© Синдаловский Н.А., 2019

© «Центрполиграф», 2019

Каждая эпоха имеет право на свой Невский проспект. Более того, каждая эпоха не может не оставить свой след в истории города и его главной улицы. Но со временем в силу самых разных обстоятельств некоторые следы стираются, становятся менее заметными и наконец, исчезая из совокупной памяти носителей языка, безвозвратно остаются в прошлом. И если бы наряду с художественной литературой не бытующий в повседневной речи населения городской фольклор, этот процесс исчезновения мог бы оказаться необратимым. И тогда подлинный образ Невского проспекта оказался бы неполным, а то и вовсе искаженным. Уже только за это надо воздать должное петербургской городской мифологии, в том числе благодаря которой сохраняется аромат уходящих эпох, так необходимый будущим поколениям петербуржцев для полного и объективного понимания прошедшего времени. Об этом и пойдет речь во второй части нашего повествования.

Серьезные изменения облика Невского проспекта в связи с теми или иными утратами начались давно. Известно, что в архитектурном облике Адмиралтейства особое место занимает скульптура. Только над колоннадой центрального въезда находятся 28 скульптурных аллегорий огня, воды, земли, воздуха, времен года, четырех сторон света и многого другого. Но мало кто знает, что первоначально таких скульптур было чуть ли не вдвое больше. В 1860 году в одном из крыльев Адмиралтейства было решено устроить церковь, и священнослужители решили, что присутствие языческих богов под одной крышей с православным храмом является кощунством. Обратились к императору, и Александр II повелел убрать 22 скульптуры, украшавшие портики. Сегодня эти прекрасные произведения искусства безвозвратно утрачены.

В советское время в доме № 3, в здании бывшего банка Вавельберга, о котором мы уже говорили в первой части этой книги, располагались кассы центрального агентства воздушных сообщений «Аэрофлота». В 1970-х годах на втором этаже, над кассами, работало безымянное кафе, пользовавшееся популярностью у студенческой молодежи. Здесь впервые в Ленинграде были установлены кофейные автоматы. До сих пор повзрослевшие шестидесятники с ностальгической благодарностью вспоминают его под обиходным именем «Аэрофлот».

В этом же здании находился один из магазинов специализированной закрытой сети магазинов по продаже продовольственных и промышленных товаров «Березка», в просторечии – «Берёза». Товары здесь можно было приобрести на так называемые валютные сертификаты, выдававшиеся дипломатическим, военным и техническим специалистам, работавшим за границей. В Ленинграде таких магазинов было несколько. Доступ обыкновенным гражданам в эти магазины, ассортимент и цены на товары в которых могли повергнуть в шок любого, кто там случайно оказывался, был закрыт. Понятно, что вокруг магазина процветали спекуляция и фарцовка. В основном на этом поприще подвизались молодые предприимчивые, энергичные ребята, которых в городе называли «подберезовиками». С началом перестройки это уродливое порождение социализма исчезло, оставив по себе память в городском фольклоре:

На противоположном углу Невского проспекта и Малой Морской улицы находится еще одно памятное для пожилых петербуржцев здание. Это характерный для гражданской архитектуры конца XIX века пятиэтажный дом, построенный в 1898 году архитектором Л.Н. Бенуа. Долгое время, вплоть до самой перестройки, в его нижних угловых помещениях располагался продовольственный магазин, известный в питерской мифологии по микротопониму «Генеральский магазин». Во время блокады Ленинграда здесь находился закрытый распределитель, в котором отоваривали спецкарточки высшему офицерскому и генеральскому составу. Подобных магазинов во время блокады было несколько. О количестве и ассортименте предлагавшихся в них товаров можно было только догадываться.

В арсенале петербургской городской мифологии сохранилась легенда об английских моряках, которые в составе англо-американской военно-морской делегации прибыли с дружественным визитом в Ленинград сразу после снятия блокады. Командир одной из подводных лодок отправил штурмана за продуктами по указанному адресу в этот самый магазин. Штурман был поражен: «Над магазином-распределителем не было никакой вывески, и полки ломились от изысканных продуктов». В настоящее время в помещениях бывшего «Генеральского магазина» находится магазин модной одежды и обуви.

На четной стороне Невского проспекта в советские времена находились два, говоря современным языком, культовых заведения советского быта. Одним из них было трикотажное женское ателье высшего разряда, которое существовало в 1960–1970-е годы в старинном доме, перестроенном в 1910 году архитектором В.И. Ван-дер-Гюхтом для нужд банкирского дома «Юнкер и К^о» на Невском, 12. В народе ателье называлось «Смерть мужьям». Цены на услуги в этом ателье были столь разорительны не только для законных супругов, но и для богатых любовников, что в Ленинграде об этом ателье мод сложилась пословица: «Смерть мужьям, тюрьма любовникам». Причем, если «смерть мужьям» фольклор предполагал в переносном, метафорическом смысле, то судьба любовников была более чем конкретной: «Смерть мужьям, петля любовникам».

В настоящее время в доме № 12 по Невскому проспекту вновь, как и прежде, открыто отделение иностранного банка.

Вторым заведением, которым по праву гордились ленинградцы, было кафе-мороженое, существовавшее в помещениях бывшего, еще дореволюционного кафе «Доминик». Кафе было открыто в 1841 году в одном из домов, принадлежавших лютеранской церкви на Невском проспекте, 24. Это было первое в России заведение нового типа – кафе, хорошо известное по имени своего владельца, мастера кондитерского цеха швейцарца по происхождению Доминика Риц-а-Порта. Широко распространенные по всей Европе заведения подобного рода отличались от ресторанов своим ярко выраженным демократическим характером. Здесь можно было быстро и недорого поесть, встретиться с друзьями, почитать свежую газету, сыграть в шахматы или домино. Постоянными посетителями кафе были студенты и журналисты, небогатые чиновники и инженеры, которых на студенческом жаргоне того времени называли «доминиканцами».

Кафе просуществовало до 1917 года. Затем в первом этаже этого дома находились магазины самого различного профиля. После Великой Отечественной войны здесь вновь открылось кафе-мороженое, которое за неимением официального названия прозвали в народе «Лягушатником». По воспоминаниям очевидцев, стены кафе были облицованы кафельной плиткой светло-зеленого цвета с рельефным изображением болотных кувшинок, а мебель обита темно-зеленым бархатом. Особой популярностью кафе пользовалось у молодых родителей с малолетними детьми. В кафе их всегда было много.

Было у этого кафе и другое прозвище: «Бабий бар». По воспоминаниям современников, среди постоянных посетителей в те времена преобладали одинокие женщины.

В первом этаже дома № 46 по Невскому проспекту в начале XX века был открыт популярный ресторан «Квисисана». Питерские гастрономы отмечали, что это название полностью соответствовало безупречной ресторанной кухне, вполне отвечавшей высоким требованиям петербургских любителей изощренной кулинарии. Завораживала и звучная ритмика заморского названия, которая вызывала такие сложные ассоциации, что в петербургском салонном фольклоре появилась поговорка, которую щеголи той поры любили произносить по латыни: «Mens sana In Quisisana» – «Здоровый дух в „Квисисане“». Именно так говорили древние римляне, формулируя свое отношение к гармоническому развитию духовных и физических сил гражданина и воина: «Mens sana In corpore sano» – «В здоровом теле здоровый дух».

И кафе «Доминик», и «Квисисана», и «Соловьевский магазин», о котором мы говорили в первой части книги, нашли отражение в поэзии, в стихотворении Николая Агнивцева «Триптих», столь популярны они были в старом Петербурге:

Век «Квисисаны» оказался недолгим. Пережив революцию и разруху времен Гражданской войны, ресторан все-таки работал до ярких и бестолковых 1920-х годов. Но вскоре его закрыли. Позже в его помещениях открылся новый ресторан под названием «Север». Репутация ресторана была довольно низкой, в нем постоянно промышляли проститутки. «Тот, кто ходит в „Северок“, тот получит трипперок», – предупреждал в середине 1960-х годов городской фольклор.

На Невском проспекте нередки были заведения и с более крепкими напитками. Здесь можно было отметить удачную сделку, радостную встречу или долгожданное свидание. В 1970-х годах на углу Невского проспекта и Садовой улицы находился магазин с привлекательным названием «Советское шампанское». Это было практически единственное место, где всегда можно было приобрести заветную бутылку праздничного искрящегося вина приличного качества. Поэтому магазин в народе получил известность по своему фольклорному названию: «США» (Советское ШАмпанское). Надо иметь в виду, что в то время аббревиатуру США советские интеллигенты произносили с нарочито уважительным подчеркиванием не трех букв, а двух: С и Ша. Этакое чуть ли не парольное словцо: «СШа». Поэтому оно и подходило к названию магазина точно, как хорошо пригнанный костюм: Советское Шампанское – «США». Соответственно и место встречи на этом углу Невского проспекта имело точный незабываемый адрес: «На углу Невского и Шампанского».

В квартале от Невского проспекта в то время существовало еще одно заведение подобного рода: «Синяк на Ракова». Так в Ленинграде назывался один из самых известных распивочных буфетов на «Пьяном», как его называли в народе, углу улиц Садовой и Ракова, ныне Итальянской. В зависимости от цвета стен, который периодически, после очередного ремонта, менялся от нежно-голубого до ядовито-синего, буфет в городском фольклоре назывался: «Голубой зал», «Голубая гостиная», «Синий зал», «Синяк», «Чернильница». Иногда его называли «Автопоилкой».

Многие ленинградцы до сих пор помнят присловье: «Известен всякому „Синяк“ на Ракова». Затем, в период «беспощадной» борьбы с пьянством и алкоголизмом, начатой партией и правительством, буфет был переоборудован в гастроном. «Знатоки» утверждали, что «Гастроном на улице Ракова построен зодчим из Кракова». Какова подлинная этимология этой поговорки, выяснить, к сожалению, не удалось. Может быть, имя одного из авторов одной из многочисленных перестроек этого дома просто затерялось в истории, а может быть, это была просто красивая цитата из песни, исполняемой Борисом Гребенщиковым:

В 1733–1737 годах на Невском проспекте была построена церковь Рождества Богородицы. Церковь находилась там, где сейчас раскинулся сквер перед Казанским собором. В народе церковь называли Казанской. Полагают, что она строилась по проекту одного из первых петербургских зодчих Михаила Земцова. Ее величественная многоярусная колокольня со шпилем являлась заметным украшением Невской перспективы, которая еще не успела к тому времени стать главной улицей города и была застроена в основном двухэтажными домами.

В Рождественскую церковь была перенесена икона Казанской Богоматери, и потому в народе церковь называли Казанской. Церковь считалась главным храмом столицы. В ней происходили бракосочетания царствующих особ и их ближайших родственников, крещения принцев крови, венчания на царство, присяги на верность государям.

Во второй половине XVIII века роль Невского проспекта стала меняться, и к концу столетия облик ветшавшей церкви уже не соответствовал новому назначению Невского проспекта.

В первой половине XIX века площадь перед Казанским собором была акцентирована обелиском, показанным на чертежах утвержденного варианта проекта собора, выполненных Воронихиным. С одной стороны, он, по мысли архитектора, определял центр всей композиции, с другой, как утверждают некоторые источники, – указывал место разобранной церкви Рождества Богородицы. В книге «Казанский собор» епархиальный архитектор Санкт-Петербургской епархии А.П. Аплаксин отметил, что, как ни странно, «в делах построения Казанского собора не имеется дела или упоминания о построении обелиска и на воронихинских чертежах показан только план его. Существует предание, по которому указанный обелиск был сделан из дерева и выкрашен под гранит». Как было на самом деле, судить не беремся. Но, справедливости ради, напомним, что на живописном полотне художника Ф.Я. Алексеева «Вид Казанского собора со стороны Невского проспекта», созданном в 1811 году, и на акварели Б. Патерсена с тем же названием и того же времени обелиск изображен, а на знаменитой «Панораме Невского проспекта» Садовникова 1830 года его уже нет.

