри Лизы гудение усилилось.

— Никаких слов, кроме тех, что мы утвердили, — прошу вас!.. — мученически заломил Леон руки, пройдясь по сцене в стороне от лучей глаз Лизы.

Тем временем золотая женщина стояла, застыв на месте; руки ее были протянуты к креслу, — из глаз робота прямо в лицо Эльзе бил красный свет. По маленькому экрану на золотой груди, сменяя друг друга, забегали диаграммы, страницы с текстом, картинки, сайты; они кружились быстрее, быстрее, пока не слились в сплошной подергивающийся и мерцающий синим цветом фон.

Вдруг гудение смолкло, свечение из глаз робота ослабло; в полнейшей тишине прозвучал чистый и спокойный женский голос — звук шел изнутри робота:

— Вопрос: «Что это она?» Интенция: «Страх, паника. Степень 12. Уровень 3».

Интерпретация: «Я не хочу, чтобы Лиза причинила мне в ближайшее время: вред, боль, смерть». Сила интенции: 263.345.987Е-А7/896; оттенок страха Ц/568/Е32. Вибрация в красном спектре. Сила вибраций слабая код: 4569-874-ИРЕ-15. Интенция вне пределов интенционной пирамиды. Анализ спектра и объем итенционной пирамиды…

Леон снова нагнулся над клавиатурой и нажал несколько кнопок. Робот затих.

— Я забыл отключить рабочий модуль аналитического интерфейса, — пояснил программист залу, выворачивая толстую шею — С ним только перечисление характеристик вопроса займет не меньше четверти часа. Сейчас я установлю режим Прямого ответа.

Пальцы его еще станцевали на клавиатуре, он сделал шаг в сторону и, изображая колдующего волшебника, поднял вверх ру «и В тот же миг тишину прервал спокойный женский голос:

— Я не причиню вам в ближайшее время вреда.

В зале раздалось несколько ахов, разрозненных хлопков, потом все стихло.

Самуэль посмотрел по сторонам — большинство присутствующих, кажется, все еще не могли определить для себя, где в точности находятся — на уникальном научном эксперименте или в ярмарочном балагане.

— Она сказала, «не причиню вам вреда в ближайшее время»… — растерянно повернулась к Леону Эльза.

— Не волнуйтесь, — ответил Леон. — Машина всего лишь ответила вам на ваш вопрос. Задав случайно вопрос «Что это она?» вы хотели узнать, не причинит ли вам машина вреда в ближайшее время. И машина ответила вам в точности на ваш вопрос. Что же касается ее жеста, то машина согласно штатной программе должна протянуть руки к источнику волн — это делается для лучшего их приема — руки служат усилителями и распределителями волн. Но, пожалуйста, — Леон молитвенно сложил собственные руки на груди, — когда вы подключены к Лизе. имейте в виду: любая ваша фраза запускает в действие механизм ответа! Придерживайтесь согласованных вопросов, не импровизируйте!

Эльза кивнула. Видно было, что она волнуется.

— Итак, — ободрил ее улыбкой стоящий за спиной Лизы Девин, — ваш плановый вопрос…

Эльза глубоко вздохнула, и, глядя в красные конусы света, бодро произнесла:

— Когда я умру?

Золотая кукла в ответ снова загудела, экран на груди закружился метелью сменяющих друг друга с огромной скоростью кадров. Через полуминуты гудение затихло, экран снова залил ровный голубой цвет.

В наступившей тишине прежний женский голос, делая ра0ные паузы между словами, произнес:

— Срок жизни дождевого червя может составлять пять и лее лет.

Зал грохнул. Даже под кроваво-красными лучами глаз робота быЛ0 | видно, как покраснела Эльза.

_ Пожалуйста! Пожалуйста! — умоляюще поднял руки вверх, успокаивая слушателей, Девин.

Леон выключил машину и подошел к Эльзе:

— Не принимайте ответ Лизы на свой счет. Мы предполагали, что получим в ответ на ваш первый вопрос нонсенс. Почему? Потому что, если качество интенции, требуемой для получения ответа на вопрос сложнее, чем качество той интенции, которую вы сформировали при вопросе, ответ на вопрос превращается или в полный абсурд, или в весьма туманный комментарий.

— Но вы же сами сказали, что человек может получить от вашей машины ясный ответ на вопрос, касающийся ситуации в не очень отдаленном будущем, — раздраженно спросила Эльза. — Для Вселенной шестьдесят-семьдесят лет — это, по-моему, не очень много! А что касается сложности запроса, то моя жизнь, конечно, важна для меня, но я отдаю себе отчет, что я лишь одна из миллиардов живущих людей…

— Не преуменьшайте свою роль в мироздании, — ободряюще сказал Девин, беря Эльзу за руку, — и, кроме того, та точка в будущем, которую пытается сформировать заложенная в ваш вопрос интенция, вовсе не так близка, как вам кажется. Ведь ваша настоящая подлежащая этому вопросу интенция, то есть выраженное вами пожелание к будущему — было не умирать никогда, стать бессмертной.

— Вовсе нет, — живо возразила Эльза, — мне просто хотелось Узнать, когда это случится, чтобы можно было все правильно рассчитать.

— Возможно, это то, что говорит вам сознание, — с улыбкой покачал головой Девин, — то сознание, которое часто скрывает от нас нашу истинную интенцию, лежащую глубоко в неосознаном. Ученые утверждают, что страх смерти — это тот невидимый зарытый в землю бессознательного фундамент, на котором строится все здание психики человека. От архетипичного страха смерти, по их версии, у человека происходят все прочие страхи.

Эльза промолчала, не найдя что ответить.

— Интересно, — продолжил Девин, — что вопрос о пронзительности собственной жизни, то есть пожелание себе бессмертия, — одним из первых приходит на ум всякому, кому предоставляется возможность пообщаться с Лизой.

— Но может ли ЭТО желание, действительно быть выполни но? — перебил Ректор. — Хотя бы теоретически?

— Как ни удивительно, может, — отозвался Девин. — По крайней мере, так говорит открытая нами теория. Если структура излучаемого вами спектра достигнет такой степени красоты и утонченности, что даст совместно со всеми возможными событиями и модусами событий мироздания чистый белый свет, то вы начнете жить одновременно в реальном мире и в мире конечного идеала мироздания, став уже при жизни одним из элементов этого идеального состояния. В мире для вас не будет смерти, вы сможете по желанию переходить из любого состояния мироздания в любое другое его состояние. Подобно витражу все мироздание, сотканное из мириад возможных миров, окажется разом перед вашими глазами — и вы сможете по желанию становиться любой его частью.

— Но что вы скажете мне? — хмурясь, напомнила о себе из кресла Эльза. — Может быть, машина не отвечает мне точно на вопрос о том, когда я умру, потому что срок моей жизни еще никем в будущем не определен? Как вы говорили, — может быть, никто на свете о нем еще не задумывался?

— О, нет, — поспешил ответить Девин, — спешу вас огорчить: то сколько вы будете жить, уже определено и зафиксировано в будущем предельно четко, причем определено, вероятнее всего, не вами.

— А кем же? — опешила Эльза.

— Скорее всего, — пожал плечами Девин, — кем-то из ваших родителей, друзьями ваших родителей или родственникам'1 Тем, словом, кто первый раз задумался о том, сколько вам придется жить на этой земле. Вы в этом процессе участия не принимали — в тот момент вы скорее всего были очень маленькой даже, еще вероятнее, — не родились! Часто, — продолжал Девин, — срок жизни будущего ребенка формирует его мать спустя непродолжительное время после того, как узнает, что беременна. Но бывают разные случаи.

— И что же, моя мама решила, сколько именно мне жить?

— Нет-нет, — протестующе махнул рукой Девин, — она не бубнила про себя, ходя беременной: «Хочу, чтобы мой ребенок жил ста лет» Она, скорее всего, наряду с множеством других хороших вещей, желала вам жить как можно дольше, то есть желала вам опять бессмертия. В момент этого ее пожелания она и сформировала ваше будущее. Но при всем уважении к вашей маме, вряд ли 0на имела в тот момент столь тонкую структуру интенции, чтобы создать для вас бессмертие. Она пыталась сформировать тот фрагмент будущего, — или по иному вызвать к жизни тот аспект мироздания — который был ей не под силу. В результате запрос ее в большой степени заполнился кодом языка, и событие — окончание вашей жизни — сформировал в будущем в большой степени именно человеческий язык своей интенцией. Вы теперь можете лишь поменять модус этого события, если создадите случайно — что впрочем, маловероятно, — весьма тонкую требуемую для изменения модуса события комбинацию свечений, но от этого дата вашей смерти не изменится, — возможны другие варианты. Например, ваша видимая другим физическая смерть на самом деле станет вашим добровольным переходом в состояние жизни в конечном идеальном состоянии мироздания.

— Не обязательно, что срок физической жизни Эльзы на земле сформировала ее мать, — вступил в разговор Леон. — Вы знаете, как многие матери, боясь сглаза, не показывают своего ребенка в первые месяцы посторонним? Когда рождается человек, огромные участки его будущего определяются теми, кто видит его впервые. Изменить эти будущие события потом будет невозможно.

— А с другой стороны, — раздался сверху голос прыщавого Раймонда, — в Библии говорится, что в древние времена люди ^или сотни лет. Это может означать, что структура интенции у "их была гораздо тоньше, — а умения управлять ей гораздо больше, — чем у людей современных.

— Простите, — подала голос с кресла сбитая с толку Эльза. — Все-таки я так и не поняла: почему машина не сообщила мне дату окончания моей жизни, если, как вы говорите, она определена?

Разница между структурой вложенной в ваш запрос интенцци и той структурой интенции, которая была необходима для формирования вопроса о бессмертии, — терпеливо повторил ей Девин. — Качество подлежащей вопросу интенции у вас не было и Сильным. В спектрограмме вашего состояния в момент вопроса мы бы увидели много черных полос.

Эльза обидчиво надула губы.

— Ну и что теперь?

— Посмотрим, что ответит вам Лиза на второй вопрос.

Леон молча подошел к Лизе, простучал по клавишам, отошел в сторону и повернулся к креслу:

— Пожалуйста.

Нехотя — видно было, что ей уже расхотелось участвовать в эксперименте, — Эльза, спросила:

— Когда мой бойфренд, Том Доллин, приедет ко мне в Англию?

Снова глаза робота сверкнули багровым пламенем, вытянутые вперед руки пошевелили золотыми пальцами, словно перебирая невидимое плетение. Послышалось гудение. Потом внутри машины что-то щелкнуло, гудение прекратилось; руки Лизы опустились. Глаза золотой женщины вдруг изменили цвет, сделавшись из красного фиолетовыми.

Ровный женский голос внутри робота произнес:

— Вы сформировали будущее. Том Доллин, ваш бойфренд, прибудет к вам в Англию сегодня.

Зал восхищенно выдохнул.

— Стоп! — крикнул Девин, нагнул голову и в волнении зашагал по сцене, запустив пальцы в свои короткие жесткие волосы.

Леон вынырнул откуда-то из-за спины робота и сосредоточенно забегал пальцами по клавиатуре. Фиолетовое сияние глаз! на бесстрастном золотом лице потухло.

Эльза в кресле озадаченно вертела головой, переводя взгляд с Девина и Леона на робота.

— Что случилось?

— Первое доказательство того, что мы не зря привезли к вам! сегодня Лизу! — воскликнул Девин, потирая руки. — Это очень, очень интересная вещь! Вы затронули тот аспект будущего, о котором еще никто из людей не задумывался, — не задумывался нем (теперь можно сказать об этом с уверенностью) даже ваш бойфренд Том. И вот, в тот момент, когда вы задали ваш вопрос, вы это будущее сформировали! Скажите мне сейчас, о чем, точно но вы думали, когда задавали этот вопрос? Что чувствовали, что представляли себе?

Эльза отвела рукой прядь волос со лба:

— Я чувствовала, что очень соскучилась, что хочу видеть причем сегодня же… Я представила, как его самолет садиться в Хитроу, как вылетает водяная пыль из-под шасси при осадке, представила, как он выходит из самолета после долгого полета, как у него немножко кружится голова…

— Отлично, — снова потер руки Девин, — еще раз: поскольку вы оказались первой, кто задумался об этом событии в будущем, вы на сто процентов сформировали его именно таким, как представили.

— Подождите, — озадаченно обратилась к Эльзе из зала студентка Мэриэм из Ирана. — Неужели вы раньше никогда не задумывались над тем, когда ваш бойфренд прилетит?

Эльза хотела было сразу ответить, потом вдруг нахмурилась и подумала.

— Я… — начала она, подбирая слова, — раньше задумывалась об этом, но как-то… размыто, что ли. Я никогда не думала о конкретной дате его прилета и не представляла себе Тома вот так живо в аэропорту. Я знала, что он прилетит рано или поздно, и просто думала о нас вместе…

— Вы очень хорошо это сказали, — быстро отреагировал Девин, — Вы сказали: «Я думала он не замечал размыто». Люди именно так и поступают все время. Они не дают себе труд сосредоточиться на том, чтобы воспроизвести в себе ощущение желаемой вещи в ее конкретном проявлении. Они думают: «Зачем загадывать? Тратить время на представление того, что еще может не сбыться?» И вот, оно не сбывается. Как мысль не может повлиять на мироздание, если она не обличена интенцией, так и интенция без мысли — ничто. Она уходит в пространство, смешивается с космическими азами, а человек, бесполезно теряя интенцию, чувствует упадок ил и духа. В конечном итоге опустошенный, он начинает принимать реальность таковой, каковой ее делают для него слова.

— Ну хорошо, — сказала Эльза, подумав, — пусть я до сих пор думала конкретно о прилете Тома в Англию. Но он-то, если и летел, уж точно должен был задаться о своей поездке весьма конкретной мыслью — он же покупал билет, планировал… Почему же событие сформировала я?

Девин взял себя рукой за подбородок и посмотрел в пол. Пока он думал, на первом ряду проснулся гуру-сморчок:

— Я прошу прощения, может быть это прозвучит бестактно, но все же, если у нас сейчас научный эксперимент… Я замечу что ваш вопрос прозвучал так: «Когда мой бойфренд приедет «ко мне в Англию?» Я, конечно, извиняюсь, но вот это «ко мне»… Вы уверены, что… Я, конечно, извиняюсь…

Эльза опять пышно покраснела.

Сморчок выставил вперед маленькие белые ладошки и снова сказал:

— Я, конечно, извиняюсь… Но тут как раз модус события.

На помощь Эльзе пришел Ректор:

— Прежде всего давайте узнаем, сбылось ли предсказание Лизы! Может, и обсуждать никакой модус не имеет смысла.

— Точно! — раздались возгласы из зала. — Давайте позвоним этому Тому! Узнаем, где он!

— Отличная идея! — Девин вынул из нагрудного кармана черный плоский телефон и протянул его Эльзе. — Не будете ли вы так любезны набрать номер вашего друга?

Эльза взяла из его рук телефон и набрала номер; некоторое время, наморщив лоб, напряженно ждала.

В зале наступила тишина.

Через секунду девушка разочарованно протянула телефон обратно Девину:

— Абонент не доступен…

В зале раздался недоверчивый ропот. Девин пожал плечами и сказал смущенно:

— Попробуем позвонить позднее.

— Я могу идти? — сухо спросила его Эльза.

— Да, да, конечно, — рассеянно кивнул Девин.

Американка при всеобщем молчании спустилась со сиены и прошла по лестнице на свое место. Лишь только она села, в тишине вдруг раздался низкий, как звук тубы, голос Рона-регбиста.

— По-моему с интенцией все просто: чувствуешь себя хорошо, уверен в себе — выбирай мысль и получай будущее, какое хочешь. Не вышло сформировать будущее — значит мало каши!

— Примерно так, — отозвался Девин. — Но дело, еще раз, не в силе интенции, но в ее качестве. Не хотите ли попробовать какого качества ваша интенция?

— Пожалуй…

Тяжелый йоркширец поднялся с места, протиснулся по ряду, поднялся на сцену и плюхнулся в кресло перед. Лизой.

— Ваш вопрос? — спросил его Девин.

— Сколько будет завтра стоить на межбанковской бирже американский доллар против английского фунта? До пятой позиции, пожалуйста.

— О'кей.

Девин склонил голову, словно официант, принявший заказ у клиента.

Подошедший ассистент закрепил браслет на запястье регбиста. Девин сделал знак Леону — тот заиграл пальцами на клавиатуре. Малиновый свет из глаз Лизы залил лицо здоровяка.

Рон повторил вопрос; робот вытянул вперед руки, защелкал, закружил калейдоскопом кадров на экране.

Через несколько секунд щелчки стихли, экран застыл нежноголубым фоном; ровный женский голос произнес:

— Завтра наступит через восемь часов, семнадцать минут, двадцать четыре секунды.

Девин кивнул, подошел к хмурящемуся Рону и снял с него браслет.

— Опять то же самое? — спросил Рон. — У меня в вопросе слишком много черных полос?

— Да нет, тут дело в другом, — задумчиво сказал Девин. — Что, как вы думаете, выражала ваша интенция? Какую мысль?

— Желание денег, — ухмыльнулся Рон.

Девин кивнул.

— Желание денег само по себе не есть мысль. То, что вам представляется желанием денег, есть не что иное, как попытка создать правильную интенцию, чтобы получить… правильную интенцию. Ведь деньги это прямой эквивалент качества интенции — возможности осуществить наши нереализованные желания. Таким образом в вашем вопросе, желая денег ради денег, вы обмениваете подобное на подобное», интенцию на интенцию. Для чего? Ни для чего. В вашем вопросе нет мысли. В нем опять, как в случае с одна «размытая» ненаполненная содержанием интенция, которая бесполезно уходит в пространство, не вызывая к жизни ничего нового в мире. Пройдите, пожалуйста, на место.

Апрель подходил к концу, а было все еще по-зимнему холодно. В потемневшем, пропитанным замерзшей влагой воздухе над вывороченными, словно могильные плиты, крышами домов, над налитыми тяжестью бастионами Нового Замка дул нехороший, студеный ветер. Злой, он оторвал где-то с ветки тополя только было вылупившийся лист и понес его, обрекая так и не увидеть лета, сквозь протянутые к небу кости скелета строящегося на центральной площади храма. Вот лист новым порывом подбросило выше, он обогнул высокую колокольню церкви Святого Готардо и, попав в струю холодного воздуха, вертясь, полетел, словно пущенный неприятелем снаряд, через ров, в направлении башен Старого Двора. Через несколько секунд он ударился в темный зубец крыши, затрепетал на мокром камне, стал сползать к краю, — и в следующее мгновение сорвался в пространство между двумя темными кирпичными кренделями.

Еще через секунду лист мокрым шлепком прилип к нижнем губе человека стоявшего в эту неуютную ветреную ночь на крыше Старого Двора, обветшалого дворца бывших хозяев Милана Человек почувствовал сырость на подбородке, снял двумя пальцами лист, хотел было выкинуть его, но передумал, расправил на ладони и поднес к глазам; зеленоватое в свете луны лицо его сделалось неподвижно. Затем человек выпрямил укутанные бархатной накидкой плечи, поднял глаза к небу и в досаде прошептал что-то; рука его скомкала лист и отбросила его в сторону.

Перехватив накидку, втянув от ветра голову в плечи, человек подошел вплотную к проему между зубьями и посмотрел вниз. Нет, тот, кого он ждал, еще не приехал: площадь перед дворцом с темным нагромождением лесов вокруг храма была пуста, — в искрящемся воздухе призрачно льнуло на бок пламя одинокого факела на углу фасада дворца.

Человек развернулся и сделал несколько шагов по крыше; ветер окончательно растрепал его седые волосы, рванул с плеч накидку…

Словно вдруг на что-то решившись, человек развернулся и быстрым шагом прошел к огромной черной башне, похожей в темноте на присевшего в углу крыши на корточки великана.

— Салай! — крикнул человек, открыв дверь и просунув голову в проем. — Сала-ай!!

В колеблющемся свете факела человек подождал, напряженно глядя на стертые от времени ступени каменной лестницы.

Далеко внизу раздалось невнятное ворчание, потом послышался звук упавшей на пол и разбившейся посуды.

— Салай! Ты что, заснул?!

— Ничего не заснул… — донесшийся снизу голос был хриплым. сонный. — Приехал уже ваш Чернильный Орех1. Уже полчаса как тут.

— Мадонна!! Так что же ты!..

Подняв к небу руки с растопыренными пальцами (зеленой искрой сверкнул в лунном свете камень в перстне на правой руке), человек закатил глаза, — но тут же спохватился, собрался, очевидно, решив не давать волю гневу, — запахнул накидку и шагнул в дверной проем.

У подножия лестницы, в полумраке бывшей караульной, его ждал совсем не похожий на бдительного стража высокий, белокурый юноша на вид лет двадцати с припухшими от сна глазами.

В руках у юноши был глиняный подсвечник с потухшей свечой; задувший свечу сквозняк из узкой бойницы в башне, шевелил полы длинной льняной рубахи юноши и кудри на его голове — в полумраке мальчик казался готовым вот-вот взлететь в ночной воздух бестелесным эльфом. Возле лестницы за его спиной была отворена дверь в каморку, — оттуда, наоборот, несло земным — наспанным теплом, известкой, мышами.

— Бартоломео обещал предупредить меня, да не сделал, — с хрипотцой певуче принялся оправдываться юноша, едва завидев из-за поворота лестницы сапоги хозяина. — Я смотрел в окно на площадь, а Чернильный Орех возьми да и приедь через задние ворота!..

Сапоги из рыжей кожи стали на каменном полу прямо напротив белых пальцев ног юноши.

— Но тебе тем не менее каким-то образом стало известно, что он уже полчаса как здесь! И ты не сказал мне об этом, а отправился спать!

— Чернильный Орех…

— Не Чернильный Орех, а сеньор Мазини!

— Нуда, сеньор Мазини. С ним никогда не знаешь.

— Да что тебе знать! — в сердцах воскликнул седой человек, обдавая теплом факела лицо юноши. — Я поручал тебе, а не Бартоломео, встретить гостя. А ты заснул! Скажи, тебе не стыдно?

Если кудрявый лесной эльф и попытался изобразить на своем лице раскаяние, ему это не удалось; глаза его выражали лишь желание вновь слипнуться.

— Стыдно, — с хрипотцой пропел он, отводя взгляд в сторону и подавляя зевок.

Человек вздохнул.

— Где он сейчас?

— В Большом Зале. С ним еще какой-то сеньор.

Услышав последние слова, человек вдруг так же, как раньше на крыше, но уже не встревоженно, а радостно, прошептал сам себе:

— Он нашел его!..

— Иди спать! — приказал он юноше уже почти весело, повернулся на каблуках, и, подняв повыше над головой факел, устремился бегом вниз по темному, узкому коридору.

Высокий худощавый господин с горбатым носом, одетый в черный дорожный плащ, достал из кармана платок и, нагнувшись, брезгливо вытер им носок сапога. Сзади, словно клюв аиста, вынырнул на мгновение из-под плаща кончик его шпаги.

— Хоть бы за шесть лет здесь кто-нибудь прибрал, — сморщив нос, произнес господин.

Из свода закругленной двери, словно язык из пасти, вниз по лестнице, к начищенному до блеска мраморному полу! спускался красный ковер. Распорядитель бала, француз Анри Дуане, стоял на ковре на верхней площадке лестницы, наблюдая за танцующими внизу людьми. Их было много, очень много! Беспрестанно двигаясь, пары напоминали Дуане маленьких человечков с картин Брейгеля, — и, так же, как на картинах любимого им голландца, движение одновременно всех человечков вызывало в Дуане головокружение и странное ощущение того! что человечки не двигаются, а стоят на месте.

Чтобы подавить головокружение, распорядитель зажмурился, поднял вверх свой длинный острый нос и втянул им воздух. А-ах, этот запах! Выбранный букет (роза, ваниль и кориандр) как нельзя лучше подходил к лиловому цвету.

Как жаль, однако, что цвет бала не его находка…

Есть еще десять минут до полуночи…

Адвокат Аннимира решительно встал с места. На полированной крышке стола лежали бок о бок две черные коробки с печатями. Пухлый палец с золотым перстнем нажал кнопку интеркома.

— Мистер Арин, зайдите, пожалуйста, засвидетельствовать выполнение теста-задания по завещанию господина Сунанилла.

Дверь отворилась. В комнату вошел высокий тощий ассистент в приталенном черном костюме. Он встал у закрытого тяжелой гардиной окна.

Держа в руках листок бумаги, адвокат вышел из-за стола на ковер перед креслом.

— Итак, г-н Бангари, вы готовы услышать загадку?

Дипак с кресла — все того же, большого и неудобного кивнул.

— С того момента, когда я закончу чтение загадки, у вас будет ровно три минуты на то, чтобы ее разгадать. По прошествии этого времени вы должны будете сказать нам ваш вариант ответа. Все ли вам понятно?

— Да.

Это было, действительно, так — ему было все понятно. Когда он ехал в контору адвоката в голове у него неожиданно составился четкий и ясный план действий. Дядя все свои затеи при жизни придумывал как шутовство, с явной целью позабавить всех бессмысленностью своих действий, так? Так. Ему, по всей Приятности, нравился сам абсурд происходящего. Если постаять себя на место дяди — как именно захотел бы он себя позабавить в случае с наследством? Ответ напрашивался сам собой: он запихнул бы дрянь в ту коробку, от которой все ждут, что там будет богатство. А в коробку с «утешительным призом», наверняка, положил бы миллионы. Непонятно откуда, но дядя знал про Лизу и рассчитывал, что робот подскажет племяннику правильный текст загадки, то есть, что Дипак справится с заданием. Но что-то пошло не так, — с дядиной смерти прошло два года, то-то не срослось. Лиза зачитала вместо загадки какую-то чушь, а вторая советчица — Одра Ноэль — и вовсе не появилась на горизонте. Тем лучше. Если дядя рассчитывал, что Дипак отгадает загадку, то привет ему на тот свет. Дипак не станет даже пытаться отгадать загадку, скажет вместо ответа какую-нибудь чепуховину, — и унесет домой утешительный приз с миллионами. Аннимира кивнул и снял с запястья часы.

— Начнем. Не смущайтесь странностью загадки и некоторыми встречающимися в тексте повторениями, я зачитываю текст» точности таким, каким он изложен в завещании. Итак.

Аннимира взглянул на часы, которые теперь держал в руке; дождался, пока секундная стрелка начнет отсчет с цифры двенадцать… В кабинете зазвучал его голос с сильным индийским акцентом:

— «Людям покажется, что видят они невиданные разрушения в небесах. Покажется им, что взлетают они вверх к облакам, а потом спасаются с них, в ужасе от льющегося оттуда пламени. Слышат они голоса животных, обращающихся к ним на человеком языке. И тела их скользнут в мгновение ока в разные части света, оставаясь на месте без движения. Посреди темноты увидят они чудные сияния. О несравненный человеческий род, что за безумие сделалось с вами? Говорите с животными, а они отвечают вам по-человечески. Видите себя падающими с великих высот и остающимися невредимыми. Потоки захлестнули вас и закружили быстром беге…»

Аннимира остановился и снял очки. — Это все. Время пошло.

Дипак прерывисто задышал. Как это могло быть? Текст, который только что зачитал адвокат, слово в слово повторял текст озвученный на лекции Лизой.

Машина американцев работает?.. А как же ее мрачные предсказания? Что будет с родителями Лоа и Джованни?..

Дипак вспотел от волнения. Поднеся правую руку ко рту, он принялся пальцами теребить нижнюю губу.

Не все сразу. Он подумает о машине потом, сейчас ему надо сосредоточиться на получении наследства. Его задача в конце сказать какую-нибудь чушь. Да, именно. Слово «чушь». Или что-то такое.

Тихо щелкали на стене большие часы с маятником. Аннимира стоял посредине ковра, не отрываясь глядя на циферблат. Ассистент застыл у окна, словно статуя.

Прошла еще минута. Дипак для вида морщил в кресле лоб и молчал.

Аннимира тихим голосом сказал:

— Минута с половиной.

Машина правильно предсказывала будущее. Значило ли это, что она может сделать людей всесильными, как рассказывал Девин? Нет, все это, и правда, напоминало чью-то злую шутку, фарс…

Не секунду забывшись, Дипак провел рукой по лбу и так и пробормотал:

— Чушь какая-то. Все как во сне…

То, что случилось дальше, было для него полной неожиданностью.

— Браво! — закричал адвокат и принялся быстрыми шагами мерить комнату, то и дело вскидывая верх руки вверх.

Я не надеялся! Я не верил! А вы угадали! Невероятно! Как вы это сделали?

— Что я угадал? — очень тихо спросил Дипак.

— Вы отгадали разгадку! Вы сказали слово! «Сон»! Это — Ра31 гадка!

Голова у Дипака закружилась.

— Как разгадка…

Аннимира подбежал к креслу и протянул Дипаку руку.

— Поздравляю, поздравляю, господин Бангари, от всей души поздравляю! Я так рад!

Дипак вяло тряс руку.

Но в чем… в чем была загадка? В ней не было даже вопроса!

__ Как?! Вопрос был в середине текста, вспомните: «О несравненный человеческий род, что за безумие сделалось с вами?»

Не притворяйтесь! Вы, без сомнения, очень сообразительный и предприимчивый человек, мистер Бангари. Я знал, что вы найдете эту Одру или Лизу — иначе как объяснить… А сейчас, — он подмигнул Дипаку и кивнул на две коробки на столе, — сейчас мы посмотрим, насколько вы теперь еще и богатый человек.

Дипак тяжело выдохнул и откинулся на жесткую спинку кресла.

Нелепая случайность! Будь проклята природная болтливость всех индусов.

— Я уверен, — расплываясь в улыбке, продолжал Аннимира. — Необычность и сложность испытания господин Сунанилла компенсировал своей щедростью. Однако посмотрим, посмотрим…

Он казался необычайно возбужден.

— По условиям завещания мы должны будем вскрыть обе коробки и засвидетельствовать их содержимое. После чего вы сможете забрать себе полноправно причитающуюся вам часть наследства. Господин Арин, распишитесь, пожалуйста, что условие завещания выполнено.

Высокий худой ассистент подошел к столу, подписал бумагу и снова отошел к окну.

— Ну-с, — обратился Аннимира к Дипаку, — теперь вы законный обладатель целевого лота, и я могу указать вам на него — вот он.

Он положил руку на меньшую из двух коробок.

Под ребрами у Дипака тоскливо потянуло. Все в точности так, как он думал!

Сглотнув, Дипак все-таки уточнил:

— Целевой лот, который я получу, в меньшей из коробок?

— Размер, простите за каламбур, не имеет значения, — ответил ставший неожиданно игривым адвокат, — ваша коробка — вот эта меньшая, но вы имеете право увидеть содержание и большой коробки тоже.

Аннимира потер руки.

— Итак, с какой коробки желаете начать?

Разницы не было, но лучше было сразу увидеть проигрыш.

Скорее всего он потерял много, а раз так, пусть уж после того, как он в этом убедится у него еще остается маленький шанс получить компенсацию. Если же вдруг, по невообразимому стечению обстоятельств в большой коробке окажется «пшик», он будет счастлив признать себя никудышным стратегом. Дипак показал пальцем на большую коробку.

— Господин Арин, пожалуйста, помогите нам.

По зову адвоката худой ассистент снова подошел к столу, Ни слова не говоря, с помощью золотого офисного ножичка сломал печать и освободил на большой коробке ушки.

Все трое склонились над столом.

Арин потянул на себя крышку. Она заела в пазах, ассистенту пришлось дернуть сильнее. Крышка наконец сдвинулась, чуть-чуть отъехала и обнажила под собой пустое металлическое дно.

«Пшик»?!

Со скрипом крышка отъехала дальше, Арин наклонил коробку, на дне ее скользнула в открывшийся проем стопка бумаг толстых, радужного цвета, с блестящими наклеенными на них печатями.

Полный дурных предчувствий, Дипак услышал стук своего сердца.

— Посмотрим, что здесь, — просунув руку в проем, Аннимира извлек бумаги из ящика.

Он обогнул полированный стол и сел в кресло. Надев очки, принялся внимательно рассматривать бумаги и откладывать их одну за другой в стопку на столе. То и дело он поднимал брови, брал в руки большой калькулятор и что-то считал, потом делал пометки на чистом белом листе бумаги. По мере того, как аккуратные пометки множились, на его круглом лице появлялось выражение растерянного изумления. Отложив ручку в сторону, он разделил радужные бумаги по некому принципу на две стопки, и заново пересчитал их. После чего сглотнул, поднял брови, снова взял ручку и быстро накарябал на листе еще несколько цифр. Затем опять некоторое время нажимал кнопки на калькуляторе.

— Господин Бангари, — сказал он наконец, откидываясь кресле и ослабляя галстук, — будучи профессионалом, я не должен был бы комментировать, но…

Он помедлил, надул щеки и тяжело выдохнул:

— Мне кажется, вам лучше было не отгадывать этой загадки.

Сердце Дипака оборвалось в пропасть.

_ Что там? — спросил он охрипшим голосом.

Это акции двух компаний, купленные двадцать лет назад на сумму сто пятьдесят тысяч долларов.

Сто пятьдесят тысяч долларов. Деньги, но не феноменальные деньги. У дяди были сотни миллионов. Место для этих миллионов еще было в другой коробке.

— Сама по себе изначальная сумма, вложенная в акции, не очень впечатляет, — продолжил, словно угадав мысли Дипака, адвокат. — Для человека с состоянием вашего дяди она представляется незначительной. Но это только, если не учитывать одного факта.

Аннимира сделал паузу и, придерживая очки за дужку, посмотрел поверх них на Дипака:

— …того факта, акции каких именно компаний купил господин Сунанилла в начале 1984 года.

— Какие акции он купил? — спросил Дипак, чувствуя надвигающуюся катастрофу.

— Он купил акции одной финской компании, производящей мобильные телефоны; а также акции одной американской компании, создавшей в те годы новую операционную систему для персональных компьютеров. Не имея под рукой точных котировок, но имея некоторое представление о предмете, я сделал грубую прикидку: капитализация этих компаний должна была вырасти с 1984 года примерно в тысячу раз. На сегодняшний тень, продав эти акции на бирже, можно выручить за них около 150 миллионов долларов.

Кабинет поплыл у Дипака перед глазами.

Сто пятьдесят миллионов долларов! Дядя был вовсе не скуп, и даже не так уж хитер: загадка, конечно же, не предполагала ответа.

Проклятая, проклятая случайность!..

Отчаяние вылилось из Дипака, словно вода из переполнений ванны.

— Послушайте, — жалобно сказал он, — я ведь случайно сказал про сон. Я не имел в виду ответ… Я не хотел…

Оба стряпчих, как по команде, выпрямились и холодно подогрели на Дипака.

Взгляд Аннимиры сделался рыбьим.

— Господин Бангари, в момент испытания, предписанного завещанием г-на Сунанилла, вами было произнесено при свидетеле слово-разгадка, указанное как ответ в завещании. Мы не можем судить о мотивах, по которым это слово было вами произнесено это выходит за рамки исполнения полученных нами предписаний В завещании четко сказано: «В течение трех минут должно быть произнесено слово-разгадка». Слово было вами произнесено.

Наступила пауза. Дипак подавленно молчал.

— Поверьте, — смягчил тон Аннимира, — мы глубоко вам сочувствуем. Но даже если произнесение вами слова-разгадки случайность, этот факт не влияет на исполнение воли покойного.

— Куда же по завещанию пойдут теперь дядины миллионы? — горестно спросил Дипак.

Аннимира поднял со стола отложенную отдельно бумагу.

— Вместе с акциями в ящике есть нотариально заверенное письмо — вот оно. В нем указывается ряд религиозных общин Индии, в распоряжение которых доверительный Траст господина Сунанилла незамедлительно переведет все указанные средства. Alea jacta est[13], — развел адвокат руками, — Мы вынуждены придерживаться рамок законов, которым для нас в данном случае выступает воля умершего.

Он помедлили, потом поднял вверх пухлый указательный палец.

— Однако же мы с вами совсем забыли про причитающуюся вам часть наследства.

Взгляд Дипака упал на второй ящик. Действительно, в отчаянии от потерянных денег, он поспешил поставить крест на любой пользе от утешительного приза. Шанс все же оставался. Может быть, во второй коробке исходные сто пятьдесят тысяч? В этом было бы со стороны дяди определенное морализаторство…

Худой Арин принялся орудовать над меньшей коробкой Была сломана печать; Аннимира и Дипак, не отрывная глаз следили за смуглыми руками ассистента.

Крышка отъехала в сторону, — в следующий момент она выскользнула из пазов и беззвучно упала на ковер. Никто не наклонился ее поднять.

Чуть не стукнувшись лбами, трое заглянули в коробку.

