— Федор, убери усы, — мрачно донеслось из ванной.

— Что не так, Андрюшенька? Хорошие, между прочим, усы. У Будённого такие были.

В ванной от души подавились бранью.

— И Будённого видел? – процедили угрожающе и, вероятно, свирепо.

— Бабушка моя. Портретиком его владела. Отличные усы, тебе говорю, чего тебе не хватает? Лучшие выбрал! – порицаемый Андреем стилист опасливо удалялся от двери.

— Убери, я сказал!

— А то что? – неожиданно смело фыркнул домовой из кухни.

— А то за Фомой сегодня же поеду! – категорично донеслось из-за двери.

— Ты, Дрюшенька, не понимаешь, Фома – это тебе проблема, а не мне. К тому же, убёг он, конечно, уже давно. А усы – это Катьке подарок!

— Какой, твою рыжую … подарок?! Ты сам-то это растение видел? Это – гимн импотенции и воздержанию! Убери, я сказал.

— Ой, как раскомандовался, только поглядите, — пробе-бекал домовой и скрылся теперь в прихожей на антресоли. – У меня, может, травма! – голос из-за коробок звучал приглушённо. – Мне, может, теперь только молока и ласки в ненормированном объёме!

— Это какая ещё травма? – густо намыленное лицо, шёпотом матерясь, высунулось из ванной. – Я сейчас как только застрадаю недостатком пиетета к фольклору, — пообещало грозно, придирчиво осматривая станок. – Убери, говорю, эту гадость! Я ж до обеда бриться буду!

— И ничего не гадость. И очень, между прочим, по-мужски, – затараторил жарко Фёдор. — Вот так лучше? — спросил участливо. — Я вообще-то разные к тебе примерял. И те – ну прям вылитый генерал!

Оволосевший поморщился.

— Это ты просто не полной информацией располагаешь, — почесал примечательную бальбо[1] на мятом спросонья лице, — О роли растительности на физиономии в самоопределении полов, — «Лицо» кривилось и морщилось, осмотром станка однозначно недовольное и добавил, задумчиво примеряясь к покрытой густой щетиной левой щеке: — Полагаю, что по причине дремучести и неприятии в описалове мира мужеложества и прочей цветной му…рунды.

— Что болтаешь-то, Андрюшенька? То ж – бо-ро-да! – Фёдор высунулся с антресоли, возмущённо потрясая ладонью с узловатыми пальцами. Свесил ноги в новых жёлтых кедах вниз и закинул в рот пригоршню нечищеных орехов. — Причём тут содомия? – тоскливо уставился в окно.

— Я тоже в детстве так думал. Угу, — поделилось мыльное лицо из-за двери, разбавляя мемуарами матерщину. – Про брутальный и романтический образ геологов. Ага, — мат неожиданно стал крепче и многажды громче. – Ну убери уже это безобразие, я говорю! Катю только расстроишь!

— Ей понравится, – уверенно нахмурился домовой.

— Я изрезанный – точно не понравится.

— Ты, Андрюша, и с разодранной мордою у нас красавец. И вообще…

— Это что еще за «и вообще»? – сверкая поцарапанными и совершенно голыми щеками, «Лицо» мрачно выдвинулось из ванной.

— Опора наша, — грустно выдохнул владелец правой прихожной антресоли. – Добытчик и защита там, — махнул отчаянно рукой окну.

— Так. Я сейчас не понял, это что за выброс? – «Лицо» грозно нахмурилось. – Это, конечно, плюс два к броне и восемь к защите. Но минус сто от здоровья за выходку тебе явно не закрывает.

Федор подобрал под себя ноги и сдавленно всхлипнул:

— Катька!

— Что с Катей? – тревожно нахмурился тот самый «качественный мужик».

— Катька-то наша! – Федя в голос взвыл. – Чуб… чуб… — сдавленные всхлипы и рыдания разносились по пустой прихожей.

— Ну?! Возьми себя в руки! Скажи, наконец, мне правду! – Безбородое уже «Лицо» бессовестно давилось и морщилось. Предположительно, сопереживало.