Обелиск был временным, выполнен из дерева и установлен к торжественному освящению собора. Затем его предполагалось заменить каменным. Для этого должны были использовать запасную каменную колонну, оставшуюся от строительства собора. Но реализовать этот проект не удалось. Впоследствии Воронихин укрепил на колонне золотой шар, и по случаю 50-летнего юбилея Академии художеств колонну установили в саду Академии на Васильевском острове. А временный деревянный обелиск перед Казанским собором через 15 лет после его установки убрали.

Гостиный Двор. Фото 1900-х гг.

Квартал нечетной стороны Невского проспекта между Думской и Садовой улицами занимает знаменитый Гостиный двор.

Рядом с основным зданием Гостиного двора со стороны Думы в XVIII веке располагалась так называемая Перинная линия, где преимущественно торговали женщины изделиями собственного изготовления. В народе эту линию прозвали «Бабий ряд», или «Бабий торг». Для прикрытия беспорядочных и не всегда опрятных прилавков в 1802–1805 годах по проекту архитектора Луиджи Руски со стороны Невского проспекта был возведен декоративный портик, колоннада которого перекликается с колоннадой Русского музея на противоположной стороне, в глубине Михайловской улицы. В связи со строительством метро портик был снесен, а затем восстановлен в первоначальном виде.

К облику Гостиного двора мы так привыкли, что с трудом верим в то, что в течение более полувека вид его был другим. В 1880-х годах архитектор А.Н. Бенуа предпринял реконструкцию фасадов Гостиного двора, что изменило привычный классический облик здания. Фасад со стороны Невского проспекта был украшен многочисленными статуями и пышной лепниной. Над центральным входом был сооружен огромный купол. Фольклор мгновенно отреагировал на такое бесцеремонное вмешательство в первоначальный авторский замысел, безжалостно окрестив эту реконструкцию полуцензурным фразеологизмом «Бенуёвские переделки». Только в 1947–1948 годах Гостиному двору был возвращен его исторический облик.

Примерно в это же время изменяло свой внешний облик и пространство перед Портиком Перинной линии, между Гостиным двором и зданием Городской думы. В 1860 году здесь была заложена, а в следующем году освящена часовня во имя Христа Спасителя. Автором проекта был известный знаток древнерусского зодчества архитектор А.М. Горностаев. Часовня была построена в так называемом «русском стиле» и представляла собой невысокое шатровое здание, «расписанное поясными изображениями святых». Часовня предназначалась для «заблудших», как тогда витиевато называли старообрядцев. Из событий, связанных с этой часовней, представляет исторический интерес ежегодный крестный ход с иконой Спасителя в память прекращения эпидемии холеры 1848 года. Крестный ход совершался 19 июня и проходил по галереям Гостиного двора.

Летом 1929 года по требованию общества «Старый Петербург – новый Ленинград» часовня была снесена как «уродливая» и портящая вид Невского проспекта.

В 1918 году, согласно ленинскому плану агитации и пропаганды, на перекрестке Думской улицы и Невского проспекта был установлен памятник немецкому политическому деятелю, «внесшему свой вклад в победу революции» Фердинанду Лассалю, кстати сказать, погибшему во время дуэли с женихом его возлюбленной. После революции советская власть начала увековечивать имя Лассаля. Достаточно напомнить, что довольно долгое время площадь Искусств носила имя этого деятеля (о чем шла речь в первой части). Памятник представлял собой бюст на узком высоком пьедестале. Выполненный по модели скульптора В.А. Синайского из недолговечного гипса, памятник Лассалю был снят в 1938 году. Один из гранитных вариантов этого памятника хранится в Русском музее.

Говоря о Невском проспекте, нельзя еще раз не вспомнить о знаменитом Елисеевском магазине. Особым богатством и разнообразием отличался интерьер торгового зала магазина, экзотически убранные витрины которого ярко освещались причудливыми настенными светильниками. Никакой люстры в зале не было, хотя о ней рассказывает одна из самых популярных в городе легенд. Будто бы богатейший петербургский купец, глава знаменитой торговой фирмы «Братья Елисеевы», перед бегством из России в 1917 году обратил свои несметные богатства в золото, из которого была отлита огромная причудливая люстра для главного зала магазина на Невском. Люстра должна была дожидаться возвращения своих владельцев из эмиграции после скорого, как они считали, падения большевистской власти. На самом деле легендарная люстра появилась только в 1930-х годах. Она понадобилась для освещения механических касс, установленных тогда же в центре зала.

Тем не менее легенды о пропавшей люстре с завидным постоянством появляются до сих пор. По одной из них, люстра все-таки существовала, но не в магазине Елисеевых, а на втором этаже, в фойе театра. В советское время ее будто бы вывезли в Москву, где следы ее затерялись. По другой легенде, люстра исчезла совсем недавно, во время реставрационных работ. Третья легенда, извлеченная нами из Интернета, утверждает, что еще в советское время люстра была продана за бешеные деньги одному из потомков Елисеева в США, и сейчас она будто бы находится в замке Белькорт в штате Род-Айленд. Она украшает банкетный зал. Дальше идет подробное описание люстры. Она состоит из 13 тысяч ограненных вручную бусин из натурального горного хрусталя, может давать свет как электричеством, так и газовыми рожками, и свечами. На ее обруче есть подсвечники. Та эта люстра или нет, неизвестно.

На углу Невского проспекта и Фонтанки в 1803–1809 годах по проекту архитектора Кваренги были выстроены протяженные двухэтажные торговые ряды с колоннами ионического ордена в высоту двух этажей и открытыми аркадами, сквозь которые открывался вид на Аничков дворец. Вместе с «Серебряными рядами» и Гостиным двором здание на углу Фонтанки представляло собой единый торговый комплекс вдоль нечетной стороны Невского проспекта. В 1811 году торговые ряды были переданы в ведение императорского Кабинета, а в 1885 году аркады были заложены. В таком виде здание Кабинета дошло до наших дней.

В 1784–1787 годах через Фонтанку, которая к тому времени стала границей города, были перекинуты семь однотипных мостов, или «Мостов-братьев», как их называли в старом Петербурге: Симеоновский, Аничков, Чернышев, Семеновский, Обуховский, Измайловский и Старо-Калинкин. Мосты были подъемные. Центральные, разводные пролеты были деревянными. Они поднимались при помощи подъемных механизмов, укрытых под сводами каменных башен, украшавших средневековые силуэты мостов. Работы проводились под руководством специально учреждённой комиссии, которую до 1783 года возглавлял генерал Ф.В. Бауэр.

Если верить некоторым источникам, автором проекта всех семи мостов был знаменитый мостостроитель Жан Родольф Перроне, французский архитектор и инженер, известный создатель нового направления в мировом мостостроении. Однако документальных подтверждений этому нет. Единственной аргументацией в пользу этой версии является то, что вплоть до первой четверти XIX века каменные мосты по системе проектирования, предложенной Перроне, строились исключительно активно во всём мире.

Чернышёва площадь и мост

До нашего времени в облике, сравнительно близком к первоначальному, сохранились только два моста: Чернышев и Старо-Калинкин. Остальные стали жертвами стремительно развивающихся в условиях крупного города транспортных средств. Мосты оказались тесными, а каменные башни мешали их расширению. В разное время пять из семи однотипных мостов были разобраны и заменены новыми. С разной степенью изменений перестроены и сохранившиеся мосты.

Существует несколько версий, пытающихся объяснить необходимость коренной перестройки Аничкова моста. Все они, так или иначе, уводят нас в область мифологии. Согласно одним источникам, каменные башни закрывали собой вид на перестроенное к тому времени здание Адмиралтейства и потому якобы не отвечали взыскательным вкусам петербуржцев. Согласно другим – мост был узок, а его громоздкие башни мешали все возраставшему движению конных экипажей по Невскому проспекту.

2

Если на протяжении всего Невского проспекта нет другого более оживленного участка, чем перекресток проспекта с Садовой улицей, то первенство по количеству городского фольклора принадлежит перекрестку Невского проспекта с Литейным и Владимирским проспектами. Здесь, на четной стороне проспекта, в советское время находились два широко известных далеко за пределами Ленинграда магазина по продаже остродефицитных по тем временам товаров: кондитерский магазин «Мечта» и парфюмерный магазин «ТЭЖЕ».

Хорошо знакомый большинству ленинградцев кондитерский магазин «Мечта» долгое время работал в нижнем этаже доходного дома, построенного в 1910 году архитектором С.И. Минашем на Невском проспекте, 72. Этот дом широко известен в Петербурге еще и тем, что в нем 5 октября 1929 года был открыт первый в стране звуковой кинотеатр. В среде знатоков этот дом, выстроенный в стиле северного модерна, известен прекрасными рельефными изображениями птиц и животных северных лесов. В частности, вход в магазин на всю высоту дверного проема оформлен двумя гигантскими совами, встречающими посетителей. В годы тотального дефицита, когда даже в специализированных кондитерских магазинах полки пустели, ленинградские пересмешники переименовали магазин «Мечта» в магазин «Утраченные иллюзии».

Невский пр., 72. Фото 2004 г.

Недалеко от магазина «Мечта», на углу Невского и Литейного проспектов, в те же времена находился парфюмерный магазин с маловразумительным названием «ТЭЖЭ». Едва ли в Ленинграде той поры нашлась хоть одна женщина, которая не знала бы этого адреса. Здесь можно было увидеть губную помаду и пудру в немыслимом для советской торговли ассортименте. Мало кто знал, что это был один из многочисленных магазинов разветвленной сети торговых точек, принадлежавших всесоюзной организации «Трест Жиркость». А название «ТЭЖЭ», стало быть, было всего лишь аббревиатурой этого диковинного имени. Пожилые ленинградцы должны помнить, что известный парфюмерно-косметический комбинат «Северное сияние», который находится на улице Марата, 69, в 1930-х годах носил такое же название – «ТЭЖЭ». Впрочем, это нисколько не мешало питерским щеголям при случае повторять частушку:

На губах – ТЭЖЭ,На щеках – ТЭЖЭ,На бровях – ТЭЖЭ,А целовать где же?

Прощаясь с Литейным проспектом, нельзя не напомнить, что в квартале от Невского проспекта находится Мариинская больница, открытая в 1803 году. Крупнейшая на то время «больница для бедных» строилась по проекту архитектора Джакомо Кваренги. Это был подарок вдовствующей императрицы Марии Федоровны к 100-летию Петербурга. В 1868 году на фронтоне здания была установлена пожертвованная графом В.П. Орловым-Давыдовым бронзовая фигура Ангела. Граф был пациентом этой больницы, и подаренный им Ангел должен был олицетворять дух милосердия, всегда царивший в этом богоугодном заведении. После революции, если верить фольклору, двухметрового Ангела, весившего более трехсот килограммов, «переплавили на гильзы». В настоящее время вновь созданный Ангел возвращен на свое историческое место.

Перед зданием Мариинской больницы в 1889 году был открыт памятник известному благотворителю принцу Петру Георгиевичу Ольденбургскому работы скульптора И.Н. Шредера. Памятник «просвещенному благотворителю» представлял собой скульптурный образ принца в полный рост, в военном мундире с эполетами. Барельефы на постаменте напоминали о яркой благотворительной деятельности принца: прием экзаменов в Екатерининском институте, экзамен в Училище правоведения, посещение детской больницы.

В 1930 году памятник принцу уничтожили и на его месте установили символ медицины – чашу со змеей, источающей яд. В городской мифологии это скульптурное сооружение известно как «Тещин язык».

В 1950-х годах в Ленинграде на Невском проспекте, 45, в помещении бывшей булочной Филиппова, было открыто первое заведение общественного питания нового типа – кафе-автомат. Оно тут же получило соответствующее прозвище: «Американка», или «Пулемет», – так непривычно быстро и рационально была организована там торговля. Но благодаря характерным особенностям неприхотливого советского общепита и последствиям, связанным с увлечением его ненавязчивыми услугами, кафе получило в народе более точную характеристику. Его стали называть «Гастрит», по сходству с последствиями повального увлечения жареными пирожками, что предлагались тем же общепитом на каждом углу. В народе их называли «Пуля в живот».