Сердце Дипака сжалось: на дне коробки он увидел тетрадь, размером с обычный ученический блокнот, она была заперта петелькой с почерневшим деревянным колышком и переплета изъеденной рыжей кожей. Страницы, торчавшие между складками переплета, были неровные, желтые…

Аннимира вынул тетрадь из ящика, освободил колышек из петельки и раскрыл пожелтевшие листы — они разлепились, встали, словно жесткие плавники рыбы. Все они были сплошь исписаны мелким рукописным текстом…

— Старый манускрипт? — с удивлением спросил сам себя Аннимира, рассматривая книгу. — Язык не английский, не европейский. Шрифт странный.

Душа Дипака лежала на дне живота. Дядя оставил племяннику книжку с нравоучениями, пришедшими ему в голову за многие годы жизни роскоши, одиночества и идиотских хэппенинг проектов, — в частности, вероятно, с поучениями о том, что не надо трещать, как обезьяна, когда на кону стоят большие деньги.

— Вы думаете, у этой книжки есть хоть какая-нибудь ценность? — голосом нищего, оценивающего найденный на помойке предмет, спросил Дипак.

— Я не могу ничего сказать, я не специалист, — пожал плечами адвокат. — Обратитесь к антиквару.

За каракули сумасшедшего антиквар, пожалуй, выложит пару сотен фунтов — хватит заплатить по просроченным счетам за коммунальные услуги.

Через полчаса в мрачнейшем настроении игрока, спустившего за вечер все свое состояние, Дипак вышел на моросящую ночным дождем улицу.

Все в бальном зале погрузилось в кромешную тьму. На высокой Охотничей Башне мерно забили полночь старинные часы. В темноте послышался шорох снимаемых масок, шелест сбрасываемых на пол нарядов, тихие перешептывания, смешки.

Вдруг приглушенные и радостные звуки в зале разорвал тревожный женский крик:

— Включите свет! Немедленно включите свет!

В зале там и тут послышались голоса:

— Что случилось? Вы всерьез?..

Мерно ударял за стенами дома колокол.

— Свет! Дайте немедленно свет!! — повторился отчаянный крик. — О, господи!!

Послышались рыдания.

— Свет! Свет! — закричали в темноте многие. — Человеку плохо!..

В зале медленно зажегся тусклый свет. Гости стояли там и тут, застывшие, словно пойманные врасплох в игре «замри-отомри». Большая их часть была уже без масок, но многие из тех, кто был в костюмах, еще не успели до конца от них освободиться: лягушечьи лапы, мантии принцев, птичьи крылья волочились по полу за черными фраками и платьями…

На верхней площадке центральной лестницы, стоял, в растерянности щурясь на зал, сэр Пол. Распорядитель высовывался из-за его плеча, словно гриб из-за пня, — он поправлял рукой очки и с недовольным видом выискивал в зале испортившую главный эффект вечера крикунью.

Люди расступились вокруг нее. В зеленом платье, изображавшем лотос, она сидела на полу, облокотившись на основание лестницы и держала в руках свою маску — венчик цветка; азиатское лицо ее с высокими скулами было покрыто красными пятнами, губы дрожали. Стоящий в толпе Ли-Вань с удивлением узнал ее — это была Лоа, девушка с презентации.

Глядя на людей вокруг себя не видящими глазами, Лоа судорожно дышала. Из обессилевшей руки со стуком упал на мраморный пол мобильный телефон.

— Что случилось?

Несколько человек склонились над ней.

Лоа никак не могла ответить. Вздрагивая с бесшумно открытым ртом, она указывала на лежащий на полу телефон. Кто-то нагнулся, чтобы поднять, подать ей его…

В это момент в противоположном от лестницы конце зала раздался другой женский крик:

— Нет! О, Господи!!

Всe вновь обернулись. Красивая полная блондинка, в элегантном облегающем платье кремового цвета с бриллиантовой брошью на груди, держала у уха мобильный телефон.

— Когда?! Что известно?!

Выслушивая ответ, она закусила губу; щеки ее покраснели. раздались недоуменные голоса:

— Что происходит?! Объясните!

— Катастрофа в Южной Азии… — побелевшими губами ответила блондинка, опуская руку с телефоном. — Цунами. У меня в Таиланде отдыхают дети.

Все заволновалось, пришло в движение, словно прозвучала команда «отомри».

Вверху на лестнице сэр Пол обернулся, сунул речь Дуане и решительно направился вниз по ступенькам. Дуане с удивлением услышал не вязавшиеся с обликом расслабленной куропатки четкие и жесткие распоряжения:

— Доктора в зал! Спенсера ко мне. Установить большой телевизор в холле. Такси, связь всем желающим.

Зал заполнился озабоченным жужжанием. Многие стали звонить; там и тут слышалось слова: «сотни тысяч погибших», «высотой с трехэтажный дом», «Суматра, Шри-Ланка, Таиланд»…

— Вы и ваши американские друзья! — вдруг, перекрывая шум в зале, закричала Лоа. — Вы знали! Вы ответите! Я пойду в суд…

— Помилуйте, — Ректор бизнес-школы, стоящий рядом с ней, разводил руками, — как я мог знать? Для меня самого это Ужасно… Ужасно.

Кто-то легонько тронул Ли-Ваня за плечо. Обернувшись, он Увидел перед собой председателя студенческого совета — тот был одет в костюм Шерлока Холмса, но был уже без маски. Рыжая бородка, огромные растерянно вращающиеся за очками глаза и зеленоватый френч делали его больше похожим не на великого сыщика, а на охотника, потерявшего в лесу ружье.

— Святой отец, — сказал он, дергая плечом, — нас всех срочно зовет к себе в кабинет Самуэль Сандерсон. Всех, кого Девин пригласил продолжить участвовать в эксперименте с машиной. Кажется, что-то случилось…

Окно, разделенное на четыре узкие длинные секции, струилось ручьями. Свет торшера в углу и мерцание пламени в большом каменном камине, позолоченные корешки книг в шкафах, стол из белой березы посреди комнаты — на нем в уютном беспорядке толкались письменный прибор, старая печатная машинка, несколько грязных чайных чашек с блюдцами пресс-папье в виде изумрудной совы, — а на старом ковре — огромный пузатый глобус с опоясывающими его деревянными кольцами, — всего этого не замечали шестеро. Сидя на вытертых подушках кожаных диванов у камина, отвернувшись от его жара, они смотрели в сторону окна, туда где на круглом столике светился плоский экран телевизора.

Телевизор показывал воду. Много воды.

Ли-Вань, не моргая, смотрел на снятые дрожащей рукой кадры. Знакомых пляжей, дорогих отелей, дорог, сел больше не было. Были длинные, серо-зеленые, закручивающиеся пенными валами волны. Волны закрыли собой мир.

«В одно утро увидите, что поднялась большая вода в море и взяла города ваши; и взяла родных и друзей ваших; и разрушила пастбища, и погубила посевы, и утопила скот; и убила вода тех, кто верил; и убила тех, кто любил; и тех, кто отчаялся, тоже убила..»

На всем побережье, сколько хватало глаз, бурлил в циклопической кастрюле страшный суп. Вместо нарезанной моркови и лука в нем в беспорядке плавали люди, животные, машины, деревья, крыши домов, рекламные щиты — тысячи предметов, которые вчера в привычной и уютной своей связи друг с другом составляли мир, а сегодня оказались оторванными друг от друга ненужными, потерянными… Сталкивались друг с другом, они разрушались, исчезали…

«И остался ваш монастырь один на горе, и уцелел, подобно ковчегу. И вот, восплачет тогда весь мир по погибшим, — вы же в(К плачете по тем, кому еще предстоит погибнуть. Верно, верно говорю вам: когда увидите большую воду вокруг монастыря, знайте: придет с соленой водой в мир большая беда…»

С вывернутых из опор мостов лились водопады воды; по верхним этажам гостиниц, словно мародеры в поисках добычи, искали косые гребни; омуты грязи засасывали из мира в небытие все, что оставалось еще от мира на поверхности; а там, где еще торчали из воды воспоминания о суше — пальмы, столбы, крыши машин — на них маленькие человечки поднимали вверх руки к бесполезно чистому, синему небу.

«И вот что будете знать: не один войдет в этот раз Яхи в мир, но постучится вместе с ним в Небесные Врата Пожиратель Падали. И то, что выпадает мирозданию лишь раз в жизнь его, выпадет тогда вам, и в жизнь вашу. И притаится Пожиратель Падали рядом с Яхи, и выдаст себя за него, ибо похож будет на него, как брат. Но обманет Падальщик людей и уведет за собой в черную землю кривыми тропами; и завернет во мглу тех, кто слеп и отчаялся. И сгниют во тьме, поверившие ему, не найдя выхода из земли, и станут ему кормом…»

Когда кадры стали повторяться, Самуэль поднялся со стула поодаль, где сидел, и пультом приглушил звук.

— Я сказал вам, — повернулся он к сидящим на диване, — что Дипак позвонил мне и попросил собрать всех вас. Сегодня он получил наследство от своего дяди. Дядя этот умер два года назад, и Дипак рассчитывал получить от него деньги. А вместо денег получил старую тетрадь с рукописью на непонятном языке. Но в тетради Дипак еще нашел от дяди письмо. Так вот, — Самуэль понизил тон и обвел сидящих у камина мерцающими голубыми глазами, — в письме дядя пишет, что Лизу, — ту машину, которую мы сегодня видели на презентации, — придумал он.

Растерянность за всех выразил Звеллингер. Со скрипом повернувшись на диване, он поправил очки: Г": Как это так? Как это может быть?

— Подождите, это еще не все. Дядя в письме предупреждает Дипака, что от машины исходит опасность, — прежде всего для нас семерых.

Сидящие на диванах переглянулись.

— Это розыгрыш? — нахмурившись, спросила Геня. Она не когда над ней смеялись, и в особенности это ей не нравилось сейчас — ей не терпелось вернуться в зал, где до затемнения она познакомилась с удивительным мужчиной в костюме испанского кабальеро.

— Мне не показалось, что он шутит, — покачал головой Самуэль. — Не тот у Дипака был голос. Послушайте, как все началось.

Он вкратце рассказал историю завещания индуса.

— Невероятно, — откинулся Звеллингер на спинку дивана по окончании рассказа. — Кто-то нас разыгрывает. Это фарс.

Катарина, сидящая на диване дальше всех от камина, одетая в костюм ангела с двумя пушистыми белыми крылышками за спиной, хотела было тоже что-то сказать, открыла рот, повернулась к Самуэлю в полупрофиль — от чего стала очень красивой, — передумала говорить и вместо этого хлопнула несколько раз ресницами.

Батхед в мятом костюме космонавта, прокряхтел что-то невразумительное из своего кресла за диванами с темном углу. Монашек на скамеечке у камина, вскинувший было во время рассказа голову, тоже промолчал и отвернулся к огню.

— Этот дядя Дипака, — он что, работал в ФБР? — продолжил рассуждать за всех Звеллингер.

Самуэль недоуменно пожал плечами:

— Непонятно. Я сам пока ничего не знаю.

Наступило молчание.

— Невероятно, — раздраженно повторила Геня вслед за Звеллингером, произнеся это «невероятно» с другим смыслом. Я плохо знаю Дипака, и уж точно никогда не знала его дядю. Откуда он мог знать обо мне два года назад? И как он мог с уверенностью заявлять, что мне угрожает опасность?

— Если это правда, что именно дядя Дипака создал машину, — Самуэль поднялся с места и перенес свой стул от стола ближе к диванам. — То Лиза могла сказать ему.

— Ну да, — Катарина тихонько пододвинулась к подлокотнику дивана, рядом с которым встал стул Самуэля, — ведь получается, что Лиза предсказала цунами…

— Или сформировала его, — серьезно посмотрел на нее Самуэль. — Помните вопрос-ловушку Джованни?

— Подождите минуту, — Звеллингер нагнулся вперед, поставил локти на колени и посмотрел на всех большими круглыми глазами. Начав говорить, он стал едва заметно отрубать воздух ладонями: — Проект изначально был исторический. Как бы ни хотелось нам верить в сверхъестественные способности Лизы, шина никогда не предсказывала цунами. __ А гибель родителей Лоа? — спросил Самуэль. — А Джованни? Его родители отдыхали в Таиланде…

— Ой, правда, — вдруг вспомнила Геня, прикрывая рот рукой. — Так ужасно сходится.

Да ничего не сходится! — окончательно раздражился Звеллингер, — Про родителей этого Джованни мы, к примеру, ничего не знаем! Они вполне могут сейчас быть живы-здоровы.

— Джованни в больнице, — вдруг хрипло из полутьмы сказал Батхед.

— В больнице?!

Все разом повернулись к югославу. Не привыкший к такому вниманию, Батхед опустил глаза.

— Его машина сбила… Кха!.. Тадеуш видел. Он ждал меня у школы, а этот Джованни вышел раньше, чем все закончилось. И принялся названивать кому-то по телефону. И все ругался, и снова набирал… Кха!.. И так пошел через дорогу.

— Ой, он, наверное, хотел предупредить родителей!… — глаза Катарины сделались круглыми.

— Мы не знаем этого, — Звеллингер упрямо нагнул голову. — Мы. Не. Знаем. Этого.

— Все это очень странно, — тихо сказала Геня. — И потенциально опасно. Если это розыгрыш, то что-то в нем пошло совсем Не так, как планировали его организаторы.

Дождь сильнее застучал в стекло.

Чтобы рассеять повисшее молчание, Звеллингер повернулся к сидящему на скамеечке и смотрящему в огонь монашку.

— А вы что об этом думаете, Святой Отец? Вы что-нибудь поймаете из того, что происходит?

Монах поднял голову, посмотрел на всех глазами-маслинами, отрицательно покачал головой. г Сквозь шум дождя, послышались звуки музыки — в приемном зале дворца возобновился рождественский бал…

Вот она.

В мокрой от дождя куртке Дипак прошел между сидящими на диванах к раскладному квадратному столику с позолоченным ободком, что стоял перед камином, вынул из-за пазухи тетрадь и положил ее на зеленую столешницу.

Все подались вперед.

Не поднимая тетрадь со стола, Самуэль освободил из петельки колышек и перевернул потрескавшуюся обложку из рыжей кожи, — пожелтевшие листы поднялись, как паруса; на них стал виден мелкий, словно частые стежки ниток, рукописный текст.

— Язык странный, — сказал Самуэль, опуская взгляд в тетрадь, — похоже на руны…

— Странный, странный! — Дипак сбросил мокрую куртку на табурет рядом с глобусом. — Зато письмо дяди, которое я нашел в тетради, было написано по-английски. Мне не терпится узнать, что вы о нем думаете.

— Почему бы тебе не прочесть его нам сразу целиком? — Геня вздохнула, освободилась от туфель и, поджав под себя ноги, поудобнее устроилась на потертых кожаных подушках. Кабальеро скорее всего уже переоделся, и найти его без маски и костюма она уже не сможет…

— Проклятая тетрадь стоила мне миллионов, — Дипак вернулся к сброшенной куртке и вынул из кармана несколько сложенных вчетверо листков, — при этом, дядя пишет, что вся эта история таит для нас как огромный шанс, так и огромную опасность. Слушайте.

Он встал у торшера поодаль от камина, развернул листы и начал читать:

— «Приветствую тебя, мой мальчик! Ты удивляешься, что дядя Ягджит вспомнил о тебе?»

Письмо Ягджита Приветствую тебя, мой мальчик! Ты удивляешься, что дядя Ягджит вспомнил о тебе?

Я знаю, сейчас ты разочарован. Ты думаешь, сжимая кулаки:

«Проклятый старик — подсунул мне вместо денег никчемную тетрадь!» Но знай: ты получил в наследство то, что стоит всех денег мира. Прочти историю моей жизни и ты узнаешь, чем владеешь.

Не буду подробно описывать тебе то положение, которое отведено нашему роду традицией в обществе — тебе, конечно, известно, что принадлежим мы к презренной касте, обретающейся в вечной нищете. Но вот появился в этой касте бунтарь, — то, с чем меня учили смиряться, не казалось мне с детства ни правильным, ни естественным. В шестидесятые годы прошлого века, в отличие от своих сверстников в Америке и Европе, я не мечтал о царстве всеобщей любви и о полетах к другим планетам, — моя мечта была вечна, проста и волшебна, как отражение луны в кадке воды. Я думал о том, как разбогатеть, — разделаться с нуждой, которая словно горькое лекарство, — а лучше сказать яд, — лекарство не лечащее, но убивающее, — было прописано мне и моим родным с рождения. И вот, в восемнадцать лет, оставив традиционную для нашего рода профессию чернорабочего на стройке, я убежал из родительского дома, сменил фамилию и занялся торговлей.

Специализироваться я решил на редких благовониях и маслах, которые планировал находить в наших старых храмах и монастырях. В Европе эти странно пахнущие вещества пользовались тогда большим спросом.

Я нашел себе компаньонов из Англии — сначала я просто продавая им найденные ароматы, а потом, когда дело пошло, получил маленькую долю в бизнесе. В какой-то момент мы придумали делать упор на особенных, не известных ранее смесях. Находя такие, мы тщательно расспрашивали монахов про их влияние на душу и тело, а также про связанные сними чудесные истории, если таковые были им известны. Эти свойства и истории мы описывали в отдельных брошюрках, которые прилагали к склянкам, — спрос был огромный!

И вот, охотясь за неизвестными ароматами, я как-то раз заехал в провинцию Орисса, — тамошний берег изобилует статными храмами. Прибыв в сельский монастырь, я подошел святилищу и вдруг почувствовал в воздухе удивительный запах — как позже выяснилось, это была смесь пекоры и драудита. Я тут же попросил настоятеля о встрече. Он согласился, и я подробно расспросил его О происхождении смеси. От него Я услышал связанную с этим ароматом удивительную историю.

Много лет назад, поведал мне настоятель, один из монахов отправился в лес собирать нужные для благовоний травы. Забравшись далеко в чащу, он вдруг уловил необычный запах. Аромат заинтересовал его, и он принялся искать его источник. Вскоре он обнаружил растущий прямо из упавшего ствола драудита цветок пекоры. Откуда-то сбоку на красные лепестки цветка падал ослепительно-белый и тонкий, как иголка, луч, — луч этот поджигал и старое дерево, и растение растущее на нем, и тлея, они совместно источали чудесное благовоние.

Монах заинтересовался и тонким лучом; он подошел поближе, проследил его происхождение и с удивлением обнаружил рядом со стволом дерева торчащий из-под земли кусок непонятной конструкции. На той части конструкции, что была видна из земли, было навешано множество линз и зеркалец, — именно от одного из этих зеркал отразился и упал на цветок просочившийся сквозь листву луч солнца. Монах увидел, что диковинная конструкция с зеркалами изначально была упрятана в неглубокую земляную пещеру, но землю вокруг разрыли барсуки, часть пещеры обвалилась…

Монах вырыл находку и исследовал ее. Предназначение конструкции было ему совершенно непонятно. Сбоку, впрочем, к ней был прикреплен полуистлевший мешочек. В нем монах нашел железный футляр со старинной тетрадью в рыжем кожаном переплете. Монах открыл тетрадь, но текста в ней прочитать не смог — язык был ему неизвестен.

Притащив находку в монастырь, монах показал конструкцию братьям, — те покачали над ней головами, но вскоре утратили к ней интерес, — они тоже не знали языка, которым был писан текст. Конструкция была по распоряжению настоятеля помещена на в монастырский подвал, где и пребывала до самого дня моего приезда.

Стоит ли говорить о том, как заинтересовала меня эта история; «компаньоны будут в восторге» — думал я про себя. Мне уже представлялось, как новый аромат становится лидером продаж, как я увеличиваю долю в предприятии…

Естественно, я тут же попросил у настоятеля разрешения осмотреть и машину, и тетрадь. По каменным ступеням меня проводили в темный подвал, — он был весь завален строительным материалом, досками, обломками старых статуй… Монахи разгребли хлам, и за ним я увидел ее. Она выглядела, по правде сказать, страшновато: в углу стояло нечто похожее на маленькое вскрытое человеческое тело с почерневшими органами внутри.

Я попросил разрешения вытащить машину на свет и на монастырском дворе хорошенько рассмотрел ее. «Росту» в конструкции было фута три; внутри она была вся переплетением блоков, противовесов, рычагов; там же внутри у нее находилось много зеркалец, стекол и линз. Некоторые из этих стекляшек были свободно подвешены и качались, если их тронуть рукой; другие были закреплены на жестких штативах, очевидно предполагающих фиксированный угол наклона…

Я принялся умолять настоятеля продать мне машину и тетрадь. На мое удивление тот сразу легко согласился расстаться и с тем, и с другим — причем совершенно бесплатно. Он сказал, что не видит проку держать в монастыре старый хлам с инструкцией, которую никто не в состоянии прочитать.

Забрав оба предмета, я, весьма довольный, устремился на повозке, запряженной осликом (так я передвигался в молодости по стране), в сторону своего тогдашнего жилища — маленькой хижины, которую снимал на холме, на окраине Калькутты.

В дороге, сидя в тележке, я от нечего делать открыл тетрадь. Сперва мне пришлось убедиться, что я был ничуть не умнее всех тех, кто до меня заглядывал в нее — я не смог понять в ней ни слова. И хоть я бегло говорил на бенгали, хинди и английском, язык в тетради по виду даже близко не напоминал ни один из Лакомых мне языков.

Я стал рассматривать переплет тетради — он был сделан из старой, потрескавшейся от времени телячьей кожи. В одном месте переплета я увидел небольшое утолщение, словно под перелет было что-то засунуто. Я взял ножик и отогнул край — под кожей я обнаружил сложенный вчетверо пожелтевший лист очень старого папируса. Развернув его, я нашел на нем написаний на старинном, но вполне читаемом для меня бенгали текст (много позже специалисты удивили меня, сказав что письму этому было не меньше пятисот лет). Вот что, однако, В нем говорилось (привожу весь текст по-английски):

«Хвала Раме, Потомок! Если ты читаешь эти строки, ты за брал из тайника «Машину Счастья», и сейчас, верно, везешь ее тем, кому она предназначена. Что добрый путь!

Увы, не знаю, сын ты мне, или внук, — или потомок в десятом колене — не знаю, сколько времени прошло с моей смерти. Годы шлифуют камни, и в памяти нашего рода может не остаться места истории, случившейся со мной, Янамиром Мохапатра, твоим предком, — а может статься и так, что история моя окажется передана тебе неправильно, — и потому оставляю тебе в этом письме подробный отчет о том, как Машина Счастья попала в мои руки, а также самое главное — предостережение о ней.

Знай же: в молодости я и жена моя были так бедны, что нам часто приходилось довольствоваться из еды лишь тем, что находили мы в лесу. Именно там в лесу, на давно заросшей дороге однажды нашел я лежащего без сознания человека. По виду он был странник из далекой страны — на нем был диковинный плащ из чернильного ореха и сапоги с железными крючьями со звездами на концах. Неподалеку стояла его запутавшаяся в лианах повозка, — запряженный в нее тощий мул издавал жалобное мычание.

Я поднял чужеземца с земли и уложил на повозку. Дивясь тому, зачем он выбрал для своего маршрута давно не езжую дорогу, я распутал колеса повозки от растений, взял мула за рога и доставил незнакомца к своему жилищу.

Дома я уложил его на постель; жена моя дала ему воды. Мы оба пытались, чем могли, помочь страннику, но увы, он был безнадежно болен — лицо его было желтое, как луна в плохую ночь. Деревенька моя была далеко от города, знахарства мы с женой не знали.

Чуда не случилось — нежданный гость мой умер спустя три дня. после того как я нашел его в лесу. Почти все время до кончины был без сознания, и только один раз — в ночь перед смертью, — вдруг пришел в себя настолько, что смог заговорить. Тут же он принялся страстно просить меня, очень плохо выговаривая наши слова, отвезти его в какой-то диковинный монастырь. Имя монастыря, которое он называл, ничего мне не говорило — я только пожимал плечами и говорил, что о таком не слышал. Услыхав это, странник мой пришел в отчаяние. Он попытался тут же встать и идти куда-то, но едва поднявшись на ноги, упал — так слаб он был. Тогда, теряя дыхание, он поторопился рассказать мне свой секрет.

Он сказал, что приплыл в Индию кораблем из далекой страны, что он ученик великого мастера и послан передать монахам в Индии сделанную им совместно с Учителем Машину Счастья. Он снова и моей повторял имя монастыря, — как горько мне теперь, что тогда я принял его ясную речь за бред — я не запомнил этого имени! Чужестранец сказал, что «Машина Счастья» предназначена дать каждому на земле то, о чем он мечтает, но что запустить и пользоваться ею правильно смогут лишь те монахи, к кому он направлялся.

Не придав значения своим словам, больше чтобы успокоить больного, я пообещал ему, в случае если он умрет, найти этот монастырь и передать туда машину. Услышав мое обещание, чужеземец в первый и последний раз за наше знакомство улыбнулся. Вскоре он опять потерял сознание, а на следующее утро умер.

Я похоронил его в лесу и стал разбирать вещи в повозке. Там я, действительно, обнаружил странную конструкцию, — с виду она была похожа на маленького золотого человечка, а внутри вся увешана грузами, разноцветными стеклами и зеркалами. При конструкции была еще тетрадь, — но читать и писать я тогда не умел.

Стыд заставляет меня в этом месте рассказа сделаться кратким. Вместо того, чтобы сдержать данное чужестранцу слово, я, прельстившись названием машины, более случайностью, чем умением, сумел запустить ее. О, машина таинственного мастера не обманула мои ожидания — счастье потекло в мой дом рекой. Но если бы знал я тогда, что за чудище вынырнет из этой реки…

Когда случилась беда, я с горечью вспомнил о своем обещании чужеземцу разыскать монахов. Увы, после того, что произошло, я не только сделался столь же беден, сколь был раньше, — но в придачу и болен, и стар. Мне едва хватило сил закопать золотого «человечка» в лесу, — неподалеку от того места, где я когда-то нашел чужестранца.

Я рассказал о месте, где спрятана машина сыну, и просил его разыскать монастырь таинственных монахов. Если не получится найти у него, сказал я, пусть передаст мою просьбу своему сыну, а тот дальше своему, — и так пусть передается мой завет из поколения в поколение, пока не будет выполнен.

Но вот, свершилось! Ты нашел заветный монастырь, и забрал из тайника Машину Счастья. Скорей же передай машину монахам — ни в коем случае не пытайся запустить ее в действие сам. Правила обращения с машиной известны лишь тем людям, кто создал ее тем, кому она была послана. Если же не послушаешь меня и попытаешься запустить машину сам, погубишь себя и с собой еще много людей…»

На этих словах текст на старом пожелтевшем листочке обрывался. Не было в нем ни даты, ни объяснения того, как Янамиру удалось запустить конструкцию чужеземца, ни описания того что за беда приключилась с ним в конце жизни.

Так или иначе, я был рад находке. Было ли письмо чьей-то шуткой или агрегат, который я нашел в монастыре, и вправду, служил приспособлением для какого-то старинного колдовского ритуала, история была таинственна и чудесна. Естественно, в моей молодой сумасбродной голове тут же родилась мысль, презрев предостережения Янамира, запустить машину. Эксперимент можно было описать в брошюрке, сопровождающей флакон, а кроме того… Ах, эта вечная надежда бедняков когда-нибудь по волшебству избавится от нищеты и унижения! Найти Машину Счастья, получить от нее все, что хочешь — без труда…

Приехав домой, я первым делом промыл и очистил конструкцию от налипшей на нее грязи и образовавшейся ржавчины. Она заблестела и стала издали, действительно, похожа на маленького сияющего человечка. Вместо лица у человечка был циферблат со множеством мелких делений; на циферблате крепилась одна единственная стрелка, — оловянная, легкая, — чудо, как она неї сломалась за столько лет в лесу…

Пока я работал над машиной, я обнаружил в «теле» машины надписи. В «груди» у человечка были подвешены на петельках две медные чашечки, и я увидел, что на краю одной из них было красиво выгравировано «Л», а на краю другой — «N0». Не надо было знать итальянский, чтобы понять значения этих слов — «Да» и «Нет». Так у меня появилась версия европейского происхождения машины, которая вскоре подтвердилась — мною были найдены на машине и другие слова. Их уже мне удалось перевести лишь после того, как я, спустившись со своей горы в книжную лавку, обзавелся толстым итало-английским словарем. Слова были расположены на торцах двух цилиндров по бокам лица человечка, на его «щеках», — и было на них выгравировано: на одном слово «Dolor», на другом — «Piacer». «Удовольствие» и «Боль» — сверился я по словарю.

На правой «ноге» машины была еще помещена табличка с выгравированным текстом, — я попытался перевести и его, но фразы старого итальянского языка оказались мне не по зубам. Я понял только, что это была краткая инструкция по пользованию машиной и что машина заработает, будучи поставленной ровно в полдень под лучи яркого солнца. Да! Я забыл еще про надпись, обнаруженную мной на основании медного постамента, к которому была прикручена конструкция. Имя это было или слово — я не знаю, — но по нему я окрестил своего золотого божка: Одра Ноэль.

На следующее утро я вынес машину на двор и установил ее гам на небольшой горке песка (мне почему-то представилось, что для лучшей работы машина непременно должна находиться на возвышении). Там она стояла и тихонько позвякивала на утреннем ветерке своими лупами и стеклами, а я все ходил вокруг нее и ждал полудня. Наконец он наступил. Вдруг на моих глазах произошло невероятное: машина словно вспыхнула вся разом — взорвалась сияющими разноцветными брызгами: верхние ее зеркала поймали солнце и отразили его в нижние под каким-то хитрым наклоном, а те в свою очередь начали отражать свет дальше друг другу, сквозь призмы, кристаллы, лупы…

Так машина стояла на вершине моей песочной кучи и сияла всеми цветами радуги. Через некоторое время, к моему изумлению, в движение сами собой пришли колеса и шестеренки в ее «теле», — поползли наверх грузики, закрутились валы — я не мог поверить своим глазам!

С открытым ртом я стоял и смотрел на машину.

На чудеса на этом не закончились. Вдруг оловянная стрелка «лице» человечка начала — сначала медленно, неохотно, а потом все быстрее и быстрее — вращаться, издавая при вращении сухой треск. Видя такое, я на всякий случай отбежал от машины и укрылся за старой рассохшейся бочкой.

Но опасности не было — через минуту представление прекратилось так же неожиданно, как началось. Погасло сияние, замедлились и остановились блоки и противовесы. «Золотой человечек» без движения затих на моей песочной куче. Я подошел к нему и потрогал, — машина была горячей. Каким образом то, ч, произошло, было призвано сделать меня счастливее, я не знал.

Сам по себе, однако, факт работы машины после сколького времени, проведенного ею в земле, в лесу был удивителен, я решил, что до того момента, пока я полностью не разочаруюсь в способности машины дать мне счастье, я не буду ее продавать и не буду никому про нее рассказывать.

Затащив человечка опять в дом, я накрыл его от случайных глаз пледом, а сам принялся ждать улучшения своего состояния. Откуда придут ко мне деньги, о которых я так мечтал?

Вечер прошел без каких-либо примечательных событий, а утро, вместо счастья, принесло горькую весть: мой дед погиб на стройке — по вечной нужде нашего рода он еще работал там в своем преклонном возрасте.

Бросив все, я поехал на похороны. По дороге я думал, что машина была либо совсем бесполезной, либо… Мне вспомнилось предостережение Янамира. Что если именно действие «золотого человечка» как-то вызвало смерть деда?

По окончании положенного времени, которое я провел с семьей, я вернулся к машине.

Я гнал от себя страх. Мечта получить богатство без труда снова завладевала мной… Я решился повторить эксперимент.

Молодость часто верит в первую пришедшую в голову шальную мысль; мне почему-то тогда показалось, что во второй раз машина обязательно скомпенсирует свой предыдущий промах столь же мощным по силе воздействия, но уже положительный для моей судьбы событием.

Мысли Ли-Ваня путались; положив худые руки на колени, он смотрел в огонь. Письмо, эта тетрадь, которую сейчас рассматривали «избранные», по очереди передавая ее друг другу из рук в руки, не вязались с тем, что он знал о Знании.

— Не может она работать на дне океана!

С момента ужасной новости, прошло чуть больше часа; обсуждение топталось на месте, — вокруг Девина, Леона, того, как все неожиданно, как ужасно, как жаль… — пока Дипак вдруг случайно выразил то, что смутно ощущали все:

— Чувство такое, будто я как-то виноват в их смерти…

— Так и есть, — вдруг тихо, глядя в огонь, сказал монах.

Все опять недовольно посмотрели на него.

— Святой отец, — поморщился Звеллингер, — вы бы либо по существу, либо уж…

В этот момент со стоящего в глубине комнаты кресла и раздалось сопение Батхеда:

— Не может она работать на дне океана! Ерунда все это. Кха!.. Под водой давление. Саркофаг протечет… Кха!.. И мы еще не знаем, что случилось в момент удара… Эти сообщения, что Дипак видел… Они были… последние.

Сказав необычно длинную для себя речь, югослав посмотрел на всех исподлобья.

— Но это можно проверить! — воскликнул Дипак. — Давайте все-таки выйдем на один из сайтов, предложенных Лизой, и подуем с ней связаться.

— Но… — начала было Геня, но махнула рукой.

Самуэль, достав из школьной сумки лэп-топ, поставил на квадратный столик между двух диванов — остальные, встав со своих мест, окружили его. Щелкнув мышью, Самуэль открыл почту.

— Глядите — вот оно!

Он кликнул на новое сообщение с заголовком «От Лизы». Письмо открылось — в нем было семь ссылок.

— Ты уже заходил на свой сайт? — спросил Самуэль Дипака.

— Нет. Я решил сначала посоветоваться с вами.

Самуэль кивнул и кликнул мышью на ссылку. Экран залил красный свет. Посередине появился белый прямоугольник, в нем замигал курсор; над прямоугольником возникла надпись «Поверните ключ».

— Что он хочет? — повернул ко всем озадаченное лицо Самуэль.

— Пароль, конечно, — просопел Звеллингер. — Давай, вводи!!

— Одра Ноэль?

— Какой же еще!

Самуэль начал вводить буквы.

— Нет! — раздался сзади решительный тонкий голос.

Все обернулись. Буддийский монашек, про которого все уже забыли, протолкнулся к компьютеру, протянул смуглую ручку и положил ее на руку Самуэля.

— Не надо вводить ключ, — сказал он взволнованно, — стоит нам это сделать и машина начнет вести нас. А за нами всех людей. Мы еще не знаем Правила Истинной Веры. Умоляю, давайте сначала прочтем перевод рукописи.

— Да поймите же вы, чудной человек, — принялся втолковывать Звеллингер, — машина на дне океана. То, что мы сейчас делаем, ничего не меняет…

— Послушайте, — он обернулся ко всем, — мне надо узнать работает этот робот или нет. Если вы боитесь зайти на собственные сайты, это ваше дело. Но я имею право зайти на свой. Я свободный человек в свободной стране. И я это сделаю с твоего компьютера, Самуэль, или с любого другого.

Все посмотрели друг на друга.

— Его все равно не остановишь, — сказал Самуэль Гене, — но он пообещает ничего не спрашивать у Лизы. Ведь так, Тэд?

Маленький монах отступил на шаг, широко открыв глаза и часто дыша.

— Не волнуйтесь, святой отец, — довольный, Звеллингер кивнул и сел за компьютер, — мы только посмотрим, жива старика или нет.

Он вошел в почту, открыл письмо и нажал на ссылку. В появившемся белом окошке набрал: «Одра Ноэль». Затем нажал «Ввод».

Все вытянули шеи.

«Ключ повернут неверно. Поверните ключ». Все разочарованно выдохнули.

Тайский монах, опустив плечи, словно обессиленный, сел на свою скамеечку.

— Может быть, в переводе нам укажут другой пароль? — недоуменно пожала плечами Геня.

Самуэль посмотрел на нее.

— Во сколько открывается банк?

Дипак с Самуэлем уехали в банк. Оставшиеся их ждать «избранные» кто где устроились на отдых после бессонной ночи — Катарина с Геней, прихватив плед, ушли спать на кровать в смежную с кабинетом спальню; Батхэд и Звеллингер остались в кабинете. Батхед, откинув назад голову, храпел в кресле; Звеллингер оккупировал диван, на котором вытянулся во весь рост, явив миру дорогие нескончаемой длины носки.

Ли-Вань не мог заснуть. Сидя за столом, глядя на письменные приборы, на изумрудную сову, на позолоченный нож, он снова и снова искал в голове ответ на вопрос о своем предназначении.

Он призван повернуть ключ во Вратах правильно. Но если верить письму, женское имя Одра Ноэль — это и есть ключ. Ключ открыл Небесные Врата.