— Чупакабру ночью выбирала-а-а-а! Взамен меня-я-а-а… — рыдания сделались несдержанны и звуками неприличны. – В прошлом году только этого рыжего выжил. Тебя вот завёл. Ну что ещё-то ей надо? А она? – Федя поднял трагический взгляд и всхлипнул в коленки.

— Угу, — «Лицо» подвигало рукой подбородок. – А с чупакаброй ты, значит, никак?

— Никак, касатик, — страданье в Федином лице мешалось с крайней степени приязнью. – То есть, совсем никак. Да и как тут? Оно ж страшное-то какое! Хвост лысый. Уши – во! Оно ж себя хозяином засчитает. Хоть не шерсть, но вонизма, тапки эти опять же…

— Понимаю, — «Лицо» осторожно потрогало самую большую царапину под скулой. – Бунт, значит.

— Ну уж не бунт. Что ты… А детки пойдут? Это ж никакого эстетизму для развития.

— Не соглашусь. Выглядит интеллигентно. Хоть и жути, конечно, по началу нагоняет, да.

— Ну так, что делать? Что делать-то будем, Андрюшенька? – глаза домового отчаянно горели последней надеждой.

— Резать к чёртовой матери! – решительно оповестило «Лицо».

— Катьку? – взвизгнул домовой и в ужасе скатился с антресоли Андрею под ноги.

— Шумашашёл? – «Лицо» зевнуло. Холодильник ему в ответ испуганно вздрогнул и поспешно закрылся. – Борода опять растёт! Выключи её уже к е… дрене фене! Я так совсем опоздаю.

Из-под стола сдавленно всхрюкнуло:

— Отличная борода. Не понимает современная молодёжь ничего в мужеском виде.

— Как раз наоборот. Хорошо слишком понимает… Чего стоишь вхолостую? Завтрак надо срочно готовить! Не знай сколько времени потеряли! И убирай уже эту гадость, а то…

— Табуреточку на место поставь. А я пока бутербродики сделаю… — расплывчато уклонился от ответственности домовой.

[1] Бальбо – это борода, состоящая из 2-х или 3-х секций. Эту бороду в разное время носили Роберт Дауни-младший, Джонни Депп, Леонардо Ди Каприо и Бред Питт.

Ненавижу Федю, решила прямо с утра. На самом деле, я подумывала об этом и раньше. Вот кто его просил устраивать мою личную жизнь точно к Новому году? Нет, не то что бы я теми праздничными каникулами не была довольна. Скорее, даже совсем наоборот. По правде – это были единственные настолько офигенные каникулы в моей жизни. Ну и всё остальное, конечно же, тоже.

И, пожалуй, это был так же самый длительный эксперимент по задержке дыхания в истории человечества. Потому что дышать я прекращала с уверенно пугающей периодичностью. По разным причинам. Не все из них были столь романтичны, сколько я бы того желала. И одна из них наступила на мой хрупкий мир именно сегодня.

Вот что? Что, скажите на милость, следовало предпринять человеку, то есть, мне, в день Святого (censored) Валентина, если «дружбе» нашей совсем нихрена да маненько? Про муки «юноши» в этой теме я даже думать опасалась. Ибо любое неосторожное слово, да и просто мысль, решительно приближала меня с оным юношей к разлуке. Душа же такому раскладу противилась и стенала в беззвучной истерике.

И сегодня, стоило мне очнуться утром этого коварного дня, как пришлось осознать со всей очевидностью: вот оно. Началось. То есть, начался. Он – неминуемый… коллапс отношений.

Мужик тут в прошлом, то есть ночью, совершенно точно имелся. Но, не выдержав гнёта обстоятельств, сбежал, дабы не истреблять послевкусие от огненной ночи горечью грядущих разочарований. Молодец, между прочим. А мог бы ведь и испортить мне своей хмурой мордой лица весь день.

В этом месте я обречённо вздыхала, потому что за четырнадцатым – двадцать третье, потом восьмое, потом какая-нибудь Масленица и так далее, до самой середины лета — продохнуть некогда, сплошные стрессы, для устанавливающегося взаимопонимания.

Без них, без отношений, конечно, совсем наступит неприкрытый ничем реализм. Но лучше уж так, чем снисхождение и следующая за ним апатия в симпатичных моей душевной организации глазах.