Невский пр., 45. Фото 2004 г.

Между тем сохранилась любопытная легенда о происхождении названия «Гастрит». Она утверждает, что это неофициальное название было принесено в Ленинград сразу после войны демобилизованными офицерами, побывавшими в Германии. Там подобные заведения назывались die Gaststätte, то есть ресторан, столовая, гостиница. На слух это слово напоминает русское «гастрит».

Кафе-автомат и тротуар Невского проспекта перед ним одно время стали излюбленным местом схода ленинградских глухонемых. Здесь они встречались, проводили досуг, обменивались информацией, искали работу. До сих пор об этом микрорайоне говорят: «Биржа глухонемых», по аналогии с существовавшей на этом перекрестке в первой четверти XVIII века одной из многочисленных петербургских бирж по предложению и спросу рабочей силы. Спрос во многом удовлетворялся крестьянами, которых нужда и необходимость внести оброк гнала из окрестных деревень в город. Поиск работы начинался с обязательной регистрации в Конторе адресов, где прибывшие получали временный вид на жительство и адреса петербургских бирж труда. Их было несколько. Плотники и каменщики предлагали себя на Сенной площади, кухарки терпеливо ожидали своих будущих хозяев на Никольском рынке, лакеи и садовники – у Синего моста. Особую категорию составляли поденщики, не имевшие специальности и бравшиеся за любую работу. Их можно было нанять на перекрестке Литейного и Невского проспектов, на так называемой «Вшивой бирже», где среди беспорядочной толпы работников и нанимателей сновали услужливые уличные парикмахеры, готовые за незначительную плату сделать стрижки тут же, на тумбе тротуара.

С тех пор утекло много воды. Парикмахерское дело давно поставлено на промышленную основу. Парикмахерские салоны заняли прекрасно оборудованные помещения, во множестве разбросанные по всему городу. Однако фольклор именно с Невским проспектом связывает надежды обывателей на приобретение ухоженного и щеголеватого вида:

В парикмахерской на НевскомРаздаются голоса:«Кто последний? Я за вами —Брить на ж… волоса».

Сегодня кафе-автомата на Невском, 45, не существует. В его помещении расположилось кафе «Макдональдс».

В 1880 году на углу Невского и Владимирского проспектов по проекту архитектора П.Ю. Сюзора строится гостиница, которая вскоре после открытия Николаевской железной дороги между Петербургом и Москвой и строительством Николаевского, ныне Московского, вокзала стала официально называться «Москва». При гостинице работал модный ресторан. Позже гостиницу закрыли, перепланировав все гостиничные площади под ресторан. За рестораном сохранилось название «Москва».

В нижнем этаже, на углу, появилось безымянное кафе, которое тут же в народе получило название «Подмосковье». Иногда его называли по имени некой продавщицы: «У Веры». Затем, если верить фольклору, стены кафе расписал художник Евгений Михнов. На белых кафельных плитках кафе появились огромные «пародийные петухи». Среди постоянных посетителей кафе родилось новое название: «Петушки». Его-то и облюбовала ленинградская неформальная молодежь для своих постоянных встреч. В общение они привнесли свои обычаи и традиции, свои непривычные для непосвященных правила поведения, собственный, раздражающий взрослых, молодежный сленг. Атмосфера в кафе резко противоречила обязательным рекомендациям по проведению культурного досуга и отдыха комсомольцев и молодежи. В ленинградской мифологии появилось название этого места: «На углу всех улиц».

Вскоре у кафе появилось новое неформальное название «Сайгон» с его многочисленными вариантами и модификациями: «Сайг», «Сайгак» и так далее. Согласно общему, широко распространенному мнению, схема создания таких омонимов была традиционно простой. В названии, как это было часто принято в городском фольклоре, зафиксировалась одна из тогдашних горячих точек планеты. В то время шла американо-вьетнамская война, и симпатии молодежи были, конечно, на стороне вьетнамцев.

Но в фольклоре сохранилась и легендарная версия этимологии «Сайгона». Об этом до сих пор с удовольствием рассказывают бывшие «сайгонщики», как они любят себя называть. Вот как об этом повествует легенда. Правила поведения в кафе запрещали курение внутри помещения. Ребята выходили в тесный «предбанник», сразу наполнявшийся густыми облаками дыма, сквозь который не всегда можно было не только видеть, но и слышать. Однажды к ним подошел милиционер: «Что вы тут курите. Безобразие! Какой-то Сайгон устроили». Слово было найдено, а, как известно, «в начале было слово…». Так в ленинградской топонимике появилось одно из самых знаменитых и популярных названий – «Сайгон». Соответственно, постоянные посетители «Сайгона» стали «сайгонщиками» и «сайгонавтами». Иногда пользовались собирательным именем, которым называли все молодежное сообщество, тусовавшееся вокруг «Сайгона»: «Сайгония», или «Страна Сайгония».

Говорят, органы госбезопасности всячески старались сохранить «Сайгон» в том виде, как он сложился. Так будто бы было легче контролировать молодежные движения. Можно предположить, что среди постоянных посетителей кафе было немало обыкновенных доносителей. «Сайгонщики» это хорошо понимали. Однажды, после очередного ремонта, в «Сайгоне» появилась стена, сплошь декорированная зеркалами. «Сайгонщики» были уверены, что за ними спрятана специальная аппаратура, с помощью которой все «снимается и записывается».

Интерес ленинградской общественности к «Сайгону» был всегда велик. Это легко подтверждается городским фольклором, его уникальной фразеологией, которая теперь уже, надо полагать навсегда, останется в словарях городской обиходной речи петербуржцев. Хорошо известна формула братской общности, ничуть не меньшая по значению, чем «В одном полку служили»: «На одном подоконнике в „Сайге“ сидели». Надо напомнить, что широкие низкие подоконники «Сайгона» и в самом деле успешно использовались наряду с общепитовскими высокими столиками. На подоконниках пили кофе и вели умные беседы, ожидали товарищей и просто отдыхали. Уникальной формуле общности вторит столь же уникальная клятва, в надежности которой сомневаться было не принято: «Век Сайгона не видать!». В последнее время появилась формула, еще более расширившая и углубившая значение «Сайгона» в глазах современных петербуржцев: «Вышли мы все из „Сайгона“».

Пик популярности «Сайгона» пришелся на время агонии советской власти. Фольклор отметил это явление броской и запоминающейся формулой: «У совка агония, вот и пью в „Сайгоне“ я». Среди завсегдатаев «Сайгона» были известные в будущем диссиденты и политики, поэты и художники, актеры и общественные деятели: Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Иннокентий Смоктуновский, Борис Гребенщиков, Юрий Шевчук, Михаил Боярский, Евгений Рейн, Михаил Шемякин и многие другие, кого в начале окрестят, кто с ненавистью, а кто с благодарностью «шестидесятниками». Память о «Сайгоне» сохранилась не только в фольклоре. О нем слагали стихи и пели песни:

Мы познакомились с тобойВ «Сайгоне» час назад.Твои глаза сказали «Да»,Поймав мой нежный взгляд, —

пел кумир молодежи тех лет Майк Науменко.

Но если ленинградцы к «Сайгону» относились традиционно терпимо и снисходительно, как к любому проявлению молодежной авангардной культуры, то московские неонацисты, лжепатриоты и прочие политические маргиналы из бывших комсомольцев на дух не переносили неповторимый питерский «Сайгон». В конце 1980-х годов, если верить фольклору, они объединились вокруг идеи разгромить «Сайгон» и примерно наказать «Сайгонщиков». Говорят, в 1987 году на Питер двинулись несколько поездов, набитых «люберами». И хотя милиция об этом была заранее осведомлена и еще где-то под Тосно все москвичи были высажены из поездов и отправлены обратно в Первопрестольную, на Московском вокзале, если верить фольклору, собралось огромное количество ленинградских гопников, бомжей и прочего сброда с единственной целью – отразить нападение Москвы на Питер.

Между тем сохранилась легенда, что одной группе подмосковных люберов все-таки удалось добраться до Ленинграда. Высадившись на Московском вокзале, они бросились искать тот самый ненавистный «Сайгон». На глаза им попался пивной бар «Хмель». Увидев у входа толпу жаждущих опрокинуть кружечку пива мужиков и решив, что это и есть «Сайгон», москвичи ворвались в пивную, преисполненные решимости восстановить в Ленинграде социалистическую справедливость. И тут, согласно легендам, началось самое невероятное. Против москвичей объединились не только завсегдатаи пивного бара, но и окрестная молодежь, и местные стражи порядка. Люберы, получив сполна все, что они обещали другим, побитые и осмеянные, едва добрались до Московского вокзала и спешно покинули Ленинград. И вправду, не зря говорят, что «в Питере такие крутняки».

В 2001 году бывшая гостиница «Москва» вновь обрела свой первоначальный статус. Теперь это гостиница «Radisson SAS Royal hotel», или просто «Рэдиссон». В современном петербургском городском фольклоре известна как «Редиска».

А посетители закрытого «Сайгона» стали собираться в безымянном кафе, расположенном в доме № 77 по Невскому проспекту. В разное время кафе в городском фольклоре называли по-разному: «Тараканник», «Застенок», «Скворечник», «Ольстер». Теперь он стал «Новым Сайгоном». Однако новое место не соответствовало ни популярности, ни статусу традиционного «Сайгона». Все-таки не «На углу всех улиц». Название не прижилось.

От нечетной стороны Невского проспекта отходит улица Марата, говоря о которой, нельзя не вспомнить о знаменитых в советском Ленинграде, ныне не существующих Невских банях. В первой половине XVIII века между слободами Семеновского и Преображенского полков была проложена дорога, которая в разное время называлась Семеновской, Малой Семеновской, Преображенской, Преображенской Полковой, Новопреображенской или Старопреображенской. К концу XVIII века улица оставалась немощеной, грязной и неблагоустроенной. Может быть, поэтому, сначала в народе, а затем и официально, ее так и назвали: улица Грязная. Это название за ней удерживалось около ста лет. А через год после смерти императора Николая I, случившейся в 1855 году, в память о нем Грязную улицу переименовали в Николаевскую. Сразу после февральских революционных дней решением Городской думы Николаевскую улицу назвали проспектом Двадцать седьмого Февраля, в честь свершившейся Февральской революции. А после Октябрьской революции улице вновь спешно поменяли имя. На этот раз она стала улицей Марата, в честь видного деятеля Великой французской революции Жана Поля Марата.

Невский пр., 49. Гостиница «Рэдиссон». Современное фото

Улица Марата вошла в городской фольклор и по другому поводу. В 1930 году в Ленинграде на базе промышленного отделения Института народного хозяйства был основан Инженерно-экономический институт (ЛИЭИ), которому в 1964 году было присвоено имя руководителя Коммунистической партии Италии Пальмиро Тольятти. В начале 1990-х годов институт преобразовали в Академию. Академия находится в самом центре города, на улице Марата, 27, – обстоятельство, которое неоднократно фиксировалось в студенческом песенном фольклоре:

А нам не страшен стакан девятый,Ни вытрезвитель, ни Кресты.А мы с Марата, а мы ребятаНеобычайной красоты.«Где прошли мои пять лет?» —                           «На улице Марата!»«Где мой славный факультет?» —                           «На улице Марата!»«Где никогда не знал я бед?» —                           «На улице Марата!» —«А где меня обычно нет?» —                           «На улице Марата!»