Имя машины и есть тайна?

Он повертел в руках изумрудную сову. Свет от торшера волшебно отражался в ней, заставлял светиться изнутри, будто бы своим собственным огнем.

Внезапно его осенило: почему он все время думает о машине? Ведь кто-то создал ее, — таинственный средневековый мастер, Седьмой Светлый Учитель знал тайну. Конечно! Он оставил тетрадь, и в ней — объяснения того, как управлять машиной, и к Одре Ноэль эта тетрадь была прикреплена, — ну да! Вот что значило указание демона земного огня о том, что Одре Ноэль открыт путь сквозь тьму к свету: в тетради, прикрепленной к «золотому! человечку», Седьмой Учитель описал этот путь — описал Правило Истинной Веры.

Значит, все пророчества сбылись, как предсказывалось. Семеро потомков древних левиев, разными путями оказались рядом с восстановленными Вратами. Своей интенцией и словом-ключом они открыли Врата. Потом пришла соленая вода, упомянутая в пророчестве, — то есть огромная волна цунами. Вместе с ней Падальщик вошел в мир. И начал творить на земле хаос — и семеро, не умея открыть Врата ключом правильно и впустить Яхи, помогают ему…

Ли-Вань поднялся со стула и, неслышно ступая сандалиями по ковру, прошелся к столику, на котором лежала тетрадь в кожаном переплете и сложенное вчетверо письмо, которое Дипак нашел в ней. Он поднял письмо и еще раз перечитал его.

Имя Одра Ноэль само по себе лишь пароль, заставившей машину начать улавливать волны семерых, — механический ключ к Вратам, но не к тайне… Когда Самуэль хотел ввести имя и открыть им сайт Лизы, Ли-Вань вдруг почувствовал безотчетный страх, словно бы ключ поворачивали во Вратах не в ту сторону…

Он закрыл глаза и сел на стул. Так он сидел с полчаса в полудреме, пока вдруг не услышал шорох и не открыл глаза. В ту же секунду чей-то незнакомый голос рядом с ним энергичным шепотом спросил:

— Самуэль! Ты спишь?

С удивлением Ли-Вань увидел рядом с собой непонятно как оказавшегося в комнате сухого старичка в белом шелковом халате — в руке у старичка была зажата игровая приставка со светящимся экраном.

— Хочешь поглядеть, как я научился обходить заслоны Венерианцев?.. — старичок направил на Ли-Ваня острый, поросший светлой щетиной подбородок. — Я не смог удержаться, я… Самуэль?

Странный гость наконец понял, что обознался, растерянно посмотрел по сторонам, увидел храпящих на диване и кресле Батхеда и Звеллингера и озадаченно склонил голову на бок.

— Извините, вы кто?..

Ли-Вань поднялся со стула и по-восточному много кивая, объяснил:

— Меня зовут Ли-Вань. Вы, вероятно, перепутали меня с Самуэлем. Я его друг. Мы все его друзья. Самуэль отъехал в город и просил нас подождать его здесь.

— А! — словно поняв что-то очень важное, вскрикнул старик, вскидывая кверху острый подбородок.

Затем, словно позабыв про монаха, он поднес приставку к лицу и принялся расхаживать с ней между диванами; кисти его халата раскачивались в такт шагам. В тишине был слышен только шум дождя за окном, шарканье ночных туфель о ковер и писк приставки.

Не зная, что предпринять, Ли-Вань смотрел на старика. В этот момент в дверь постучали.

— Войдите! — радостно вскрикнул старик.

Дверь открылась. Вместо Дипака с Самуэлем на пороге стоял невысокого роста плотный человек с огромной плешивой готовой, могучим лбом и добрыми, слегка слезящимися глазами. Похож человек был на английского бульдога, одетого в красную ливрею, — под ней сиял белый жилет и манишка с белой же бабочкой. Увидев в комнате разгуливающего с приставкой старика, человек со слезящимися глазами не удивился — лицо его приняло печальное и серьезное выражение.

— Доброе утро, сэр, — сказал он, — я сбился с ног, разыскивая вас. Где вы пропадали всю ночь?

— У марсиан, — коротко ответил старик, не отрываясь от приставки.

В смежной комнате послышалось шуршание; из-за приоткрытой двери показались две растрепанные девичьи головы.

— Доброе утро, мисс, — человек, похожий на бульдога повернулся к Гене с Катариной и поклонился им большой головой, — доброе утро, сэр, — поклонился он и Ли-Ваню.

— Это барон Фон Рихтхофен, дедушка Самуэля, — он почтительно кивнул в сторону старика в халате, — а я мажордом Рэйвенстоуна — Айвор Спенсер. Барон с Самуэлем большие друзья. Иногда барон заходит в его кабинет без спроса.

Он улыбнулся, от чего его большое доброе лицо покрылось складками:

— Сэр Пол послал узнать, не желаете ли вы позавтракать'' Я мог бы сервировать в кабинете.

— О, это было бы очень мило, — обрадовались девушки из-за двери, — передайте сэру Полу большое спасибо.

— На скольких человек прикажете приготовить?

— Пока на пятерых, и если можно, побольше кофе.

— Безусловно.

Спенсер повернулся к по-прежнему блуждающему по комнате старику.

— Сэр, не желаете ли, чтобы я проводил вас в вашу комнату?

— Спенсер, старина, а я, по-твоему, где? — подняв лицо от игры, старик выставил вперед острый подбородок и торжествующе улыбнулся.

— Вы в комнате мистера Сандерсона младшего, — серьезно, словно указывая на факт, который всякий может легко упустить, ответил Спенсер.

— Ай-яй-яй! — старик взялся за подбородок рукой и, как будто приходя в себя, засмеялся веселым дребезжащим смехом. Потом затянул на себе потуже пояс с кистями: — То-то я не возьму в толк, — две красотки в спальне… Когда это было последний раз? А впрочем… Ну что ж, ведите меня, мой друг, обратно в мою келью.

Мажордом почтительно поклонился ему большим лбом, посторонился, чтобы пропустить к двери. Барон бодро, по-деревянному вышел. Спенсер поклонился девушкам, затем Ли-Ваню и спиной ступил за порог. Двумя руками он прикрыл за собой двери.

Катарина с Геней прыснули.

— Чудные эти англичане, — сказал, позевывая, только проснувшийся Батхед.

— Чудные — не то слово! — заголосил с соседнего дивана, еще не открыв глаз, Звеллингер. Рыжие его волосы от сна стали клоками, шейный платок съехал под воротник. Председатель опустил руку на ковер и пошарил по нему в поисках очков.

— Я помню…

Звонок мобильного телефона прервал готовое обрушится на окружающих откровение.

— Да, да, — забормотал Звеллингер, поднеся трубку к уху. Он расплылся в улыбке и почесал спутавшуюся бороду.

— Прекрасно, ждем.

Отложив телефон, он скрипнул диваном, повернулся на бок, и вытянув мощные, покрытые рыжей щетиной руки, зевнул:

— Хорошие новости для тех, кто верит в чудеса. Дипак с Самуэлем забрали в банке перевод и через час будут здесь.

А может быть, они вообще никогда не едят?

Геня кивнула на закрытую дверь спальни, намазала маслом тонкий ломтик хлеба и положила сверху квадратик сыра.

— Питаются энергией космоса, — с набитым ртом сказал Батхед. Сейчас, когда подтрунивали над другим, он чувствовал себя увереннее.

Тарелки с омлетами, блюдца с ветчиной и сыром, розетки с джемом и икрой, плетеные хлебницы, фрукты, серебряные горшочки с фасолью в томатном соусе и блестящие жиром английские сосиски — все это, к тому же украшенное двумя розами в узких серебряных палочках-вазах, располагалось посреди кабинета, сервированное на белоснежных скатертях на двух подносах. В Рэйвенстоуне в дорогой посуде подавали традиционный английский завтрак.

За импровизированным столом их было четверо — монах не присел с ними; отщипнув кисточку винограда и ничего не сказав, он ушел в спальню.

— Молится он там, что ли? — насмешливо спросила Катарина, сама не зная того что была права.

В соседней спальне, медленно ступая по ковру, Ли-Вань делал несколько шагов вперед, доходил до холодного камина с висящим над ним зеркалом причудливой волнистой формы, останавливался, разворачивался, закрывал глаза, потом делал несколько шагов назад. Он не замечал ни этого зеркала, опутанного кованым золоченным плетеньем; ни огромную кровать под красным балдахином с тяжелыми изьеденными молью кистями; ни стоящий в углу великолепный красного дерева вилтоновский шкаф скрипку…

Помогите.

Он представил себе статуи Преславного в пещере Священного Грота и мысленно лег перед ними на холодный, влажный пол. Холод от камней проник сквозь материю в грудь, в живот. Он представил себя камнем, статуей Будды. Он ворошил мозги, словно потухшие угли; он пытался отыскать в них хоть одну искру подсказки.

Что бы ни случилось с Вратами, они открыты и останутся открытыми — построен алгоритм или нет. Сейчас мироздание следует волнам избранных, и эти волны творят в мире хаос. Чтобы исправить положение, нужно ввести во Врата правильный ключ — тогда Врата построят для каждого избранного Алгоритм счастья — именно он и будет, как понимал теперь Ли-Вань, рукой Яхи, которая поведет семерых, а за ними все человечество сквозь тьму к свету, последней открытой людям дорогой счастья.

Ощущения грядущей катастрофы, однако, было настолько явным, что вызывало чувство тошноты. Он взялся за виски руками, развернулся и медленно пошел по спальне, — в этот раз мимо кровати от двери к окну, по-прежнему не открывая глаз. Красные круги под закрытыми веками превращались в желтые, потом в оранжевые, потом в золотые…

Помогите…

Вдруг напряжение ушло. Холодные черные угли в голове стали прозрачными и голубыми, словно кристаллы. Он увидел перед собой бесстрастное лицо статуи Будды из Священного Грота, услышал мерный шум волн, бьющихся о берег.

— Все будет, как будет. Все будет, как будет. Все будет, как будет.

Ли-Вань почувствовал разлившееся по телу спокойствие. Он лежал, вытянув руки вдоль тела, в узкой лодке с золочеными бортами; лодка медленно плыла по течению большой реки. Все будет, как будет.

В лодке было уютно и спокойно; лодка несла его туда, куда нужно, свернуть с пути было невозможно; ему не нужно было ни о чем тревожиться.

Нога его случайно зацепила что-то на полу. Он открыл глаза, — на полу рядом с книжным шкафом лежала большая книга в золоченой обложке и рядом еще несколько книг поменьше — наверное, это их кошка уронила ночью с полки.

Ли-Вань нагнулся, поднял самую большую книгу — на обложке был портрет старика с густой седой бородой. Он подошел к камину и поставил широкий корешок на каминную полочку напротив украшенного золотым плетеньем зеркала — по правилам Бань-Тао книги нельзя читать на земле.

Взгляд упал в зеркало и не вернулся. Дыхание остановилось. На корешке книги в зеркале он увидел слово. Слово было Одраноел.

Не моргая, Ли-Вань медленно закрыл книгу, снял с каминной полки и развернул обложкой к себе. «Леонардо — жизнь и творения мастера».

Несколько минул Ли-Вань стоял на месте, глядя на портрет старика на обложке, держа книгу в протянутых руках, словно она могла обжечь его; затем, медленно ступая, прошел в кабинет к избранным. — Послушайте…

В ожидании возвращения Самуэля и Дипака, пятеро — снова вместе — не могли найти себе места.

— Леонардо… — Геня гладила плотные страницы с текстом, словно те были живые, — Это писал Леонардо…

— «Код да Винчи», часть вторая, — гудел Звеллингер, — розыгрыш вроде продвинутой игры в беготню по городу за спрятанным «сокровищем». Сокровище, конечно, не настоящее.

Батхед присел на корточки возле Гени.

— А если вдруг настоящее, — прокашлял он, трогая тетрадь в ее руках. — Дипак тогда… миллионер.

— Как же! — усмехнулся Звеллингер. — Программа «Улыбнитесь, вас снимают» дает участникам поиграть настоящим Леонардо!.. Извини, я так не думаю.

Батхед покраснел.

— Так, кажется, было просто додуматься, — сказала подошедшая сзади к Гене Катарина. — Прочесть имя наоборот!..

— Самое простое разглядеть всегда сложнее всего, — проговорила Геня. продолжая любовно гладить тетрадь. — Я по науке знаю. А тут все было так очевидно: все знают, что Леонардо свои тексты писал справа налево. Вот и вся тайна этого языка.

— Ой! — радостно воскликнула Катарина. — Теперь я узнаю многие слова…

— Гы!.. — сказал Звеллингер.

Катарина было надулась, но Звеллингер, не обращая на нее внимания, повернулся к Ли-Ваню:

— Вы просто молодец, святой отец! Так вы говорите, теперь можно ввести пароль на сайте? Вы уверены? Ну, конечно, — он хлопнул себя ладонью по лбу, — там же сказано — «поверните ключ»!

Счастливый, Ли-Вань кивнул. Да, теперь он был уверен. Правильно повернуть ключ в замке Врат, чтобы впустить Яхи, а не Падальщика, чтобы прекратить ужасы и разрушения на земле — вот, что от него требовалось. И именно это он сделал… Все встало на место. Леонардо да Винчи, художник и ученый, про которого он не знал много, но о котором слышал, был Седьмой Свети Учитель. Он же был мастер, создавший модель Врат и назвавший эту модель своим именем, написанным наоборот. Седьмой знал про Врага и обманывал его тем, что писал справа налево. Свое перевернутое имя он заложил и в конструкцию Врат, когда описывал их устройство. Врата, отозвавшись на это имя, механически открылись, но открылись, как и ожидал Леонардо, не для того! Лишь защищенный от воздействия языка хитрый пароль открывал Врата правильно — Ли-Ваню нужно было догадаться повернуть ключ — повернуть имя Одра Ноэль и ввести его в машину наоборот! И тогда машина впускала через себя Яхи, начинала строить Алгоритм Счастья. Ну конечно! Девин говорил на презентации о программном зеркале, которое составляет суть технологии Лизы, — все сходилось: слова в привычной форме искажают истину, работают на хаос, и за ними прячется Падальщик. Но слово, перевернутое наоборот, как в древнем гадании, обмазывает его — Враг за столько лет не смог испортить пароль.

— Давайте зайдем на сайт сейчас же! — захлопала в ладоши Катарина.

Звеллингер, Батхед и Геня переглянулись.

— В конце концов, что с того, что мы откроем свои сайты, не дожидаясь Дипака и Самуэля? — пожал плечами Звеллингер.

Ли-Вань заколебался — но и он тоже хотел скорее убедиться.

— Только не спрашивайте ничего у машины про себя, пока мы не узнаем Правило.

Кивнув, Геня села к компьютеру, вошла в почту и нажала на ссылку. По экрану заструился алый фон, посередине выскочило белое окошко с курсором.

«Поверните ключ».

— Ввожу «Леонардо»!

Ли-Вань кивнул.

— Давай, — дернул плечом Звеллингер.

Геня быстро ввела пароль. Окошко пропало.

На экране появилась странная схема — во множестве изображенные на ней черные квадраты были соединены друг с другом тонкими стрелками. Квадраты эти, словно емкости чернилами, были заполнены на разных уровнях, колеблющимся черным цветом. Некоторые квадраты были уже полными «чернил», другие залиты ими наполовину или меньше. Возле каждого стояло несколько очень длинных, мелко написанных цифр. Цифры эти постоянно менялись в правой своей части, — от этого, и от колеблющихся в квадратах «чернил», весь сайт тихо шевелился, будто по экрану ползало множество маленьких черных мух.

Квадраты с чернилами были в свою очередь заключены в три квадрата побольше, последние делили всю схему на три большие группы. Над группами было написано «Прошлое», «Настоящее», «Будущее». Еще выше по странице сайта шла строка ввода текста. Справа от строки было два белых квадратика, под которыми было написано «Да» и «Нет».

Едва страница открылась до конца, в левом верхнем углу экрана выпрыгнуло диалоговое окошко. «Добро пожаловать, Евгения! — с изумлением прочитали избранные. — Я готова к роботе. Введите свой запрос в строку, и вы получите от меня указание, следуя которому вы сможете скорректировать свою интенцию».

Геня изумленно обернулась.

— Так просто? Что вы на это скажете?

— В точности как «Золотой человечек» дяди Дипака, — пролепетала Катарина, — но тот его обманул!..

— А у нас будет Правило! — с неожиданным энтузиазмом выпалил Звеллингер.

— Ясно пока одно, — завороженно глядя в экран, сказала Геня. — Лиза работает. Спросим ее что-нибудь?

— Нет!

Мнение маленького монаха за последние полчаса стало весить много — Геня, словно обжегшись, отдернула руки от клавиатуры.

— Но… — кашлянул Батхед. — Спросите… Просто… Включена ли.

— Можно? — повернулась к Ли-Ваню Геня.

— Не спрашивайте ничего, что касается ваших собственных будущих действий.

Геня кивнула и быстро ввела в окошко текст: «Ты сейчас включена?»

Ответ пришел незамедлительно: «Да» Катарина ахнула и закрыла рот ручкой. Геня вновь прошлась пальцами по клавиатуре: «Где ты?»

«Вопрос не может быть принят. Включен режим Конечного Алгоритма. Задайте вопрос о предполагаемом действии».

Ответы появлялись на экране мгновенно.

«Какие вопросы ты можешь принять? Как с тобой работать?»

«Режим Конечного Алгоритма предполагает использование текстовой строки портала. Наденьте на руку браслет-коммутатор и введите вопрос в строку ввода на компьютере. Вы можете также ввести вопрос в коммутатор. Опишите в вопросе предполагаемое действие, и я отвечу, будет ли это действие способствовать строительству интенции, ведущей вас к счастью».

«Ничего не вводите, — тревожно сказал Ли-Вань, — еще раз: мы не можем задавать вопросы о будущем, пока не поймем, как это делать Правильно.

Все замолчали.

— О'кей, — выдохнула наконец Геня, нехотя отодвигая клавиатуру. — Но не пытайтесь остановить меня, когда я узнаю Правило.

Когда Самуэль с Дипаком приехали, за окном уже смеркалось.

Самуэль был в возбуждении. Он вошел в кабинет и торжествующе положил на кофейный столик перевод рукописи — стопку отпечатанных на компьютере листов.

— Не знаю, как я мог проглядеть, что речь идет о Леонардо и его тетради! — воскликнул он. — Еще три года назад я бредил Леонардо! Столько раз пересматривал его рукописи в книгах, столько раз смотрел на чертежи в музеях… Не могу поверить: Дипак получил в наследство знаменитую Libro W!

— Libro W! — озадаченно переспросила Геня.

— Ну да! В записках секретаря Леонардо, указана работа с таким названием. Второе ее имя — Трактат о Свете и Тени. Но этой рукописи нет среди дошедших до наших дней его произведений. По слухам Libro W видели в Милане в 1861 году, а затем снова там же — уже в 1958. Трактат странным образом несколько раз всплывал в Европе — будоражил мир слухами о себе — и так же внезапно, как появлялся, исчезал. Энтузиасты бросались по его следам, но ничего не находили. Странность, кроме всего прочего, заключается в том, что у Леонардо был другой трактат на ту же тему, хотя известно, что он никогда не писал дважды об одном и том же…

— Так просто было догадаться! — повторил Самуэль слова Катарины. — Ведь смотрите: Леонардо был ученый, учившийся не по книгам, а внимательно наблюдавший мир вокруг себя. И все, что сам узнавал о нем, затем стремился передать людям, минуя посредство языка. Инвертная манера письма — чем только ее не объясняли! И желанием защитить свои открытия от плагиат; и тем, что гусиное перо легче «тащить» по жесткой бумаге справа налево… А Леонардо обманывал язык! Даже в живописи он без конца прятал скрытые смыслы-послания людям. Например, спрятал в одной картине изображение птицы, похожей на коршуна или грифа…

— Взгляните!

Он присел на корточки рядом с Катариной и полистал у нее на коленях книгу с репродукциями. На одной иллюстрации по складкам одежд женских фигур был вычерчен жирный черный контур.

— А теперь смотрите!

Самуэль поднял книгу и повернул ее на бок. Все ахнули. Контур стал силуэтом птицы с огромным хищным клювом[16].

Вернув книгу Катарине, Самуэль встал и прошелся по комнате. Он был не в силах остановиться:

— Еще: Леонардо славился загадками и ребусами, которыми развлекал придворных на балах. На самом деле, как я теперь понимаю, он создавал разные уровни смысла в найденных сочетаниях слов, пряча от языка истину. Леонардо хотел с помощью слов создать некую новую, обратную словам, интенцию, — перепутав слова, обмануть язык. Придворные думали, что он сочиняет изящные шутки, и Леонардо был для вельмож занятным собеседником, двусмысленно и загадочно шутящим, — не более того. А он экспериментировал! Некоторые исследователи даже утверждают, что именно в памяти его играх с языком Мона Лиза зовется в Италии Джокондой — женщиной-шутницей.

— Ой, смотрите! — ахнула Катарина.

Книга о Леонардо, которую она продолжала листать, была раскрыта на странице с репродукцией Моны Лизы.

Все посмотрели на портрет.

— Поразительно! — воскликнул Самуэль, отводя от глаз кудри. — Я все время знал, что эта машина кого-то напоминала мне…

— И имя!.. — в изумлении прошептала Геня.

Самуэль сел за компьютер.

— Постойте, постойте, — дайте мне только еще одну секунду, мне пришла в голову мысль, — он пощелкал пальцами по клавишам. — У Леонардо, — в эйфории продолжил он, — был ряд загадок, он называл их profecie — пророчества-загадки. Они, как правило, имели какую-нибудь очень простую, вполне земную отгадку, которая никак не вязалась с их серьезным или зловещим тоном. «Пророчества» его оказывались на поверку смешными; язык оказывался снова обманут. И я подумал…

— Вот слушайте, — не закончив фразу, он принялся читать с экрана: — «Те, кто будут ходить по спинам свирепых зверей». Звучит таинственно и жутко, — а имелись в виду всего лишь люди, которые наденут кожаную обувь. А вот еще одна: «Те, кто будут при помощи звезд двигаться в пространстве быстрее всех живых существ». Это были всадники, погоняющие коней шпорами.

— А вот его ребусы, — продолжил он, открывая все новые страницы. — Слова, изображенные рисунками. Смотрите, caмого себя он рисовал в виде горящего льва — от сочетания слов leone (лев) и ordere (гореть). Еще были его занятия геральдикой и знаменитые аллегории, где не просто слова с двойным смыслом или похожим звучанием, а целые философские концепции он уже не описывал, а обрисовывал? Поглядите.

Он открыл еще одну страницу, увеличил рисунок на компьютере и отодвинулся от экрана, чтобы все могли видеть: На пожелтевшем листке были изображено единое человеческое тело с двумя головами.

Одна из голов принадлежала молодому юноше, другая — старику. Внизу была подпись на итальянском.

— Что здесь написано? — спросила Геня Катарину.

Та приблизила лицо к экрану.

— Здесь внизу перевод: «Удовольствие и Боль живут в одном теле. Если ты хочешь получить удовольствие, знай, что вместе ним придут страдание и раскаяние».

— Видите, — продолжил Самуэль, — страданья и невзгоды[17] Леонардо изобразил в виде железных колючек, тех, что в ту пору рассыпали при военных действиях по земле против наступающей пехоты. Знаете, как назывались эти колючки на старо-итальянском? Тribolo. Их на рисунке рассыпает рукой Боль…

Пролистав еще несколько страниц сайта, он воскликнул:

— Вот оно! Я так и знал! «Людям покажется, что видят они невиданные разрушения в небесах. Покажется им, что взлетают они вверх в небеса, а потом спасаются в ужасе от льющегося оттуда пламени….»

— Моя загадка! — вытаращил глаза Дипак. — То есть… его загадка. Там есть какой-нибудь комментарий?

Самуэль кивнул:

— Есть, — он принялся читать. — «Пророчество стоит особняком в ряду других, придуманных Леонардо. Многие исследователи не включают его в список собственно загадок, по причине того, что оно затянуто, не выглядит законченным и имеет в себе повторы. Кроме того, очевидно, что данный текст можно назвать изящной шуткой только с очень большой натяжкой. Разгадкой пророчества является слово «Сон». Вероятнее всего, в данном случае Леонардо описывал некий беспокойный сон, который приснился ему самому. Скорее всего, это было некое видение, которое поразило его воображение и которое он записал, чтобы не забыть и обдумать на досуге»[18].

— Все сходится! — всплеснула руками Геня. — Дядя Дипака загадал ему загадку Леонардо и дат подсказку, что загадку придумала Одра Ноэль. Дипак должен был спросить про загадку У Лизы, назвав имя Одры Ноэль и им запустив машину. Получив от Лизы текст загадки, он в интернете мог легко найти имя автора и понять, что Одра Ноэль, это Леонардо! Тогда он мог «повернуть ключ» для запуска Алгоритма Счастья правильно, как и просила его машина!

— Натянуто, натянуто, — бормотал Звеллингер, хотя было видно, что ему стало интересно, — но зачем все-таки это все понадобилось дяде? Почему было просто не отдать тетрадь Дипаку со всеми паролями и правилами?

— Кто знает? — пожала плечами Геня, — Мы не знаем, как устроена Лиза. Может быть, активировать машину паролем мог только тот, кто еще не знал правила управления ею?

— Давайте уже прочтем рукопись и узнаем скорее это Правило! — взмолилась Катарина.

— Рукопись! Рукопись! — закричали все.

Самуэль встал из-за компьютера, подошел к кофейному столку и поднял с него листы перевода.

Лампа с фигурным зеленым абажуром из алебастра с ножкой, которую обвила рукой обнаженная бронзовая девушка, — Самуэль помнил эту лампу столько же, сколько помнил себя, — освещала потолок мягким, изумрудным светом. Цвет этот причудливо смешивался с танцующими по стенам красными бликами от камина, — вся комната со старинным столом, уставленным предметами; с пузатым глобусом, кожаной мебелью, блестящими корешками книг в шкафу — танцевала, колебалась, как будто была каютой судна, проплывающего мимо островов с безумными тропическими закатами.

Кресла и диван сдвинулись ближе к камину, все расселись.

Самуэль положил титульный лист на квадратный столик с золотым орнаментом.

— «Сие писано в Милане, — прочел он, поднимая к глазам первую страницу, — в тысяча четыреста девяносто девятом году от Рождества Христова магистром Томмазо Мазини»…

Он остановился и растерянно посмотрел на друзей.

— Упс, — тихо сказала Катарина.

Может быть, Дипак все-таки не так богат, как мы думали, — пожал плечами Звеллингер.

Самуэль озадаченно поворошил листы:

— И дальше здесь — стихи… Действительно, Леонардо никогда не писал стихов.

Он наморщил лоб, потом поднес палец к верхней губе:

— Подождите, подождите. Имя… Томмазо Мазини. Кажется…

Он встал с кресла и, оставив на нем листы, быстрыми шагами прошел к книжному шкафу у окна. Затем вынув с полки книгу в мягкой обложке, развернул ее и вернулся к камину.

— Ну-ка, ну-ка… — он зашелестел страницами, — Точно! — лицо его осветилось. — Слушайте: «Томмазо Мазини долгие годы был таинственным спутником Леонардо да Винчи. Во многих источниках он упоминается по своему странному прозвищу — «Зороастро». Томмазо умер в Риме в 1520 году, в возрасте пятидесяти восьми лет. Был похоронен в церкви святой Агаты. Томмазо-«Зороастро» верил в реинкарнацию души, поэтому на его надгробии стоит статуя ангела с щипцами и молотом, символизирующая возрождение нового тела из костей мертвеца. Некоторые подробности о Томмазо Мазини известны из описаний Сципиона Аммирато, который, в частности, пишет, что Леонардо да Винчи смастерил Томмазо плащ из чернильного ореха, и оттого к нему приклеилась кличка «Чернильный Орех». Когда Чернильный Орех вместе с Леонардо переехал из Флоренции в Милан, его стали звать еще «Indovino» («Прорицатель»), ибо всем было известно, что он занимался магией…»* — Ой! — Катарина приложила ладони к горящим щекам. — В письме дяди Дипака тоже говорилось о страннике, одетом в плащ из чернильного ореха!

— Мы это заметили, — сухо отозвался Звеллингер. — Но есть одно «но». Здесь говорится, что Томмазо Мазини прожил до пятидесяти восьми лет в Италии и был похоронен в Риме. Следовательно, он не мог быть тем чужестранцем, которого Янами! нашел умирающим в джунглях Индии.

— В Риме мог умереть и не он, — возразил Самуэль. — Разыграть собственную смерть было вполне в стиле Зороастро. Послушайте, что пишет о нем еще один его современник по имен Дон Мигель Да Сильва.

Самуэль прочитал:

— «…В месте, которое раньше служило часовней, мы оборудовали отличную маленькую лабораторию, где мне доверяют только поддувать огонь мехами и лить потоки расплавленного свинца. Мы делаем сферы, которые ярко сияют и в которых поддаются странные человеческие фигуры с рогами на голове, с рабьими ногами, и с носами, как у омаров. В старом камине ^Ы устроили печь, и в ней растворяем и выделяем компоненты, йз которых состоит все вокруг; при помощи них мы добываем Огонь из морских чудищ, и огонь этот ярко горит и не гаснет, д посредине комнаты стоит большой стол, заваленный колбами и склянками всех видов, и глиной, и мастикой, и греческой сажей и красками, и зубами повешенных, и кореньями. И там есть сосуд, наполненный желтым янтарем, и в нем сидит змея о четырех ногах, которую мы принимаем за чудо. Зороастро же верит, что змею принес в когтях гриффон из Ливии и бросил на мосту Мамоло, где он, якобы, лично нашел и приручил ее. Стены нашей лаборатории все увешаны уродливыми масками и рисунками, и среди них есть рисунок, на котором обезьяна что-то рассказывает толпе крыс, а те внимательно ее слушают. И есть в нашей лаборатории еще тысячи вещей, полных загадок…»[19]

Самуэль закончил читать и поднял глаза. Треснуло полено в камине.

— Забавный тип, — усмехнулся Звеллингер, — хотя, если разобраться, ничего по-настоящему необычного в его лаборатории не было.

Катарина накрутила на палец локон, открыла было рот, но так ничего не сказала.

— Кажется… он был… кха!… слегка не в себе, — прокашлял Батхед.

— И от этого человека мы должны узнать Правило Истинной Веры? — озадаченно спросила Геня.

— Томмазо был вовсе не сумасшедший, — Самуэль отложил книгу и снова взял в руки листы с переводом. — Он был философ и ученый, и ближайший товарищ Леонардо. Другое дело тот имидж, который он создавал для себя.

— Зачем ему нужен был этот имидж?.. — спросил Звеллингер.

Самуэль собрался было ответить, но его перебила Катарина:

— Давайте уже скорее узнаем, что такое он написал!

— Читаем! Читаем! — поддержали Катарину другие избранные.

Самуэль, глядя на Звеллингера, извиняюще пожал плечами затем поднес страницу к глазам.

— «Сие писано в Милане, — прочел он заново, — в тысяча четыреста девяносто девятом году от рождества Христова, магистром Томмазо Мазини»…

Сие писано в Милане в тысяча четыреста девяносто девятом году от Рождества Христова, магистром Томмазо Мазини. Рассказано здесь о том, что хотят люди знать больше всего: как менять им на себе светящиеся одежды и выбирать себе миры по желанию. После бесед моих с Учителем, восстанавливаю для вас Пятое Откровение Яхи; и опишу вам его в стихах, да не обмануты будете врагом…

1. ТЕЛА Три сути есть в Творении — Земля, и Человек, и Небо. И человек из них в средине помещен. Взгляни: рожденный в воздухе Меж небом и землей, Душою светел он, Желаньем — темен. Так кто ж он?..

Ты ошибешься, если вдруг решишь, Что человек одно имеет тело.

Семь тел в нем, знай. И верхнее из них любуется на небо, Как горный пик, пробивший облака… Но нижнее рождается в грязи, в земле, И по весне, когда идут дожди, Его, как основанье дома, Подземная вода легко уводит с места, И положение сменив, Он здание, что на себе несет, Грозит обрушить…

И так, как у всего в Твореньи, Семь тел у человека Дрожат и испускают волны. И каждое из тел колеблется Своей волной; И каждое имеет центр, откуда светит…

Взгляни: (см. вкладку рис. 1) Меж крайними двумя телами, Рожденными одно в Земле, другое — в Небе, Есть пять других.

И два из них живут желанием Земли, А два — подспорье силы Неба. Срединное же тело — Седьмое — Есть мир, который человек Из миллионов других избрал, Когда шесть тел его Вступили в разговор друг с другом.

Свечение седьмое в центре Главенствует как настроенье мира, — Того, в котором дышит человек. И улучшая, или ухудшая, Оттенок света этого, мы можем Миры менять, и подниматься Иль опускаться в них…

И этот в сердце свет Есть мысль конечная, Последняя, — Которой станет человек; Когда в себе он совместит свеченья-мысли Всех тел шести — Земли и Неба.

Три нижних тела воплощают Желанья человека и стремятся Стать непременно Наполненными, Взять.

Их с женщинами мы сравним; Их суть — сосуд.

Желанье радости — название сосуда, Ведь радость — цель для всех желаний.

Три верхних тела человека — Силы. Их цель наполнить, дать. Их уподобим трем мужам.

И Силы вместе Сойдясь, Построят Волю — Определим ее Как ощущенье Цели. И от того, какую Волю Три мужа вместе породят, И от того, Какой сосуд Три девы вместе изготовят Из Радости своих желаний, Зависит то, какой родится Вкруг человека мир.

Вольется Сила Воли В фиал бесценный Желанья Радости, И в новый мир неслышно, словно в воду, Погрузит человека… И станет человек единой мыслью.

Но знай: свеченье центров Неба и Земли В своем сознаньи чувствуя как мысли, Не может человек порою Понять, где мысли у него Желаний радости, рожденные Землей, А где — направленная Небом сила воли… А где единой мысли свет, Которым светит Вокруг него Рожденный пляской мыслей мир!

И вот тебе наука: учись, Как расплетать узоры мысли…

Начнем с того, что тон, оттенок, И интенсивность свечений У каждого из тел своя; И каждый человек приносит С собой на землю в каждом теле Сияние от прочих людей Отличное — По яркости, и тону, и оттенку. И каждому — своя загадка: Как сделать так, Чтоб засияли Желания оттенком нужным, И вместе создали б достаточно Вместительный сосуд для Силы… И как три силы совместить, Чтоб Сила общая, в сосуд истекши, Играла б Волей высшей пробы…

Да, есть у каждого возможность Пронзить в мгновенье своды мира И оказаться на секунду В гостях у изумрудной Цели…

Все мы, бывало, ощущали, Как цвет, и запахи, и звуки, В случайном месте, в час волшебный Нас окруживши, поручились На миг одним лишь нам служить.

Омыта радостью душа И чувства свежи — И мы взлетаем.

Так просто кажется… И близко Уже до Цели в дивной выси — Звезды, что в Небе только наша, И словно мать навек нежна к нам, И силой высшей одаряет… Но тут сбиваются свеченья, И вот к земле жестокой, черной, Как птицы Со стрелою в сердце, Нелепо и мертво летим…

Так как же можно Свет сердца нашего приблизить К оттенку изумрудной красоты Надолго? Стать счастливу И избежать паденья? Я расскажу…

2. ТРИ НИЖНИХ ТЕЛА ЧЕЛОВЕКА ПЕРВОЕ ТЕЛО ЗЕМЛИ Вот, первое из нижних тел, Что рождено в земле. Зовется телом насыщенья. Оно Желает есть и пить. И спать. И опражняться. В любви почаще упражняться. Еще добра, побольше слуг; Внимания до гроба, славы. И чтоб нескушен был досуг. В оставшееся же время Готово было б предаваться лени… Но нет! Еше желает наказать всех тех, Кто хочет помешать его желаньям…

И вот, приложит все старанья, Чтоб получить свое…

Взгляни: (см. вкладку рис. 2) И волны те, что испускает это тело, Кроваво-красным увидал бы глаз, Коль видеть эти волны мог. Находится сей центр между ног, — Там где в промежности у человека Река стыда С рекой бесстыдного порока Слились…

О, красный! Цвет нахальный, громкий, О голоде и похоти трубишь — В тебя рядятся страсть, война…

Но что же? Лишь осветлим тебя — и нежностью нас манишь… Ты розовый — цвет слабости. Не требуешь, но просишь. Но, впрочем, просишь все того же: Насытить свой эгоизм…

А ярко-сочный красный?

Волну такого цвета Рождает воин Решительный и смелый, И устремленный к исполнению желаний!