— Феденька, а загляни-ка ко мне, наказанье моё, — прокаркала солидно в потолок.

— Нипадумаю, — невежливо пробубнило мне в левое ухо.

— Грубишь. Анафеме холодильниковой предам. Прилюдно, — я ласково зевнула. – Книжонку захвати.

В ноги упало скромное фолио с надписью: «Писать» (зачеркнуто), «Желать» (зачеркнуто), «Призову к порядку насильно!».

Подцепила толстую, рыжеватую обложку, раскрыла книженцию и даже от чувств прослезилась.

«Федя, разблокируй окно, паразит! Дышать в комнате нечем! Андрей.»

«По прогнозу морозы закончатся через неделю, Андрей Анатольевич! Здоровье прежде всего! Фёдор.»

«Какой, твою бабушку, прогноз! +3 за окном! У Катерины даже экзоты удавились. Разблокируй! Андрей.»

«Автоматика, Андрей Анатольевич. Через неделю спадёт вместе с потеплением. Экзотам мои искренние заверения в глубочайшем уважении и дружбе. Фёдор.»

«Экзоты передают тебе, Федор, с ног сшибающий аромат и грустную песню.  Стапелия зацвела, поклон всем твоим предкам! Попадись только мне, мочалка облезлая! Катя.»

«Федька! Где пульт от кухонного телевизора?! Задолбался пешком переключать! Андрей.»

«Верните зарядку от ай-пада и пароль к вай-фаю тоже верните, какой был! Федор.»

«Нет! Андрей.»

«Нет! Катя.»

«Ну и сами виноваты.»

«ФЕДЯ! Выключи! Умоляю! Катя.»

«Я честно всё проверил. Не понимаю, как отключенный от антенны и сети ТВ может вещать вторые сутки с такой громкостью. Колись, куда ввинтил аккумулятор. Я не нашёл. Андрей.»

«Давай хотя бы это «Здоровье» на «Спорт» переключим, а? Андрей.»

«Пароль старый.»

«Зарядка на вешалке с Катиным оранжевым платьем!»

«Федька! Убью гада! Катя.»

«Поехал за Фомой. Андрей.»

«Я питание от холодильника, со второго компрессора брал. Там проводок под обшивкой… Фёдор.»

«А я-то в толк никак не возьму, почему у меня молоко ежедневно скисает! Фёдор! Ну ты понял! Катя (в бешенстве).»

«Кто сожрал весь хлеб?! Катя (нервничает).»

«Катька, после шести есть вредно! А.»

«Есть – не вредно! В обморок подать от внезапной гипогликемии – вредно! К.»

«И это мне говорит человек, который жалуется, что ей щёки улыбаться мешают! А.»

«Ребят, не ссорьтесь. Я там сухариков в мешочек насушил. Нам всем хватит. На сегодня точно. Федя (хороший).»

«Та-ак. Поэтому крошки вторую неделю по всему дому? Фёдор!!!»

«Убьёшь, Катюх, я знаю. Федя (вымыл полы с мылом).»

«Это не мыло было! Это бальзам! С маслом! Банки рядом стояли! Его теперь кислотой только!»

«Беги, Федька. Я её подержу. Андрей.»

Вот и смешно, и грустно. Ведь хорошо же мне с ними было. А сейчас – спокойствие и невозмутимость наше всё! Не сметь и всё такое!

«Федор! Ответственно поручаю тебе блюсти и превентивно оберегать границы моего личного спокойствия и жилищного пространства (квартиры, то есть), дабы избежать в будущем эпизодов с излитием соплей и распусканием нюней! Я тут порыдаю пару дней немножко. Исключительно в целях профилактики оборудования, и чтобы квалификацию не утратить. Не беспокой. Катя.»

— Катенько? – Фёдор материализовался в ногах, на кровати и бесцеремонно ринулся лапать мой лоб. – Заболела, звезда наша? Или не звезда? — протянул озадаченно, — на гусеницу сейчас сильно похожа. Зелёная такая чего?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из-за двери запахло тостами и ванилью. Всё-таки золотой он у меня. И полезный. Кофе, правда, отвратительный варит. Но это ничего. С этим я и сама справлюсь. Вот только одна беда – вставать в свои мрачные будни я отчаянно не желала.