Современное здание бань, построенных на углу улиц Марата и Стремянной, находилось на месте снесенной в 1966 году Троицкой церкви. Каменная церковь была возведена в 1894 году по проекту известного епархиального архитектора Н.Н. Никонова, автора проектов многих православных храмов в Москве, Таллине, Полтаве, на Валааме и в других городах не только России, но и Европы. Троицкая церковь была облицована желтым глазурованным кирпичом и украшена изразцовыми иконами. С Невского проспекта она выглядела праздничной и нарядной и пользовалась заслуженной славой самой красивой в городе. В 1938 году церковь была закрыта и долгое время использовалась в качестве складского помещения, а затем, в 1960-х годах, была снесена.

В петербургском городском фольклоре Невские бани известны под другими именами. В шутку их называли высокопарно: «Дворец мытья» – или по-простому: «На стременах», от названия улицы Стремянной, на которую выходит один из фасадов бани. Но есть у Невских бань и более изощренное прозвище. Оно навеяно ассоциациями, связанными с названием улицы Марата, на которой бани расположены. Известно, что один из вождей Великой французской революции Жан Поль Марат, в честь которого улица получила свое современное название, был убит кинжалом в собственной ванне француженкой дворянского происхождения Шарлоттой Корде, сумевшей проникнуть в его дом. Так вот, Невские бани частенько называли: «Бани имени Шарлотты Корде».

Невские бани в 2007 году были снесены, а с 2010 года на их месте возвышается новое здание.

Последняя улица, отходящая от четной стороны Невского проспекта перед площадью Восстания, до революции называлась Знаменской, по находившейся на углу Невского проспекта и площади одноименной церкви. После революции ее переименовании в улицу Восстания, в память о революции 1905 года.

В 1900–1901 годах на участке № 2 по Знаменской улице (№ 116 по Невскому проспекту) по проекту архитектора П.И. Гилева был выстроен доходный дом известного петербургского домовладельца Д.А. Дурдина. В доме была открыта гостиница с громким названием «Эрмитаж». Ее фольклорный адрес вошел в золотой фонд розыгрышей и шуток питерских острословов: «Гостиница „Эрмитаж“, второй этаж, форточка номер первый». Вскоре гостиница была переименована. Она стала называться «Отель дю Норд». В конце 1940-х годов, во время развернувшейся в стране борьбе с космополитизмом, ее вновь переименовали. Теперь уже она стала называться «Северной». Тогда же появился анекдот: «Никому из этих мерзавцев мужчин нельзя верить. Говорил, что его можно найти в „Отель дю Норд“, а сам оказался в „Северной“».

В постперестроечном Петербурге один за другим возникали общие экономические проекты и совместные предприятия. Одной из первых в Петербурге появилась финская компания розничной торговли и одноименная сеть магазинов по продаже одежды торговый дом Stockmann. Самый крупный торговый комплекс «Стокманн. Невский Центр» появился на углу Невского проспекта и улицы Восстания, на месте снесенного дома бывшей гостиницы «Эрмитаж». В городском фольклоре тут же возник каламбур, который сокращенное название комплекса превратил из нейтрального и ничего не значащего для русского слуха «Стокмана» в уничижительного «Скотмана». Затем появилось прозвище, вобравшее в себя еще более глубокий смысл сложных и противоречивых взаимоотношений маршала Финляндии, бывшего российского подданного Карла Густава Маннергейма с его исторической родиной – Петербургом. Торговый комплекс «Стокманн» стали иронически называть: «Месть Маннергейма». Между тем известно, что в Петербурге Маннергейм прожил 17 лет, здесь он сформировался как человек, офицер и политик. О Петербурге с неизменным уважением и любовью Маннергейм всегда говорил «мой город».

Отношение к Маннергейму в России сложное и неоднозначное. Но вот только две легенды, известные как в Финляндии, так и в Петербурге. Начало Великой Отечественной войны Советского Союза против фашистской Германии поставило Финляндию перед сложным выбором. Карл Маннергейм, популярнейший финский маршал, которого многие ленинградцы еще помнили как офицера царской армии, на одном секретном финско-германском совещании о судьбе Северной столицы России будто бы проговорил: «Разрушить, конечно, можно… Только ведь они его снова отстроят». А когда немцы все-таки потребовали от своего союзника начать наступление, то, как утверждают легенды, именно Маннергейм не позволил своим войскам перейти государственную границу 1939 года. Так всю войну и простояли финские войска на реке Сестре, вблизи русского города Сестрорецка. В своих мемуарах Маннергейм писал: «Я принял на себя обязанности главнокомандующего с тем условием, что мы не предпримем наступления на Ленинград».

3

Особенно заметные изменения исторического облика произошли в советское время на площади Восстания, бывшей Знаменской. Утраты начались со снятия конного памятника Александру III.

Памятник императору Александру III на площади перед Николаевским вокзалом был открыт 23 мая 1909 года. Памятник представлял собой редкий образец сатиры в монументальной скульптуре: грузная фигура царя с тяжелым взглядом тайного алкоголика, каким и, может быть, не без оснований, считали императора современники, о чем сохранилось немало свидетельств в городском фольклоре, восседает на откормленном тучном битюге, как бы пригвожденном к гробовидному пьедесталу. Почти сразу разразился скандал. Верноподданная часть петербургского общества требовала немедленно убрать позорную для монархии статую. Демократическая общественность, напротив, приветствовала произведение такой обличительной силы. В спор включилась Городская дума. И только автор памятника Паоло Трубецкой, итальянский подданный русского происхождения, воспитывавшийся вдали от «всевидящего ока» и «всеслышащих ушей», оставался невозмутимым и отшучивался: «Политикой не занимаюсь, я просто изобразил одно животное на другом». В салонах рассказывали анекдот про одного грузинского князя, который воскликнул, глядя на памятник: «Я знаю, цто Саса зопа, но зацем зе это так подцеркивать?». Надо сказать, что памятник и в самом деле вызывал неоднозначные чувства. Если верить фольклору, многие петербуржцы испытывали по отношению к нему обыкновенную неловкость. Сохранился анекдот о приезжем англичанине, который попросил своего петербургского друга показать ему новый памятник, «что Трубецкой сделал». – «И так мне братцы, обидно сделалось, – рассказывал впоследствии петербуржец, – что повел я его к фальконетовскому Петру Великому». – «Ну и что же англичанин?» – «Ничего, хвалил».

Существует легенда, что памятник Александру III, казавшийся в архитектурной среде Петербурга таким аляповатым и грубым, на самом деле будто бы предназначался для установки на Урале, «на границе Азии и Европы», высоко в горах. Смотреть на него предполагалось из окон движущегося по Транссибирской магистрали поезда. Это позволило бы по-иному взглянуть на монумент. Фигуры коня и всадника не казались бы такими массивными и неуклюжими.

Паоло Трубецкой приехал в Россию в 1897 году преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и сразу принял участие в конкурсе на проект памятника умершему за несколько лет до того царю. Одержав победу в конкурсе, скульптор приступил к работе. Он сделал 14 вариантов памятника, однако ни один из них не удовлетворил официальную комиссию. Легенда гласит, что, только услышав, как Мария Федоровна, вдова покойного императора, подойдя к одному из проектов, радостно воскликнула: «Вылитый Сашенька!» – члены высокого жюри, переглянувшись и удивленно пожав плечами, остановили наконец свой выбор на этом варианте.

Невиданному остракизму подвергли памятник в феврале 1917 года. Большинство сходилось на том, что:

Это новая игрушкаДля российского холопа.Был царь-колокол, царь-пушка,А теперь еще царь-жопа.

Как только тогда его не называли! И «Пугало», и «Комод», и «Скотина на скотине», и «Обормот на бегемоте», и «Медведь на слоне». Дети задавали друг другу загадку: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот, на обормоте шапочка». О том же была сложена так называемая загадка-пирамида, ответ на которую приводил в невероятный восторг уличную толпу. В фольклоре сохранилось несколько вариантов этой замечательной загадки:

На площади комод,На комоде бегемот,На бегемоте обормот,На обормоте шапочка.Какого дурака это папочка?На площади комод,На комоде бегемот,На бегемоте идиот,На идиоте шапка,На шапке крест,Кто скажет слово —Того под арест.

Судьба монумента оказалась печальной. Он раздражал. Над ним в буквальном смысле слова издевались. Но он вполне годился для революционной пропаганды. Его использовали в качестве трибуны, с которой произносили зажигательные речи, а в 1927 году, к празднованию десятилетия Октября, памятник Александру III использовали для праздничного оформления площади. Он был заключен в символическую металлическую клетку с революционными лозунгами и призывами.

Чтобы усилить и подчеркнуть символическое значение площади, еще в декабре 1918 года напротив Николаевского вокзала был открыт памятник Софье Перовской. Скульптор О. Гризелли изваял террористку в виде могучей львицы. Как писали современники, на монументе Перовская была изображена «с громадной прической, с мощными формами лица и шеи». Это так поразило и оскорбило присутствующих, что уже в апреле 1919 года по постановлению Петросовета памятник был снят.

Наконец в 1937 году и памятник Александру III был снят с площади, к тому времени уже не Знаменской, а Восстания. Долгое время памятник хранился во дворе Русского музея, отделенный от города чугунной решеткой. По меткому выражению фольклора, он стал «узником Русского музея». Во время блокады Ленинграда он едва не погиб от снаряда. К этому времени в Ленинграде сформировалось поверье: благополучие города, его честь и достоинство оберегалось тремя всадниками: Петром I на площади Декабристов, Николаем I на Исаакиевской площади и Александром III на площади Восстания. И то, что один из них покинул свое историческое место, рассматривалось ленинградцами как знак беды и связывалось с блокадой.

Неслучайно одной из первых побед демократической общественности в постсоветском Петербурге считается освобождение памятника Александру III из-за решетки Русского музея. Голос «Свободу узнику Русского музея!» был услышан. Памятник извлекли из-за ограды и установили перед входом в Мраморный дворец. Во дворе. На низком пьедестале, еще совсем недавно занятом «ленинским броневиком». Говорили, что временно. Что при этом имелось в виду, неизвестно. На историческом месте памятника Александру III перед Московским вокзалом уже стоял обелиск «Городу-герою Ленинграду».

На потеху ротозеямЗа решеткой в тишинеУзник Русского музея,Император на коне.Он поглаживает лошадь,Еле слышно говоря,Как там Знаменская площадьПоживает без царя?Вот и я попал в опалу,Оказался не у дел,И тоска по пьедесталуМой теперешний удел.Но однажды мне короткийОбъявили приговор,Извлекли из-за решеткиИ сослали в дальний двор.И стою теперь в изгнанье,Как привратник у дверей,И монархам в назиданье,И уроком для людей. ***

Произошли мистические изменения и с обелиском «Городу-герою Ленинграду». Оказалось, что этот памятник обладает определенным оптическим эффектом. Тень от звезды, венчающей обелиск, утверждает городской фольклор, в определенное время суток и при известном освещении образует на асфальте Невского проспекта четкие очертания двуглавого российского орла.

Как сказал однажды некто,Обращая к небу лик,В горло Невского проспектаВсажен был солдатский штык.А потом звезда упалаИ прозрачна, и легкаНа отточенное жалоЛенинградского штыка.Но в отличие от вечной,Что зажег для нас Творец,Звали ту пятиконечной,Знать, предчувствуя конец.И случилась вдруг проруха.От звезды от той леглаНа асфальт, согласно слухам,Тень двуглавого орла.Можно верить этим знакам,Можно ими пренебречь,Но случилось все, однако,И гора свалилась с плеч.Петербургские легенды.То ли этак, то ли так.Разговоры в пользу бедных.А кто слушал, тот… А как? ***

В 1930-х годах дошла очередь и до церкви во имя Входа Господня в Иерусалим, более известной в народе как Знаменская, что стояла на углу Невского и Лиговского проспектов. В рамках борьбы с «религиозным дурманом» ее собирались закрыть, а затем и снести. Церковь была закончена строительством и освящена в 1804 году и с тех пор более ста лет служила архитектурной доминантой этого оживленного перекрестка. Возводилась церковь по проекту архитектора Ф.И. Демерцова. Тогда, в 1932 году, от сноса ее спас всемирно известный ученый, лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов. Ссориться с ним ленинградские власти не хотели.