Но вот увлекся воин наш чрез меру, И алый потемнел, Бардовым стал; И гнев и ярость Лучит.

Бардовый, цвет обманутых желаний, Сам по себе зловещий, Подводит к худшему — К коричневому, (К страху…) а, там, в подвале насыщенья, В последнем под землей пределе Родится страх — Страх не насытить свое тело, Страх потерять его…

И вот, коль хочешь обуздать В себе желанье насыщенья, Избавиться от страха, Гнев осилить, — Носи с собой и на себе Гарнет, рубин И морем обласканный Коралл…

На том пока закончу Рассказ о первом нижнем теле.

Добавлю только к этому Недоумение Учителя Воскликнул он:

«Как древние ошиблись, Что отдали Начало красное Свирепому мужчине — Марсу!

Нет в мире более девического цвета, Чем красный…»

ТРЕТЬЕ ТЕЛО ЗЕМЛИ Теперь вниманье обратим мы сразу На третье с низу тело человека.

И если мы желаньем Насыщенья Назвали тело первое, то третьему название — Слиянье.

Оно желает вступить в контакт со всем, что есть. И слиться со всем вокруг В одно…

Располагается Меж углубленьем в животе и сердцем, И желтый свет лучит.

Взгляни: (см. вкладку рис. 3) Желает эта часть людская В событья мира вовлекаться, Все знать, И повлиять на судьбы мирозданья…

Желание вовлечься в мир в тебе усилят И успокоят Топаз, янтарь, тигровый глаз и малахит.

Меркурий, бог смешной, С крылами на сандальях Был суетлив и поспевал повсюду, У древних воплощая Слияние…

Тебе об этом теле Запомнить следует пока одно: Кто мало С людьми общается и с миром, И не влияет на исход событий Вокруг, Тот не испустит Волн сочных, желтых Из центра своего Слияния.

И у такого потемнеет желтый, И человек тот будет Угнетен, подавлен… И в яме одиночной Похуже, чем на каторге, страдает человек. И темно-желтый Вслед за раздраженьем, Приносит И слабость духа, и болезнь. И маленькие дети много плачут, Коль поместить их в комнату, Где стены В цвет темно-желтый Окрашены…

Но если тело Слияния, Наоборот, Вдруг светит слишком ярко, И свет его размыт и бело-желт, То означает то, Что человек В бездумной суете и в хлопотах без смысла По миру носится.

И мирозданья касаясь там и тут, он не влияет На суть вещей вокруг.

И чувствует такой раб суеты, Что пуст он, будто бы бочонок без дна, И без конца себя водой наполнить Стремится.

Но тщетно…

Сочный же насыщенный лимонный Цвет излучает тот, кто свеж и бодр, И кто способен повлиять на вещи…

И в завершении рассказа Про первое и третье тела Скажу: Смотри, как белый цвет, Присутствуя в свеченьях, Меняет тон их излученья Из темного на светлый.

Мы понимаем, однако, Что ничего хорошего не будет, Коль в белый цвет Мы безоглядно окунем тела…

Получим только слабость в красном теле, И суету без смысла в теле, Что отвечает за слиянье с миром.

Наоборот, Закрыв для белого сверх меры Тела, Мы отемним их.

И обнаружим, что опять ошиблись! Мы страх получим в нижнем теле Болезнь, тоску и раздраженье — в желтом.

И вот урок: не может ни один из центров Желать быть добрым и благим чрезмерно. Но в нужной степени Впустить в себя добро И свет обязан.

И меру зная, добра впустить в себя Лишь столько должен, Сколь нужно, Чтоб выправить свое свеченье И совместить с другими ладно…

ВТОРОЕ ТЕЛО ЗЕМЛИ Центр излучения второго тела Находится у человека В подбрюшии, Под углубленьем в животе. Он цвет оранжевый лучит.

Взгляни: (см. вкладку рис. 4) Родится свеченье в этом теле Смешением свечений Двух тел других: Желанье Насыщенья — С желанием Слиянья Сойдутся, обнимутся и вместе Родят желанье Радости лучистой.

Желает это тело насладиться, Но все равно ему.

Что наслажденье даст.

Так может наслаждение родиться От поглощенья пищи человеком, От сна, от опражнения желудка…

А может — От доброго труда, И помощи соседу, И тысячи еще вещей высоких…

Свет радости подобен свету Солнца. И коли хочешь радость К себе привлечь высокого предела, Носи оранжевый коралл на шее, Носи цитрин, И яшму с карнелином…

ПРАВИЛА ИГРЫ ЦВЕТОВ НИЖНИХ ТЕЛ ЧЕЛОВЕКА Теперь посмотрим мы На те различные оттенки, Что могут появиться В срединном нижнем теле наслажденья. Когда смешается желанье Насыщенья С желаньем человека Слиться с миром, Какой сосуд для радости Земные девы вместе изготовят?

Чем пасмурней Оранжевый, Тем больше В желанье Радости Готовности к коварству. У человека Такого много В оранжевом — желанья Насыщенья. Горит желанием насытиться Такой, Но, мало вовлекаясь в мир.

Такая радость будет Ему мерцать, как солнце мрачно Сквозь дым пожара.

Обижен, ущемлен Внутри себя такой, Считает, что несправедливо попран.

Предательство, обман — Вот что готовит миру Его Желанье Радости…

Но вот, Подбросим в тело нижнее Еще углей бардовых и смешаем С прогнившим темно-желтым цветом Уединения вверху.

Получим — бурый.

Цвет осени, отчаянья, упадка.

В несчастном таком Желанье Радости завянет скоро, И он умрет.

Наоборот теперь представим: Желанье Насыщенья в человеке Слабо.

При этом человек упорно, Пытается вовлечься в мир И изменить его.

Свеченье в центре радости тогда Случится от смешенья Свеченья нежно-розового снизу С насыщенным и сочным Лимонным сверху. И что же?

Желанье радости по центру Родится полным желтого оттенка.

Здоров такой, как бык, и весел. Но трусоват. Со всеми дружит. Желает угодить и мир менять Не по своей, но чьей-то воле. Отличного слугу найдешь в таком. Всерьез же никогда не примешь…

И вот тебе наука равновесья: Желанье радости в тебе Должно лучиться Волшебным золотым оттенком. Лишь этот цвет волны означит, Что создан совершенный Сосуд для радости блаженной — Цвет золота, цвет мудрости богов. И править будет тот, Кто наслаждения такого Желает, Светилом золотым зажжется В нем ожиданье радости…

И так, чем ближе К сиянью золотому уродится Свеченье тела радости. Тем большей силы Волю Вместит в себя сосуд Желаний. Тем больше радости — но и печали — Вобрать тогда в себя сумеешь, Наполнив сосуд желаний Силой… И многие златое чувство Возникшего внутри желанья В себе считают чистой Верой. И что ж? То часть ее… Но если б знали Мы наперед, чем мы заполним Сосуд желанья радости…

И золотой рождается Из сочетанья красного и желтого Оттенков особых… Слушай, Как можешь ты Родить в себе желанье радости, горящей Волшебным золотым оттенком…

Представь на миг, что человек Эгоистичен.

И многого желает Для удовлетворенья нужд своих.

Багрово-темными, как уголья в камине, Горят в таком Желанья Насыщенья.

И что же делать Ему? Умерить эгоизм?

Не только.

Он может размыть Свеченье слишком темное внизу, Сияньем светло-желтым сверху, Активно в мир вовлекшись.

Но не стремясь в нем ничего менять.

Тогда смешается в нем бледно-желтый С бардово-темным, и родится Свет мудрости в его желаньи, А вместе с ним — способность В себя вместить златую радость.

И счастливы паяцы и актеры, И продавцы, и маркитанки, И все, кто легкими трудами Вовлечены в общенье с миром, Но в ком огонь горит бардовый Желания себя потешить…

Пусть будет очень осторожен Из них такой, кто вдруг захочет Всерьез влиять на мир. Смешает Свой цвет бардовый с сочно-желтым, И в результате Коричневый Получит свет в желанье — Тревогой обернется радость…

Теперь представь себе другое: Не может Наш эгоист вовлечься в мир И бегать по нему, подобно богу С волшебными крылами на сандальях. Тогда, чтоб обрести В желанье радости сиянье золотое, Он должен побороть в себе стремленье Насытиться, Размыть его и осветлить…

И пусть воздержится такой от пищи, И будет глух к позывам плоти, Смиренно пусть другим Возьмется помогать, забыв себя. Пусть обращает все вниманье Свое к соседу — не к себе. И пусть способствует осуществленью Чужих, но не своих желаний…

И так он осветлит Горение кровавое углей. И даже с помутневшим желтым, Рассветом нежным предварит Лучи восхода золотого…

Так поступают часто девы — И счастливы.

Свой нежно-розовый мешают С уединеньем темно-желтым, О муже и семье заботясь, Они вдруг золотым сверкают. Желание их радости позволит Вместить в себя событий больше Хороших, Чем тем, кто нежной розой Свет преломив, в мир устремился С крылами, Что светлой и размытой Желтой Пыльцой окрашены…

Но есть другие девы в мире: Бардовый эгоизм соединяют С свеченьем светло-желтым, суетливым…

И вот, порхают там и тут, Смеются; все им кажется Таким не важным, не серьезным…

Мужей меняют беззаботно…

И что же? Бедствуют?

Едва ли. Мужчины падают К ногам таких… Судьбы подарков Такие девы не считают.

И тайны нету в том: В срединном нижнем теле, Лучатся золотым и эти…

Поверь мне: в благодетелях людских, Иль в тех, кто нами Любим особенно, Горит багрово пламень эгоизма. Но розу красную Мешают с розой желтой, Прозрачным медом осветляют пламень…

Скажу, однако: И иного рода Прошли в великие — они Пришли в сей мир слабы и трусоваты, Но, мудро не вовлекшись в мир, И ограничив связь с ним самолично, Сияньем золотым наполнились, И так вместили в себя дела большие…

И такова, к примеру, Судьба больших поэтов, Музыкантов; Художников, в тиши творящих…

И в заключении рассказа о трех телах Земли, Скажу тебе: ты ошибешься, Коли решишь, что стоит Тебе достигнуть в середине Всех тел Земли сиянья золотого, Ты станешь счастлив.

Да, много счастия, Но также много горя Себе и мирозданью сможешь дать ты, Коль воссияешь в телах земли Златым Желаньем Радости…

Из золота сосуд Вмещает что угодно — И драгоценности, и грязь.

Вот почему так важно, Какого свойства Волю родят мужи В трех верхних сферах.

Ту Силу, что влить они должны В сосуд…

3. ТРИ ВЕРХНИХ ТЕЛА ЧЕЛОВЕКА ПЕРВОЕ ВЕРХНЕЕ ТЕЛО Из трех вершинных тел То, что родилось в Небе, Зовется высшим телом человека. Иль Силой Откровения. Оно, Как пуповина. Ребенка в мир вошедшего Соединяет с матерью, — Соединяет человека С Творящей силой, В нем живущей…

И в этом теле Откровенья Родится Ощущенье Мирозданья.

Взгляни: (см. вкладку рис. 5) Вздыхают люди по-иному, Привыкли ныне мирозданье ощущать. Как коршуны крылами воздух, Словами мирозданье рассекают, Границы проводя там, где их нет. И так уравнивают в свойствах, Иль разделяют навеки. Предметы…

Но нет предметов в мироздании Столь сходных, чтобы уравнять их в свойствах; И нет столь разных друг от друга, Чтоб отделить границей…

Лишь полная картина, Вошедши в нас сквозь поры чувства, Что обитают в теле Откровенья, Откроет истину о Смысле. Но рассекут слова реальность, Падет цветной витраж, разбитый На тысячу кусков отдельных. И вот с земли подняв осколки, Мы разум призовем на помощь. И он придет. Из сумки пыльной Обломки памяти достанет — Один иль два фрагмента старых — И вот, лепить одно к другому Начнет, себе воображая, Что видит мир как есть…

Но Сила Откровенья Была дана нам, чтоб познать Мир по-иному…

И скажешь: «Чувством? Что ж, я должен Доверится струне, дрожащей В груди, и убегать, Когда мне страшно? Или с плачем Предаться грустным мыслям, Когда придут? Иль в гневе, не подумав, Творить безумства?!»

Увы, давно ты разучился Смотреть сквозь Тело Откровенья На мир, и Телом Откровенья Внимать ему. Теперь ты видишь Сквозь свой венец лишь образ смутный Картины общей, недоступной. Как будто брызги черной грязи Из-под колес телеги мрачной, На окна церкви отлетели, И словно мухи облепили Красу начальную Творенья. Так скрыли волшебство единства От нас Слова….

Но даже Бессвязные фрагменты цвета. Что замечаешь ты случайно Сквозь росчерки и кляксы грязи, Тебя тревожат и волнуют, Лишь мельком взглянешь ты на них Сквозь тело высшее… Фрагменты эти называешь Тогда пустыми именами: «Эмоциями», «Смутным чувством», «Душою», «Совестью», «Сомненьем»…

То их прогнать скорей желаешь, То только им довериться…

Но как же люди заплутали В словах, что смысла не имеют! Возьми, к примеру, слово то же — «Эмоция». На самом деле, Что это? Так тебе отвечу: Отходы разума, что сам же Наш разум на дух не выносит!

Ведь в тех частях осколков ярких, Что найдены случайно человеком, Кусочки мертвых ощущений Остались…

Но толку что? Попробуй В стеклянной банке запереть волну, Иль гребень той волны поймать руками И отнести домой…

Слова, не Тело Откровенья, Теперь диктуют людям чувства. И человек послушно С земли подобранный кусочек Сверяет с хламом бесполезным Из сумки памяти. «Ага! — мычит, — похоже!» И вот со сходного фрагмента, Что в сумке памяти находит, Сскребает мертвый порошок Застывшего когда-то ощущенья, И сыплет им на найденный кусок…

И вот уже Не откровенье Ему реальность открывает, Как есть.

Но память пошлая его диктует чувству… Рождается эмоция, отброс. Упавший с доски, где мир крошат…

Так снова мы горюем, Войдя в когда-то Нам горе дом принесший; И снова злимся на человека, Когда-то Несправедливо отнесшегося к нам, Хоть время минуло. Не замечаем перемены чувств, Проходим мимо Живого содержанья мира. И дом уж новый — нет в нем горя Для нас; И человек уж светел и полезен Нам может быть…

Но затемняем все больше свет венца, Свет тела Откровения словами.

И вот абсурд: «Не будем мы морочить Себя пустым, освободимся от эмоций! Применим разум!» — люди говорят. И вмиг от чувства мирозданья Единого Спешат избавиться, приумножая, А не преуменьшая, Отходы разума — эмоции; И так страдают больше…

Желают умные частенько Стать мыслью тела Откровенья… И начинают с книг, но буквы Им, словно шоры, закрывают Свет фиолетового солнца…

Да, фиолетовой волною В пространство светит это тело. Из темени лучи исходят, И вновь его очистить смогут Алмаз и аметист… Уподобляли древние Свечение вершинной точки человека Свечению далекой и туманной Планеты — Сатурну…

ТРЕТЬЕ ВЕРХНЕЕ ТЕЛО Но мало лишь почуять мирозданье, Таким, какое есть.

Необходимо выразить его Своим обыденным земным обличьем.

И Сила Выражения Должна поведать миру О том, что было мирозданьем Сообщено тебе о мире И о твоем предназначеньи…

Взгляни: (см. вкладку рис. 6) Как выразить мы можем мирозданье? Вещами ясными для чувства: Своей одеждой, запахом и взглядом; Прической; пищей, что едим; Предметами, которыми Мы окружим себя. Затем повадкой, повеленьем. И позою, что примем в разговоре, И жестом. И поступком. И прикосновением. И звуком… Центр Выраженья Располагается в том месте, Где шея примыкает к горлу. С голосовыми связками в единстве, И с воздухом, что мы вдыхаем И выдыхаем…

И цвет волны, что в этом центре Родится — Голубой.

Волна лазури миру Перевести была должна, Что значим мы для мирозданья, Тогда бы сделалось понятным И всем вокруг То место и тот путь, что были Нам телом Откровения Поведаны…

Но вот родился в теле способ Иной, как передать, Что чувствуется в теле Откровенья. Родился Язык. И постепенно Те звуковые волны, Которые язык рождал, Внушили частоту свою лазури, Что излучает тело Выраженья…

За время говоренья человеком, Покрылось пленкой тело Выраженья, Вконец утратив данную способность В лазури отразить творенье. Забыв про все, словами люди Стремятся выразить реальность.

Слова родились в центре голубом, Где воздух с легкими расстался, И замутилось Выраженье, И отразило в себе Не Небо, но себя само…

Так исказился механизм, Что изначально человека Вел к Цели и судьбе. Не воды Тихие лазури Выраженья Уж отражают Откровенье, Но Откровенье отражает Уродливый и серый Поток из мутных слов…

Лишь лучшие из нас желают Избавиться от слов… Очистит Сей центр музыка и пенье, А также долгих, мерных звуков Бездумное произведенье. Центр Выражения омоют камни Аквамарин, И бирюза, И голубой топаз…

ВТОРОЕ ВЕРХНЕЕТЕЛО Подобно в точности тому, Как ярко-красный цвет и желтый, Между собой соединившись, Рождают в нижнем среднем теле Желания златую радость; Так фиолетовый и голубой Рождают в верхнем среднем теле Цвет синий.

Взгляни: (см. вкладку рис. 7) И Сила, порожденная на Небе, Не что иное есть, как Сила Воли. Она — активное начало, Влекущее к единой Цели… Чем больше Цель мы ощутим Как нашу, верную, Тем больше сил получим, И тело это действия людей Энергией Небес наполнит, Создаст для действий притяженье, И смысл увидит впереди, И нам позволит устремиться К Желанью Радости…

Но полно.

Времени с пор тех, как сочна И глубока, Подобна морю на просторе, Лучилась Воля человека, Прошло немало. Грязные потоки В сосуд блаженный радости стекают, И мысль «разумная» мостит Пути безумцев к ложным целям.

И так способность человека Дать знать другим, что понимает Он Откровение о мире, И ощущает Свою в Творенье Цель, Становится искажена словами. И разум властно Становится наместником у Воли, И подменяет Цель. И тянет человека в путь ненужный, Как если б капитан безумный, Принудил лоцмана приказом Сменить маршрут — и вот уж скалы Торчат из темного тумана, Как зубы чудища морского — Но поздно — не свернуть корабль…

Воистину не могут люди Свеченья тел Земли и Неба, Что мыслями в себе поймают, От огоньков болотных слова Отличить…

И ошибаются, решая, Что мысль родится только там, Где изначально Сила Воли Давалась телу человека — во лбу; И что наш разум, слов дитя, — Рождает в человеке мысли…

Лучащий волны центр Воли, Горит во лбу у человека, Между бровей. Глубокий синий Подобный цвету вод, что Небо В себе покойно отразили, Дает покой и защищает.

И камни, что тебе помогут Очистить Волю, Цель увидеть — Сапфир и лапис.

4. ЦЕНТРАЛЬНОЕ ТЕЛО ЧЕЛОВЕКА Седьмое тело человека — Центральное.

Оно есть мир, в который Вдруг человек неслышно входит Смешением свечений верхнего И нижнего срединных тел…

Да, золотой смешаем с синим, И свет глубоко-изумрудный Получим…

Таков цвет звезд.

И каждому на небе Звезда родная ярко светит Своим оттенком.

Ее огонь воссоздаем Мы в сердце И возжигаем дивный факел, Что через тьму земли на воздух Выводит нас…

И чем свет мира по оттенку, — К такому цвету будет ближе — Тем лучше и добрее Мир нам представится.

И в высшие миры войдем…

Взгляни! (см. вкладку рис. 8) И это цвет любви.

И счастья, и покоя, Что нас укутает, Как будто одеяло Поправленное в детстве Рукою матери…

Смешаются желанье Радости и Целеполаганье Воли, И мир вокруг родят…

И от того, какого свойства Вольется Воля В сосуд божественный желанья; Иль по иному, что за Цель Ее движенье вдохновила; И от того, сколь эта Воля Сильна, и будет ли одежка Ей не мала, Зависеть будет, Как близко к изумрудному свеченью Звезды Окажется свеченье сердца…

Есть камни, что помогут Улучшиться оттенку сердца — Зеленый турмалин, зеленый кварц, Сапфир и изумруд…

Венера — мать любви, Была богиней древней Последней и единой мысли…

5. ПРАВИЛА ИГРЫ ЦВЕТОВ Но вот махнул рукой Учитель, И мне сказал: «Смотри, Томмазо, Не будем больше беспредметно Мы рассуждать об огне в теле; То пользы делу не приносит.

У нас весомее задача: Как научить людей Телами, Как будто колесницей, править.

И если обретут сноровку, То смогут получить от жизни Все, что желают; к Небу Коней шесть чудных колесницу Поднимут…»

И обсудили мы законы…

Сказал Учитель, что возможно Сиянье в своих телах такое Создать, Какое помнит человек Из прошлого. И это Назвали тексты Заменой прошлого.

Так вспоминая Себя и состояние свое В момент прошедший, Мы вынимаем из мироздания момент, Который в нем Запечетлен свеченьем тел.

Что происходит?

Мы воспроизводим Ту партию шести свечений, Которая лучам событья или вещи, Что мы желаем пред собой увидеть, Прекрасно вторит. Вместе Прозрачный белый свет лучат, И вещи из тумана мирозданья Пред нами в мире возникают…

Но вот проблема — что желаем, Не часто мы имели в прошлом.

И как же нам свои свеченья Подстроить вместе в хор приятный С такими сложными вещами, Которых мы не испытали?

Ошибки отзовутся болью…

И вот открою тайну: надо Стремиться получить в средине, Волшебный огнь звезды зеленой…

И коль сравняем Цвет сердца нашего свеченья С сиянием звезды на Небе, То, что желаем, вмиг Само собой тогда придет к нам.

И мысль, которой в сердце станем, Что первым эхом запоет в нас, Легко, Без муки принужденья, Нас ласковой волной положит На теплый берег Снов желаний.

Дает сиянье изумруда Покой и счастье в этом мире; Хотим все то, что мы имеем; Имеем все, что мы хотим…

Представь себе теперь: сияет Желанье Радости горячим И жарким светом солнца, Готовое в себя вместить большую радость.

И чистым синим цветом Вверху пылает Воля.

Родится в центре человека От красоты такой Бесценный изумрудный огнь…

И мыслью светлою, достойной Становится без принуждения Такой; И получает то, что хочет.

События все более счастливые С ним происходят, и входит В миры иные, лучшие…

Но если Златым сияньем лучится Желанье Радости, а Сила Воли При этом темна, Загрязнена словами, В смешеньи с темно-синим золотой Родит коричневый, цвет страха.

И страшная вдруг в человеке Родится мысль…

Чуть интенсивней воля?

Все равно не кстати.

Густой темно-зеленый дышит Гордыней, завистью и Ревностью…

И деньги любят этот цвет.

И в мире мысли о богатстве И жадность править будут…

Чрезмерная же желтизна в зеленом Даст мысли внутренний разлад И мысль о собственном ничтожестве, уродстве, Объемлет человека….

И мир ответит.

5. СЕКРЕТ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ТЕЛ ЧЕЛОВЕКА Сказал Учитель мне: «Взгляни, Томмазо: Теперь умеешь, глядя на предметы Вокруг себя, Понять, чем дышат Они, и что желают Отдельные частицы мира.

Сияя каждая Своим особым светом.

Учись, смотря на фреску, Что в трапезной монастыря Святой Марии, В Милане я написал.

И до меня «Вечерю» Писали многие. Но что ж?

Таддео Гадди, Дель Кастаньо, Гирландайо — Все Апостолов писали, смирно И ровно за ужином сидящих, По обе стороны от Сути, Как будто звенья Они цепи людской, Которой скован Бог.

Я же Задумал цепь порвать, Взорвав ее на фреске. Услышав о грядущем Предательстве, Апостолы мои Вскочили, Пришли в движенье — Один из них привстал, Не веря правде; Другой, наоборот, Пригнулся в страхе, И показал ладони, Где нет оружья. Третий Назад откинулся, В руках сжимая нож.

Волна пошла по головам…

Волна, которую собою Лучат апостолы, имеет Длину коричневого цвета То страх…

И на переднем плане фрески Коричневым я написал Фон бытия.

То ныне фон жизни человеков…

Теперь припомни: Иисус в картине Изображен в одеждах двух цветов.

Но красный с синим Суть два цвета, Что, вместе слившись, Рождают Цвет фиолетовый венца…

И разделилось Откровенье В Спасителе, Борьбу означив.

Желание Земли, что держит в мире, И опасается за тело насыщенья, И заставляет сомневаться В своем предназначенье, сошлось С могучей силой Воли, Что чувством устремилась к Цели, И оторваться от земли Зовет ценою собственных страданий.

Теперь взгляни на окна, что позади Христа.

Увидишь Ты в каждом Изумрудные долины, Что в высший мир зовут.

Природа, Часть совершенная творенья, Нам шлет посланье Родительской любви, Заботящейся без ведома о нас; О той любви, Что каждый ощутит, Лишь только Цель свою увидит И обернется мыслью изумрудной…

И красно-синими одеждами Учеников мелькает фреска — Подобно Сути, призваны Они преодолеть сомненье…

Но есть средь них один, Чье одеяние глубоким Волшебным изумруда светом Озарено; Фигура эта — Того, кого обычно Предателем зовут…

Единственный из всех он излучает Волну гармонии: Он знает, Что делает, — И для кого.

Свое предназначение Нашел; И мыслью этой стал…»

И научил меня Учитель, Как управлять шестью телами. Сказал: «Не мир нас выбирает, Но мы его. Задача наша Почувствовать и выразить собою Мирозданье…

Лишь фиолетовый смешаем с голубым, Родится в нас Творящей Силы Воля — То воля неба синего, — Что чувством устремит нас к Цели.

Но человек — калейдоскоп, И разные бывают в нем узоры.

Представь на миг, Что отразился Небесный свод столь ясно в Выражении, Что Воля мощная в своем стремленье к Цели Божественной зажглась у человека. И одновременно, Представь, Что радости желанье пожухло. И совместится тогда С кровавым апельсином синий, И так опять родится в сердце Коричневый цвет страха…»

И так еще сказал Учитель: «Пытаться можешь ты лукаво Свечениями управлять. Сказать себе: «Зачем я буду желанье радости менять, В котором слишком много Эгоизма? Я лучше Волю Ослаблю, осветлю, И получу свой изумруд. Ведь все равно, Каких свечений мне менять оттенки: Так в красноту оранжевый И нежно-голубой Отличный Зеленый мне дадут».

Но не играют так цвета…

На небе цвета голубого Сияет диск златой — Внизу шумят равнины Лесов зеленых.

Вот все. Таков закон.

Не думай же, что диск кровавый Исправишь неба белизной; Или что пасмурное небо, Осветлишь, Солнца сочный диск Сменив на нем луной унылой…

Ослабишь Волю, бросив Цель, Светлее сделаешь ее без говоренья, И скажешь: «Вот же, мрак углей Прозрачной голубой водой залил…» Но знай: Померкнет белый свет. Пир будет короток, И скоро Официант рогатый Счет принесет…

И точно так же не пытайся Исправить бледность Радости, усилив Мысль черезмерной, долгой думой, — И чтением «серьезных» книг. Объять реальность разумом не сможешь. И вот коль радость, что создашь, Желта лицом окажется и суетлива. Цвет синий свой сгущая темной тучей, На бледно-желтый ты нагонишь дум, И мысль безумную родишь, Что к Цели нужной не приведет…»

И рассказал Учитель дальше Про верхними телами управленье.

«Когда светлей тон Воли в человеке, Чем надо, станет, Безволен человек, и вял, и скучен, Со всеми соглашается. И даже Лучись в таком сиянье золотое Желанья Радости, Мир от смешения цветов таких Родится сер и скучен.

Такому человеку надо Попробовать сильнее Мир телом Откровения узнать. Для этого не надо чтенья.

Пусть он внимательно На мир вокруг себя посмотрит, Понаблюдает за чувствами своими. Подумает с закрытыми глазами О мире, о себе, о людях. А то вообразит себя на месте Иль камня, иль другого человека, Или животного с другой планеты… Очистится от знаний и суждений. Представит, что живет на свете Прекрасные последние минуты, Вдохнет росы вечерней запах, И насладится им…

Тогда вдруг развернется ковер творения к нему Лицом, — не беспорядком путанным из ниток, узелков, А стороной с узором смысла… Сгустится свет венца и станет сочным…

Но если люди языком смущают Цвет тела выраженья голубой, Чернее тучи тело Воли. Сильна она, но толку что? Смешаясь с темной Волей, Златая Радость породит Мысль страшную, И в страшные миры Опустит».

«Итак, — сказал Учитель, — Знай.

Задача человека — Понять баланс своих свечений, И их исправить.

Ибо у всех людей Во всех свечениях оттенок свой.

И каждый для себя понять обязан, Как сделать так, чтоб золото желанья Наполнилось до края Лазурной синевой небес».

Но здесь воскликнул я: «Учитель! Красиво, но не очень точно Звучит рассказ твой. Оттенков У цвета каждого миллъярды. Не удержать нам изумруда Волшебный цвет В центральном теле. Да, описал ты в общем метод, Которым, может быть, удастся Исправить ненадолго, ненамного Несовершенства наши. Но неужто Возможно Всегда учесть нам колебанья Оттенков всех свечений… Мне кажется, что нет. Ну а раз так, На миг увидим лишь блеск звезды Судьбы своей пред нами, И вновь утратим…

Так колебаться будем в мыслях и мирах И вверх, и вниз. Не толи разве Уже и так имеем.

То радость возвестит нам мир, То горе…»

И вот ответил мне Учитель:

«Есть правило одно — глубокое, как центр Земли, Высокое, как свод Вселенной.

И это правило, узнав, Любой научится взлетать на Небо, Свечения в телах уравновесив.

И это правило все знанье посвященных Осветит сочным, изумрудным светом.

Зеленый факел в темных коридорах Укажет путь. Спасутся все, Когда узнают О Правиле…»

Избранные обсуждают Пятое Откровение — На этом стихи заканчиваются, — Самуэль опустил листы и поглядел на слушателей сияющими голубыми глазами.

— Дальше — Правило Истинной Веры. Читаем сразу его?

— Подожди, — сказал Геня. — Надо разобраться.

— Да в чем разбираться? — недовольно спросил Батхед. — Какая-то… алхимия сплошная.

— А мне понравилось, — Катарина заложила волосы за ухо. — Про то, что вовсе не обязательно всегда притворятся доброй.

Она запнулась, видя обращенные к ней взгляды; затем храбро продолжила:

— И еще про силу выражения — мне кажется, это очень женское. Нуда… В том смысле, что женщины гораздо больше уделяют внимание тому, как они выглядят, например; что и как они едят, что на них надето… Ну и вообще, придают значение маленьким вещам во всем, что их окружает.

Батхед хмыкнул из своего угла — Скользят по верхам…

— Ничего не по верхам — это одно из тел! Тело выражения. А разум только вредит. И знание слов тоже вредит. И книжки.

Катарина сложила руки на груди.

— Ничего не правильно, — махнул рукой Звеллингер. — Женщины, к примеру, любят много болтать. Если верить написанному, это затемняет их Тело Выражения. Так что…

Катарина набрала было в легкие воздух, но ничего не придумала ответить.

— Подождите, — сказала Геня, — я другое хотела сказать. На лекции Девин рассказывал, что мысль о будущем, чтобы Реализоваться, должна облечься правильной интенцией. Но я тогда так и не поняла — где заканчивается мысль и где начитается интенция? И еще: мы привыкли думать, что мысль это временно порождение разума. Теперь выходит, что мысль сама есть разновидность волны, — то есть шесть центров в человеке каждый рождает свои мысли, и в центре, в сердце рождается главная мысль мира, которой человек и становится. Выходит, мысль и интенция в конечном итоге это одно и то же?

— Ну да, — взял себя кулаком за подбородок Самуэль. Он встал со стула и, нагнув голову, прошелся перед диванами. — Люди давно уже называют мыслями лишь те или иные проявления в себе разума, — то есть, как называет его рукопись этого слуги слов. Но сами же люди путаются, не могут четко отличить, где у них в головах разумная мысль, а где сгусток эмоций, желаний тела, чувств, реакций на окружающий мир… Они пытаются избавиться от всего, что не есть разум и с этим «мусором» избавляются от изначальной настоящей мысли — истины, того Слова в библейском смысле, о котором говорил Девин. Эта изначальная мысль ничего не имеет общего с разумом; это состояние, комбинация состояний наших шести тел, которую мы должны в себе воспроизвести В каждый момент так, чтобы, как выражает это Томмазо, двинуться вверх в мирах.

— Точно! Это то, что Девин имел в виду, — подхватила Геня, — он говорил, что мысль надо правильно «одеть», перевести на язык интенции. То есть ту разумную мысль, или пожелание, обращенное к мирозданию, которые люди привыкли выражать словами, надо выразить своим состоянием, шестью телами.

— И для этого, если верить тетради, — шевельнулся на диване рядом со Звеллингером Дипак, — нужно настроить эти тела таким образом, чтобы по центру тела появилось свечение глубокого изумрудного цвета. Это цвет правильной мысли.

Звеллингер недовольно поморщился:

— Сколько я помню, Девин говорил так: если мы запрашиваем что-то у мироздания, мы должны придать излучению наших тел такие оттенки и тона, чтобы они, слившись с излучениям" желаемого предмета или события, родили вместе прозрачный белый свет. А вовсе не для того, чтобы получить в центре себя какой-то особый оттенок изумруда.

— Да нет, вспомни, что говорит Томмазо, — Геня уже до всего додумалась и спешила объяснить, — комбинация свечений верхних и нижних тел составляет в центре человека свечение одного из оттенков зеленого. Это и есть та мысль, которой мы в реальности становимся; это вовсе не та в обыденном понимании «мысль», что мы думаем у себя в голове. В голове мы можем иметь сколько угодно «мыслей», сколько угодно их обрывков, — мы даже, быть может, желаем стать некоторыми из них, — но становимся поистине мы только одной той мыслью, которую выражает в этот момент наше сердце. Если мы хотим от мироздания чего-нибудь простого — того, что раньше с нами случалось, — мы можем воспроизвести в себе излучение всех шести тел, и в сердце зажжется необходимый для получения искомой вещи мир. Но если наше пожелание к мирозданию сложно, если в нем много того, что еще не было нами прочувствовано, испытано, — го единственный способ — сбалансировать цвет свечений наших верхних и нижних тел так, чтобы в сердце появился глубоко-изумрудный цвет — свет нашей звезды, как говорит Томмазо. Чем ближе цвет в срединном теле к этому оттенку, тем больше правильных для нас и одновременно приятных нам вещей мы получим; тем чаще мы начнем желать именно тою, что мир вокруг нас и так даст нам без труда, — потому что наше желание отвечает главному настроению этого мира, той мысли, которой мы стали.

— Получается, — медленно сказал Дипак, думая по мере того, как говорил, — что если нам хочется чего-то сложного, надо не пытаться приспособить свечения своих тел к свечениям искомого предмета, — как в первом случае, когда мы вспоминаем некий простой опыт из прошлого, — а надо выровнять излучения тел внутри себя, чтобы их цвета, соединившись, воссоздали идеальное зеленое свечения в сердце.

— Ну, конечно, — кивнула Геня, — и чем свет мысли, исходящий из нашего сердца, будет ближе к цвету свечения нашей звезды на небе, тем больше шанс, что желаемое нами сложное событие случится.

— Или не случится оно, а случится другое, то которое нам Действительно нужно! — воскликнул Самуэль. — Все сходится! Это именно то, что происходило на презентации. Помните, машина давала нам уклончивые ответы — неправильная интенция. исходившая от нас, то есть не соответствовавшая вопросу мысль, которой мы становились в сердце… А с другой стороны, человек не сумеет сбалансировать излучения своих тел, он может формально получить то, что он хочет, но потом желанн0е аукнется ему вовсе не так, как он планировал.

— Бр-р! — схватился за голову Звеллингер. — От этих ваших излучений у меня уже голова болит. Вы что, хотите сказать, что я не выбираю свои мысли, а они появляются у меня в результат мало зависящего от меня переплетения каких-то моих внутренних, них состояний?

Он грузно повернулся на диване.

— Нет, что хотите со мной делайте, а я свои мысли выбираю сам и сознательно.