— Катька, ты ревёшь сейчас что ли? – глаза рыжего привычно округлились. – Ты это… не смей этого! Знаешь же, не люблю!

— Угу, — всхлипнула осторожно. Вот и не буду. Ну сбежал от меня мужик четырнадцатого февраля. Ну не из ЗАГСА же, правда? Вон у Наташки из бухгалтерии со свадьбы из ЗАГСА она сама же и сбежала. Скандал был с видеоматериалами на все социальные сети. Несостоявшийся муж постарался. И сразу у него как-то личная жизнь на почве миллиона просмотров наладилась. Причём, многократно.

Надо согласиться, что это было бы куда хуже. Подумала так и рассердилась даже. Из ЗАГСА! Вот ведь какой подлец! Мог бы быть… Но ведь нет же. Повезло мне как, значит. Поэтому я сейчас пореву прям немножко. Пол денёчка только и радоваться начну сразу. Что со мной ничего этого не случилось. Ни ЗАГСов, ни соцсетей с побегами. И всё-таки тихонечко взвыла. Не сдержалась. В голос.

Домовой охнул и заметался по комнате:

— Не поверит… Голову открутит… Точно, как обещал… Усы щипчиками укоротит… И не только усы! Кстати, а что именно-то? – Федя замедлился, бросил в меня пытливым и растерянным взглядом и побежал вокруг комнаты дальше.

— Ссс..то…ять! – неровно скомандовала я.

— Да что ж за карма-то сегодня у меня такая? Катюш, а? То сидеть, то брить, то стоять, то готовить? Кто ж это выдержит? Как крестьянка в крепости живу у тебя, — застенал тот, который по внешнему виду ещё не веник, но не мочалка уже совершенно точно.

— Федь, ты, кстати, почему в таком виде? – вдруг прозрела я и сразу заподозрила неладное.

— В каком, в таком? – прищурился, покушенец на мою жилплощадь и тихонько попятился к двери, почти незаметно озираясь.

— В неподобающе неприглядном!  На пузе у тебя что?

— Хде? – рыжие патлы бухнулись на грудь, скрывая безобразие от моего взгляда. – Какое непотребство на пузе? – бубнило невыносимое, невоспитанное но уже давно совершенно родное. –Нет тут ничего совершенно! – выпятил прикрытый фартуком, исключительно чистый фасад.

— Ещё и на кухне убираться… — в очередной раз всхлипнула я, на этот раз возмущённо, и сползла с одинокой постели.

И дальше прихожей дойти не смогла. Застала с поличным. Одетого мужика в дверях и домового на стрёме.

Вот она – настоящая солидарность, подумала я обижено, но зато восхищённо!

— Не обращайте внимания, я тут мимобёгом, — прохлюпала гнусаво и протиснулась в кухню, готовая разумеется к самому страшному. Федька же опять в масляных пятнах весь был.

Кухня вызывающе блестела чистотой и завтракать звала совершенно неоднозначно. На столе разве только цветов не хватало. Но у меня пунктик – никакой работы на дом, даже если она красивая и хорошо пахнет.

— Катюш, ты чего поднялась так рано? – встревоженный шёпот щекотнул мою шею. – У тебя кофе кончился, думал, успею сгонять, пока не проснулась.

Точно…

— Все так говорят — всхлипнула нервно и яростно заморгала. — Кто за хлебом, кто за сигаретами, а дети потом безотцовщиной вырастают.

— Катька, не позорь меня, — Федя влез прямо между нами. – А ты иди, добрый молодец, с Богом, видишь нервы у нас никуда не годятся. Без порошка этого вашего чёрного вонючего – никак. Да хлебушка ещё не забудь.

— Сгинь, нахлебник, — за спиной недвусмысленно затрещали пальцы, а Фёдор стремительно испарился.

— Я не «на..», я «от..», — уточнил откуда-то сверху. – То есть, или я, или хлебушек – вот совершенно точно.

— Катюш, почему плачешь? – меня развернули к себе безапелляционно и властно, а следом послышался горестный вздох.

— А разве ты не бежать от меня собрался? Ну так иди, ни в коем случае тебя не держу.

— С чего такие выводы?