Крупнейший физиолог, создавший учение о высшей нервной деятельности, Иван Петрович Павлов родился в семье священника, учился в семинарии и готовился к церковному служению. Однако очень скоро резко изменил мировоззрение, поступил в университет и стал атеистом. В 1904 году за работы по физиологии кровообращения и пищеварения выпускник Петербургского университета Иван Петрович Павлов был удостоен Нобелевской премии. Широко известны и его труды по физиологии высшей нервной деятельности. В Петербурге Павлов возглавлял одну из кафедр Медико-хирургической академии, а с 1921 года руководил созданной при его непосредственном участии Биологической станцией в пригородном поселке Колтуши, известного во всем мире как «Столица условных рефлексов».

Для большевиков лауреат Нобелевской премии академик Павлов представлял безусловную ценность, он был визитной карточкой страны и в глазах мировой общественности олицетворял собой отношение советской власти к науке, хотя нельзя сказать, чтобы ученый был человеком удобным. Советскую власть Павлов откровенно не любил. Открыто носил царские ордена, демонстративно крестился на каждую церковь, закрывал свою лабораторию «по случаю Пасхи». В его квартире висели иконы. «Вы посеяли зерна фашизма в Европе», – писал он в одном из писем в правительство. Если верить фольклору, однажды Павлов сказал: «Если то, что делают большевики с Россией, есть эксперимент, то для такого эксперимента я бы пожалел даже лягушку». Ему отвечали тем же. Однажды чекисты устроили у него обыск и конфисковали нобелевскую медаль.

С именем знаменитого академика связаны две легенды, широко известные в городе. По одной из них, в этой церкви Павлов венчался, хотя хорошо известно, что венчание будущего великого физиолога происходило в Ростове.

По другой легенде, Иван Петрович, будучи необыкновенно религиозным человеком, часто бывал в Знаменской церкви и даже читал на клиросе. Такая страстная религиозность ученого человека импонировала обывателю, и церковь в народе часто называли «Павловской». Эту легенду уже в наши дни попыталась опровергнуть невестка Ивана Петровича – жена его сына Всеволода. Она рассказала, как «однажды после кончины Ивана Петровича зашла в Знаменскую церковь и, к удивлению, увидела двойника Ивана Петровича, спускавшегося с большой церковной книгой с клироса. Сходство было поразительное, тем более что и седая борода этого человека была подстрижена точно так, как у Ивана Петровича. Отличие было лишь в том, что Иван Петрович после перелома ноги сильно хромал, а у этого двойника была ровная походка».

Тем не менее в народе Павлов слыл человеком глубоко верующим. Правда, некоторые утверждали, что Павлов посещал церковь исключительно из уважения к своей религиозной жене, а третьи были абсолютно уверены, что великий ученый просто любил церковное пение, специально ходил его послушать, а иногда и сам будто бы пел на клиросе. Да и сам Павлов окончательно всех запутал своими знаменитыми ответами на вопросы одной анкеты. «Верите вы в Бога или нет?». – «Нет, не верю». – «Считаете ли вы религию совместимой с наукой?» – «Да, считаю». – «Как же согласуются эти ответы?» – спросили его однажды журналисты. И получили ответ: «Целый ряд выдающихся ученых были верующими. Значит, это совместимо. Факт есть факт, и нельзя с ним не считаться». Легко понять, как это злило большевиков. До сих пор об этой пресловутой религиозности ученого человека рассказывают анекдоты. Идет академик Павлов по Невскому проспекту. Вдруг зазвонили в колокола на Знаменской церкви. Павлов останавливается. Крестится. Вслед ему сочувственно вздыхает прохожий: «Эх, темнота!» – «Да это у него условный рефлекс», – подхватывает другой.

Впрочем, с такой же иронией в городском фольклоре говорят о нем и как об ученом: «В детстве физиолога Павлова укусила собака. Собака выросла и забыла, а Павлов вырос и не забыл». Откликнулся и современный фольклор. Рекламная надпись на пакете с кормом для собак: «Новый Чаппи со вкусом академика Павлова. Для собак, которые помнят».

В советские годы среди ленинградцев жила легенда о призраке покойного Ивана Петровича, который после смерти ученого регулярно посещал Знаменскую церковь. Так это или нет, сегодня сказать трудно. Но то, что Павлов был примерным прихожанином и даже почетным старостой Знаменской церкви, общеизвестно.

Умер Иван Петрович при обстоятельствах самых загадочных. Однажды почувствовал обыкновенное «недомогание гриппозного характера». Зная о своем организме больше, чем кто-либо, а «скроен» он был, по мнению современников, «более чем на сто лет», значения болезни не придал. Однако поддался уговорам родных и врача пригласил. Между тем вскоре недомогание отступило, Павлов почувствовал себя хорошо, был необыкновенно взволнован и возбужден. Ему вспрыснули морфий, он успокоился и уснул. Умер Павлов во сне. И тут родилась легенда о том, что умереть ему помогли. В преддверии 1937 года органам НКВД вовсе не нужен был человек, который оставался единственным, кто «открыто критиковал сталинские злодеяния».

После его смерти говорили, что «умер последний свободный гражданин России», и передавали друг другу легенду о том, как умирал великий ученый. Он собрал всех своих учеников и стал диктовать ощущения человека при переходе из одного мира в другой. Последними его словами были: «Ну вот, коллеги, я и умер, – но тут же тихо продолжил, – но заметьте, щетина и ногти у меня продолжают расти». В этот момент, как утверждает легенда, в дверь постучали. Некий посетитель просил Павлова принять его. «Академик Павлов занят, – сказали ему, – он умирает».

Вскоре после смерти Павлова Знаменская церковь была закрыта, а в 1940 году снесена. После войны на месте снесенной церкви был разбит сквер с перенесенным с Пулковского шоссе томоновским фонтаном в центре. Этот фонтан в свое время находился в Московском парке Победы, а ныне установлен на Сенной площади.

Наконец, в 1950-х годах на месте снесенной Знаменской церкви был выстроен безликий наземный павильон станции метро «Площадь Восстания». Павильон увенчан куполом со шпилем, более похожим на корабельный флагшток, на который, говорят, до сих пор нет-нет да и перекрестятся проходящие мимо старушки. А еще верующие люди утверждают, что здесь, возле станции метро, на месте которого некогда стоял приходской храм, можно увидеть призрак академика Ивана Петровича Павлова.

Всё длиннее расстояния.Всё отчетливей черта.Нет над площадью ВосстанияНи Знаменья, ни креста.Только небо малой родиныБез истории мертво.Стал похожим на пародиюКупол станции метро.Но святая память местСтен прочнее и фундамента.Бабы крестятся на крест,Что еще остался в памяти.Жизнь проносится, как вихрь,Умирают листья палые.Павильон метро для нихДо сих пор как церковь Павлова.От календ и до календВ ожиданье воздаянияМир преданий и легендЖив на площади Восстания.Иллюзорный мир мечтыВ поле собственного зрения.Бабам видятся кресты,Будто вещие знамения. ***

В начале социалистической эры благодаря деятельности пресловутой ВЧК в стране была создана целая сеть воспитательно-трудовых учреждений для малолетних беспризорников, лишенных родителей и домашнего очага. Их свозили с вокзалов и тюрем, из распределительных пунктов и отделений милиции, из притонов и приютов во время ночных облав. Некоторые воспитательные и трудовые дома создавались на базе дореволюционных благотворительных Домов призрения, некоторые возникали вновь. Однако, если верить городскому фольклору, и те и другие становились предметом серьезной озабоченности как местных жителей, так и городских властей.

В конце XIX века в помещениях современной гостиницы «Октябрьская», располагающейся на Лиговском проспекте, было организовано Государственное общество призора (ГОП) для попечения и заботы о брошенных и неимущих. Сюда доставляли беспризорных детей и подростков, занимавшихся мелким грабежом, мошенничеством и хулиганством. После Октябрьской революции на «Лиговке», или «Лигов-стрит», как ее тогда называли, в том же здании было организовано Государственное общежитие пролетариата для тех же целей, с той же аббревиатурой ГОП в названии. В 1920-х годах сюда свозили на перевоспитание всех отловленных в Петрограде беспризорников. По неизлечимой в то время страсти всякое название превращать в аббревиатуру, общежитие называли «ГОП» (Городское Общежитие Пролетариата). В народе звучную аббревиатуру расшифровывали так: «Гостиница Обездоленного Пролетариата». А малолетние обитатели ГОПа в городском фольклоре получили прозвище «гопники».

Сделаем небольшое, но необходимое отступление. Этимология слова «гопник» известна давно. Согласно словарю русского языка Владимира Даля, «гопник» происходит от слова «гоп», что значит «прыжок, скачок или удар», а «гопнуть» – от глаголов «прыгнуть» или «ударить». В дальнейшем филологи расширили характеристику понятия «гопник». Этим словом стали обозначать «агрессивно настроенных подростков, близких к криминальному миру либо с криминальными чертами поведения». Говоря проще, этим термином метили «мошенников, налётчиков, погромщиков и хулиганов».

Есть, впрочем, еще одно толкование, на этот раз связанное с уголовным происхождением наших «гопников». Будто бы это слово восходит к «гопу», что на уголовном жаргоне означает «ночлежка, место, где можно переночевать воровской или грабительской группе». Из всего этого следует, что если мы говорим о петербургском городском фольклоре, то имеем в виду исключительно наших, питерских, гопников.

Очень скоро эти маленькие полуголодные «наши гопники» стали притчей во языцех всего и без того неспокойного города. Они вызывали постоянную озабоченность властей и неподдельный страх обывателей. Следы этого перманентного состояния сохранились в городской фразеологии – от формулы социальной обстановки на Лиговке: «Количество гопников определяется в лигах» – до непритворного изумления: «Вы что, на Лиговке живете?!».

Надо сказать, что советские гопники мало что добавили к исключительно низкой социальной репутации Лиговского проспекта в районе Московского вокзала. Таковой она складывалась давно. Еще в 1891 году значительная часть Лиговского канала была забрана в трубу. Над ней проложили так называемые «Лиговские сады», или «Бульвары». Очень скоро это название стало нарицательным. Им будут обозначать места скопления всяческой шпаны, хулиганов, проституток и других асоциальных элементов, которых стали называть «Лиговским сословием». В 1913 году сентябрьский номер «Петербургского листка» писал: «Хулиганы известны под именем „Лиговское сословие“. В траншеях между насыпями земли можно ежедневно наблюдать их оргии, пьянство, игры в карты. Из траншей то и дело слышится непечатная брань и дикие просвисты».

С 1913 года мало что изменилось. Разве что были засыпаны траншеи. Лиговка и в советские времена представляла собой нешуточную опасность для обывателя. Сергей Довлатов рассказывает характерный анекдот. Приехал майор в часть. Дневальный его не пускает. Майор кричит: «Я из штаба части!». Дневальный в ответ: «А я с Лиговки!».

Этапы стремительного падения репутации Лиговского проспекта отмечены яркими метами петербургско-ленинградского фольклора: «лиговский хулиган», «лиговская шпана», «б… лиговская» – идиомы, хорошо известные не только окрестным жителям, но и всему городу. К сожалению, имидж Петербурга как портового города со всеми доступными дешевыми удовольствиями поддерживается до сих пор. Вот анекдот, придуманный в Ленинграде. Заспорил грузин с ленинградцем, где эхо лучше – в Грузии или в Ленинграде. Поехали в Грузию. Пошли в горы. Крикнули: «Б…и-и-и-и-и…», – и в ответ раздалось многократное: «Б…и… Б…и… Б…и…». Вернулись в Ленинград. Встали посреди Исаакиевской площади: «Б…и-и-и-и-и…», – и через мгновение услышали со стороны Московского вокзала: «Идё-о-о-м…».