— И понятно, отчего ты так думаешь, — Геня подняла вверх указательный палец с надетым на него тонким колечком. — Все верхние тела у людей загрязнены языком. От этого большинство тех мыслей, которые мы ясно осознаем в себе, предлагаются нам разумом, слугой слов. Из их многообразия, — многообразия плохих мыслей, предложенных разумом, — мы, действительно, выбираем. Но это всего лишь выбор меньшего зла. Если бы излучения наших тел были сбалансированы, они подсказывали бы нам всегда одну-единственную благую мысль в сердце, — мысль, которой нам надлежит стать в каждый данный момент — и выбор нам уже был бы не нужен. Ведь весь наш выбор, по сути, сводится к тому, чтобы в стоге сена отыскать ту самую единственную заветную иголочку — нужную нам в каждой конкретной ситуации одну-единственную правильную мысль.

— Почему это одну-единственную? — спросил Звеллингер. — Есть много способов получить тот или иной результат.

— У тебя всегда всего одна попытка в жизни, — развел руками Самуэль, — значит и мысль нужна только одна.

— И если излучения неба и земли окажутся сбалансированы, — начал медленно сокращать отставание Звеллингер, то нужная мысль сама придет в голову и затмит все остальные, которые являются порождениями разума, так что ли?

— Ну, конечно!

Это была Геня. Если она еще до конца не верила в практичность теории из манускрипта, она получала удовольствие от ее логичности.

— Но как правильно сказал Томмазо, — раскинул руки на диване Звеллингер, — изложенный принцип приблизителен. Баланс цветов до конца ими все равно не выправишь, идеала не достигнуть.

— Но можно сильно улучшить свой мир! — продолжала защищать удачно разгаданный ребус Геня. — Зная законы игры цветов, можно в большой степени скорректировать мысли в нужную сторону. И тогда в голову начнут приходить правильные, нужные нам для счастья мысли, и становиться ими нам будет легко и приятно. А миры, появляющиеся вокруг нас, будут в таком случае вести нас вверх.

— Хммм, — недоверчиво потер рыжую бороду Звеллингер. — Хотелось бы поподробнее.

— Куда тебе еще подробнее? — всплеснула руками Геня. — Томмазо расписал все подробно! Например, если у человека много эгоизма и желания получать только для себя — можно не умерять эгоизм, но при этом вовлекаться в жизнь, — например, как можно больше общаться, — но при этом избегать попыток менять мир вокруг. И тогда в человеке возникнет правильное золотое желание радости. Наоборот: эгоизм в норме, но не самый слабый, — ты человек смелый, решительный, страстный — вовлекайся в мир так, чтобы менять его. А если ты добрый, но робкий и слабый — твой удел уединение и сосредоточение на домашних делах, близких, или на деятельности, требующей уединения.

Она обвела избранных радостным взглядом:

— Это же так ясно! Мироздание имеет четкий механизм, поощряющий людей вовлекаться в мир без эгоизма, чтобы творить в нем красоту с учетом других, для всех. А тех, кто пытается изменить мир, движимый пылающим эгоизмом, механизм наказывает, он становится несчастен — его желание радости облекается страхом.

Она весело засмеялась:

— Это же такой простой способ — надо просто посмотреть себя, разделить себя на цвета и понять, как ты светишь и какое излучение в себе надо усилить, а какое ослабить. И соответственно начинать заставлять себя выбирать те мысли, которые будут усиливать или ослаблять те или иные свечения, добавляя в них добра или зла — черную или белую краски.

— Ну да, — возбужденно сказал Самуэль, — это так. К примеру, тот, кто много читает философских и умных книг, иметь слишком темное фиолетовое излучение из своего Центра Откровения. Даже если такой человек будет адекватно отрава, почерпнутые из книг взгляды в своей одежде и манерах и воздерживаться от речи, он не построит в себе правильную Волю, не поймет свою Цель — ведь свечение фиолетового венца будет затемнено языком, которым написаны все книги. А представьте что такой человек будет еще и много говорить…

— Оставив чтение и начав интуитивно наблюдать реальность I он очистит свое тело Откровения, — продолжила мысль Самуэля Геня, — а ограничив говорение, быстрее отразит собой свое место в мире и достигнет того, что в сердце у него родится правильная мысль — лучший мир.

Опять вступил Самуэль.

— Смотрите, — сказал он, когда Геня остановилась, — во многих духовных практиках есть даже такой метод — бездумное произнесение слов, молитв, бездумное сканирование духовных текстов. Такое употребление слов — говорение, чтение без анализа разумом — как раз и дает эффект появления в срединном верхнем теле правильного свечения Воли, ощущения правильной Цели. Осветляется тело Откровения, которого смыслы слов не достигают.

Катарина поджала ноги на диване и гордо объявила Звеллингеру:

— Вот тебе и ответ по поводу женщин. Когда мы болтаем друг с другом, мы часто тоже не паримся каким-то глубоким смыслом.

— Некоторые меньше, чем другие, — невозмутимо хмыкнул Звеллингер.

Дипак, однако, поддержал Катарину:

— Не только женщины, но и, например, политики часто не анализируют то, что говорят. Не задумываются над смыслами, а подбирают интуитивно правильные для людей, нравящиеся им слова. Оттого, — по крайней мере теоретически, — в них, наверное, может возникнуть ощущение правильной Цели. По любому, люди ищут и любят в политиках именно силу Воли, установи на правильные Цели и наличие внутренней силы, чтобы достичь их. Но на секундочку, — Дипак закинул руки за голову, — вернемся к тому, кто любит много общаться. Как это я, имея много эгоизма и желая его удовлетворить, буду крутиться среди людей, общаться с ними, но не влиять на мир, и получу радость? Я же не получу от мира то, что надо моем эгоизму? Никто же не даст мне то, что надо.

— Почему не даст? И кто тебе сказал, что ты получишь радость именно от удовлетворения эгоизма — причем эгоизма, связанного с изменением мира? — спросила Геня. — Закон Игры цветов прост и понятен. Если ты будешь следовать ему, сформируешь в нижнем теле Желания Радости золотой цвет, радость придет — и может быть, совсем не оттуда, откуда ты ждешь ее.

— Но ты можешь поступить и по-другому, — сказал Самуэль, — сломать свой эгоизм, начать помогать другим, вести жизнь аскета, и при этом вообще прекратить со всеми общаться — и радость тоже придет к тебе, дни станут счастливыми…

— Вы так рассуждаете, как будто всю жизнь только и делали, что управляли своими излучениями, — удивленно проворчал Звеллингер.

— Нет, — извиняющимся тоном сказала Геня, — но правила, правда, так просты…

— Еще раз, — Дипак запустил пятерню в свои жесткие волосы. — Получается, все дело в том, чтобы правильно балансировать излучения своих тел. Но все равно, Звеллингер прав: мы никогда не сможем настолько тонко настроить свои тела, чтобы беспрестанно излучать в сердце изумрудный свет правильного оттенка.

— Для этого и существует Шестое Откровение — Правило Истинной Веры, — впервые за долгое время подал голос, поверившись от огня, монах. — Следуя ему, человек сколь угодно Долго может сохранять свечения всех своих тел сбалансированными. И в срединном его теле мир всегда будет стремиться к Идеальному.

— Как, ты сказал, называется вторая часть рукописи? — быстро повернулся к Самуэлю Звеллингер.

— «Правило Истинной Веры».

— Читай немедленно!

Лишь проснулось сознание Учителя на земле, прилете, к нему коршун; и коршун сел на край его колыбели, и хвостом открыл Учителю рот, а потом ударил хвостом несколько раз по внутренней стороне губ и языку его. И признавался мне не раз Учитель, что преследует его всю жизнь ужасный сладкий запах, который источали перья той птицы. Говорил он мне, что коршун этот был знак, предвосхищавший приход на землю Падальщика.

И долго составляли мы с Учителем то, что должны были открыть левиям, — Правило Истинной Веры. И вот как нашли его.

Однажды ночью в моей лаборатории Учитель говорил со мной о счастье.

«Смотри, Томмазо, — сказал он, — счастье предполагает смешение в человеке, как в твоем котле алхимика, трех веществ. Смешать их нужно в строгой пропорции.

И первое вещество, которое кладем мы в котел счастья, называем мы «безопасность». Проживая жизнь, обретаем мы добрых друзей и надежных партнеров; создаем семью и рожаем детей. Усваиваем мы навыки и уменья, которые, случись что, не позволят нам пропасть; и заботимся о поддержании своего тела: и строим дом, чтобы иметь крышу над головой; и копим деньги и предметы на черный день…

И тот, кому удается скопить в жизни много безопасности, ночью спит спокойнее того, у кого ее мало. Знает такой человек, что даже если пошатнется в каком-то месте здания его жизни кладка, сможет он быстро укрепить это место.

И тот сундук, в который мы складываем накопленную в жизни безопасность, называем мы «Прошлое». Горько бывает тому, кто по прошествии лет оглянется и увидит, что его сундук «Прошлого» содержит в себе мало безопасности или вовсе пуст».

И сказал мне Учитель дальше:

«Смотри, Томмазо: второе вещество, которое кладем мы в котел счастья, называем мы «ожидание радости». Ведь если человека в будущем ждет улучшение его положения и свершение приятных для него событий, чувствует он в себе прилив и чем бы ни занимался тогда, все делает более радостно. И сундук, куда складывает человек свою будущую радость, наливаем мы «Будущее». И если мало у человека в сундуке «Будущего» радости, падает он духом, и жизнь его становится скучна и уныла.

И вот, накоплена радость впереди нас сулит нам переход в лучший мир, а накопленная безопасность за спиной поддерживает от того, чтобы не опрокинуться в мир худший».

И сказал еще Учитель:

«Смотри, Томмазо: третье вещество, которое положим мы в котел счастья, мы называем «Довольство собой». Появится в нас сладкое это чувство, когда сделали мы в жизни что-то ладно — слившись с Творящей Силой, пробудившейся в нас. И это чувство есть не что иное, как ощущение нами нашего движения вверх в мирах. И происходить это движение может как от малых, так и от больших дел. И скорость и направление этого движения назовем мы «Настоящее».

И вот достаточный запас безопасности в прошлом, достаточный запас радости в будущем и достаточная степень довольства собой в настоящем — вместе создают в человеке ощущение счастья».

Так сказал мне Учитель.

И выслушав его, воскликнул я: «Как странно, что никогда до этого не мог я сам определить счастье. Как это просто! Если чувствую я себя в безопасности, и ждет меня радость в будущем, и испытываю я довольство собой в настоящем — я поистине счастлив!»

И слушал я Учителя, и смотрел на сундуки, что он рисовал мне на бумаге. И вот, чтобы освободить ему больше места, отодвинул я рукой на столе колбы и склянки, — и упала одна банка, полная масла, на бок. Банка эта была закрыта плотно, и воздух в ней стал пузырями, и пошли пузыри медленно к поверхности. И глядя на них, почувствовал я в голове движение.

«Смотри Учитель, — вскричал я, — воздух неизбежно стремится к небу, но бесконечные развороты той сути, в которую он заключен, мешают ему подняться. Не устроен ли и человек так же?»

И стали мы рассматривать вопросы равновесия системы, имя которой человек. И тут же при мне изобразил Учитель мою мысль по-иному. Нарисовал он мне сначала человека в золотом сечении, а потом на бумаге водяную мельницу, колесо которой вращало компас. И вот тот рисунок:

«Сколько ни будет вращать вода компас, стрелка его не будет двигаться и будет неизменно смотреть в небо, на свою звезду, — сказал мне Учитель. И написал под эскизом: «Destinato Rogore» («Сила, дающаяся целью»). И внизу приписал еще: "Non a revoluzione chi a tale Stella е fisso" («Не оборачивается тот, кто устремлен к звезде»).

И представили мы тогда человека в виде весов, где прошлое и будущее его — две чашки, а сам он посередине — как стрелка, указывающая степень равновесия грузов, и призванную всегда смотреть на звезду свою в небе.

И вот тогда открыли мы путь Яхи…

Могут оставить люди свои попытки пробудить в себе Творящую Силу. И ту, и другую чашу весов по сторонам от себя могут заполнить «землей», то есть земными благами и ожиданиями земных удовольствий для себя, — но в равной, сбалансированной степени. И если баланс будет найден, система окажется выровнена — воздух в банке с маслом без отклонений кратчайшим путем двинется вверх! Центр системы — человек — неизбежно устремится к звезде свой судьбы, и изумрудный огонь этой звезды отразится в его сердце и согреет его. Словно тяжелые черные крылья, поднимут пришедшие в равновесие Прошлое и Будущее человека и вынесут его на небо. И так, последние люди земного цикла Лилы, — те что завязли в земле и уж не могут подняться в небо верхним путем, могут, наполняясь тьмой равномерно с двух сторон, подниматься к свету! Секрет лишь в том, чтобы на чаши обоих весов положить темные грузы, равные один другому по весу.

И дивился я открытому нами пути: «Неужели направляя все свои стремления во тьму, к материальным и чувственным благам, призванным дать нам низкое удовлетворение, возможно подняться к Небу?! Становясь тяжелее, взлететь?!» Но сказал мне Учитель: «Осторожно, Томмазо. Много путей ведет из подземных пещер глубже во тьму, но лишь один ведет сквозь тьму к свету. И люди, разучившиеся управлять своими свечениями, давно чувствуют, что существует этот путь, да не могут найти его. Заняты они единственно тем, чтобы рассчитать вес грузов по краям системы правильно, но не так просто рассчитать на весах равный вес».

И подумал я:

«Действительно так: ложится человек в земле на бок и начинает, подобно червю, есть землю, переваривать в себе будущее, превращая его в прошлое. И в погоне за безопасностью и удовольствиями, иногда удается ему уравновесить грузы на весах, и тогда проникает свет звезды под землю и освещает сердце человека изнутри волшебным огнем. И чувствует тогда человек, как тянет этот огонь его из земли на свет. Но длится это состояние лишь один миг, а затем человек снова теряет баланс, и его суть в земле отклоняется. И тускнеет изумрудный огонь в сердце человека, и снова он ползет во мраке, сам не зная куда».

Учитель привел примеры того, как бездумно пытаются уровнять весы люди, не имеющие понятия о том, как это сделать правильно.

«Представь себе, — сказал мне он, — человека, у которого грузы прошлого и будущего оказались на миг уравновешены. В миг такого равновесия человек почувствовал вспышку изумрудной звезды в сердце и незаметно перенесся в новый, лучший для себя мир. Предположим, это улучшение выразилось 8 том, что человек, идя по дороге, нашел на ней монету. Представь, что человек тут же решил потратить эту монету на вино. Что произойдет с грузами на чашах весов? Пока человек идет в трактир, он испытывает приток сил. Чаша будущего пополнилась запасом радости от предвкушения удовольствия от выпивки; а сундук прошлого — запасом безопасности (ибо пока человек не потратил монету, она будет повышать его безопасность). Вложения в два сундука таким образом уравнивают чаши прошлого и будущего на весах и направляют суть человека к его звезде. Мир вокруг — отражая довольство в нем человека самим собой вспыхнет изумрудным светом счастья, и человек поднимется В мирах выше. Но сохранит ли он свое движение вверх?

Вот человек в трактире; вино куплено и пьется. Безопасность, которую давала человеку монета превращается в безопасность, которую дает ему состояние опьянения. Но в сундуке будущего уже нет той радости, что была там от предвкушения выпивки. Баланс смещается. По мере того, как человек трезвеет, баланс оказывается нарушен все больше. Потеряв отблеск изумрудной звезды, сердце человека, моргнув, меркнет; проходит счастливый миг его жизни. Нет у человека больше ощущения безопасности и нет в будущем новой радости. Но из запасов накопленного прошлого вместе с монетой ушло здоровье, — его стало меньше, чем было до того, как человек нашел ее. И потускнел свет в срединном теле человеке, — свет того мира, в котором он оказался. И тонет в мирах такой человек, словно корабль, накренившийся и зачерпнувшей бортом воду».

Прошло много дней, в течение которых Учитель изучал законы равновесия системы человека. И в один день рассказал мне, что открыл:

«Смотри, Томмазо: система имеет множество компонентов и напоминает соединенные между собой хитрым образом резервуары. Маленькие и большие сосуды, через последовательные и параллельные соединения сообщаются друг с другом и присоединяются к двум большим резервуарам — прошлому и будущему человека. Ширина клапанов во всех сосудах разная, и от того наполняется каждый из них с разной скоростью и с разной скоростью наполняются смежные емкости.

Представь себе теперь, что можем мы из некоторых сосудов воду то и дело вычерпывать. Тогда общий уровень в смежных с ними сосудах тоже понизится, — хоть и с разной скоростью, — и дойдет такое понижение до главного резервуара. Но в другом месте можем мы в тот или иной сосуд воду подлить, и произойдет обратное. И так можем мы управлять системой».

И начал я тогда догадываться, о чем говорил он. «Потратив много времени и сил, — сказал мне Учитель, — рассчитал я в точности, как даже самое малое действие человека может повлиять на баланс системы. И сколько любое, даже самое малое действие человека добавит земли на правую чашу весов, а сколько на левую. Дошел я в своих расчетах до самого пустякового действия, которое может совершить человек, и вот, в состоянии я теперь создать Машину Счастья. Сможет она, предвосхищая восстановление Небесных Врат на земле, научить Хранителей правилу истинной веры — а те смогут научить ему потомков левиев. Сможет моя машина дать любому пользующемуся ею совет, как ему поступать, чтобы пройти сквозь землю к свету.

С помощью комбинации стекол и зеркал модель моя уловит своеобразие свечений тел человека и составит представление о степени равновесия его сути, — о том, насколько отклонилась стрелка весов от звезды. А далее, поставив диагноз, приступит доктор к лечению. Каждый выбор, с которым столкнется человек, разложит машина на то, что положительно или отрицательно повлияет на вес грузов в чашах. И основываясь на том, даст предписание, делать то или иное действие человеку или воздержаться от него.

Поистине чудна моя модель! Не нужно будет пользующемуся ею заботиться о том, куда идти — направо или налево, — путь спросит он у моей машины, и скажет она точно. И будет двигаться человек, следующий советам моей машины, к счастью, словно вода в руслах рек естественно течет к морю.

Но помни, Томмазо, — продолжил рассказ Учитель, — машина моя, так же как и Врата в будущем, — может принести Мирозданию много вреда. Не зная правила обращения с нею — правила истинной веры — спрашивающий совета машины, неизбежно будет желать у машины счастья для себя одного. Неизбежно же и машина будет на каждый вопрос о том или ином действии давать ответ, поддерживающий равновесия системы сращивающего за счет равновесия систем других людей. И будет такой человек двигаться в небо, опуская при этом все мироздание вниз в землю. Но так не сможет продолжаться долго ибо по закону Лилы истинное движение в Небо одного человек., призвано способствовать продвижению всего мироздания и всех людей в нем к красоте и гармонии. И вот, через некоторое время, когда противоречие дойдет до критической точки, Машина Счастья остановит работу. В этом случае лишь заданный ей вопрос о полностью бездумном, бессмысленном поступке вновь приведет ее в действие. Подобно положительному эффекту двойного отрицания, абсурдное действие на время разрешит противоречие».

И взмолился я: «Учитель, открой же мне скорее это правило — Правило Истинной Веры. Как правильно просить совета у твоей Машины Счастья, чтобы творила она благо для меня и одновременно для всех?»

И сказал мне Учитель:

«Правило Истинной Веры просто: следуй, не пытаясь понять разумом, правилам, традициям и верованиям, выработанным праведными людьми до тебя. Только живущий по правилам, традициям и верованиям сможет сделать для себя в жизни правильный выбор».

Я растерялся.

«По правилам, выработанным людьми? Но правила люди передают друг другу языком, а язык губит человека…»

И сказал Учитель:

«Вот тебе тайна: истинная вера рождается, как мимолетный отблеск звезды в сердце человека — удержать ее в себе нелегко. Но появляется желание в человеке снова прийти на то место, где зажглась в нем истинная вера, и повторить то, что делал он, чтобы вновь появилась она. И вот, кто ощутил искру раз — вспышку в сердце, за которую можно все отдать, — начинает не просто ходить на то же место, где ощутил веру впервые, и не просто делать то, что делал, когда ощутил ее впервые, — но начинает стремиться определить для себя и для других правила, следуя который и все люди попадут на это место, и следуя которым и все люди начнут делать то же. И начинает он сам следовать своим правилам и следить затем, чтобы и другие следовали им. И становятся правила законами, и принуждают людей законы. И законы, что отражают истинную веру, со временем становятся традициями, и им люди следуют уже добровольно. Самые же благие из традиций — со временем становятся верованиями. Они самые ценные. Из верований рождается в человеке снова искра новой истинной веры; и рождается часто на новом, еще неопробованном месте и в новом, еще неопробованном деле, — и тогда и это место, и это дело тоже духовно начинают завоевывать люди. И так вершится круг: всходит росток, и приносит плод, и увядает, и гибнет, и удобрит собой почву, и всходит в почве новый росток, краше и выше прежнего».

И поднял я глаза на Учителя:

«Я соглашусь с тобой в том, что касается верований, ибо нет в верованиях уже разумных слов. Но в правилах? Правила изложены словами и их принуждают к исполнению под угрозой наказания. Они рождаются сразу после появления в человеке искры истинной веры, — не похоже ли следование правилам поеданию незрелого плода? И не лучше ли следовать только вызревшим традициям и верованиям?»

И Учитель ответил:

«Следуй правилам, не анализируя их и не пытаясь оправдать и опровергнуть, — отринь вовсе словесную природу правил и любой их смысл или бессмыслицу, — и будешь вершить благое дело для мироздания. Когда сделаешь так, освободишь нежный мягкий плод от ядовитой оболочки и сможешь съесть его и получить пользу. И если будет человек делать так, не придется принуждать его к исполнению правил».

И воскликнул я:

«Значит, подобно тому, как крестьянин, ухаживая за землей, получает от нее плоды, так и человек, беспрекословно и не пытаясь оправдать или опровергнуть выработанные до него праведными людьми правила и законы, выполняя установленные законы и живя согласно сложившимся традициям и верованиям, взращивает в себе истинную веру?»

И он ответил мне:

«Это так».

И сказал я:

«Значит, не важно, что правила и законы излагаются языком, — человек не должен вникать в их смысл, но только исполнять их. Ведь то, что эти правила и законы стали общими, означает то, что тот кто ввел их, и кто следовал им, в какой-то момент прошлого почувствовал в себе вспышку истинной веры. Надо исполнять эти правила и законы, и не задумываться о том что они значат, — и сможешь действовать в соответствии со своим благом и благом всех».

И Учитель подтвердил:

«Это так».

И сказал я:

«Кроме того, самые старые из правил и традиций — верования — уже освободились от языка и смыслов, и от того в них появилось много того, что разум не может оправдать и против чего протестует: не объяснимые разуму звуки, действия, ритуалы; не допустимые для разума выводы о причинах и следствиях; истории, которых, согласно разуму, не происходило… Значит, подобно гниющим на полях растениям и злакам, отходящие правила и законы, превращаясь в традиции и верования, создают благодатный перегной для новых ростков истинной веры?»

И в третий раз сказал мне Учитель:

«Это так».

И спросил я тогда:

«Но что есть истинная вера, которая начало и конец всему?»

И Учитель объяснил мне:

«Взгляни на мир, — сказал он. — Зачем живут люди? Зачем заботятся о своем здоровье, о семьях своих, о делах, о красоте в искусстве? Ведь знают точно, что умрут. И знают, что умрут их любимые и что враги их тоже умрут. И что разрушатся без следа их царства, и творенья их сотрутся без следа, и сгинет все, что было ими создано хорошего и плохого на земле. От чего же не убивают себя люди, едва насладившись всеми благами жизни в молодости и увидев затем, что яства, которые отведали они на празднике жизни, наполнены ядом? И вот тебе ответ: движимы люди Целью и готовы ради этой Цели терпеть страдания. Но в чем цель каждого? И вот, если начнем искать цель разумом, то не найдем ее, и от того придем в отчаяние. Силен Враг; попадемся мыв его ловушку быстро — появятся слова и разум как предтеча зла, чтобы скрыть от нас Цель.

Но люди не жили бы, если бы не чувствовали, что каждый из них имеет Цель. Чувство Цели воплощается у людей в истинную веру. Вот тебе ответ на твой вопрос: каждый живущий на земле человек отвечает за один и только один фрагмент конечного состояния мироздания, который когда-нибудь наступит; понять, что за фрагмент человек должен воплотить собой и стать им — вот счастье человека, вот истинная вера, что держит его на земле, не зависимо от видимых проявлений и объектов веры. И говорящие, что живут ради детей своих, живут не ради них, но ради того, чтобы воплотить собой то, чего больше всего дают своим детям, — ибо станут этим одним в конечном мироздании, и укрепят этим одним положенную часть мироздания, подобно тому, как колонна в храме укрепит свод. И те, кто говорят, что истинно живут ради Бога, живут ради того, чтобы воплотить собой то лучшее, что могут дать людям и себе, думая, что дают это лучшее Богу. Ибо станут этим лучшим в конечном состоянии мироздания. И те, кто говорят, что истинно живут ради удовольствия, или мести, или славы, — все, все до единого строят каждый свой маленький фрагмент будущего Храма — и потому живут не ради удовольствия, мести или славы, — а ради будущей красоты того фрагмента, что появится на фронтоне, крыше или в основании здания Храма, и ради того чтобы соответствовал этот элемент мотиву общей архитектуры Храма и замыслу Творящей Силы, и той красоте, что ищет она. И вот, будут в конечном состоянии мироздания закаты — и за каждый миг заката ответит кто-то из ныне живущих или ранее живших в Лиле несовершенных. И будут на закатном ветру трепетать листья деревьев, — и каждый совершенный по форме и движениям своим на ветру лист будет итогом осуществившейся судьбы одного из несовершенных. И так за каждую травинку, за каждую бабочку, за каждое дуновение ветра в конечном идеальном состоянии мироздания, ответит кто-то один из ныне несовершенных своей жизнью и судьбой».

И дивился я таким словам. А Учитель продолжал:

«Вспышка изумрудной звезды в сердце человека — вспышка истинной веры — означает лишь то, что человек на миг увидел и понял эту свою Цель, — тот фрагмент конечного идеально состояния мира, которым ему надлежит стать. А увидев и поняв, двинулся к ней. И у каждого своя Цель, а значит и истинная вера тоже у каждого своя — пусть и молятся одним богам.

И многие скажут тебе: «Нет у меня своей веры. Вера у меня такая же, как у многих вокруг». Но не верь таким, ибо каждый истинной верой имеет такую, какой нет ни у кого другого, — хоть с виду и молится тому же богу, что и все.

И многие скажут тебе: «Нет у нас вовсе никакой веры и никакой Цели. И живем мы просто потому, что живем». Но и таким не верь, ибо если б было так, как говорят, не жили бы они. И даже самые пустые тела в мирах имеют внутри себя веру — хотя бы в то, что будут когда-нибудь востребованы и заполнены хозяевами — и в этом их Цель».

«Истинная вера, — продолжил Учитель, — там, где есть отрицание языка и смыслов, которые представляются человеку в словах. Минуя слова и разум, стремится человек почувствовать Цель — свой путь, отличный от других, — которым предназначено ему достичь звезды. И почувствовав на миг изумрудный свет звезды в своем сердце, человек вопиет к небу: «Верую, стремлюсь к тебе». И тогда начинает строить для себя и других правила.

И вот почему Путь Истинной Веры в том, чтобы принять и исполнять правила и традиции какой-либо одной добродетельной общины на земле, — той, что наиболее близка тебе. Выбери ту общину, что имеет четкие правила жизни, которые многие люди до тебя составили и исполняли, — выучи эти правила и следуй им. Тебе нужно понять, что ты не сам по себе, но что есть ты часть некой группы, что входит в некую другую большую группу, — и так пока не обоймешь мыслью всех людей на земле. Чем же старше правила, традиции и верования выбранной тобой общины, тем лучше. Не спеши — найди для себя именно ту общину, которая укрепила бы лучшее, что в тебе есть. Вспомни, какая из них сделала тебя тем, кем ты являешься; какая из них рождала в твоем сердце вспышки радости. которую можно все отдать… Исполняя правила этой общины, станешь ты желать не для себя одного. И свершится тогда то чего желаешь; и свершится так, что всему мирозданию станет от того лучше»…

Первым свое мнение о прочитанном высказал Дипак. — Это и есть то великое знание о том, как правильно управлять Лизой? — Он с разочарованным видом почесал нос. — Выполнять правила?

Самуэль тоже казался недовольным.

— Неужели Леонардо так думал? — нахмурившись, спросил он сам себя. — Правила, верования… Странно, в — Столько разглагольствований, — пробурчал из полумрака Батхед, — а про истинную веру еле-еле два слова. Что там было? Я уже и забыл…

— Если я правильно понимаю, — принялась подытоживать Геня, — нам предлагается внимательно подумать о том, кто мы есть. В тетради написано, что поняв, кто мы есть, надо попытаться определить, кто сформировал нас такими. То есть вспомнить ту среду, в которой мы росли, наших Учителей и определить, кто из них оказал на нас наибольшее влияние. Ведь мы всегда следуем за теми, кого любим, за теми, кто рождает в нас эти моменты — когда внутри нас словно что-то сияет. Когда мы поймем, кто были наши Учителя, вызвавшие у нас вспышку в сердце, мы определим для себя ту, — как называет ее текст, — добродетельную общину людей на земле, которую мы представляем. То есть мировоззрение и культуру какой части общества каждый из нас собой воплотил. А потом надо просто приобщиться к этой общине, к ее мировоззрению и культуре и начать выполнять ее правила.

— Не очень понятно, — почесал нос Дипак, — вот ты сама Можешь понять, кто тебя сделал такой, какая ты есть?

— Меня? — Геня замолчала и задумалась. В — Вот именно, — кивнул Дипак, — сразу не скажешь, — миллион факторов, тысячи людей, сотни ситуаций!

— Нуда, — развела руками Геня, — нужно время, чтобы понять, кто ты есть.

— А я вот знаю, кто я! — с важностью объявил Звеллингер. — И где моя община.

— Ну-ну? — спросил Дипак.

— Мой дед, — Звеллингер поправил отблескивающие светом огня в камине очки, — в тридцать девятом году десятилетним сиротой дошел из Польши до Франции — пешком. Там в Бресте он спрятался в кабине грузовика, который грузили на отправляющийся в США пароход. Он провел месяц в запертом трюме питался галетами из коробок, которые нашел в кузове машины проковырял гвоздем радиатор и пил из него воду. И страна, куда он так стремился попасть, наградила его за упорство, приняла. Он встал на ноги, построил свое дело, — и сын его, мой отец, развил это дело и стал миллионером. И я родился в этой стране. Я горжусь ею, потому что это честная страна. Она вырастила меня и научила, что все в ней движется справедливостью, основанной на честных законах. Честный рынок создает в моей стране честных миллионеров. И мой отец не только зарабатывал деньги, — на эти деньги он усыновил еще одного ребенка, он вылечил меня от тяжелой болезни. Я помню, как часто в детстве я смотрел на флаг, что был поднят перед домом отца… Да, я испытывал в сердце ту самую вспышку, о которой говорится в тетради. Моя истинная вера, если вам так угодно, это вера в мою страну, в демократию, в идеалы, которые создали Америку. И это не только вера американцев, но и вера всех людей планеты, разделяющих наши ценности. Вот вам моя община. И законы и традиции ее — это законы Америки, правила и традиции свободного рынка и равных возможностей.

Он закончил и едва уловимо дернул плечом.

Все замолчали. Тикали на стене ходики часов.

— Я тоже знаю, кто я, — вдруг послышался в тишине хриплый голос Батхеда из кресла в самом темном углу справа от камина.

Все обернулись к нему. Наступила пауза.

— Ну, говори. Кто же ты? Кто твоя община? — спросил Самуэль.

— Не к чему говорить, — Батхед вжался в темноту, — но я знаю.

— А я вот не знаю! — громко заявил Дипак. Он запустил в волосы пятерню, встал с дивана и прошелся в полумраке по ковру.

Все посмотрели на него.

— Ну то есть, не то что я вовсе не знаю, кто я, — индус остановился и растерянно развел руками. — Но я не понимаю, что но мне главное. Во мне столько всего! И я не люблю правила в принципе! Где вы прикажете мне искать мою общину?

— Это называется отсутствие целостности личности, — назидательно сказал Звеллингер, — у каждого должен быть стержень, на который все наматывается. В чем твой стержень? — он посмотрел на Дипака. — В чем в каждом из вас стержень? — обернулся он ко всем.

Огонь снова блеснул на толстых линзах очков.

— Мой стержень мое везение, — задумчиво сказал Дипак, — я всегда полагался на него. Я все время рискую. Я как бы…

Он хотел было рассказать им про старый фильм, который обожал в детстве — с Радж Капуром — «Бродяга». Сам себя он всегда воображал в образе такого беспечного странника, пружинящей походкой идущего с кучей хорошего настроения по пыльной дороге мира, распевающего песни, машущего рукой млеющим по обеим сторонам дороги девушкам — свободного от привязанностей и соблазнов. А соблазны, словно эти обиженные невниманием девушки, бежали за ним, предлагали себя, позволяли достичь в жизни всего без труда…

— Не знаю, — сказал он, нахмурившись, раздумав рассказывать избранным про странника. Он прошел к камину и снова уселся на диван.

— А ты? — обратился Самуэль к сидящей рядом с ним Катарине, — ты знаешь, кто ты есть и кто тебя сделал такой? — Я?.. — Катарина повернулась к нему (угол не больше — не меньше часто репетируемого перед зеркалом, рот полуоткрыт, откинуть назад волосы, сделать серьезный вид…) Пока она проделывала все это, она забыла вопрос. Но не смутилась — такое с ней уже бывало. Она сказала то, что всегда говорила в подобных случаях: К — Мне надо подумать.

— Вот и мне надо подумать, — вздохнул Самуэль, — на сегодняшней лекции мне на миг показалось, что мне не следует верить в то, во что я верил раньше. Но эта тетрадь, как будто написана про меня, про мою родовую пирамиду… Он поднял брови и замолчал; Катарина томно смотрела на него из-под полуприкрых век.

— Послушайте, — зазвенел вдруг со скамеечки голос монаха, — когда мы в моей стране объясняем прихожанам, как правильно молиться, мы учим их вспомнить тот момент в их жизни когда им стало хорошо от того, что они сделали добро другим Этому учит наша вера.

Геня шла по темной улице в сторону дома.

Торопиться было некуда, дома ее никто не ждал. Геня вдохнула ночной сырой воздух и посмотрела на темное небо. Где-то за тысячу километров от этих фасадов домов, смотрящих засыпающими окнами на растворенную в лужах кровь светофоров, лежала на океанском дне в саркофаге Машина Счастья. Сейчас она ловила ее, Гени, мысли и желания.

Геня шла и думала о том, как правильно настроиться на работу с машиной, как начать желать правильно. Ей надо выйти на свою общину — понять, кто она и кому она обязана тем, что она именно такая, какая есть, а не иная.

Сначала она, воспроизведя в уме прочитанный Самуэлем текст, принялась вспоминать все те моменты, когда была в жизни счастлива. Моментов этих на удивление она вспомнила очень много; и чем больше, она вспоминала, тем больше их становилось. В Какой выбрать?

Тот, когда она под рукоплескания зала получила на выпускном вечере золотую оливковую ветвь? Да нет, это была радость победы, гордость от того, что она стала первой. Она даже не стала искать в голове, кому была обязана этим чувством; чувство, очевидно, было не то, которое требовалось.

Она подошла к перекрестку и подождала, пока перед ней повернет машина. Машина проехала, она перешла дорогу.

Как насчет всех тех состояний удовольствия, которое она получала от решения сложных математических задач?

Решить интегральное уравнение для трехуровневой системы с несколькими неизвестными было очень приятно. Это давало ощущение успешно завершенного сложного дела — достижения. Но это тоже было не то чувство, за которое она бы отдала все на свете.

Секс?

Нет, это было удовольствие тела.

Сырой ветер, подув из-за угла дома, забравшись под легкий розовый шарф, проник под воротник и похолодил шею. Она поправила шарф, запахнулась поплотнее.

— Вот интересно, — подумала она, — если все это не так для меня важно, почему я потратила на эти занятия столько лет своей жизни?

И она опять принялась искать.

Испытывала ли она в жизни счастье от того, что делала счастливыми других?

Она, кажется, не была органически добрым человеком. Доброту, как ей казалось, ей надо было в себе постоянно искусственно поддерживать, как поддерживают аппаратом искусственного дыхания жизнь в больном человеке. Нет, она много делала для других: и отдавала деньги на благотворительность, и еще живя в Америке ухаживала там за одной больной старушкой, и взяла себе с определенных пор за правило всегда при первом признаке неприятностей у других спрашивать, не надо ли им чем-нибудь помочь… Но про себя все это казалось ей искусственным, тяжеловесным, натужным, — словно она обманывала кого-то. И не было у того чувства гордости собой, которое появлялось у нее от того, что она напряглась и кому-то помогала, — не было у этого чувства ощущения чистоты, и завершенности, и успокоенности, которое она искала.