— Ну эту сопливо-розовую истерию не каждый человек в здравом уме выдержит, — спрятала за ладонью слишком очевидно припухшее лицо. — И я вполне тебя понимаю, что ты предпочитаешь незаметно свинтить, что б тебя рикошетом не приложило.

— Какую ещё истерию, Катюшк? Что ещё произошло, чего я не знаю?

— Какое число сегодня, в курсе?

— Четырнадцатое. Мы двадцать четвёртого, в Сочельник познакомились. Нам рано ещё истерить.

— Да? – с интересом взглянула на такого… такого мужчину. – Думала двадцать восьмого, — пробормотала озадаченно. – Праздник сегодня. Самый дурацкий из всех.

Мужчина привычно нахмурился и окинул меня незаметным взглядом.

— Я сейчас сделаю вид, что всё-всё понял, а когда приду, мы эту тему продолжим. И что ты там про безотцовщину ещё говорила, я тоже намерен выяснить с пристрастием. И запомни, пожалуйста, милая, для того чтобы сказать или сделать что-то важное, календарь мне уж точно не нужен. Я влюблён в тебя горячо. Каждый день. И, судя по кривым соседским ухмылкам, достаточно пылко, – легко щёлкнул меня пальцем по носу. – Ясно это тебе? Никуда не уходи. Я скоро.

И я задохнулась. Почти буквально. Это была самая длинная серьёзная речь, которой я за эти два месяца внимала.

— Федь ты это слышал? – дар речи вернулся именно в тот момент, когда захлопнулась дверь.

В ответ многозначительно промолчали. И только когда я растерянно опустилась на табуретку, мои колени оккупировал один очень рыжий и очень настойчивый домовой.

— Гладь меня, Катька! – заявил торжественно и подставил косматую шевелюру под руку.

— Зачем? – я привычно опешила, параллельно прислушиваясь, нет ли шагов там, за дверью.

— Ну ты ж хотела кошака. Чем я хуже?

— Я, на самом деле, кошку хотела, — доверилась ему мягко. Смешной он у меня и глупенький ещё, наверное. – Лысую. С инопланетянскими глазами. А ты — волосатый. Колтуны разбирать опять надо…

— Может, Толич и прав, может, Толич и прав… — протянул домовой отстранённо.

— В чём прав? – пригладила торчащие в разные стороны жёсткие патлы.

— Рановато вам бороду, — высказал, как отрезал.

Я нахмурилась, а Федя одарил меня сомневающимся взглядом, а после уверенно добавил:

— И усы. Тоже рано. Позже повторим. Месяцев через пару.

— Я всё слышу! – донеслось из прихожей. Следом, хлопнула дверь, что-то бухнулось на пол, и в кухню ворвался, запыхавшийся, мой мужчина. Одним движением смахнул рыжего с колен, сел на корточки и схватил ледяными ручищами мои пальцы. – Катя? – внимательный взгляд привычно спутал мои мысли. И я опять чуть от чувств не зарыдала. – Замуж за меня пойдёшь? – сглотнул взволнованно и торопливо.

— Я не беременна, Андрюш. Это не нужно. Ты не то совсем подумал… — криво улыбнулась. По-дурацки всё как-то получилось.

— Жаль, – коротко тряхнул головой. — Неважно. Исправим. Ответь, – крепко стиснул мои онемевшие пальцы.

– А говорил, повод не нужен. Чего ждал тогда, спрашивается?

— Когда поймёшь, что жить без меня не можешь, и не хочешь.

Кажется, ждать вообще не имело смысла. Потому что Федька всё-таки совсем не дурак. Знал, колтун ходячий, что делал.

Стянула со своего новогоднего сокровища куртку и ответила тихо, почти уже не стуча неритмично зубами:

—Пойду, конечно, — и добавила очень, по моему мнению, важное: — Если кольцо носить будешь.

Улыбнулся пронзительно светло, так что внутри отчаянно застучало.

— Только, чур, и ты тогда тоже, — прошептал так и медленно притянул к себе ближе.

А когда поцелуй уже грозил кухне разгромом, с антресоли надсадно, но очень отчётливо просипело:

— Все нервы истрепали! Валерьянки налейте! 

Конец