До сих пор о дамах легкого поведения или опустившихся женщинах говорят: «Как с Московского вокзала». Их легко было отличить по внешнему виду. Серые спившиеся лица, нагловатые ищущие взгляды, показное равнодушие. Большинство из них теснилось на трамвайной остановке, что позволяло при неожиданном появлении стражей порядка оправдываться: «Я не такая, я жду трамвая».

Известен анекдот, ставший одной из лиговских легенд. Одна старая дама часто говорила: «Я никогда не пойду гулять по Лиговке, потому что меня там изнасилуют». В конце концов она рискнула пойти погулять по Лиговке. Вернулась домой и повесилась. Оставила записку: «Я никому не нужна, меня даже на Лиговке не изнасиловали».

К 1920-м годам Лиговка превратилась в общегородской центр сбыта наркотиков. Наркоманы называли его «фронтом». На «фронте» можно было легко приобрести кокаин «в любых количествах и в любое время». В Петрограде на мотив популярного «Чижика-пыжика», окончательно потерявшего первоначальную связь с кадетами Училища правоведения, распевали песенку, которая могла соперничать с популярностью небезызвестного жареного цыпленка:

Чижик-пыжик, где ты был?На Фонтанке кофе пил.Кофе?! Кофе?! Врешь ты, брат!Ты ведь пил денатурат.Ой, не бейте! Ой, скажу!Пил не кофе, а ханжу!Стали Чижика ловить,Чтобы в клетку посадить.

«Ханжа» здесь, скорее всего, искаженное название сока недозрелых зерен мака, макового молочка – ханки, из которой изготовляются наркотики. Торговля ханкой на черном рынке была в то время довольно распространенной.

Но и, кроме ханки, покупателю предлагался целый набор кокаинового порошка в самом широком ассортименте. Эта «серебряная пыль» продавалась в так называемых «кулечках-фунтиках» и носила самые разные названия: «марафет», «белая фея», «антрацит», «кокс», «нюхара», «кикер».

На Лиговке, или «Лига́вке», как презрительно любили произносить с непременным ударением на втором слоге петроградцы, обыкновенные добропорядочные граждане старались не появляться. Зато с удовольствием пересказывали о ней анекдоты. Один из них был более чем самокритичным: «Пристала на Лиговке брюнетка. Через час будет считать мои деньги своей собственностью». Согласно другому анекдоту, общество «Старый Петербург» ходатайствовало о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговка» – в честь Лиги Наций, с которой, как известно, отношения у Советского Союза в то время складывались не самым лучшим образом.

От грохота трамвайного металлаДрожит на утонувших облакахСвинцовый блеск Обводного канала,Зажатого в гранитных берегах.Над Лиговкой рождаются виденья,И в самый неожиданный моментГопников блуждающие тениПриходят из преданий и легенд.Сказания рассказчиков бывалыхНе вызывают слушателей спор.Дурная слава лиговских бульваровДо наших дней доносится с тех пор.И в памяти всплывают небылицыНад заточённой в дерево рекойО лиговских любвеобильных жрицахС глазами, потерявшими покой,О юных беспризорниках с вокзала,О преданных работниках ЧеКа…Предания Обводного канала.Сказанья, пережившие века.Сегодня здесь ни ужаса, ни горя.Сегодня здесь спокойствие и мир.Но улица без мифов и историйПохожа на заброшенный пустырь.И никому она не интересна,И память не заботится о ней.На ней без мифов холодно и пресноОт основанья до скончанья дней.Уходит небо в глубину Канала,Вплывают тучи в Лигу под землёй.Я выхожу на площадь у вокзала,И мир преданий следует за мной. ***

Окончательно процесс придания площади Восстания подлинно советского облика был завершен установкой в 1967 году в центре Большого зала Московского вокзала алебастрового бюста Ленина, выполненного по модели скульптора Л.А. Месса. Формально памятник появился в память об «удовлетворении просьбы Петроградского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Петрограда о переименовании города Петрограда в Ленинград». Об этом была сделана соответствующая надпись на стене зала за памятником. Бюст был укреплен на высоком пилоне из черного полированного гранита. В ленинградском городском фольклоре он был известен как «Лысый камень», «Голова», «Белая головка» или «Ленин на палочке».

В начале 1990-х годов, после возвращения городу его исторического имени, памятник был снят. На его месте установлен бюст Петру I, выполненный по модели скульптора А.С. Чаркина. Как и его предшественник, Петр представлен погрудным скульптурным портретом, установленным на высоком пьедестале. В отличие от Ленина, памятник Петру, голову которого украшает хорошо смоделированный бронзовый парик, укрепленный на лысом черепе великого основателя Петербурга, в народе сразу получил прозвище: «Волосатый камень».

Здесь, на площади Восстания, заканчивается тот Невский проспект, который мы любим, который известен во всем мире. И который и есть «всеобщая коммуникация Петербурга», по Гоголю. Дальше начинается так называемый Старо-Невский. Такое неофициальное название существует в Петербурге для участка Невского проспекта от площади Восстания до Александро-Невской лавры. Но об этом в третьей части нашего повествования.

Невский проспект XVIII–XIX веков невозможно себе представить без конного транспорта. Конный транспорт развивался вместе с городом. Если в середине XVIII века количество извозчиков в городе едва превышало три тысячи, то к началу следующего, XIX века оно выросло почти вдвое. С ростом города неизбежно возрастали оживление и теснота на улицах. Все это требовало какого-то упорядочения движения транспорта. В 1732 году была предпринята первая попытка ввести в Петербурге правила движения. По улицам предписывалось «ездить смирно и на конях не скакать». Вскоре появилось и первое ограничение скорости – до 12 верст в час.

Однако это не действовало. Каждым извозчиком руководило желание обогнать, выделиться, понравиться клиенту. Улица становилась опасной. Заклинание: «Спаси, Господи, от седока лихого и от изверга-городового», которое каждое утро, как спасительную молитву, повторяли про себя ямщики, выезжая на городские улицы, подхватило население, вспоминая его каждый раз при выходе из дома. Среди питерских извозчиков в свое время родилась поговорка: «В Питере всех не объедешь», которая первоначально имела совершенно конкретный профессиональный смысл, связанный с трудностями проезда по дорогам, до отказа забитым экипажами и верховыми. Но очень скоро смысл этого, безусловно, конкретного фразеологизма расширился и приобрел довольно ярко выраженную социальную окраску. Пословица стала общеупотребительной и универсальной.

Извозчики подразделялись на легковых, перевозивших людей, и на ломовых – для транспортировки грузов. В начале XX века в городе работало 25 тысяч ломовиков. Легковые извозчики, в свою очередь, делились на одноконных «ванек», о которых в Питере говорили: «На ваньке далеко не уедешь», и «лихачей», прозвище которых говорило само за себя. В петербургском городском фольклоре есть легенда о том, как Екатерина II, готовясь к встрече императора Иосифа, решила удивить его скоростью движения в России. Она приказала найти лихача, который доставит заморского императора из Петербурга в Москву за 36 часов. Ямщика нашли и привели пред очи государыни. «Возьмешь ли доставить немецкого короля за 36 часов?» – лукаво посмотрела на него императрица. «Берусь, матушка, но не отвечаю, будет ли цела в нем душа». От себя добавим, что дилижансы на маршруте Петербург – Москва в народе назывались «Нележансами». Вероятно, ездить в них было одинаково мучительно и сидя, и стоя, и лежа.

Заметны были в Петербурге и так называемые «эгоистки» – дрожки на одного седока, и крытые экипажи, которые горожане называли «кукушками».

Жизнь ямщика была неразрывно связана с лошадью. И если в деревне полноправным членом крестьянской семьи становилась корова, то в городе то же самое можно было сказать об извозчичьей лошади, хотя большинство питерских извозчиков личных лошадей не имели. Они принадлежали хозяину, у которого ямщик работал. Но традиционно домашнее обращение к лошадям оставалось. «Расправляйте ножки по питерской дорожке», – говорили ямщики своим кормильцам и выезжали на улицы города, где над ними могли и добродушно пошутить, и безнаказанно посмеяться, и, чего доброго, просто отдать городовому. Впрочем, в фольклоре остались по большей части беззлобные шутки и розыгрыши, типа «Провези вокруг фонаря, не слова не говоря» или «Поезжай на угол Малой Охты и Тучкова моста». Сохранились и анекдоты. «Извозчик, какого ты мнения о Чацком?» – «Помилуй, барин, рази можно в Питере всех извозчиков знать?»

Если учесть, что в Петербурге насчитывалось до 10 тысяч личных лошадей, то общее их количество в городе было пугающим. Петербургские газеты начала XX века писали, что человек, приезжая в Петербург и выходя на площадь перед Николаевским вокзалом, «останавливался, буквально сраженный бьющим в нос запахом навоза, до предела насытившего воздух и пропитавшего, казалось, насквозь не только деревянные постройки, но и все трещины и щели каменных зданий и булыжных мостовых». Среди предсказаний гибели Петербургу, которых на рубеже веков было довольно, есть одно, связанное с лошадями. Петербуржцам на полном серьезе предсказывали «задохнуться от лошадиного навоза».

Бывали и курьезы, связанные с особенностями петербургского климата. Так, в Петербурге называли «рыболовами» ямщиков, которые во время наводнений ездили по затопленным улицам. Сидя на облучках с кнутовищами, похожими на удочки, они и впрямь напоминали рыболовов.

В 1860 году конный транспорт сменила конка, или конно-железная дорога. Во второй половине XIX века конка стала первым видом общественного рельсового транспорта в Петербурге. Это был двухэтажный, с открытой верхней частью – империалом, вагон, в который впрягали лошадей. Скорость конки, не превышавшая 8 километров в час, вызывала снисходительные улыбки петербуржцев. Вслед конке неслись издевательские выкрики: «Конка, догони цыпленка».

Конка была громоздким и не очень удобным видом транспорта. Особенно раздражал ее открытый империал, подняться на который по вертикальной наружной лестнице было непросто. Между тем там были самые дешевые места, и поэтому любителей прокатиться на империале находилось достаточно. В Петербурге их называли «трехкопеечными империалистами». Долгое время добрая половина петербуржцев – женщины – была законодательно вообще лишена права проезда на империале. Только в 1903 году Городская дума, преодолев естественное смущение, приняла решение о равноправии полов при пользовании конкой. По этому поводу ходила бесхитростная частушка:

Городская думаТоже насмешила:Ездить бабам на верхуКонки разрешила.

К тому же огромный, неуклюжий вагон, движущийся посреди улицы, в сознании обывателя трансформировался в образ некой слепой, бессознательной и непредсказуемой силы, представлявшей постоянную угрозу для жизни. Мрачноватым юмором веет от анекдотов о конке. Встречаются две женщины. «Слыхала? На Невском конкой девочку раздавило». – «Уж не моего ли Ванюшку?» – «Господи, твой же Ванюшка мальчик!» – «А станет конка разбираться?!»

И все-таки, несмотря ни на что, конка сыграла свою определенную роль в жизни Петербурга. Достаточно сказать, что к 1906 году в столице действовало 32 маршрута конно-железных дорог, на которых было задействовано три с половиной тысячи лошадей.

Между тем конно-железные дороги, прослужившие Петербургу более полувека, сыграли в истории более современного вида транспорта – трамвая – не самую благовидную роль. В то время как трамвай уже полтора десятилетия занимал прочное место в жизни многих городов России, в столице Империи его не было. Городская дума никак не могла преодолеть договорного права акционерного общества конно-железных дорог на перевозку пассажиров в Петербурге. Только в 1907 году, по окончании действия пресловутого договора, конка наконец уступила свое место на улицах Петербурга трамваю.