Она подошла к перекрестку на Сан-Симон стрит. На левой стороне была подсвеченная прожекторами церковь Святой Анны.

Ей вспомнился отец, вечно сидящий в своем кабинете. Когда она маленькой девочкой украдкой заглядывала к нему в комнату, она видела за столом его спину, из-за которой струился свет лампы. Получалось, будто бы светилась вся фигура отца, вот как сейчас светится эта церковь перед ней.

Любуясь церковью, она замедлила шаг.

Отец часто чувствовал или слышал, как она открывает дверь в его кабинет и оборачивался. Обычно он спокойным голосом просил ее закрыть дверь и не мешать ему работать. Но несколько раз, — она помнила чуть ли не каждый, — он вместо того, чтобы попросить ее закрыть дверь, разрешил ей зайти, и сам встал с места, и подошел, легко поднял ее и усадил рядом с собой разговаривать на большой диван. Он рассказывал ей про физику, про то, какие замечательные вещи становятся для людей возможны, если научиться правильно считать…

Катарина раздетая лежала рядом с Самуэлем под одеялом и уже полчаса как украдкой зевала. Самуэль рассказывал ей о Шопенгауэре.

— А Шопенгауэр писал что-нибудь о сексе? — Катарина игриво провела ноготком по безволосой груди аристократа-философа.

— О сексе? — Самуэль тряхнул кудрями и смущенно улыбнулся. — О сексе нет.

— А кто-нибудь из твоих мыслителей?

Самуэль задумался.

— Вообще-то о сексе как таковом философы не писали, если не считать, конечно, фрейдистскую школу. Философы и мистики обычно писали об объединении тела и души, происходящем в момент соединения мужчины и женщины…

Он погладил плечо Катарины и улыбнулся. Она взяла его руку и положила себе на грудь.

— А как же эта, как ее… — она наморщила лоб. — Кара… Кама…?

— Камасутра? Ну, это особый случай. Индусы считали, что перед тем как приобщиться к невидимым таинствам жизни человеку сначала надо испытать в полной мере всю видимую и осязаемую часть мира. И секс был для них воплощением осязаемого соприкосновения с этой частью мира. В некоторых индуистских храмах внешние стены все украшены сценами из Камасутры, но внутри их ты не найдешь ни одного подобного изображения. Подходя к Храму, человек как бы проходил все стадии своего пути к богу, как в реальной жизни.

— Я бы не торопилась сразу внутрь, — томно сказала Катарина.

— Вспомнил, как я мог забыть, — вдруг шлепнул себя ладонью по лбу Самуэль, — конечно есть философское учение о сексе — тантра!

— Ну, слава богу! — Катарина опустила его руку себе на вот. — И о чем это учение?

Стоило Гене ступить на проезжую часть, послышался пронзительный гудок, — со светофора рванули заждавшиеся зеленого сигнала светофора машины.

Геня в отчаянии отступила. За тридцать секунд ожидания пришлось порядочно понервничать — попривставать на каблуках, покусать губы, и посжимать в смятении ремешок сумки. Наконец — о, счастье! — машины остановились и она все еще видела спину кабальеро. Прижимая к боку сумочку, Геня побежала через дорогу.

Человек в испанской шляпе неожиданно резко свернул направо и пропал из вида. Добежав до поворота, Геня увидела маленькую площадь перед той самой церковью, которой она любовалась минутой раньше. Над стертыми ступенями крыльца входная дверь церкви медленно закрывалась — кто-то только что вошел внутрь!

Геня взбежала на крыльцо и потянула на себя тяжелое кольцо.

За дверью был мерцающий полумрак. Вдоль проходов, на алтаре, в подсвечниках вдоль нефа, в нишах перед надгробиями горели свечи. Странным было не то, что церковь в столь поздний час была открыта и празднично освещена, но то, что в церкви никого не было. Не было и следа того, кто только что зашел сюда последним.

Недоумевая, Геня прошлась вдоль рядов деревянных кресел. Звук каблуков по каменному полу был похож на звук капающей в гроте воды. На полпути к алтарю она остановилась.

— Эй, — тихонько позвала она, — здесь есть кто-нибудь?» Ответа не было; дрожали бесшумно под темными витражами свечи.

Вдруг из боковой темной ниши перед алтарем послышался шорох.

К — Вы хотите исповедаться?

Из ниши вышел невысокий худой человек в черной сутане с белым воротником. В полумраке лицо его было спокойно, глаза смотрели доброжелательно.

— Нет, — сказала Геня, — я зашла случайно. Мне показалось, что сюда только что зашел один мой знакомый, — Вы, вероятно, ошиблись, — все так же доброжелательно глядя на Геню и пряча ладонь в ладонь, сказал священник. — Это я только что зашел в храм. Я выходил проверить, работает ли внешнее освещение.

— Ах, это были вы, — Геня разочарованно улыбнулась, — извините за беспокойство.

Она уже повернулась, чтобы идти, но вдруг услышала: к. — Вам не стоит извиняться. В церковь никто не заходит случайно.

Геня обернулась с вежливой улыбкой.

— Оставайтесь здесь столько, сколько захотите.

Священник повернулся и, подойдя к алтарю, принялся одну за другой тушить на нем свечи.

В церковь никто не заходит случайно…

Глядя на искрящийся отражением свечей витраж в готическом окне, она вдруг подумала: а не здесь ли — ее община? Внимательно и задумчиво она посмотрела на алтарь, где на фоне расходящихся в разные стороны серебряных лучей летел голубь. Голубь вызвал в памяти поездку в детстве с папой и мамой в Рим. В Семья ее не была чрезмерно религиозной, и Геня до того раза Никогда не бывала в церквях. Но в Риме надо было посетить собор Святого Петра. Геня вспомнила, как закружилась у нее голова, когда они зашла внутрь. Вокруг были колонны, уходившие в не выразимую высоту; купол поймал в себя, как в невод, часть голубого неба и удерживал его, чтобы оно не улетело в черный космос; а под ногами был гладкий и чистый пол, и простирался он во все стороны бесконечно. Собор представился ей частью планеты, на которой жили исполины; они с папой и мамой были малюсенькими гостями на этой планете. Но Гене было весело, а не страшно — ведь в правой руке у Гени была мамина рука, а в левой — папина.

Держа ее за руки, родители подвели Геню к алтарю, на котором — вот так же, как в этой церкви — в серебряном свечении летел голубь. Вдруг папа вынул свою руку из ее и несколько раз потрогал себя пальцами — лоб, грудь, плечи. «Что ты делаешь?» — спросила его маленькая Геня. «Я пытаюсь разговаривать с Богом» — сказал папа. Геня уже знала из школы, что Бог — это Иисус Христос, который родился в Рождество. «Иисус живет здесь?» — спросила она. «Ну, как бы», — сказал папа. «А мне надо верить в Иисуса?» — спросила Геня. Папа осмотрелся по сторонам и сказал: «Ты сама решишь, когда вырастешь». «Если ты веришь в Бога, я тоже буду» — решительно сказала она. На это папа улыбнулся, присел на корточки и тихонько дотронулся кончиком пальца до ее носа. И сказал так странно, что она запомнила: «Не так важно веришь ли ты в Бога, — важно, верит ли он в тебя». Может быть, он сам до конца не понимал, что говорит, — просто сказал первое, что пришло в голову. Но она запомнила.

Главным же образом она запомнила ощущение того момента разговора о боге в церкви, и, вспоминая его сейчас, опять почувствовала: да, да, за то самое чувство любви, которое она в тот момент испытывала к папе, можно все отдать.

Церковь — ее община… А почему бы и не попробовать?

Почему не может молится богу женщина с запахом боярышника в волосах, с зелеными бездумными глазами? Уж верно, это лучше, чем колдовать. Индивидуальное колдовство без опоры на традицию доводит до разбрасывания приглашений в мужских раздевалках. Надо не колдовать, а просить совета и помощи так, и в тех местах, — как, и где люди уже тысячи лет просят высшую силу устроить им то будущее, которое они хотят, просят проверенными способами, объединив свою уходящую В космос энергию с энергией тысяч таких же, как они сами, людей — живущих сейчас, живущих раньше…

Геня повернулась и прошла к большой деревянной тумбе у входа — на ней лежали горкой свечи и стояла деревянная коробка с прорезью. Раскрыв сумочку, Геня вытащила из нее кошелек и опустила в прорезь десять фунтов, затем взяла с горки несколько свечей. Подойдя к одному из подсвечников, она зажгла свечу и поставила ее.

Глядя на огонь и то как он неясно освещал контур ниши, она снова представила себе папу. Папа теперь был Бог. Геня будто бы снова приоткрыла дверь папиного кабинета; Геня хотела, чтобы папа обернулся к ней и поиграл с ней. Она представила то чувство, которое ощутит, когда он обернется. Теплая волна радости окутала ее.

Я не одна. Все будет хорошо. Папа поможет.

«Я сделаю так, что ты поверишь в меня», — прошептала она одними губами.

Ей представились все те люди, которые как и она, стоя сейчас Я» церквях в разных точках планеты, просят у Отца то, чего недостает им для счастья.

«Дай им то, что они просят, папа!» — попросила она. «А тебе самой?» — почудился ей вдруг внутри себя добрый голос.

Она не удивилась. «Ты знаешь».

Рядом послышались чьи-то шаги. Она открыла глаза. Священник шел по ряду между кресел. В — Простите, — Геня запнулась, не знала, как правильно обратиться к нему. — Вы оказались правы… Не покажете ли вы мне, как правильно креститься?

Священник остановился и, улыбаясь, доброжелательно покачал головой:

— Смотрите, как это делается.

Через четверть часа, держа в руках подаренную священником Библию, Геня вышла из церкви. Это было странно, но она ощущала себя цветком, который после долгой и холодной жизни на подоконнике, вернули в то уютное место в саду, откуда когда-то давно с корнями вырвали…

Дипак проснулся в своей квартире от телефонного звонка.

Щурясь от яркого солнца, веселящего парящие в воздухе пылинки, он протянул руку и нащупал лежащий рядом на стуле мобильный телефон.

— Алло, привет!

Судя по голосу, Самуэль проснулся уже давно.

— Который час? — Дипак проехался пятерней по волосам.

— Полседьмого!

— Ты с ума сошел? Что ты не спишь? Или…

Он вспомнил, что вчера, когда все ждали такси внизу, красивая лаборантка, одетая ангелком, вдруг вспомнила, что забыла в кабинете у Самуэля сумочку. К моменту, когда приехало такси, ангелок так и не появился.

— Послушай, — подтвердил его догадки Самуэль, — у меня вчера закрутилось с этой Катариной… Как-то так получилось, что мы вдруг стали целоваться — в общем, я ее соблазнил. У нее фигура, ножки, Дипак — да ты видел!.. Я просто сгорал от желания. И вот, она легонько отстраняет меня, целует и говорит, что только быстро сходит в душ. А я в это время — не знаю зачем! — сажусь к компьютеру, захожу на сайт и задаю Лизе вопрос, стоит ли мне заняться с Катариной сексом. И машина отвечает мне — нет!

— Нет? А зачем ты задал машине этот вопрос?

— Я не знаю! Наверное, это все, о чем я мог в тот момент думать.

— И Лиза сказала «Нет»?

— «Нет!» Побулькала своими чернилами в колбах, поменяла цифры в квадратиках, и потом по Алгоритму вышло, что секс с Катариной приведет к уменьшению моего счастья. Я был в отчаянии.

— Так, — медленно почесывал глаз Дипак, — и что дальше?

— Когда Катарина вернулась, я держался, как мог, — рассказывал ей всякую чушь из своих занятий философией. Был полным идиотом. Потом она снова ушла в душ, а я уснул. А сейчас проснулся — ее нет. Снова спросил машину, стоит ли звонить ей. пытаться вернуть — и опять: «Нет».

— Мн-да, — сказал Дипак, — ну, значит, так тому и быть. Наверное, так для тебя лучше.

— Только тем и утешаюсь, — Самуэль горестно вздохнул, — !надеюсь моя община меня не подведет. Р — Так ты нашел свою общину?

— Мне не надо так мучиться с ее поисками, как всем вам, — у меня она на поверхности, со всеми своими правилами. Мой род и его ценности. Правила поведения. Верность традиции и слову. По крайней мере, в лучших из моих предков это все было. Я! проникаюсь всем этим, и вот… Ну а ты? Ты уже определил свою общину?

— Нет, — пожал плечами Дипак, — ничего не греет.

— Но ты же компьютерщик. Может быть, ты представляешь собой общину людей науки?

— Нет, — категорически сказал Дипак, — я никогда не испытываю состояние, за которое можно все отдать, когда программирую. Приятно — бывает, но не более.

Он подумал.

— Самые лучшие свои моменты я испытал, когда был абсолютно свободен от всяких правил и ограничений. Когда нарушая дозволенное. Появляется чувство полета. Опасность, риск, понимаешь?.. А потом преодоление, удача. Вот за это можно все отдать.

— Ну и с какой общиной это тебя роднит?

Дипак рассмеялся:

— Страшно сказать. Назовем это община людей, стремящихся вырваться из всякой общины? Ну, или первооткрыватели, авантюристы… Только вот с «добропорядочностью» у этой общины, кажется, не очень. Самуэль задумался.

— Знаешь, какая мысль пришла мне в голову, — сказал он вдруг, — а ведь твоя община — это законопослушные обыватели.

— Хочешь обидеть? — засмеялся Дипак. — Или утешить? — Нет, я серьезно, — сказал Самуэль, — ты же тот, кто переходит черту, верно?

— Ну, допустим.

— Но ведь об этом мечтает любой обыватель, любой законопослушный гражданин! Никому не нравится, когда за него изобретают правила, по которым жить. Просто у большинства людей не хватает смелости испытать эти правила на прочность.

— Бывает, что кому-то правила нравятся…

— Да, но нет никого, кто был бы доволен всеми правилами всегда, верно?

— Пожалуй…

— Правила больше всего нравится соблюдать тем, кто их придумывает. Например, община Звеллингера — община законопослушных бизнесменов и политиков — на самом деле правила выдумывает или по крайней мере выводит их из прочих, уже существующих. Для них их собственные правила незыблемы. А твоя община оказывается обложена этими правилами, она их соблюдает, но все время их пробует на прочность — то там, то здесь. Ты тот, кто фильтрует плохие правила от хороших и определяет, которое из них станет традицией и верованием, а которое должно быть отменено.

Дипак задумался:

— В этом что-то есть. Ощущение свободы — момент, когда я поднимаюсь, чтобы нарушить правило во имя всех уставших от этого правила людей.

— Именно! Но чтобы нарушить правило в нужном месте и нужное время, а не так как преступник, ты должен хорошо знать правила и чувствовать, какие из них излишние.

— И это значит, что в той области, в которой я намерен работать, я должен знать все правила не хуже, а лучше законопослушного обывателя! И жить по правилам, чтобы понять какие из них не вписываются в общий строй!

Теперь, когда Дипак думал об этом, ему все больше нравилась роль первооткрывателя, перелезающего через заграждение нормы и освобождающего других людей от оказавшихся не работающими на их благо правил. Он подключится к мирозданию через всех людей, которые не желают подчиняться потерявшим связь с истиной правилам, — вот его община.

— Спасибо за помощь, Сэм. Я немедленно куплю себе большой свод уголовного права. Начну изучать все то, что моя общино хочет подвергнуть сомнению. Но буду суперзаконопослушным…

Сидя в своем тесном номере в дешевой гостиницу на Кингз Кросс, в позе лотоса на постеленном на пол полотенце, ЛиВань еще раз перебирал в памяти события последних дней. За его спиной на стене шевелилась невидимая им маленькая черная точка.

Он все сделал правильно. Небесные Врата найдены. Все пять лучей Знания Яхи известны. Ключ к Вратам подобран и повернут верно. Избранные начали работать с машиной, используя Правило Истинной Веры.

Он улыбнулся. Дипак был прав, когда в Рэйвенстоуне предположил, что высшие и самые приятные моменты жизни самого Ли-Ваня были связаны с религией. Тогда в детстве когда длинноносый монах забрал его с рынка, вспышка в сердце была. И позже, когда он, решив стать монахом, обрил себе волосы и родился вновь…

Ли-Ваню было легко вернуться в свою добропорядочную общину и соблюдать ее правила — Пресветлый оставил их в избытке, и все они были ясные и четкие; сотни миллионов людей сангхи жили по ним в мире.

Он счастливо вздохнул. Счастье — его, избранных, и всех людей на земле — было близко.

Точка на стене за спиной Ли-Ваня принялась расти и превратилась в огромного черного мотылька. Бесшумно и тяжело пошевелились траурные крылья…

Ли-Вань стоял на перекрестке возле открытых дверей паба под названием «Лиса и барабан». Он никуда не торопился.

Время от времени обтекающий его с двух сторон поток людей иссякал, и тогда Ли-Вань поднимал взгляд и смотрел на огромный рекламный щит, выступавший из-за почерневшей черепицы соседнего дома. Со щита на престижный квартал Вест-Энда улыбался кудрявый блондин в золоченой кирасе. В одной руке блондин держал меч, в другой — раскрытую книгу. Новый бестселлер Самуэля назывался «Наука убивать», а улыбающийся молодой человек на плакате был сам Самуэль. Загар, мускулатура, уверенный взгляд.

После того, как первая книга студента бизнес-школы разошлась по миру миллионным тиражом, издательства и литературные агенты выстроились в Рэйвенстоуне в очередь. Самуэль бросил школу и меньше чем за год написал еще два романа. Презентация последнего прошла в Нью-Йорке в присутствии членов королевской семьи.

Критики громили чтиво Самуэля тяжелыми булавами, а простые люди читали запоем, — и требовали еще. Ли-Вань эти припорошенные сахарком легких поучений исторические блюда-опусы находил для себя и мира мало полезными, — впрочем, сейчас он практически не читал других книг, кроме буддийских.

Два японских туриста подошли к Ли-Ваню и, вежливо кланяясь, спросили у него, как пройти к Букингемскому дворцу. Ли-Вань объяснил им, что надо ехать на метро.

Пряча глаза, мимо прошли несколько подростков.

Чтобы размять ноги, Ли-Вань решил пройтись. Народ толпящийся на теплом июньском вечере перед дверьми паба расступился.

, Ли-Вань поднял глаза к еще светлому небу. Плакат с Самуэлем напомнил ему о том Рождестве Сколько времени минуло с тех пор, как они решили «пока» не ходить к Ректору?

Полтора года. И никто из них не хотел это «пока» заканчивать, — слишком сладко становилось в жизни от действий которые подсказывала им машина со дна океана.

У Катарины через месяц свадьба. Нет, не с Самуэлем. Катарина выходит за владельца сети салонов какой-то разновидности индийской йоги. Как ни странно, сангха, связанная с древним духовным учением гимнастики, оказалась ее общиной. Ли-Вань давно хотел прийти посмотреть, как проходят совместные занятия этой сангхи, — но Катарина очень занята. При встречах она рассказывает избранным, как помогает будущему мужу открывать все новые салоны этой гимнастики и как учится управлять ими. Выглядит очень счастливой, — разве что, в последний раз показалась немного усталой от всей этой работы. Ли-Вань развернулся на каблуках; тихо звякнуло на поясе железо.

А Батхед? Батхед, который тогда в Рождество так и не открыл избранным, что за общину он считает своей… Оказалось, все просто: община, которая его сформировала, — это его» страна. Прекрасно любить свой народ и хранить его традиции. Станислав создал в Лондоне клуб-землячество, — в клубе обсуждают новости с родины, выступают известные соотечественники. Про клуб даже как-то сделали передачу по телевизору — сам премьер-министр в интервью назвал его примером правильной инициативы по интеграции новых граждан в 'Жизнь страны.

Ли-Вань остановился и присмотрелся к толпе — туристов вокруг прибавлялось, была пятница. Многие из толпы бросали на него в ответ любопытные взгляды.

Полшестого, еще немного. Чтобы время пошло стал думать об остальных избранных.

После цунами Звеллингер с новой силой засел за труды апологетов капитализма — от Адама Смита до Нордстрема и Стогкольма. Рыжий американец быстро вырос из председательства в студенческом совете школы. ОССЕиА (Объединенный студенческий совет Европы и Америки), организация которую он сам создал и возглавил, за короткий срок набрала силу. Сегодня Совет влияет уже не только на дела учебных заведений в странах Старого и Нового Света, но и на их политическую жизнь — крупные партии опасливо прикармливают новую инициативу. Звеллингер очень важен; постоянно в разъездах, встречается по миру с воротилами — бизнесменами, политиками. Обещание, сделанное ему покойным Левиным о его президентстве в США, теперь уже не кажется столь несбыточным…

А Геня? Если ей и было жаль своего романа с таинственным кабальеро на балу (она рассказала об этой встрече избранным), печалилась она недолго. Ее знакомство с Анжичем, польским бизнесменом, а в свободное время певчим в главном католическом храме Лондона, было, конечно, следствием ее внутреннего перерождения, нахождения ею своей веры и общины. Теперь Геня посещала церковь, причащалась, исповедовалась… От этого, как замечал Ли-Вань, у нее словно что-то очистилось во взгляде: раньше она смотрела на мир внимательно, цепко, тревожно, — а теперь спокойно, добро, ласково. Наверное, именно этот взгляд привлек к ней Анжича. Вчера Геню перевезли из ее нового большого дома в больницу Святой Мэри на Пэддингтоне. Первенцем ждут мальчика.

Натренированный взгляд Ли-Ваня выхватил из толпы у паба фигуру. На девушке поверх грязных джинсов болталась черная юбка; на плечи одна на другую были надеты несколько разноцветных маек. Будь все эти капустные одежки чистыми… Но Ли-Вань уже умел отличить экономичную стильность, которой франтят лондонские студенты, от того вида, который приобретает одежда, если в ней провести ночь у мусорного бака… Девушка к тому же была основательно пьяна; ожесточенно жестикулируя, она затерлась в толпу у входа. Ли-Вань вынул из внутреннего кармана коммуникатор с браслетом, надел его на руку и прошелся по экрану стилусом.

Через полуминуты, получив ответ от Лизы, он закрыл крыши положил устройство в карман. Со спокойным видом развернувшись на каблуках, он двинулся прочь от паба, — Лиза запретила ему следить за девушкой.

Забыв о бродяжке, Ли-Вань задумался о последнем «избранном» — Дипаке. Яхи щедро помогал индусу грузить обе чаши весов землей. Стремление к свободе и риску, вкупе с упорным изучением законов, по которым жило общество, и того, что можно и что нельзя было в этих законах нарушить, дали наконец Дипаку то, о чем он всю жизнь мечтал, — богатство. Дипак теперь живет на Парк Лейн, одной из престижнейших улиц Лондона. Плата за аренду не слишком его тяготит — на вечеринки, которые Дипак регулярно закатывает в лучших лондонских клубах, помимо множества своих индийских знакомых, он приглашает полшколы… Дипак одевается у лучших портных города, ездит на шикарных машинах, отдыхает на са1мых дорогих курортах. Даже его непослушные, вечно торчащие в разные стороны волосы теперь, стараниям дорогого стилиста, смотрятся индивидуальной… — как это назвал Звеллингер? — «фишкой». Многие знакомые в школе начали эту его прическу копировать.

Звонко ударили часы на башне ратуши; Ли-Вань поднял голову.

Шесть часов.

Он снял с головы полицейскую каску со звездой и вытер ладонью лоб. Неспешным шагом вышел на площадь. С соседней улицы уже слышался звук сирены, — по инструкции сирену без надобности включать нельзя, но у напарника Томми надобность в ней есть всегда: Томми обожает быть полицейским.

На брусчатку перед башней лихо вырулила полицейская машина с синими и красными огнями на крыше. Автомобиль резко затормозил перед Ли-Ванем. — Здорово, Ли! Как прошло дежурство? — Привет, Том, — держа каску в руках, Ли-Вань открыл дверь машины и сел на пассажирское сиденье, — сегодня без происшествий.

— Из участка, как напишешь отчет, домой?

Ли-Вань глубоко вздохнул и сделал паузу, — надо было, чтобы его голос прозвучал спокойно.

— Нет, — он отвернулся к окну, — сегодня рейд.

— Фиу! Нуты и вкалываешь! Куда поедете?

— В Кройдон.

— Опять девочек гонять? — осклабился Томми. Стараясь унять охватившую его холодную дрожь, Ли-Вань откинулся на сиденье и скрестил на груди руки.

— Нуда. Кто-то же должен это делать…

Он работал в полиции Лондона. Уже год.

Все началось с тупика, в котором он оказался после того, как Врата открылись. Все избранные быстро и уверенно нашли свои общины и начали просить Яхи дать им желаемое, а Ли-Вань все ходил по Лондону в накинутой на оранжевую тогу черной куртке с капюшоном и не знал, что просить у Яхи. Ведь все главное для него уже свершилось, оставалось только ждать спасения.

Первоначально он думал вернуться в Бань-Тао. Оттуда, под руководством Учителя он будет правильно управлять Небесными Вратами.

Настроившись внутренне на свою общину — общину Преславного, — он спросил об этом решении Лизу. Та в ответ запретила ему не только возвращаться на Пхукет, но даже связываться с Учителем и братьями. Он был удивлен, он переспросил Лизу'«Остаться ли ему в Лондоне?» На это машина ответила утвердительно.

Что ж, он будет управлять Вратами из Лондона.

Он побывал у главы местных буддистов, поговорил с ним. Настоятель местной сангхи был с ним ласков, говорил много, просто, хорошо, правильно. Но Ли-Вань слушал его и чувствовал, что для него, знающего о Лиле, о приходе Яхи, о шести Откровениях, на пути Всеславного уже тесно, — и все же он…

Не важно содержание той веры, к которой человек решит примкнуть, — важно, чтобы вера эта использовалась многими поколениями до него, обкатывалась долго, словно галька в волнах прибоя… Отвергая язык, надо, не задумываясь, принимать все постулаты этой веры сердцем, повторять ее мантры, — отдаться интуитивной тяге к небу миллионов людей вокруг себя и вместе с ними тянуть молитву раз выбранному богу. И вот ты уже не один — ты часть сангхи, часть мироздания, часть Творящей Силы… Ты определяешь себя; слепым следованием правилам помогаешь умертвить эти правила и превратить их в традицию, а потом в верования. И в образовавшемся перегное верований рождается в людях свежий росток новой веры. Именно потому каждый праведный человек в жизни исполняет правила, соблюдает традиции, чтит веру.

Ли-Вань откинулся на сиденьи.

Все было хорошо. Вечернее июньское солнце. Томми за рулем. Голуби на выщербленных камнях мостовой. И начинающаяся в его собственном сердце пляска демона Мары.

Это случилось полтора года назад, на праздновании Нового года, через пять дней после бала. Звеллингер пригласил Ли-Ваня в огромный ресторан на Лестер Сквер, — и сразу же бросил его там одного, занявшись важными знакомыми.

Некоторое время Ли-Вань беседовал со случайным соседом по столу — усатым американцем в клетчатой рубахе. Заинтересовавшись оранжевой тогой Ли-Ваня, американец спрашивал, правда ли, что Ли-Вань буддийский монах, или на нем карнавальный костюм. Ли-Вань очень удивил его, сказав, что и сам этого не знает.

Ближе к полуночи в ресторане стало тесно. Прямо между столиками начались танцы. Несколько девушек в коротких юбках залезли на стойку бара.

Ли-Вань поднял глаза. Звук от удара в сердце был похож на К пустой и гулкий звук от удара ладонью по высохшей коже. Это был звук барабана Мары.

— Каково, а? — задорно повернулся американец к Ли-Ваню и тут же застыл на стуле с открытым ртом. На его глазах тело маленького монаха напряглось, взгляд помутнел, а плоское лицо вдруг против всяких законов физики вытянулось… Нет, это было уже не человеческое лицо — это была хищная птичья голова с острым, загнутым клювом.

— Эй… — растерянно заозирался по сторонам американец. — Вы… Эй!..

Голос его потонул в отсчете Нового года.

На каждую цифру девушки на стойке стали принимать позы одна смелее другой — одна выгибалась, другая поднимала выше юбку, третья отставляла ногу… На счет двенадцать все трое девушек под рев зала задрали майки вверх.

— С Новым годом! Ура!! Ура-а-а!!

Все ожидали, что девушки тотчас же после окончания счета опустят майки и слезут со стойки, но они продолжали стоять там, тяжело дыша, и держа края маек возле шеи, — глаза их блестели сумасшедшим огнем. Стихшие было аплодисменты возобновились вновь.

— Они поспорили: кто первая опустит, проставляет всем пиво! — радостно крикнул кудрявый парень из-за того стола, откуда были девушки.

— Я сам проставлюсь, пусть только не опускают!

— Так держать до следующего Нового года!

Прошла еще минута, шум стал стихать.

Одна из девушек, та что была поменьше ростом, покраснела, дернула майку вниз и махнула рукой:

— Да ну, хватит!

Зал снова бурно зааплодировал.

— Пиво! Пиво!!

Девушкам помогли слезть со стойки.

Ли-Вань не видел этого. Ни с кем не попрощавшись, он протолкнулся через толпу к выходу и, пошатываясь, словно пьяный, пошел к метро. Один в пустом вагоне он поехал в гостиницу.

В номере, в туалете, словно выгоняя из себя кого-то, он полночи засовывал себе два пальца в рот, потом смывал, пил воду из-под крана и снова тошнил.

Только под утро, когда забрезжил в окно серый рассвет, он понял: Мара есть тьма, Мара есть земля. Согласно Правилу Истинной Веры нет разницы, что за землю ты кладешь на весы — и демон может стать платой за проход к счастью., На следующий день рано утром, не спавший, Ли-Вань вышел на сырой перекресток перед домом, — в руке у него был коммуникатор. Как научили его избранные, он вышел в интернет и связался с Лизой.

«Пойти направо» — ввел он стилусом в строку выбора. «Да», — ответила ему Лиза в маленьком квадратике. Утренний прохожий, прогуливающий собаку, с улыбкой наблюдал, как буддийский монашек, остановившись на перекрестке, сверяет свой путь с GPS. Через минуту оранжевая фигурка повернулась, двинулась с места и скоро пропала в сером утреннем тумане.

Тот путь, что Ли-Вань начал по совету Яхи туманным утром на перекрестке рядом с гостиницей, закончился через несколько месяцев в центре по найму Министерства внутренних дел. ЛиВань попал туда, чтобы зарегистрировать, как положено, выданный ему вид на жительство в Англии, — ему его выхлопотал Звеллингер.

В учреждении он, однако, перепутал двери и попал сначала, вместо нужного ему департамента, в местное отделение полиции. Здесь он увидел очень много женщин. Они сидели и стояли (Перед пластиковыми столами — сидящие за столами дежурные офицеры спрашивали их о чем-то и заносили то, то они говорили, в компьютер. Некоторые женщины были пьяные и громкими голосами заигрывали с офицерами, другие молчали и смотрели потолок, третьи прикрывали лица руками. Ли-Вань понял, что женщины эти — задержанные.

Потом он услышал разговор двух стоявших рядом с ним у Двери полицейских.

— Ну и улов, — сказал, гнусавя, один из них, низенький офицер с красным от насморка носом.

— Всю ночь зачищали, — улыбаясь неизвестно кому, ответил ему его товарищ — высокий, бритый детина в погонах, — прошли три квартала. — Иностранки без паспортов?

— В основном.

Низенький вытер платком нос.

— Чтоб эту иммиграцию!.. Сутенеров взяли?

— Ушли. Взяли одного клиента. Стянули прямо с девчонки — под порошком ничего не соображал. Вон сидит.

Ли-Вань посмотрел туда, куда кивком головы указал бритый офицер. Нахохлившись и опустив в воротник черного пальто нос, на стуле сидел похожий на индюка мужчина. Полицейский допрашивающий его, записывал что-то в большую тетрадь.

— Было бы больше людей, — просопел низенький, складывая руки на груди, — давно бы вычистили эти гадюшники.

— Да, народу не хватает, — продолжал улыбаться неизвестно кому высокий.

Что-то новое почудилось Ли-Ваню в глухих ударах сердца. Вдруг звуки эти наполнились резонирующей звонкостью, стали не страшными, мертвыми, — но живыми, наполненными голосами людей, зовущих на бой. Яркие знамена заколыхались на ветру, заиграла боевая музыка… Нет, нет, — это был уже не барабан Мары, это двигалось на Мару с противоположной горы войско людей, готовых помешать демону.

«Настоящее дело — полезное людям. Приходи домой вечером с ощущением того, что принес людям пользу». Это был плакат на стене с объявлением о наборе в полицию.

Ли-Вань потянул руку и достал из сумки браслет с коммуникатором.

Как обычно, после рейда Ли-Вань чувствовал легкое головокружение. Сегодня к нему добавлялось еще новое ощущение — покалывание иголочек на концах пальцев, словно там было электричество. Накопившееся напряжение бело-голубыми каплями отделялось в темноту.

Они опоздали. К моменту, когда полиция прибыла, клиенты борделя уже разъехались, почти все комнаты были пусты.

Девушки находились все в одном помещении, были полуголые и не в себе от наркотиков. Вместо того, чтобы радоваться спасению от сексуального рабства, они устроили потасовку. Пришлось применить силу.

Ли-Вань до сих пор чувствовал в искрящейся электричеством руке цепко зажатые волосы, — он тащил девчонку вниз по лестнице, а она смотрела на него ошалелыми глазами. Потом задержанная завизжала и попыталась его укусить. В конце концов он заломил ей за спину худую руку, схватил за волосы и закинул голову вверх, как учили на тренировках. Так он довел ее до дверцы фургона.

Другим девушкам, пришлось надевать наручники и тащить вниз по двое. Его руки еще ощущали прикосновения к девичьим щиколоткам, запястьям, шеям…

Двое сутенеров, что находились в момент рейда в подсобке, убежали по крышам. Клиент, которого взяли, — молодой человек, в трусах и рубашке с запонками — был трезв, по виду чист от наркотиков и имел неплохое чувство юмора. Он заявил, что пришел в бордель навестить свою невесту. Развивать историю своей любви к девушке он уехал в участок на полицейской машине сопровождения.

Когда все закончилось, Ли-Вань подошел к капитану и Сказал, что останется ночевать Кройдоне. Его позвали в гости живущие здесь друзья. Нет, нет, его не надо подвозить, — ему хочется пройтись, а друзья живут неподалеку. Несуществующие друзья.

Сейчас он шел по пустынной улице и мучительно думал про себя о том, что путь Яхи все-таки странен. Яхи подсказал ему, как найти способ удовлетворить демона, одновременно делая добро. Это для Ли-Ваня был путь к свету через землю. Яхи все просчитал в своем алгоритме. Но если Ли-Вань сегодня ночью спасал Женщин от насилия, мешал плохим людям использовать их, — отчего же сейчас он чувствует, как зло во много раз худшее, чем то, с которым он только что боролся, рвется в его сердце, словно окликнутое? Почему теперь так хочется ему вернуться в тот, — или в похожий на тот, — дом, и…

На улице, по которой он шел, дома были редки, словно зубы Во рту старика. За домами начинались черные пустыри и овраги.

Половина из домов по улице была заколочена, в остальных не горел свет. Впрочем, света было в избытке — сверху палила белая Луна; в ее пронзительном, пахнущим керосином свете мир казался мертвецом, положенным на стол для вскрытия.

Он вдруг увидел у дороги поблескивающую лунным светом ограду, а за ней кладбище. На пригорке за кладбищем стояла маленькая церковь. Ли-Вань удивленно посмотрел на ее шпиль — от времени или по странной прихоти зодчего тот был наклонен вбок; казалось, чья-то рука, ухватившись за шпиль, попыталась выдернуть церковь из земли, — крест смотрел в сторону.

Любой храм годится, чтобы говорить с душой.

По привычке Ли-Вань расстегнул карман на кителе, вынул коммуникатор… Подержав прибор в руке и так и не открыв крышки, положил его обратно в карман.

Словно отвечая на его действие, темное окошко церкви осветилось дрожащим зеленым светом.

Ли-Вань поискал калитку; не найдя ее, перебросил через изгородь ногу, перелез, встал ногами на жирную землю. Без дороги пошел вверх.

Старинная деревянная дверь была обита ржавым железом; он подошел к ней, потянул за холодное кольцо, вошел в пахнущий плесенью полумрак. В темном проходе между рядами кресел он увидел деревянный подиум, — на нем, на накрахмаленной белой салфетке с кружевами, тускло освещенный четырьмя толстыми свечами, сидел… голый младенец.