Появление трамваев в Петербурге связано с именем крупного ученого, инженера путей сообщения, как аттестовали его дореволюционные справочники, Генриха Осиповича Графтио. Графтио был выпускником сразу двух институтов – Новороссийского в Одессе и Инженеров путей сообщения в Петербурге. Прославился работами по проектированию и практической организации трамвайного движения в Петербурге. Если верить легендам, именно он в качестве вагоновожатого 16 сентября 1907 года провел первый из десяти купленных в Англии трамваев по улицам столицы от Василеостровского трамвайного парка по Николаевской набережной, Николаевскому мосту и Конногвардейскому бульвару, до Адмиралтейства, где состоялось торжественное открытие петербургского трамвая. На всем пути следования первого трамвая стояли толпы народа. Тогда-то впервые появилось фольклорное прозвище Генриха Осиповича. Он стал «Графом Тио». Труднопроизносимая заморская фамилия вагоновожатого, переиначенная в легкое и вполне понятное прозвище, не сходила с уст возбужденных петербуржцев. «А кто трамвай-то ведет?» – спрашивали друг друга обыватели. «Да граф Тио какой-то». А 29 сентября 1907 года было открыто регулярное движение электрического трамвая по улицам Санкт-Петербурга. Первая линия прошла от Главного штаба до 8-й линии Васильевского острова. В конце 1907 года первая очередь была окончательно достроена – трамвай пошёл от площади Восстания по Невскому и Адмиралтейскому проспектам, Конногвардейскому бульвару, через Николаевский мост, по 8–9-й линиям до Большого проспекта Васильевского острова.

После революции Графтио принял активное участие в разработке знаменитого, или, как говорили в советское времена, ленинского плана ГОсударственной ЭЛектрификации РОссии (ГОЭЛРО). Аббревиатура с не очень внятной расшифровкой уже тогда была подвергнута ревизии в фольклоре. Вновь всплыла замысловатая фамилия Графтио. И на вопрос, что же такое ГОЭЛРО, «знатоки» отвечали: «Графтио Обещал Электричество – Ленин Распорядился Оплатить». По мистическому совпадению план ГОЭЛРО был принят на сессии Верховного Совета СССР 22 декабря 1922 года, в день зимнего противостояния. Это был самый короткий, или, как говорят в народе, самый темный день в году. С тех пор он считается праздником всех энергетиков.

В городском фольклоре трамвай оставался таким же неуклюжим, медлительным и опасным, как и вагоны конно-железной дороги. Неслучайно впоследствии вагоны трамвая прозвали «американками» – за внешнее сходство с огромными американскими пульмановскими железнодорожными вагонами. Подстерегавшая на каждом шагу опасность рождала соответствующий фольклор. «Послушайте, господин! Как мне попасть в Обуховскую больницу?» – «Видите, вон трамвай идет?» – «Понимаю. Нужно сначала попасть на него». – «Нет, под него». Иногда анекдоты приобретали острый политический характер. Так, известный политический деятель, член Государственной думы В.М. Пуришкевич, решив, что ему все позволено, приказал своему кучеру ехать по трамвайным рельсам. Экипаж столкнулся с трамваем, Пуришкевич был обвинен в злостном нарушении правил, арестован и осужден. В Петербурге тут же родился анекдот: «Слышали, какое несчастье случилось? На Пуришкевича налетел трамвай». – «Ну и?» – «И не раздавил его».

Сейчас уже мало кто помнит, что трамвай на Невском долгое время был характерной приметой социалистического Ленинграда.

Одним из самых популярных трамвайных маршрутов в Ленинграде был 4-й номер. Его хорошо знали практически все ленинградцы. Он был самым протяженным и проходил почти через весь город. Начинался маршрут на острове Голодай, проходил по Васильевскому острову, пересекал Неву по Дворцовому мосту, продолжался по Невскому проспекту, поворачивал на Лиговку и заканчивался вблизи старинного Волкова кладбища. Довоенные шутники обыгрывали названия трамвайных остановок, пародируя выкрики кондукторов. Среди прочих упоминается и остановка на площади Восстания: «Граждане, платите, пожалуйста, сколько раз вам говорить… Некрасиво даже с вашей стороны… Улица Некрасова. Гражданка! Сойдите с подножки. Встаньте на площадку!.. Площадь Восстания. Мальчик, тебе сходить здесь… Проспект Юных Пролетариев. У кого еще нет билетов?! Заячий переулок. Биржа труда! Местов больше нет!».

В 1920-е годы маршрут № 4 стал героем городского фольклора. О нем по всему городу распевали частушки:

Долго шел четвертый номер,На площадке кто-то помер,Не доехал до конца,Ламца-дрица гоп-цаца.

Позже это едва прикрытое раздражение распространилось на все трамвайные маршруты:

Трамвай ползет, как черепаха,Водитель спит, как бегемот,Кондуктор лает, как собака:«Пройдите, граждане, вперед».

Благодаря трамваю ленинградская фразеология обогатилась такой идиомой, как «метр с кепкой». В 1930-х годах правом на бесплатный проезд в трамваях обладали дети ростом до одного метра. Эта высота соответствовала высоте кондукторской кабинки. Если подозрительно высокий ребенок, подвергаясь замеру, хоть на кепку оказывался выше, за него следовало платить.

Не прекращал свою работу этот маршрут и во время блокады. Сохранился удивительный образец блокадного юмора. «Как поживаешь?» – спрашивает при встрече один блокадник другого. «Как трамвай четвертого маршрута: ПоГолодаю, ПоГолодаю – и на Волково».

Трамвайное движение на Невском проспекте было ликвидировано только в 1950–1951 годах.

Одновременно с появлением новых видов транспорта менялось и дорожное покрытие Невского проспекта.

Впервые мощение улиц в Петербурге началось в 1718 году. Согласно указу, каждому жителю предписывалось «против своего двора посыпать песком и камнем, мостить гладко, как показано от мастеров, и чтобы стоки были вдоль по улицам к дворам ближе, а по концам улиц стоки делать к рекам и прудам, чтобы были твердо утверждены, дабы весною и в дожди землею не заносило». Для пешеходов предусматривались деревянные мостки. Через сто лет, в 1817 году, в Петербурге начали устраивать тротуары из каменных плит. При этом мостовое покрытие оставалось булыжным, а для удобства езды экипажей были устроены деревянные колеи: лошади шли по булыжнику, а колеса катились по дощатым полосам.

У Петербурга, и, в частности, у Невского проспекта, с французским словом «тротуар» сложились особые отношения. В пресловутом многовековом диалоге двух столиц Москва из небогатого синонимического ряда предпочитала французское слово «тротуар», а Петербург – голландское «панель». Дело в том, что в Петербурге пешеходная часть центральных улиц выкладывалась каменными плитами, или панелями. Помните фразеологизм «служить у графа Панельного»? – то есть ничего не делать, бездельничать, бесцельно шляться по панелям. В этом не было бы ничего особенного, если б не одно обстоятельство. Для Невского проспекта Петербург сделал принципиальное исключение. Пытаясь преодолеть двусмысленность, связанную с известным словосочетанием «пойти на панель», он предпочел для пешеходных мостовых Невского проспекта синоним «тротуар».

Фольклор оказался исключительно изобретательным. Переносный смысл он оставил для художников, готовых в любое время выйти на Невский проспект и отдаться на милость невзыскательных заказчиков, рисуя их портреты прямо на улице. Это получило название «выйти на панель». Что же касается универсального «пойти на панель» в смысле «заняться проституцией», фольклор предложил свою питерскую формулу: «Пойти на Невский». В широко известных в свое время стихах об этом сказано откровенно и недвусмысленно:

Она была модисткойИ вышивала гладью.Потом пошла на НевскийИ стала бл…ю.Нынче я уже не прачка,Больше не стираю.Я по Невскому хожу,Граждан примечаю.

В 1832 году изобретатель В.П. Гурьев предложил мостить улицы шестигранными деревянными торцами. Первым в городе был вымощен участок Невского проспекта от Адмиралтейства до Фонтанки. К 1910 году практически все главные магистрали Петербурга были вымощены деревянными шашками. Это избавило горожан от шума, здания от постоянной вибрации, а седоков от медленной езды. Однако были и недостатки. Лошадиные подковы и колеса экипажей быстро приводили мостовые в негодность, а сырой климат и частые наводнения вспучивали и смывали деревянные шашечки. После катастрофического наводнения 1924 года от мощения улиц деревянными торцами отказались.

Первый асфальт на улицах Петербурга появился в царствование императора Николая I, в 1839 году, а его широкое применение началось только в XX веке, уже в Ленинграде.

Третья, самая короткая часть этой книги посвящена Невскому проспекту, каким он мог бы стать, если бы были реализованы проекты, которые по разным причинам так и не были осуществлены на практике, но которые, будь они проведены в жизнь, могли коренным образом изменить его внешний облик. В то же время без знания об этих проектах и планах наше представление о сегодняшнем Невском проспекте было бы далеко неполным.

Говорить о нереализованных проектах трудно уже потому, что всякий архитектурный или градостроительный проект, который находится в стадии предпроектного обсуждения, проектирования, согласования и окончательного утверждения, но к реализации которого еще не приступили, можно считать нереализованным, даже если его реализация на момент утверждения не вызывает никаких сомнений. Кто может знать, когда тот или иной предложенный проект окажется востребованным Городом – сразу после его создания, через какое-то время или никогда.

Впервые мысль об общественно-административном, политическом и торговом центре возникла у Петра I в связи с идеей первого архитектора Петербурга Доменико Трезини создать на Васильевском острове город-крепость. Идея сводилась к возведению по периметру острова крепостной стены правильной геометрической формы, внутри которой должны были стоять административные, правительственные, торговые, финансовые и другие учреждения, созданы общественные площади, разбиты сады и парки, прорыты каналы. Центральной должна была стать площадь перед зданием Двенадцати коллегий. Проект на основе идеи Трезини разработал французский архитектор, приглашенный работать в Петербурге, Жан-Батист Леблон. Идею начали реализовывать при жизни Петра и некоторое время продолжали после его смерти.

До сих пор отчетливые следы этого грандиозного нереализованного проекта видны на Васильевском острове. К предполагаемой центральной площади и к фасаду Двенадцати коллегий на противоположной ее стороне обращен равный по торжественности западному фасаду восточный фасад Биржи с «Богиней города» в тимпане фронтона.

На северной стороне площади до сих пор высится здание Таможни и сохранившиеся с тех времен остатки Гостиного двора, на южной – Кунсткамера и Академия наук. В центре площади предполагалось установить памятник Петру Великому, созданный скульптором Бартоломео Карло Растрелли и предназначенный в свое время самим Петром I для установки на месте Полтавского сражения. Законченный уже после смерти Петра памятник долгое время был, что называется, не у дел, пока не обрел свое место перед фасадом Михайловского замка. К тому времени идея центральной площади города на Васильевском острове была забыта, а со строительством в начале XX века здания института гинекологии и акушерства имени Д.О. Отта окончательно похоронена.

Между тем идея создания нового центра города, как оказалось, окончательно не умерла. Ее реанимировали чуть не через два с половиной столетия после описанных нами событий. И, как это ни покажется парадоксальным, она вновь оказалась связанной с защитой города от внешнего врага. В первом случае – от Швеции, война с которой закончилась только в 1721 году, а во втором – от маленькой Финляндии, нападение которой на огромный Советский Союз только еще ожидалось.

В 1930-х годах из-за близости «агрессивной» капиталистической Финляндии северные районы Ленинграда считались опасными и потому неперспективными. Строительство города потянулось к югу. Последним, предвоенным, 1936 года Генеральным планом развития Ленинграда предполагалось даже центр города перенести в район Средней Рогатки. Грандиозный размах начатого тогда же строительства и скорость, с которой оно осуществлялось, заставляли верить в серьезность этих намерений.

Уже к 1941 году была полностью готова к эксплуатации крупнейшая по размерам в Ленинграде новая Московская площадь, предназначенная для проведения военных парадов и демонстраций трудящихся. Непосредственно у парадного фасада Дома Советов предполагалось установить величественный памятник Ленину, по обеим сторонам которого проектировались постоянные трибуны для партийных и советских руководителей города, приветствующих всенародные шествия.