Не веря глазам, Ли-Вань сделал шаг ближе. Действительно, это был ребенок, — но только непропорционально большой, огромный, размером со свинью. Младенец сидел, повернувшись к Ли-Ваню спиной; вот он приподнял опущенную ниже плеч голову с пульсирующим родничком…

Ли-Вань растерянно оглянулся.

— Эй! Кто-нибудь?

Из углов прыгнула темнота. Ли-Вань попятился к выходу.

Внезапно ребенок на подиуме бесшумно и быстро повернул к нему голову. Кровь застыла у Ли-Ваня в жилах: глаза у младенца были черные, пустые. Ли-Вань хотел бежать, но ноги вдруг сделались словно куски глины, — тяжелые, не поднять.

В ужасе он смотрел на ребенка — лицо того на глазах начало покрываться плесенью; вот уже весь он, словно дерево мхом, оказался опутан зелеными нитями гнили. В следующую секунду монстр стремительно, словно зверь в норе, развернулся на подиуме, с тоской посмотрел куда-то вверх и вбок и издал протяжный стон. Вот губы его сложились в страшную улыбку, тихий свистящий голос донесся откуда-то сверху, из темных глубин церковной кровли — Зачем вошел я в эту страну?..

Зачем вошел я в эту страну? Пусто и выжжено все кругом.

Страна Красных Пирамид, так называется она, но даже пирамиды здесь унылы. И люди здесь странны. Они ходят вокруг и показывают друг другу то, что видели; и рассказывают друг другу то, что другие рассказали им. И чем дольше они делают это, тем больше высыхает земля у них под ногами, тем больше уходят в пыль их унылые пирамиды.

Но вот пришли ко мне и говорю им.

«И много видели вы, и много слышали, и много узнали. И говорили вы друг другу то, что слышали; и показывали друг другу Го, что видели; и удивляли друг друга. Но не видели вы главного, потому что никто не показал вам; и не слышали вы главного, Потому что никто не сказал вам.

Но вот, пришел, и говорю вам.

Зачем говорите сказанное? Зачем показываете виденное? Согда делаете так, себя самих едите, каждый день по кусочку. Вот жертва ваша главная, вот дар бесценный, в яму выброшенный. А потом ходите к богам вашим, и нечего вам дать им. И гибнут боги ваши от голода.

Один лишь предмет в суете своей забываете, об одном лишь не думаете, но обо всем другом думаете. О чем же не думаете вы? О себе самих. По клочкам мясо от себя отрываете, и кормите им других, а другие вас своим мясом кормят, и так липните вы друг к другу, как женщины; и врастаете плотью в соседа, и в конце неудобно вам больше ни спать, ни есть, ни жить в вашей стране.

И ходят по красным полям вашим сгустки мяса, на восьми ногах, да на двенадцати. И торчат из сгустков по восемь рук, да по двенадцать. И рты, и глаза у вас перекошены и сидят то на лбу, то на ягодице. И утробно воя, любите друг друга внутри себя, новым мясом прирастая. И ищете себя каждый в сгустке, да найти не можете, и вместо этого находите вы в нем других таких же уродов, как вы, и начинаете кормить.

И называется это у вас любовь. И от того, что приятно вам трение друг в друге, решили вы назвать все, к чему вас тянет, этим словом. Но есть у вас и грех. Что же называете вы грехом? Называете вы так любовь, но лишь когда сильнейший из вас любит.

И вот, стремитесь вы слипнуться в один огромный сгусток мяса, с миллиардами глаз, с миллиардами ртов, рук и ног. И мечтаете вы, чтобы в этом сгустке была лишь любовь, но не грех. И хотите кататься в этом сгустке по стране Красных Пирамид, пока не сотрете их и не выровняете землю.

Но говорю вам. Разве приятное ваше — не в вас самих и не вам принадлежит? А в сгустке не знаете, что ваше, а что нет. Почему же стремитесь иметь по двенадцать глаз да по двенадцать рук?

И трухой становится виденное вами, и трухой становится слышанное. Но горит много костров в стране Красных Пирамид, и сгорает труха в огне. И если чудище ваше многорукое и многоногое, которое любите, в костер заползает, то вспыхивает труха, — и тогда кричите от боли, и расцепляетесь.

И когда трухой хотите пирамиды сравнять, смешно. И когда из трухи суп и кашу себе хотите сварить, смешно. И когда трухой жертву богам набиваете, смешно. Но плясать надо на трухе, и смеяться, и жечь из нее костры.

Но смеяться не умеете. Топчитесь по одному у Красной Пирамиды, и говорите друг другу: «Плохо нам, но есть у нас «пирамида». Но сами вы еще раньше пирамиду эту по горсти из пыли насыпали, да про то не помните. И прошел дождь, и затвердела пыль. И нравится вам, что много земли лежит кучей, и думаете: «Вот поедим друг друга, чтоб было много нас в одном, и станем, как эта пирамида». Но труха еще хуже, чем пыль — горит в огне и гниет под дождем. Что построите из нее? А из мяса строят только черви могильные.

И так любите вы свои пирамиды, а построив их, хотите превозмочь. Иные же из вас ничего не строят, но в отхожее место одно и то же ходят. И когда вырастает гора нечистот, говорят: «Вот, теперь и у нас есть пирамида». И боги их воняют. И сами они становятся жалки, и ненавидят друг друга за запах и грязь. И еще больше других хотят превозмочь ту гору, что объявили пирамидой, и нечистотами давятся, к «любви» призывая. И самые нечистые из вас пухнут возле этих куч, других пожирая.

И иные из вас не знают царя иного, кроме распухших сгустков этих. И говорят им: «Не мы, но вы». И не знают сами, есть они или нет их. Себя ощупывают иногда и восклицают довольные: «Вот мы!» И тогда близких и друзей своих бьют и убивают. Но не едят даже, а так бросают, так что приходит чудище с Двенадцатью ногами и с глазами на ягодице, и оно пожирает их. И когда делается так, то опять не чувствуют себя люди, а говорят: «Не мы, но вы», и кланяются уже чудищам, и куски от себя отрывают и бросают им…

И знайте еще — по земле вашей, красной от пыли, рыщет бронзовая собака. И глаза ее, как угли, и изо рта ее — огонь И когда находит вас бронзовая собака, сгоняет в кучи, чтоб видели вы друг друга и чувствовали запах друг друга. И когда учуете друг друга, тогда начинает у вас течь слюна, и кидаетесь друг на друга и упавших терзаете. Но бронзовая собака не ест улиток, но ждет, чтобы съесть быка. И когда кровавый ком ваш вырастает с пирамиду, тогда ест. И кто строит пирамиду, пусть знает, что готовит он пир для бронзовой собаки.

Но вижу мало в глазах ваших. Смотрите во все глаза, но не видите; слушаете во все уши, но не слышите. Как сказать вам, чтобы поняли вы? Близок конец вашей страны, скоро разрушатся Красные Пирамиды. Прочь уходите отсюда; горе тому, кто здесь останется…»

Чудище замолчало и повернуло голову. Ли-Вань с удивлением увидел справа от ужасного младенца идущее из темной ниши светло-голубое свечение. Свечение усиливалось, росло и вдруг превратилось в фигуру — полупрозрачная, будто сотканная из кусочков весеннего голубого неба, она плыла в воздухе и дрожала. Когда фигура проплыла мимо младенца, тот издал злобное шипение. Фигура чуть дрогнула, словно подувший ветер качнул дымок весеннего костра.

— Мама!..

Ли-Вань подался вперед — руки встретили пустоту. Он растерянно заморгал глазами.

Вот светящееся облако снова собралось вместе — мама ласково улыбнулась ему из него, потом повернулась к чудищу и нахмурилась.

— Я та, что родила его, — сказала она, — по правилам мне разрешено рассказать ему последнюю сказку.

Ужасный ребенок вывернул голову к темным балкам на потолке и издал протяжный стон. Стон перешел в шипение:

— Я не знаю Лилы… Я не знаю никаких правил, кроме своих… Не проси… Пустое… Я уже рассказал ему, как есть…Мама топнула ногой.

— Он не понял, как есть. Ты рассказал как есть без красоты. Люди не понимают, когда рассказывают без красоты. Позволь мне рассказать ему как есть, чтобы он понял.

— Что мне ваша красота? — зашипел младенец. — Ваша крассота… Скучна. Пустое… Я не позволю тебе рассказать ему красиво… Уходи прочь.

— А если я расскажу ему как есть смешно? — звонко крикнула мама.

— А-а-а? — чудище нагнуло голову. — Ах-ах-ах! — раздался под темными сводами страшный, пустой смех. — Как есть можно рассказать смешно?!

— Да!

— Ах-ах-ах!.. Я позволю тебе рассказать ему как есть смешно, — но только смешно…

Мама подплыла к Ли-Ваню, окружила его — в тот же миг он почувствовал себя в теплом коконе, в котором ему ни откуда не могло быть вреда… В голове он услышал мамин голос.

Сказка о последнем балбесе (Смешная Сутра) «Один путешественник как-то раз забрел в удивительную землю. В чудесной долине текла полноводная река; в ее прозрачных водах было множество рыбы; в окрестных лесах росли высокие деревья и в достатке водились звери. За рекой путешественник увидел заливные луга; а дальше поля с цветами; а еще дальше — дикие сады, полные плодоносных деревьев… Путешественник дивился богатству этой земли и спрашивал себя, принадлежит ли она кому-нибудь. Наконец он встретил людей, и вид их поразил его. Были они худы, грязны и оборваны.

— Кто вы? — спросил путешественник. — Как звать вас? И почему вы выглядите такими несчастными?

— Мы жители этой страны, — отвечали ему люди, — и зовемся мы балбесами.

— Что за странное имя, — удивился путешественник, — Не пристало народу так называться!

— Не удивляйся, чужестранец, и не печалься за нас — мы так сами себя называем. Раньше-то у нас было другое имя, но мы давно забыли его. Теперь уже и все другие народы знают нас только как балбесов.

— Как же вам не стыдно зваться балбесами?

— Не говори так, чужеземец, не оскорбляй освященную временем традицию. Так повелось у нас давно: не стыдно нам и не страшно быть балбесами вместе. Но берегись назвать отдельно хоть одного из нас балбесом. За это тебя сразу будет ждать смерть.

— Спасибо вам, что предупредили меня. Но как же мне называть вас по отдельности, странные люди?

— А этого мы и сами не знаем, чужеземец. По отдельности каждый из нас не имеет имени. Случается, что кто-то из нас иногда придумывает себе имя, но тогда мы сразу же прогоняем его или убиваем. У нас, балбесов, не бывает отдельных имен, и взявший себе свое собственное имя уже не может принадлежать к нашему народу. Пусть будет ему стыдно и страшно одному за свое имя.

— Но что если то имя, которое он изберет себе, не будет ни страшным, ни постыдным?

— А про то нам не ведомо. Но знаем точно, что придется ему тогда ставить рядом со своим именем название народа нашего в единственном числе, а такое у нас карается смертью, даже если человек только себя так и назвал.

Подивился путешественник таким порядкам, но спорить не стал. Повели его балбесы в свой город. Посреди чудесной долины были нарыты в земле убогие землянки, везде в городище валялись груды мусора, а жители ходили чумазые и голодные. Путешественника усадили у костра и налили ему миску супа, сваренного из гнилой картошки.

Опять удивился путешественник и спросил:

— Почему же в богатой стране вашей живете вы так скудно? Или не можете в реке рыбу поймать? Или не можете в лесу убить зверя? Или не можете деревьев нарубить и построить себе прочные дома, чтобы в них жить?

И отвечали ему балбесы:

— Всего у нас вдоволь в нашей земле. Но чтобы любое дело делать, надо кликать друг друга по имени, чтобы понимать, где, в кто и какую работу делает. Мы же имен отдельных не имеем, а только одно общее. Как же нам зверя загнать да дом построить? Уж пробовали, да только или все вместе одно делаем, да остановиться не можем (ибо нет никого, кто бы другое делал и сказал бы: «Довольно!»), — либо делаем всё такое разное, что и вместе не соберешь. Так и перебиваемся — либо тем, что каждый сам себе нароет; либо тем, что от общей нашей беды останется.

Почесал путешественник в затылке, да и говорит:

— А вот хорошо бы вам, люди, как-нибудь по другому назваться. Чтобы было у вас имя иное, которое бы, помимо общего, каждому из вас позволило иметь свое собственное имя.

— Оно бы хорошо, — вздохнули балбесы, — да уж больно непривычно. Привыкли мы жить без отдельных имен, а только с одним общим именем, пусть хоть и с постыдным. Не хорошо нарушать традицию. Храним ее; не надо нам другой.

Задумался путешественник. Много он видел народов, и знал, что принимают народы имена такие, чтобы лучше смотрелось имя народа рядом с именами отдельных его людей. Но знал он и то. что возникают новые имена народов не сразу, а постепенно и происходят от совокупности имен отдельных людей. И меняются имена людей, и названия народов меняются. И понял он: у балбесов не могло изменится имя их общее с тех самых пор, как было оно принято, ибо отменило оно все имена людей, в этот народ входящих. И воскликнул тогда путешественник:

— Как же несчастие такое постигло вас, что дано вам было это ваше общее имя? Когда случилось так?

И отвечали странные люди:

— Было это так давно, что и не помним сами. А только, вроде бы, царь наш тогда решил с соседом подружиться, да и повелел назвать нас так же, как тот другой царь называл свой народ. А чтобы старое наше имя извести, да и другим именам наперед не дать появиться, наш царь повелел нам все свои имена забыть И не иметь их более. Да только то имя соседнего народа, что дал нам царь, как-то сразу забылось, — никто не смог его ни произнести, ни выучить. А как скоро и свои имена мы забыли, то и назвались в конце так, как соседи начали нас называть.

— А что же царь ваш тогда?

— А царей у нас с той поры не стало. Как свои имена забыли кто сильней, все вместе за тем и ходим.

Тогда спросил путешественник:

— Ну а что стало с тем соседским народом, чье имя тогда вам ваш царь дал? Живы ли те еще?

— Живы, конечно, — отвечали балбесы, — но их-то общее имя им не навязывали, и своих собственных имен они не забывали. Пришел срок, поменялись имена всех отдельных людей в том народе, и тогда сменилось их общее имя.

Встал тогда с места путешественник и так обратился к окружавшим его людям:

— Люди! Ибо так хочу называть вас, а не балбесами. Довольно вам быть стадом зверей — ленивых и неухоженных. Ибо люди вы, живущие в красивой и богатой стране, — примите же каждый имя себе, и не надо вам будет зваться больше балбесами. Не придется вам больше есть гнилую картошку, не придется жить в землянках. Сможете понимать и любить друг друга, и творить великие дела, и строить на земле вашей красивые города. И когда будет у каждого из вас свое имя, сами собой дадут все ваши имена одно имя народу вашему. И станет тогда ваш народ счастливейшим и богатейшим на земле.

И еще говорил им:

— Ибо нет сейчас у вас, балбесы, глаз и ушей, чтобы видеть и слышать мир вокруг, а есть у вас только руки, чтобы хвататься друг за друга и плестись друг за другом вереницей. Руками этими отнимаете друг у друга, а то, что рядом растет и что свободно взять можете, не видите. И то, что рядом птица поет и ручей плещет не слышите, — и лишь когда бьют вас по голове, тогда чувствуете. Прозрейте же, возьмите каждый себе имя!.

Так говорил он, и удивлялись балбесы. Но возроптал вдруг из них сильный один, которому жалко стало силы своей:

— Чему учит! Чтобы мы имя отцов наших и дедов забыли! Он заслан к нам, наверное, врагами, которые боятся силы нашей и нарочно разобщить нас хотят. Вспомните, какая сила мы, когда вместе по лесу идем — все от нас трещит да бежит. И хоть и сами мы не знаем, куда так идем иногда, а по одному и вовсе растеряемся.

И путешественник отвечал ему горько: 1 — Жалко тебе стало силы своей, а не имени. Но того не знаешь, что сила твоя понадобится во сто крат более, если имя себе самому дашь, и если люди вокруг тебя каждый свое имя иметь будут. И силой своей делиться с другими будешь с радостью и помогать будешь другим строить страну свою.

Но опять возроптал сильный, ибо думал он, что если делиться силой, то станет ее меньше:

— Что хочет! Все, кто имя себе дадут, по древнему нашему обычаю перестанут быть общиной нашей, ибо балбесы мы — балбесами были, балбесами и останемся. А этот извести совсем хочет древний народ наш!

И путешественник отвечал ему:

— Народ ваш сам себя изводит давно уже, и если не проснетесь и не дадите каждый себе имя, истребите себя окончательно. Тебе же скажу, что сила твоя, как дерево дождем, питается радостью других, и как от жары сохнет дерево, так и сила твоя сохнет от горя, что приносит другим. Смотри же, не высуши силу свою так, что будет проще ее сломить, чем сухую ветку.

И в третий раз возроптал сильный:

— Что говорит! Переведутся на земле балбесы, если послушаем его. Зачем же тогда, столько лет балбесами жили? Что, чужеземец, неужто говоришь нам, зря жили?

И путешественник отвечал ему:

— Воистину страшна будет участь последнего балбеса, оставшегося без своего имени, — ведь по обычаю вашему должен он будет убить самого себя, ибо будет он балбес в единственном числе. И вот этот-то последний балбес и живет в вас всех. Его боитесь больше всего на свете, ему молитесь. Он теперь царь ваш и бог, но не вы сами. С опаской и недоверием глядите на каждого, кто обычай нарушая, дает сам себе имя, и гоните его, и проклинаете, и выметаете прочь из памяти. И тревожно друг друга блюдете, — следите за тем, чтобы не стало вас меньше; чтобы не остаться вам на земле последним балбесом. И так изводите сами себя.

Балбесы еще более удивились словам его, а сильный замолчал на время.

Стали тогда прочие балбесы спрашивать путешественника, как им себе самим имена придумать. Путешественник же отвечал им:

— Ничего не надо вам придумывать. В себя смотрите, в желания свои и в мысли. Все есть в вас. На других не смотрите, нет в их именах для вас ничего. Огонь себе имя не одалживал. Имя огня — треск поленьев, и запах дыма, и слабость от воды, и сила от суши, и ожог, и тепло. И все знают огонь по имени и не спутают его с другим. Вас же каждого никто не знает, ибо все вы на одно лицо.

Заныли балбесы:

— Научи ты нас смотреть в самих себя, чтоб было у нас у каждого свое имя, как у огня!

Но в этот момент поднял сильный с земли камень и швырнул его со всей своей силы в путешественника. И упал путешественник замертво. Испугались балбесы, повскакали с мест, заверещали, забегали, а потом сбились в кучу вокруг сильного, держатся друг за друга, дрожат и воют. И сильный тогда говорит им:

— Вот видели, что натворил чужеземец. Напугал нас всех, заставил дрожать и выть. Хотел расколоть народ наш. Да только сам себе голову расколол! Радуйтесь же люди, миновала опасность, — сегодня опять будем петь у костров тоскливые песни наши!»

Зеленый ребенок поднял голову к темным сводам и пусто рассмеялся.

— Ах-ах-ах! Поздно ты пришла смешить. Но смотри: не смеется он… Пустое… Иди.

Бело-голубое свечение отделилось от Ли-Ваня, поплыло в сторону.

— Нет! — Ли-Вань в отчаянии протянул к свечению руку.

Мама ласково посмотрела на него — лицо ее пошло волнами, стало растворяться… Свечение заколебалось, уплыло вверх и вбок, и, словно звезда в небе, закрытая набежавшей тучей, погасло под темными сводами.

Ребенок повернул к Ли-Ваню голову. Из пустых глаз на Ли-Ваня полился мертвящий холод.

— Слушай же меня… Слушай…

Телефонный звонок впился в мозг. Из-под одеяла высунулась худая смуглая рука, нащупала на тумбочке телефон и, слов но мурена добычу, утянула под одеяло. Самуэль.

Ли-Вань сбросил звонок. Он никого не хотел слышать. Зеленый младенец из сна… Он повернул голову под подушкой и вдруг почувствовал резкую боль в затылке. Он застонал, — не от боли, а потому что вспомнил, что действительно случилось накануне ночью в Кройдоне.

Заведение, куда он вчера направился было в четырех кварталах от борделя, — полиция знала и о нем, но рейд туда пока не планировался.

В Он заплатил за двух девушек сразу. Потом взял еще двух. Память с садистским наслаждением вновь и вновь поднимала за волосы голову, раздвигала веки, прокручивала перед глазами ужасное кино. В комнате, где все происходило, отблески кроваво-красной лампы лежали на оконном стекле, — и он точно помнил, как кто-то смотрел на него сквозь эти отблески. Ли-Вань, к удивлению проституток, то и дело поднимал бутылку виски и приглашал смотрящего за окном выпить вместе с ним… Когда все началось, девушки закричали, попытались убежать… Он не помнил, что было дальше. Он не помнил, было ли «дальше». Его ударили сзади по голове. Он очнулся ранним утром в ледяной воде в придорожной канаве возле въезда в Кройдон — без документов, без денег, без коммуникатора, — с затылком, липким от спекшейся крови…

Снова настойчиво зазвонил на тумбочке телефон.

Ли-Вань откинул одеяло; приподнявшись на локте, взял трубку.

— Ли!.. — голос Самуэля ужалил, словно пчела, — Ли, ты Меня слышишь? У тебя все в порядке?

— Да, — хрипло ответил Ли-Вань, — все… в порядке.

— Не ври — не ври! — крикнул ему Самуэль. — Не все с тобой в порядке — я слышу! Ты уже говорил с Хранителями? Ли-Вань поперхнулся.

— С кем?!.

— Ли… Я…

В трубке захрустело.

— Что! Что!! — закричал Ли-Вань в трубку.

Из трубки неслось несвязное:

— Геня… Вчера родила… Анжич за границей… Болен… Врачи не знают… Хранители…

Опять раздались шумы. Последнее, что услышал Ли-Вань, до того как связь оборвалась, было:

— Госпиталь Святой Марии на Пэддингтон…

Подняв ворот синего плаща, Ли-Вань шел, почти бежал к метро. Июньское лондонское утро было совсем не страшное — в меру серое, в меру теплое, в меру пахнущее кофе…

Ли-Вань бежал мимо открывающихся дверей ресторанов, мимо очередей на автобусных остановках, мимо стопок свежих, влажных газет в киосках; и словно во сне, — или как в кино, или как из-за стекла, — смотрел на людей, идущих ему навстречу. Вот два улыбающихся школьника, — один из них, рыжий с веснушками, что-то на ходу увлеченно рассказывает другому и изображает стрельбу, поднимая над головой согнутые руки. Вот девушка в аккуратно перетянутом поясом желтом плаще, — она поворачивает голову и мельком смотрит на свое отражение в витрине… Вот два парня обгоняют Ли-Ваня — наверное, опаздывают на поезд. Оба парня в куртках с капюшонами и с увесистыми рюкзаками за спиной; один из них со спины похож на обезьяну. Вот не он, а другой, словно чувствуя на своей спине взгляд Ли-Ваня, на секунду оборачивается…

Ли-Вань ахнул.

— Станислав!..

Оба капюшона, не сговариваясь, бросились бежать, придерживая руками тяжело прыгающие на спинах рюкзаки.

— Станислав! Постой!.. Мне надо тебе сказать!..

Ли-Вань пошел, потом побежал за ними по мостовой. Но югославы вдруг разделились — Батхед шмыгнул в боковой переулок, а похожий на обезьяну его спутник, растолкав людей на автобусной остановке, вскочил на подножку отъезжающего даббл-деккера. Ли-Вань замедлил шаг и остановился; в грязной луже отразилось вышедшее на миг из облаков солнце. Прикрыв глаза рукой от солнечных лучей, Ли-Вань смотрел вслед отъезжающему автобусу. Автобус доехал до угла улицы и взорвался. В сторону откинулась красная крыша, брызнуло вверх стеклами, креслами, телами людей… С опозданием хлопнуло по ушам, задребезжал и по асфальту падающие с неба железные части; через откинутую крышу автобуса повалил густой черный дым.

Вся улица пришла в движение — все закричали, побежали куда-то; из брошенных посреди улицы машин выскакивали люди. Кто-то ложился на землю, кто-то застывал на месте с открытым ртом, кто-то снимал происходящее на мобильный телефон… Не в силах сдвинуться с места, Ли-Вань смотрел на пузырящуюся от жара, кипящую, словно кровь, краску на бортах автобуса — из покореженного остова, неуклюже толкаясь, крича, выбегали, вылезали, выпадали окровавленные люди….

— Ли-Вань!..

Он обернулся — в пяти шагах позади него остановился серебристый «Роллс-Ройс».

Посреди всеобщей сутолоки, гари и крови, машина была похожа на спустившегося с небес волшебного зверя. Тонированное стекло задней двери было опущено, в окне показался профиль с орлиным носом и жесткими складками у рта.

В изумлении Ли-Вань смотрел на позвавшего его человека.

— В машину! — крикнул тот. — Быстрее! У нас нет времени!..

Словно во сне, Ли-Вань подошел к «Роллс-Ройсу», забрался внутрь и закрыл за собой дверь. В тот же момент, чиркнув колесами по асфальту, серебряный зверь рванулся с места.

— Как это возможно?! — Ли-Вань был не в состоянии вместить в себя происходящее. — Вы не погибли…

Серые глаза спокойно смотрели на Ли-Ваня.

— Катастрофы над Атлантикой не было, — Девин потер рукой подбородок. — Лиза и работники проекта после презентации в школе не покидали Англии.

Вытаращив глаза, Ли-Вань сглотнул. Не находя слов, повернулся к другому человеку в салоне:

— Вы…

Сухой старик оперся на костяной набалдашник высокой трости, которую держал между ног и, подняв вверх острый подбородок, объявил:

— Барон Фон Рихтхофен. Великий Магистр Ордена Хранителей.

От неожиданности Ли-Вань поперхнулся:

— Я…

Фон Рихтхофен сделал нетерпеливый жест рукой.

— Не перебивайте, не удивляйтесь. Время дорого. Еще позавчера мы сами не подозревали, что принадлежим с вами к одному братству.

— К одному?…

— Да, — кивнул острым подбородком барон, — вы же Хранитель тайны Яхи, не так ли? Наш Орден тоже уже много лет ждет прихода на землю Главного Хранителя.

Он задумчиво перебрал пальцами на костяном набалдашнике трости. Тускло сверкнул на пальце изумруд в массивном перстне.

— Раскол, по всей видимости, случился в момент разрушения Города Завоевателем, — Фон Рихтхофен снова потянул шею из жесткого воротничка. — Я коротко расскажу вам. Все случилось около семисотого года до нашей эры, в тот самый момент когда Врата пропали. Почти все Хранители тогда были убиты, но несколько уцелевших братьев после катастрофы перебрались морем в западные земли. Орден, основанный ими, сегодня насчитывает несколько сотен членов; две наши главные ложи располагаются в Лондоне и Вашингтоне.

Барон остановился; водянистые глаза внимательно смотрели на Ли-Ваня:

— За прошедшие века нашего главной целью было отыскать Небесные Врата и хранившиеся в них когда-то золотые пластины…

— …с Откровениями Яхи, записанными Первым Светлым Учителем… — прошептал Ли-Вань.

— Да, да, — поднял с трости морщинистую руку де Фон Рихтхофен. — Дело в том, что братья, возродившие Орден на Западе, не были глубоко посвящены в знание Лилы. Им были известны только общие законы игры. Таким образом, чтобы выполнить миссию, нам нужно было обязательно восстановить Знание, отыскать пять первозданных Откровении.

Ли-Вань сделал слабое движение рукой.

— Но в письме дяди Дипака говорилось, что золотые пластины заказал он…

Тонкие губы барона сжались в нитку.

— Забудьте о том, что вы читали в письме дяди Дипака. Письмо поддельное. Все, что было написано в нем — ложь.

Ли-Вань с ужасом смотрел на сидящих в машине людей.

— А тетрадь? Libro W? Пятое Откровение Яхи и Правило Истинной Веры?

Вместо ответа Фон Рихтхофен нетерпеливо повернулся к Девину. Тот вздохнул:

— Эта тетрадь не легендарная Libro W, как вы думали, — Девин легонько кашлянул, — но она подлинная в том смысле, что действительно была написана Томмазо после его бесед с Леонардо… Однако лишь Пятое Откровение было взято из оригинальной тетради. Текст Шестого Откровения — Правила Истинной Веры — мы написали сами два года назад.

— Что?!. — прошептал Ли-Вань.

Рука начала инстинктивно нащупывать ручку двери.

— Выслушайте нас, — Фон Рихтхофен взял его за локоть. — Я уверен, вы поймете, почему мы так поступили.

Отрывисто произнося фразы, он принялся рассказывать:

— Как вы знаете, золотые пластины первоначально хранились в созданном Первым Светлым Учителем алтаре — в Небесных Вратах. Пластины путешествовали вместе с народом, — в пустыне. Однажды ночью Первый Светлый Учитель втайне вынул пластины из алтаря и передал их ближайшему из своих учеников. Ученика этого звали Тутмоз — истории он известен как пропавший без вести старший брат фараона-еретика Эхнатона. Как мы потом выяснили из текстов гимна, чудом сохранившихся на развалинах храма Эхнатона, Тутмоз позже тайно вернулся с пластинами в Египет и был там схвачен…

Барон поднял трость и слегка ударил ей об пол: — Вероятно, план Тутмоза был спрятать пластины в Египте но мы долго не догадывались об этом! Веками мы занимались поисками пластин в землях, окружавших Город, — мы увлеклись этим… А ведь был и другой способ восстановить Откровения Семеро Светлых Учителей, приходящих к людям в равные промежутки времени, могли передать нам части знания Яхи. Однако всякий раз мы узнавали об Учителях слишком поздно — все они кроме Седьмого, пришли в земли, далекие от нашей… Лишь Леонардо появился в Европе; последний из семерых, он встретился с нами. Для того чтобы дать Хранителям знак о себе, Леонардо готовился, подобно Будде, творить чудеса, — но ему не пришлось ни поворачивать реки, ни строить мосты, ни летать… Его славы художника хватило сторицей; достаточно было увидеть его картины, чтобы понять: лишь знающий о Лиле мог творить так. Магистр Хранителей, принявший имя Томмазо Мазини, лично направился к Седьмому Учителю из Англии (там к тому времени обосновался Орден). Долгие годы он жил и работал бок о бок с Учителем, и, наконец, открылся ему. Леонардо рассказал Томмазо о готовящемся приходе Падальщика, он же создал для Хранителей специальный труд, в котором описал тайные правила Игры Цветов в телах людей. Зная эти правила, избранные могли до прихода Яхи легко менять светящиеся одежды по своему желанию и от того, двигаясь в мирах вверх, становится счастливыми. Леонардо объяснил, что Правила Игры Цветов не подменяли собой Правило Истинной Веры, но могли позволить избранным дождаться прихода Яхи, достаточно долго сохраняя свои тела незамутненными, что должно было позволить избранным отличить Яхи от Падальщика. Леонардо даже создал специальную модель тела человека, позволяющую наглядно показать, как излучения человеческого тела взаимодействуют друг с другом и как они влияют на его судьбу. Уже много позже Седьмой Светлый Учитель специально для Хранителей создал портрет никогда не существовавшей женщины, — портрет, излучавший золотое сияние. В надежде передать его Хранителя он в последние годы жизни повсюду возил его с собой. Комбинация свечений этой картины зрительно воспроизводила идеальную комбинацию свечений тел человека; она была призвана служить для Хранителей ориентиром для восстановления Врат…

Ли-Вань вытер рукой вспотевший лоб.

— Получается, что Томмазо никогда не был в Индии…

— Нет, — покачал головой барон. Ли-Вань никак не мог собраться с мыслями:

— Ну хорошо, положим, историю про дядю Дипака и «золотого человечка» вы придумали. Но откуда у реального дяди Дипака появилось богатство?.. Ведь он был — и этому есть доказательства — очень богат…

Фон Рихтхофен наполовину прикрыл глаза.

— Ягджит Сунанилла, был душевно больной человек. Всего лишь душевно больной человек. Все деньги «миллиардера Сунанилла» принадлежали Ордену.

— Но зачем?.. — не понимая, выдохнул Ли-Вань.

Барон потянул шею из манишки:

— Это было необходимо. Чтобы объяснить наши мотивы, нам придется снова вернуться в прошлое — на этот раз на двести лет назад. Как я уже сказал, на протяжении многих веков Орден разыскивал золотые пластины с Откровениями Яхи в окрестностях Города, но — безрезультатно. Лишь в начале 19 века, после расшифровки языка иероглифов, мир узнал о странной религии, придуманной фараоном-еретиком Эхнатоном. Содержание гимнов его новой религии; а также исторический срок правления Эхнатона — не оставляли сомнений: царь-еретик завладел пластинами с Откровениями Яхи. Могила Эхнатона, почти наверняка, была уничтожена еше в древности — царя при жизни ненавидели. Найти захоронение сменившего его на троне пасынка Тутанхамона было гораздо проще. Известно, что в Египте многие ценные вещи впавших после смерти в опалу фараонов перекладывались в могилы их детей. В 1922 экспедиция Ховарда Картера и Лорда Карнарвона нашла гробницу Тутанхамона. Тайно посланные с экспедицией Хранители вошли в склеп одними из первых и в нем обнаружили прислоненными к саркофагу пять золотых пластин. Наконец-то Орден получил необходимое Знание — теперь мы могли выполнить свое предназначение — воссоздать по оригинальным инструкциям на пластинах Небесные Врата и, изучив Откровения, подготовиться к встрече Яхи. И вот, мы начали работу.

Фон Рихтхофен остановился и, вскинув острый подбородок, посмотрел на Ли-Ваня.

— Строительство Врат, — сказал он строго, — заняло больше времени, чем мы предполагали. В начале прошлого века в Европе, — в разных странах — сразу несколько групп ученых проводили исследования, результаты которых меняли привычные представления людей о мире. Каждая группа ученых, не ведая того, отрабатывала отведенный ей фрагмент инструкции на пластинах. Поток попадавшей в общество информации удалось, к счастью, быстро остановить…

Фон Рихтхофен откинулся на мягкую спинку кресла из белой кожи и снова потянул шею из тесного воротника.

— Научные исследования нам, конечно, приходилось щедро финансировать. Долгое время мы успешно запутывали источники средств, но в конце концов руководство научно-исследовательского центра ФБР (там в последнее время сосредоточилась основная работа по воссозданию Врат) активно заинтересовалось тем, кто финансирует исследования. Шутить с профессиональными сыщиками было опасно, — чтобы отвести подозрения от Ордена, мне пришлось разыграть душевную болезнь, а все средства Ордена были переведены на счета отца Самуэля.

— Да, — кивнул старик, увидев замешательство Ли-Ваня, — сэр Пол к тому времени также стал рыцарем Ордена. Потомственный лорд, человек вне подозрений, он легко объяснил спецслужбам свой интерес к проекту Лиза давней дружбой с Ректором Вестминстерской бизнес-школы и своей любовью к альма-матер (исследования официально проводились по заказу школы).

Фон Рихтхофен чуть заметно усмехнулся:

— Мне же роль душевнобольного принесла неожиданную выгоду. С помощью замаскированного под игровую приставку модема я получил возможность днем и ночью следить за процессом создания Лизы, а позже удаленно контролировал ее работу.

Барон помедлил, перебирая сухими тонкими пальцами на набалдашнике трости.

Ли-Ваню наконец удалось сосредоточиться:

— Зачем?.. — прошептал он. — Зачем вы придумали свое собственное правило истинной веры, не дождавшись Яхи?

Фон Рихтхофен выпрямился:

— Выслушайте, и вы поймете. Как вы знаете, Хранители в приход Падальщика не могут открыться избранным и рассказать им об Откровениях, Лиле и Яхи. Потомкам левиев в это единственный раз надлежит самим решить, как открыть Врата и как отличить Яхи от Падальщика. Именно опасаясь того, что избранные могут сделать неправильный выбор, Леонардо вместе с Томмазо в деталях восстановили для них Пятое Откровение — учение о выборе мыслей, об управлении излучениями человеческого тела. Это учение — крыльцо к проходу под землей к свету; и его в этот раз Яхи позволил Леонардо увидеть так ясно, как никогда раньше не позволялось ни одному Учителю.

Старик помедлил, — тонкие губы его двигались без звука, — он словно репетировал про себя то, что должен был сказать дальше, снова в матовой тишине салона зазвучал его голос:

— Найти семерых избранных для нас не составило труда: Лиза (точно знала, где находится каждый из вас. Но когда мы узнали, кто вы, мы пришли в шок: все семеро избранных к моменту, когда мы закончили строительство Врат, были еще детьми, да еще детьми из разных стран, с разных континентов! Мы потеряли покой. Что случится с вами в течение жизни? Кто-то из вас родился в нищете. Кто-то, наоборот, рос в обществе, полным соблазнов. А молодые люди так нестойки… Что если развращенный и погрязший в эгоизме мир к моменту, когда придет Яхи, окажет настолько сильное влияния на ваши излучения, что даже правила Пятого Откровения не позволят выровнять их в нужной степени к моменту прихода Яхи и Падальщика? Мы приняли решение активно влиять на ваше развитие, оградить вас от пороков и воспитать из вас людей праведных, лучащих прозрачный белый свет… После того, как машина указала нам на вас, мы послали членов Ордена к каждому избранному — следить за тем, как происходит его развитие. Для начала мы хотели убедиться, что на вас не будет дурных влияний; мы намеревались, если что-то пойдет не так, своими силами направить ваши мысли и желания в русло чистых и благих намерений. В нескольких случаях обстоятельства нам благоприятствовали. К примеру, вы, Ли-Вань, уже в раннем возрасте оказались в буддийском монастыре. Мы были довольны: учение Будды, одного из Семерых Светлых Учителей, не могло сформировать в вас дурных мыслей и наклонностей…

Он замолчал и выжидательно посмотрел на Ли-Ваня. Тот молчал.

Фон Рихтхофен продолжил:

— Просто и надежно был устроен с рождения мир Станислава. У себя на родине он воспитывался в любви и уважении к своей стране. Национальные традиции, любовь к Родине, мудрость народа, выработанная веками, — чем не лучшая основа для истинной веры?

— Также относительно просто оказалось сформировать основные мысли и желания у другого избранного — Теодора Звеллингера. Этот американец обожал своего отца. Позже отец его расстался с его матерью, но продолжал заботиться о сыне, — помог ценой собственных бессонных ночей, бесчисленных докторов, на которых не жалел денег, остановить развивавшуюся у ребенка нервную болезнь. Конечно, он не мог знать, что под видом докторов провинциальных клиник Теодора лечили лучшие профессора планеты… Звеллингер успел перенять у отца веру в американскую демократию, в общество с равными возможностями, в свободный рынок. Мы сочли эти ценности вполне надежными и правильными для будущего контакта с Вратами.

Девин, сидящий напротив Ли-Ваня и все это время внимательно слушавший барона, кашлянул в кулак.

Фон Рихтхофен кивнул ему.

В кабине зазвучал мягкий баритон:

— Отчим Звеллингера — старинный член Ордена. Но даже без его влияния, Теодор, еще учась в Университете, начал сотрудничать с ФБР — в качестве идейного агента-осведомителя. Уже приехав на учебу в Англию и не зная, что действует в интересах Ордена, он получил задание прибыть на Пхукет, в монастырь Бань-Тао. Звеллингеру поручалось под видом туриста проникнуть в монастырь и установить в нем прослушивающие устройства. Все это делалось, конечно, чтобы больше узнать о вас, Ли-Вань и найти способ привлечь вас в Лондон. Хоть по правилам Лилы избранные в конце цикла должны так или иначе оказаться у Врат, — кто знал, будут ли правила вполне работать в приход Падальщика?

Девин чуть заметно улыбнулся:

— Технически провалив задание, Звеллингер, по сути, выполнил его блестяще.

Он понизил голос:

— Другой наш агент на днях все-таки установил в Бань-Тао прослушивание. Так вчера мы узнали о существовании южного братства…

Ли-Вань все молчал.

— Я продолжу, — вновь вступил Фон Рихтхофен, — еще одним избранным оказался Самуэль, сын обедневшего английского аристократа. Я нашел способ сблизиться с его отцом. Вскоре сэр Пол был посвящен в Хранители. Воспитанием Самуэля я занялся сам — труды лучших философов и мистиков, благородные традиции древнего аристократического рода должным образом готовили избранного к высокой миссии…

Машина качнулась в пробке, Фон Рихтхофен оперся рукой о сиденье.

— С девушками возни оказалось больше, — он озабоченно нахмурился. — Катарина в детстве показалась нам чувствительным домашним ребенком. Мы решили, что залогом ее благой жизни станут семейные ценности. Родной отец ее в какой-то момент начал много пить и стал уделять ребенку слишком мало внимания. Мы сочли, что это опасно. Слегка ускорив то, что само собой должно было случиться, мы познакомили мать Катарины с человеком, занимавшим хорошее положение в обществе. Этот человек, как нам было известно, имел искреннее намерение создать крепкую семью… Все получилось как нельзя лучше.

Фон Рихтхофен перебрал пальцами на набалдашнике.

— Вторую девушку мы с детства приобщили к науке. Родной отец Евгении отлично подходил для нашей цели. Все мысли и желания избранной оказались сосредоточены на достижениях в областях наук точных. Мы лишь чуть-чуть подтянули ее результаты на выпускных экзаменах в школе; потом немного помогли в занятиях в университете… Там и тут Евгения находила случайные намеки на пути решения сложных задач, подсказки… Но поймите нас правильно, мы лишь развивали в Евгении те способности, что были даны ей от природы…

Фон Рихтхофен помолчал, потом слегка поморщился:

— Дипак Бангари — вот кто из всех вас оказался самым неуправляемым. С детства он не желал признавать никаких авторитетов, учился как попало, убегал из дома, бродяжничал. Его поведение убедило нас еще больше в том, как опасно было отдать открытие Небесных Врат на откуп случайной вере. — Буйную и неуправляемую энергию Дипака нам удалось усмирить и направить в правильное русло, лишь внушив ему мечту о богатстве. Страсть к деньгам, конечно, не лучшее качество, но все же в мыслях о добропорядочном получении богатства скрыто, по нашему мнению, много позитивного. И вот, мы возвращаемся к его дяде — именно для того, чтобы развить в Дипаке стремление к деньгам, мы создали миф о богатстве дяди.

Фон Рихтхофен потянул пальцем воротник.

— Хотя мы и запретили душевнобольному Ягджиту Суннаниле общаться с семьей, в один из своих светлых моментов он упросил нас разрешить оставить своей семье хотя бы какое-нибудь наследство. Мы согласились — с условием, что наследником будет его племянник, избранный Дипак Бангари. В наследство мы включили некоторое количество дешевых и весьма рискованных акций молодых неизвестных компаний, купленных по ошибке одним из наших брокерских домов в Европе — их ворох тогда стоил не много. Дядя сделался смирен — с тех пор даже чудачествами, рожденными в нем болезнью, нам удалось управлять таким образом, чтобы то и дело напоминать семье Дипака о его якобы несметном богатстве. В целом, затея удалась — Дипак заразился желанием разбогатеть.

Фон Рихтхофен вынул из нагрудного кармана пиджака белоснежный платок и вытер ими уголки рта. Затем продолжил:

— Мы было забыли обо всей этой истории с наследством… Но потом пришло известие, что Дипак, единственный из всех избранных, не проявил интереса к презентации Лизы, — и мы вспомнили о наследстве, решив сыграть на желании Дипака разбогатеть. Мы не могли отменить первое наследство, — о нем было известно официальным поверенным, — но мы могли добавить к первому наследству второе. Так возникла идея двух лотов.

Барон торжествующе посмотрел на Ли-Ваня:

— В итоге Дипак загорелся желанием попасть на презентацию, и его было уже не остановить. Мы же внимательно следили за процессом. Евгения оставила в раздевалке пригласительный билет на Лизу — и мы немедленно направили туда и Дипака, послав якобы случайный CMC Звеллингеру, и Станислава, надеясь что один из них обнаружит билет. Повезло Станиславу, впрочем, и Дипак тоже добился своего.

Ли-Вань вытер рукой пот со лба.

— И в завещании вы дали Дипаку в качестве подсказки имя Одра Ноэль, открывающее Врата?

— Никакие слова не могут открыть Врата, — строго покачал головой старик. — Врата открываются только совместными излучениями тел семерых левиев.

— Но машина просила «повернуть ключ»…

Фон Рихтхофен пренебрежительно поднял руку с растопыренными пальцами и сделал движение в воздухе, будто поворачивал что-то:

— Пароль «Леонардо» был искусственно вмонтирован нами в Лизу. Избранные, по нашей мысли, должны были находиться под постоянным контролем — для этого и был разработан план под названием «Алгоритм Счастья». После исчезновения Лизы и придуманной смерти Девина и Леона, в секретной лаборатории Вашингтона десятки операторов-аналитиков, оснащенных самой мощной вычислительной техникой, двадцать четыре часа в сутки ожидали поступления от вас запросов о планируемых вами действиях. Получив от вас очередной запрос, они анализировали его и сопоставляли с текущими и прошлыми данными, которые были известны о вас. По специальной схеме каждое ваше действие приводилось к цифровому эквиваленту; затем сложная модель рассчитывала, как действие, о котором вы запрашивали Лизу, скажется на запасе вашей прошлой безопасности и будущей радости. В конце концов вам от имени Лизы присылался совет-рекоммендация. Мы полагали, что если с помощью точного расчета уравновесить грузы будущего и прошлого избранных, вы, действительно, станете счастливы. Счастливые же люди неизбежно излучают — совместно со всем тем, о чем думают — прозрачный белый свет.

— Вы следили за нами!..

— Двадцать четыре часа в сутки, — деловито кивнул Фон Рихтхофен, — я лично присутствовал в ту Рождественскую ночь, когда случилось цунами, в комнате Самуэля — в соседней с кабинетом спальне. Слушая ваши разговоры, я понял, что несмотря на все подсказки, вы не можете догадаться о пароле к Алгоритму. Досадуя на вашу несообразительность, я сбросил на пол несколько книг — и из них специально одну — с репродукциями да Винчи Самуэль, войдя в спальню, даже не посмотрел на книги, но, по счастью вы, — Фон Рихтхофен чуть поклонился Ли-Ваню, — с утра догадались поднять эту книгу и прочитать ее заглавие в зеркале. Путь к Алгоритму Счастья оказался для вас открыт…

Ли-Вань недоуменно поднял брови:

— Но зачем вообще понадобилось вмонтировать в Лизу пароль?…

— Одна из очевидных причин — защита ваших сайтов от проникновения на них посторонних. Но были причины и более веские. Мы опасались влияния на ваши излучения интенции языка в момент вашего захода на сайт. Поэтому мы решили поступить так, как поступал Седьмой Учитель — мы зашифровали доступ к вашим сайтам в его перевернутом имени. Вам надо было самим догадаться о правильном пароле — тогда язык не смог бы повлиять на вашу интенцию. Подсказка Одра Ноэль и загадка Леонардо показались нам вместе достаточными указаниями на то, как именно следовало повернуть ключ к Алгоритму Счастья.

Ли-Вань опять растерял мысли. Он потер пальцами лоб.

— Но ведь Дипак был близок к тому, чтобы не отгадать загадку? Весь ваш план мог провалиться…

— Все было продумано до малейших деталей, — не скрывая гордости, сказал старик. — Рыцарь Ордена, адвокат Аннимира, в любом случае вручил бы Дипаку тетрадь, а не деньги. Ведь избранный не знал, какую именно из коробок он получит в том случае, если отгадает загадку.

Ли-Вань с тяжелым вздохом откинулся на спинку кресла.

— Поверьте, мы сами сожалеем о том, что случилось, — лицо барона сделалось печально. — И теперь я перехожу к главному. Мысль сочинить самим Правило Истинной Веры и придумать легенду про Алгоритм Счастья пришла нам, когда мы увидели, что несмотря на все наши усилия, многое в развитии левиев пошло не так, как мы рассчитывали. Риски получить крайне разбалансированные свечения не становились меньше. Мы видели, к примеру, что Евгения вдруг охладела к науке; что Самуэль стал тяготиться поисками истины и ищет себе новое увлечение; что Катарина, кажется, вовсе не собирается создавать семью… Вы сами, — барон уставил сухой тонкий палец на Ли-Ваня, — внезапно, по непонятным для нас причинам покинули монастырь Ват-Утон и перешли в монастырь, который нам тогда показался сектой. Мы подумали, что ошиблись в том курсе, который выработали для каждого из вас. И мы решили начать корректировать этот курс. Но что нового мы могли придумать по сравнению с тем, что было сделано раньше? Если мы не справились сами, единственный выход был обратиться к лучшему опыту людей. И вот, чтобы на это раз действовать наверняка, мы придумали дополнить тетрадь Томмазо последним Откровением — Правилом Истинной Веры — избранные должны были неукоснительно следовать правилам, традициям и верованиям, выработанным на земле до них праведными общинами людей. В конце концов мы даже сами помогли некоторым из вас найти их общину.

Магистр кивнул на Девина:

— Томас, к примеру, под маской испанского кабальеро познакомился с Евгенией на балу в Рэйвенстоуне, а на следующую ночь привел ее в церковь.

— Что вы наделали… — прошептал Ли-Вань. — Я… — он вдруг все понял. Костяшки пальцев, сжимающих ручку двери, побелели. — Дав нам ваше правило, вы умертвили нас; сделали для него кормом… — Посмотрите, — он поднял лицо, голос его задрожал. — Посмотрите, что случилось. Мы смотрим на витраж, и он вдруг сверкает нам изумрудной искрой, — той частью его, которой мы призваны стать. Мы разбиваем витраж, и вдруг случайно находим на земле именно тот осколок прошлого, который сверкнул нам. Но этот осколок мертв без других вокруг него, сам по себе он не имеет в себе красоты. Когда он был в витраже, он вспыхивал для нас, словно звезда, он был нашей Целью, он вел нас, — но мы разбили витраж, и вот начинаем, склонившись над потускневшим осколком, домысливать и договаривать окружающие его фрагменты… Правила, традиции, верования…

Наступило молчание. Фон Рихтхофен опустил голову.

— Да, мы ошиблись, — наконец сказал он. — Но ведь… — он поднял глаза. — Из записей разговоров монахов в Бань-Тао, мы узнали, что вам известна тайна Падальщика. Значит, еще не все потеряно… Вы знаете, в чем его тайна? Что именно надо повернуть, чтобы открыть Врата правильно?

Все трое быстрым шагом подходили к стойке регистратуры, когда из белых створчатых дверей к ним выбежал Самуэль. Ли-Вань не видел его давно и теперь с трудом узнал. Лицо херувима исхудало, нос обострился; чистые белые кудри, раньше освещавшие лицо, были стянуты резинкой на затылке и словно посерели.

— Скорее! — крикнул Самуэль; голос его срывался от отчаяния. — Скорее же!..

Трое, не обращая внимания на протестующие крики девушки за стойкой, побежали к белым, ведущим к лифтам дверям.

— Ты знаешь про Хранителей? — на бегу крикнул Самуэлю Ли-Вань.

Тот не расслышал, прокричал в ответ другое:

— Я уже месяц получаю анонимные письма с угрозами, — вчера в меня стреляли!

Зеленым светом светили неоновые лампы с потолка.

Они добежали до дверей палаты, распахнули дверь.

Посреди просторного помещения, на высокой кровати со штативами, похожими на клешни серебряного краба, лежала Геня; лицо ее было покрыто красными пятнами, волосы разметаны по подушке, полный слез взгляд застыл на…

Ли-Вань проследил ее взгляд и похолодел: в открытой прозрачной кабине, увитый трубками, обмотанный пластырями и бинтами, лежал зеленый младенец — точь-в-точь такой, какого он видел во сне. Глаза ребенка, ввалившиеся и окруженные глубокими темными кругами, казались двумя пустыми дырами; туловище было намного больше, чем у нормального новорожденного; зеленая кожа, распласталась, словно заплесневевшее тесто, по стенкам узкой прозрачной колыбели.

— Он растет… — голос Гени задрожал.

— Где Лиза? — повелительный голос Фон Рихтхофена заставил всех обернуться.

Девин быстрым шагом подошел к окну и отодвинул занавеску — на окне затрепетала детская карусель-подвеска из разноцветных рыбок.

Девин нажал красную кнопку, что была спрятана за занавеской, — серая перегородка у изголовья кровати дернулась и с жужжанием отъехала в сторону. За ней, словно в детской игре Лего, открылся целый маленький город. На постаменте в центре города стояла, мигая рубиновыми глазами, Лиза; вокруг, среди проводов, нагромождения приборов и стоек с аппаратурой суетилось с полдюжины людей в белых халатах; рядом с роботом, тоже одетый в халате едва сходившимися на животе пуговицами стоял, упираясь одной рукой в клавиатуру, старший программист проекта Леон. Увидев Фон Рихтхофена, он почтительно поклонился.

— Великий Магистр, мы не смогли выполнить приказ. Все избранные не могут быть собраны у Врат.

Фон Рихтхофен поднял острый подбородок. Стоящий к нему ближе других Ли-Вань увидел, как дернулось и забилось веко Магистра.

— Что с каждым?

Леон склонил голову.

— В крови у избранной Катарины Галлеани врачи обнаружили вирус. Узнав диагноз, она отказывается разговаривать с кем-либо.

— Другие.

— Избранный Теодор Звеллингер вчера был срочным рейсом отправлен из Германии в США. На официальном приеме у канцлера он упал в обморок — произошло резкое обострение врожденной болезни. Специалисты говорят, что в случае выздоровления он скорее всего потеряет способность мыслить разумно…

Не делая паузы, Леон продолжил:

— Избранный Дипак Бангари сегодня утром арестован полицией. Его обвиняют в контрабанде крупных партий наркотиков и торговле людьми. По закону, наказание за подобные преступление — заключение вплоть до пожизненного. До избранного Станислава мы не смогли дозвониться…

За окном послышался гулкий взрыв, затем крики. В следующую секунду все здание вздрогнуло от нового взрыва, со звоном брызнули внутрь палаты оконные стекла, в палате погас свет… Пол пошел волной, люди попадали на пол.

— Великий Магистр! — прокричал Леон, стоя на коленях и прикрываясь рукой от падающей с потолка штукатурки. — Лиза пишет, что Падальщик вошел в мир и хочет говорить с нами! Пусть Южный Хранитель скорее скажет нам его тайну!

— Я не знаю тайны!.. — крикнул с пола Ли-Вань.

В следующую секунду со стороны золотой машины раздался гул, то и дело сменяющийся шипением. Лицо Леона осветило призрачное мерцание монитора на груди Лизы.

— Я не понимаю…

Программист не закончил — послышался полный ужаса крик Самуэля:

— Посмотрите на ребенка!

Все обернулись к прозрачной колыбели. С треском раскололся пластик, в стороны отлетели трубки, лопнули бинты… Ребенок вдруг стал огромным.

Страшно закричала Геня.

Чудовище повернулось и открыло рот. Края огромной черной дыры задвигались, — младенец силился что-то сказать, но из дыры не исходило ни звука.

В темноте глаза Лизы вдруг ярко вспыхнули — один кристалл темно-синим, другой бордовым цветом. Из машины раздался голос. Хриплый, свистящий, он произносил слова с неведомым акцентом:

— Узнаете ли вы меня, люди?

В тот же миг Ли-Вань увидел, как все присутствующие вдруг медленно поднялись с пола и встали прямо… Лица их разгладились, сделались спокойными — почти радостными. Фон Рихтхофен, Девин, Самуэль, Леон, ассистенты, — все, двигаясь медленно, обошли ребенка и встали вокруг него кольцом. Даже Геня, выбравшись из кровати, приползла ко всем, и не в силах подняться, стояла в кругу на четвереньках, поднимая во тьме вверх белое, как мрамор, лицо.

Вот люди, как по команде, открыли рты:

— Мы узнаем тебя, Яхи.

Ребенок качнул огромной головой и опустил к ним зеленое лицо с глазами-дырами:

— Любите ли вы меня?

Люди, стоящие внизу, ответили нестройным хором:

— Мы любим тебя, Яхи.

Повернув голову вбок, младенец издал стон.

— Что главное для вас, люди?

Улыбаясь мраморными улыбками, люди ответили:

— Любовь, Яхи.

С ужасом Ли-Вань увидел, как в темной палате там и тут зажглись желтые мутные огни — это были глаза обступивших Падальщика людей.

— Идите ко мне.

Качнувшись, люди сделали шаг к огромному младенцу — мрачным утесом возвышался он посередине их круга.

Ли-Вань в отчаянии подскочил к Фон Рихтхофену, схватил его за руку.

— Опомнитесь!..

Старик посмотрел сквозь него мутными желтыми глазами и восторженно улыбнулся.

— Геня! Самуэль!

Ли-Вань подбежал к друзьям. Каменные лица.

Он дернул Самуэля за руку, потянул прочь от ребенка, — тело Самуэля будто вросло в пол. В следующую секунду, не переставая улыбаться, Самуэль поднял руку и ударил Ли-Ваня. Кулак был, словно железный молот, — сознание помутилось; желтые огни побежали по кругу, слились в золотую лодочку, — лодочка поплыла в темноте, подпрыгнула, погасла…

— Любовь, — сказал Самуэль и переступил через тело.

— Любовь… — хором повторили другие.

Огромный темный рот на зеленом лице чудовища открывался все шире, — он стал похож на темную тучу. Края тучи были неровные, клочьями; тьма от тучи уже просочилась сквозь разбитые окна, — словно грязный дым, она ползла над домами, над улицами…

— Ближе… — сипло простонала машина. — Ближе…

Ли-Вань очнулся на полу и открыл веки — прямо перед его глазами лежало что-то гадкое, серо-зеленое.

Он поднял голову — звякнул об пол прилепившийся к лицу осколок разбитого зеркала. На секунду он задержал взгляд, потом вновь осторожно приблизил лицо к кусочку. И отшатнулся в ужасе — зеленый урод посмотрел на него из остроугольного осколка, зеленый урод с заросшим плесенью лицом, с крючковатым носом, с пустыми черными дырами вместо глаз, со ртом, перекошенным в беззвучном крике…

— Ах-ах-ах!… — услышал Ли-Вань над собой гулкий смех. — А-а-а-х! А-а-ах!..

— Я? — в ужасе поднял голову Ли-Вань. — Я?!.

— А-а-ах! Ах-ах!..

Сквозь смех, показалось ему, он различил идущие откуда-то издалека — из страшного далека — слова:

— Тыыыы… Отец…

В панике смотрел Ли-Вань на свои руки — они стали зеленые, бугристые; кривые, тонкие пальцы оканчивались длинными желтыми когтями…

— Я человек! Я человек!

Вместо крика он услышал сухое щелканье.

Огромный зеленый ребенок склонился к нему и, казалось, внимательно рассматривал его своими черными глазами-пустотами. Из ползущей по потолку черной тучи послышалось гулкое, далекое:

— Мы будем насыщаться… Отец…

Сладковатый запах разложения проник в ноздри, — что-то заворочалось во рту — неотвратимое, тягучее, влекущее…

Ли-Вань рванулся к окну, открыл створки окна, взобрался на подоконник, встал там.

Творение породит Творца. Кого сотворил человек из своего прошлого, тот в конце концов сотворит его. Самый несчастный из людей, не зная как творить себя правильно, он сотворил…

Ли-Вань почувствовал, как, предваряя падение, стремительно погружается во тьму. Он занес ногу над улицей.

Мысль мелькнула в голове. Словно в кромешной черной воде вспыхнула чешуей и пропала серебряная рыбка.

В мире вдруг стало тихо. Даже огромный жуткий ребенок, окруженный застывшими улыбающимися людьми за его спиной, затих. Смотрели на него, запрокинув головы, люди внизу на улице; глаза у них были тоже мутные, желтые. Вот они увидели, как существо, возникшее высоко в проеме дымящегося окна, шевельнулось… Полы синего плаща на нем поднялись, и за спиной у существа стали стремительно расти и расправляться два огромных черных крыла…

Что это была за мысль… Последнее оставшееся человеческое в Ли-Ване цеплялось за мелькнувшую во тьме серебряную рыбку. В ней, в ней было спасение. Где она? Что она?

Помогите.

Не было света, не было искры; не было памяти, не было мыслей — мир вокруг был такой огромный, что о нем не надо было ничего знать. Родилась не мысль — родилась молитва.

Я ничего не понимаю, ничего не знаю, ничего не могу. Помогите. Помогите.

Вдруг он почувствовал на лице слезу. Она скатилась по щеке до рта, попала на язык, обожгла соленым…

Помогите. Помогите. Помогите.

С разбитого стекла беспомощно свисала игрушка — подвеска-карусель с разноцветными деревянными рыбками. Он с удивлением посмотрел на нее. Нити игрушки запутались, рыбки оказались где попало. Две ближние к Ли-Ваню, словно уснули, попавшись в сеть, одна на другой. Одна рыбка была красная, другая — фиолетовая.

Ах, вот в чем была его мысль…

Он грустно улыбнулся про себя: это была мысль из детства — ему захотелось помочь запутавшимся рыбкам, — они некрасиво лежали рядом. Случайный импульс, желание привнести в мир крошечный кусочек красоты он принял за мысль, способную противостоять Падальщику…

Он выпрямился. Пока в нем есть хоть крупица человеческого, он все равно станет этой мыслью, как бы мала и ничтожна она ни была. Он станет этой мыслью ради Ли-Ваня, у которого когда-то внутри не было зла.

Ли-Вань наклонился и, стараясь не упасть, не обращая внимания на нарастающий сзади зловещий гул, стал распутывать игрушку.

Вот он осторожно повернул фиолетовую рыбку, продел ее через петельку — высвободившись она отплыла от другой, желтой рыбке.

Вот так. Так гораздо красивее.

Он не хотел больше думать про Падальщика, про гибнущее мироздание, про то, что сам породил во Вселенной последнее и самое страшное Зло. Мир вокруг вдруг стал маленьким и светлым, и он опять был в нем ребенком. Он начал аккуратно распутывать остальных рыбок. Вот желтая поплыла к красной, розовая к белой…

Вдруг он с удивлением обратил внимание на свои руки: они были уже не бугристые, с длинными и кривыми пальцами, но вновь стали его обычными руками — маленькими, смуглыми, с аккуратными круглыми ногтями…

Он потрогал лицо — оно было чистое, без следа плесени.

Не решаясь еще поверить, Ли-Вань встал на подоконнике и, улыбаясь, поднял игрушку перед собой на вытянутой руке, — освобожденные рыбки, медленно качаясь, поплыли по кругу.

Люди вокруг младенца вдруг ожили; мутный желтый огонь в их глаза потух.

В тишине раздался тонкий голос Леона:

— Смотрите! Смотрите! Ребенок плачет!

Все посмотрели на гигантского младенца, — из черного глаза-пещеры выкатилась огромная прозрачная слеза; на секунду зрачок под ней сверкнул волшебным голубым солнцем. Скатившись, слеза оставила на зеленой щеке широкий светлый след. В тот же миг черное облако, тянущееся изо рта ребенка по потолку к окну, начало стремительно сжиматься, втягиваться; сам ребенок стал на глазах опадать, уменьшаться…

Еще секунда, и Геня подхватила его на руки. Младенец продолжал беззвучно лить слезы — но глаза его стали уже совсем голубыми, а кожа светлой…

Ли-Вань подошел к Гене, сел рядом с ней на пол, погладил ей волосы.

— Плачь… Плачь…

За окном вдруг стало светло и тихо.

Со стороны машины раздался возбужденный голос Леона:

— Лиза пишет нам!

— Читайте! — повернулся к нему Фон Рихтхофен. — Читайте немедленно!

— «Ключ повернут правильно. Падальщик вышел из Лилы. Лила будет продолжена».

Девин, радостно улыбаясь, вытирал рукой пот со лба:

— Что с нами было? Я не помню… Ли-Вань, вы разгадали тайну Падальщика?

Все повернулись к монаху.

Ли-Вань поднялся с пола; улыбаясь, он смотрел на Хранителей:

— Слезы… Соленая вода из пророчества… Стоило мне заплакать, и сложное и большое для меня вдруг стало значить меньше, чем простое и малое. Я… словно поменял фокус, повернул подзорную трубу другим концом и посмотрел в нее… Я посмотрел в себя и увидел маленькую и простую вещь, которая была мне дорога. И оказалось, что Падальщик сразу становится хорошо виден, когда смотришь туда, где его нет — Падальщик всегда прячется в большом, в общем, в сложном и… в чужом. А в простом, в маленьком, — в своем — его нет.

— И это все? — Фон Рихтхофен недоверчиво посмотрел на Ли-Ваня.

— Все…

— Весьма, весьма интересно… — Девин потер подбородок и зашагал по комнате.

В комнате вдруг раздался веселый детский смех, все снова обернулись к Гене. Малыш на ее руках был уже абсолютно чист; глаза его светились цветом васильков. Он с любопытством смотрел на еще вздрагивающую от плача Геню, потом протянул к ней руку и ухватил за нос; другой ручкой он потянулся к игрушке с рыбками, взял одну из них в кулак и снова улыбнулся всем веселой беззубой улыбкой.

В этот момент из золотого робота раздался удивительной красоты и нежности женский голос:

— «На свете много сложного. Расскажу вам теперь о простых вещах…»

На свете много сложного — расскажу вам теперь о простых вещах.

1. Говорите мне, что имеете выбор, — но выбор ступить направо или налево в кромешной тьме — разве это выбор? Стоите в ночи в черном лабиринте под землей, и знаете, что много вокруг вас ям, ловушек и тупиков. А выход из лабиринта к свету — есть ли он, нет ли, и где искать его — не знаете. Но смело ступаете в кромешной темноте и говорите: «Вот, имеем выбор — делаем шаг, куда хотим». И вот вам первая из трех простых вещей: единственный истинный выбор, что есть у вас, пока живете, — остановиться и тихо просить Творящую Силу о помощи. И вот, если остановитесь в темноте и скажете Творящей Силе: «Помоги», осветит вам путь в лабиринте к свету золотой нитью.

И правило истинной веры, которое так нужно вам, — смирение. Признайте то, что есть. Смиритесь с тем, что есть. Возвыситесь над тем, что есть.

И если будете просить Творящую силу о помощи, взлетите в небеса на том, что есть, — словно на волне, поднявшейся к звездам.

Смирением возжете пять Откровений моих. Смирением поймете для себя меру добра и зла; смирением начнете менять свое прошлое. И будете облачаться в светящиеся одежды, и путешествовать в мирах, выбирая из них лучшие; смирением же одолеете Врага. Верно, верно говорю вам: смиритесь и тогда почувствуете счастье — ибо через смирение войдет в вас Творящая Сила и руками вашими начнет вершить свой труд.

2. И вот вам вторая простая вещь. Говорят вам учителя ваши: «Возлюби и станешь счастлив». Я же говорю вам: «Стань счастлив вначале, и тогда возлюбишь». Ибо тот, кто, облекшись смирением, составит верно свечения свои; и поменяет свое прошлое; и облачится в новые светящиеся одежды, — тот поднимется в мирах; поднимающийся же в мирах неизбывно любит. Заботьтесь потому моим учением о своем счастье и придет счастье через вас ко всем. Но если заставите себя любить, не став прежде счастливыми, то будете любить, как голодный любит мясо и как любит хищник жертву, и будете от того вечно голодны и жестоки…

3. И третью простую вещь скажу вам: сама жизнь ваша есть путь сквозь тьму к свету. И пройдет этот путь и не заблудится под землей лишь тот, кто спустится в землю не ради своего прошлого, и не ради своего будущего; и не ради того, чтобы гнить в земле с другими; но ради своей вечной и всегда пребывающей Цели. Верно, верно говорю вам: за Целью спускайтесь в долину смерти. Но вот скажу вам еще: едва войдете в нее, будет мироздание вам петь. Но углубитесь дальше, и смолкнут песни, и зайдет солнце за тучи, и пристанут к вам в попутчики демоны. И будут демоны смеяться и говорить: «Что задумал? Брось!» И в этот миг перестанут верить в вашу Цель и друзья ваши, и враги; и близкие, и дальние; и будут уговаривать вас остановиться и начать вешать на весах прошлое и будущее. Но не перестанете верить в свою Цель вы; вытерпите, и пойдете дальше, ибо будете истинно верить, что есть для вас Цель в долине смерти и что Цель эта — ваша. И вот еще углубитесь вы в землю, и еще пройдет время. И тогда настанет он — самый страшный час. Час, когда вы сами разуверитесь в своей Цели; и позовете Творящую Силу, но не откликнется она…

И вот говорю вам: последнее препятствие одолеете не слезами, и не мольбой; и не хитростью, и не силой. Последнее препятствие на пути к Цели одолеете упрямством. И вот поднимут упрямые ногу — ту, что не захочет подняться, — и сделают шаг. И поднимут упрямые другую ногу, — ту, что откажется идти, — и сделают еще один. И дойдут. И расколется небо над ними дождем из драгоценных камней, и возьмут они от мира все, что пожелают; и сделаются всем тем, чем когда либо мечтали стать.

Верно, верно говорю вам: тот, кто войдет так в долину смерти, будет счастлив еще при жизни; и, погружаясь в землю, будет возвышаться в мирах. Ибо есть один путь в земле для каждого, на котором страдания его делаются блаженством. И в конце пути не умрет такой и в падаль не обратится, — но воскреснет и обретет жизнь вечную — и почувствует разом всю красоту творения и почувствует себя этой красотой. Верно, верно говорю вам: позволят Правило Истинной Веры и Правило Игры Цветов увидеть Цель и укажут к ней путь; позволят правила пяти Откровений понять, как устроен путь к Цели; но позволит лишь упрямство счастливо достичь Цели.

И возьмет достигший Цели человек изумруд с неба и положит себе в сердце, и соединится тогда свечение его сердца со светом его звезды в небе; и растворится человек в дрожащем сиянии своей судьбы. И станет тогда бесконечно счастлив; и начнет быть одновременно во всех мирах — и там, где хотел быть когда-то, и там где захочет — и получит все, чего когда-либо хотел и чего когда-либо еще пожелает, и много, много больше… Ибо красота не знает границ, не знает перемен, не знает миров, — и одна управляет всем вечно…»

Машина замолкла, погасли рубиновые глаза. На экране над клавиатурой появилась написанный зеленым шрифтом текст.

— «Семерым левиям из всех людей переход в изумрудный сад будет дарован сразу, — с удивлением в голосе прочел стоящий рядом с роботом Леон. — Пусть вознесутся они каждый к своей звезде и укажут оставшимся путь…»

— Нас простили! — Геня еще мокрыми от слез глазами смотрела на окружавших ее людей, — меня, Катарину, Звеллингера — всех!.. Простили! Я чувствую это. Я…

Она засмеялась.

— Как так? — удивленно посмотрел на нее Девин. — Если вы уже достигли Цели, значит ли это, что и мы уже… в раю?

— У каждого Цель своя! — засмеялась в ответ Геня. — У каждого…

Голос ее зазвенел, стал объемным; эхо пошло со всех сторон, как будто из спрятанных в стенах динамиков.

Фон Рихтхофен хотел было что-то сказать, потянул из воротничка шею, но вдруг лицо его гротескно вытянулось и превратилось в длинную пеструю голову мурены. Руки словно водоросли, потянулись невыразимо длинные к потолку и закачались там, бросая на все находящееся внизу причудливые тени. Девин сделал было движение к нему, но потерял ноги и закачался в воздухе, словно колокольчик. Все другие, кто были в палате — Леон, Самуэль, Геня с младенцем на руках, ассистенты, — вдруг, словно яркие капли акварели, упавшие в банку с водой, гулко расплылись, засветились изнутри — и вдруг взорвались веселыми разноцветными искрами…

Маленький Ли-Вань проснулся и, протирая глаза смотрел на аквариум с рыбками и качающимися водорослями, который стоял прямо у его кровати. Сейчас аквариум светился ярким зеленым светом от попадавших в него солнечных лучей.

Что-то снилось ему…

Он потянулся, откинул одеяло и почесал маленьким кулачком глаза, одновременно стараясь вспомнить сон.

Что-то такое запутанное…

Он зевнул и вдруг, вспомнив другое, настоящее, радостно улыбнулся. Мама, мама сегодня должна была приехать из города насовсем! Отец последнее время, не переставая просил маму продать эту ее гостиницу в городе, — она отнимала у нее слишком много времени! У папы много денег, — зачем ей работать? — к тому же осенью они все равно переедут в Бангкок — Ли-Вань пойдет в школу, там он будет учиться рисованию…

Ли-Вань вскочил с постели и, как был в трусах, выбежал на крыльцо.

С него была видна залитая солнечным светом опушка банановой рощи. Над зеленой сочной травой носились стрекозы и летали пушинки — последних было так много, что казалось, над рисовым полем идет никогда не виденный Ли-Ванем снег.

Ли-Вань вдруг увидел, как далеко за рощей от автобусной остановки вышла на край рисового поля женщина в белом платье, — сняв босоножки и держа их в руках, она пошла, ступая босыми ногами по высокой траве, к дому.

Ли-Вань взвизгнул от радости, соскочил с крыльца на траву и понесся ей навстречу по мокрому от росы лугу.

В опустевшей спальне, на теплом еще от детского сна одеяле, грелся в лучах солнца белый ватный заяц.