Скульптура Ленина в центре правительственных трибун, по замыслу градостроителей, должна была приветствовать восторженные толпы демонстрантов. Градостроительные и архитектурные следы этого грандиозного замысла, не реализованного до конца из-за начавшейся Великой Отечественной войны, хорошо заметны и сегодня. Разве что памятник Ленину, установленный в 1970 году, находится не у фасада здания, а в центре площади, теперь уже предназначенной не для массовых, хорошо организованных и отрепетированных шествий трудящихся, а для свободных гуляний и отдыха горожан.

Так называемое здание Дома Советов было построено по проекту архитектора Н.А. Троцкого. Сюда должны были переехать все государственные и партийные учреждения Ленинграда. Однако по окончании войны, прервавшей строительство, о планах переноса административного и общественного центра Ленинграда уже не вспоминали. В огромном монументальном здании разместилось производственное объединение «Ленинец», на которое в обиходе распространилось известное еще по проекту название самого здания – «Дом Советов». Еще его называют «Пентагон» – по характеру деятельности и по признаку необычайно высокой секретности.

Прочно сложившийся в сознании петербуржцев, гостей и туристов облик визитной карточки Петербурга – Невского проспекта в известной степени мешает взглянуть на него, что называется, в обратной, исторической перспективе. Мы влюблены в сегодняшний Невский проспект и не хотим видеть его иным.

В первую очередь это касается его магистрального статуса – проспекта. Согласно этимологии, проспект – это длинная прямая широкая улица, не имеющая ограничения в обозримом пространстве. Невский проспект так и задумывался. Однако таким он не стал.

Трассу проспекта начали пробивать сразу с двух сторон. Пленные шведы – со стороны Адмиралтейства, и монахи Александро-Невского монастыря, острейшим образом чувствовавшие необходимость удобной связи с городом, – со своей стороны. Предполагалось, что они встретятся у Новгородской дороги, будущего Лиговского проспекта. Однако не встретились. Согласно известному старинному преданию, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект, вопреки логике петербургского строительства, оказался не прямым, а получил нежелательный излом. Говорят, узнав об этой ошибке, Петр так был разгневан, что велел уложить всех монахов, а в их вине он ничуть не сомневался, на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при этой экзекуции и старательно следил за строгим исполнением своего приговора. Впрочем, истории хорошо известна личная неприязнь царя к «племени монахов».

Сохранилась в арсенале городской мифологии и другая легенда, исключающая «вину» монахов. Будто бы, когда Петр чертил план Невского проспекта, карандаш наткнулся на «августейший палец» и «линия изогнулась».

Есть, впрочем, одна интересная версия, впечатляющая своим правдоподобием. Якобы излом Невского проспекта был заранее предопределен. Это определялось равенством углов между будущими Гороховой улицей и Вознесенским проспектом с одной стороны и между Невским проспектом и Гороховой улицей – с другой, не позволяя Невскому проспекту напрямую выйти к Александро-Невскому монастырю, что разрушало бы одну из главных градостроительных концепций застройки Петербурга. Пришлось якобы согласиться на «кривой» Невский проспект.

В этой связи, может быть, отнюдь не случайным выглядит появление в петербургской микротопонимике такого названия, как «Старо-Невский», призрачная самостоятельность которого некоторым образом как бы сняла с официального Невского его «вину» за свою кривизну или, если можно так выразиться, избавила его от некоего комплекса неполноценности. Будто бы появление самого топонима «Старо-Невский» связано с неудачной попыткой выпрямить Невский проспект. Его участком от Лиговского проспекта до Александро-Невской лавры должны были стать современные Гончарная и Тележная улицы. В народе этот проект уже называли «Новым Невским», в связи с чем якобы и появилось фольклорное название старого участка Невского проспекта от Знаменской площади до Лавры, который по отношению к новому был действительно старым. Заметим в скобках, что однажды была сделана попытка придать этому микротопониму официальный характер. На планах 1753 года появилось название этого участка: Старая Невская перспективная улица. Однако этот случай оказался единственным, да и любопытный замысел создания Нового Невского осуществлен так и не был. Тележная и Гончарная улицы были впоследствии разделены плотной жилой застройкой.

Абрамович С.Л. Пушкин в 1836 году. Предыстория последней дуэли. Л., 1989. С. 305–306.

Августин (Никитин), архимандрит. Православный Петербург в записках иностранцев. СПб., 1995. С. 39.

Агеевы А.Н., С.А., Н.А. Между Мойкой и Канавой. «Экскурсовод» по Петербургу в вашем кармане: Вып. 2. СПб., 1996. С. 68, 69, 73, 75.

Акунин Б. История государства Российского. Ордынский период. М., 2014. С. 194.

Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. СПб., 1997. С. 338.

Анциферов Н.П. Из дум о былом. М., 1992. С. 197.

Аплаксин А. Казанский собор. СПб., 1911. С. 74.

Аргументы и факты – Петербург. 2001. № 6, 23, 52; 2007. № 43.

Ахматова А.А. Соч.: в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 111.

Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова. М., 1966. С. 292.

Балаганщики. СПб., 1868. С. 31.

Басина М. На берегах Невы. Л., 1969. С. 27–28, 108.

Бахтиаров А. Пролетариат и уличные типы Петербурга. СПб., 1895. С. 215.

Бегемот. 1926. № 1. С. 10; № 2. С. 9; № 6. С. 3; № 11. С. 9; 1927. № 25. С. 12.

Берггольц О.Ф. Избр. произведения: в 2 т. Л., 1967. Т. 2. С. 437.

Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 227, 248.

Бирон В. Петербург Достоевского. Л., 1991. С. 27, 34, 40, 41.

Богданов И.А. Три века русской бани. СПб., 2000. С. 27.

Боголюбов Н. История корабля. Т. 2. М., 1880. С. 412–413.

Божерянов И.Н. Невский проспект. СПб., 1900. Т. 1. С. 21; Т. 2. С. 247.

Большой словарь русского жаргона. СПб., 2000. С. 29, 33, 125, 236, 247, 304, 444, 521.

Борев Ю. История государства советского в преданиях и анекдотах. М., 1995. С. 11, 72, 117, 188, 282.

Борисова Е.А. Русская архитектура второй половины XIX века. М., 1979. С. 248.

Брауверт А. Чайковский не был «теткой» // Зеленый Амстердам. Спецвыпуск о Петербурге. 2000. С. 35–36.

Бройтман Л.И., Краснова Е.И. Большая Морская. СПб., 1996. С. 6.

Бузинов В.М. Дворцовая площадь. Неформальный путеводитель. СПб., 2001. С. 142–143.

Буровский А. Величие и проклятие Петербурга. М., 2009.

Буровский А. Новгородская альтернатива. М., 2010. С. 426.

Быков Д. Борис Пастернак. М., 2007.

Быстров И.Н. О проспекте Стачек. Л., 1962. С. 57.

Валишевский К. Сын великой императрицы. Император Павел I. Его жизнь, царствование и смерть. 1754–1801. М., 1993. С. 107, 294.

Варданян Р.В. Мировая художественная культура. Архитектура. М., 2004 С. 323.

Варшавский С., Рест Б. Билет на всю вечность. Л., 1981. С. 156.

Васильева Л. Кремлевские жены. М., 1992. С. 135.

Ваш тайный советникъ. 2003. № 13. С. 13–14; 2003. № 15.

Веллер М.И. Легенды Невского проспекта. СПб., 1994. С. 72.

Вести. 1995. № 39. 8 апр.

Вечерний Петербург. 1991. 2 окт.; 1994. № 29. 20 февр.; № 174. 12 авг.; 2003. № 148. 15 авг.

Вечерняя Москва. 2013. 27 окт.

Вильчковский С.Н. Царское Село. СПб., 1992. С. 40.

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга от основания до наших дней. М., 2001. С. 48, 87, 93, 125, 177, 187, 194, 322, 361, 423, 442–443.

Волконский С.М. Мои воспоминания: в 2 т. М., 1992. Т. 1. С. 58; Т. 2. С. 157.

Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995. С. 54, 197, 314, 374, 470, 512–514, 604.

Вяземский П.А. Старая записная книжка. Л., 1929. С. 103, 200.

Галкина Н. Вилла Рено // Нева. 2003. № 3. С. 16–17, 37–38.

Гаудеамус. 2000. № 14. 24 сент.

Гиляровский В.А. Москва и москвичи. М., 1979. С. 305.

Георги И. Описание столичного города Санкт-Петербурга. СПб., 1794. С. 80.

Гиппиус З.Н. Живые лица. Тбилиси, 1991. С. 241, 256.

Годес Я.Г. Этот новый старый трамвай. Л., 1982. С. 96.

Голованов В.К. «Аврора» – крейсер революции. Л., 1967. С. 67.

Гоппе Г.Б. Твое открытие Петербурга. СПб., 1995. С. 85.

Горбачевич К.С. Хабло Е.П. Почему так названы? Л., 1962. С. 153, 278.

Гордин А., Гордин М. Пушкинский Петербург: панорама столичной жизни. СПб., 1995. С. 20, 29, 262, 268, 272.

Горнфельд А.Г. Муки слова. Пг., 1927. С. 198.

Гранин Д.А. Причуды моей памяти. СПб., 2008. С. 150.

Гранцева Н. Ломоносов – соперник Шекспира? СПб., 2011. С. 191.

Гребельский П., Мирвис А. Дом Романовых. СПб., 1992. С. 37–39, 177–178, 188.

Гроссман Л. Достоевский. М., 1962. С. 38–41.

Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1984. Т. 2. С. 173, 341.

Данилевский Г.П. Мирович. М., 1997. С. 152.

Декоративное искусство. 1990. № 5. С. 21.

Десятилетие ресторана «Вена». СПб., 1913. С. 68.

Дитц В.Ф. Есенин в Петрограде – Ленинграде. Л., 1990. С. 27.

Довлатов С. Записные книжки. Л., 1992. С. 46.

Довлатов С. Ремесло. СПб., 2008. С. 56, 278, 492.

Дома рассказывают. Л., 1991. С. 52.

Доценко В.Д., Колотило Л.Г. Вопрос крови: легенда о великом Ломоносове – сыне Петра Великого. СПб., 2010. С. 190.

Еврейская газета. 2008. № 23–24. С. 12.

Елистратов В.С. Язык старой Москвы. 1997. С. 573.

Живая старина. 1995. № 1. С. 22.

Зарин А.Е. Царские развлечения и забавы за 300 лет. Л., 1991. С. 116.

Засосов Д.А., Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890–1910 годов. Л., 1991. С. 103.

Звезда. 1994. № 1. С. 108.

Зелинский К. На рубеже веков. М., 1962. С. 188.

Знаменитые шутят. Анекдоты. Веселые были. М., 1994. С. 143–144, 151, 373.

Зобнин Ю.В. Ахматова. Юные годы Царскосельской музы. М., 2016. С. 21–22, 42, 68, 180, 202, 433.

Иванов Г.В. Петербургские зимы. СПб., 2000. С. 76, 126, 169.

Иванов Е. Меткое московское слово. М., 1982. С. 262.

Игнатова Е. Записки о Петербурге. Жизнеописание города со времен его основания до 40-х годов XX века. СПб., 2003. С. 642, 661–662.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. Минск, 1981. С. 410. Интеллектуальный капитал. 2000. № 4. Июль.

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. СПб., 1869. Вып. 1, ч. 1. С. 43.

Искорка. 1979. № 3. С. 3; № 11. С. 53; 1990. № 1. С. 40.

Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993. С. 170.

Исторические рассказы и анекдоты из жизни русских государей и замечательных людей XVIII и XIX столетий. СПб., 1885. С. 246.

История Петербурга. 2005. № 3. С. 60; 2005. № 5. С. 45.

Каменский А. «Под сению Екатерины». СПб., 1992. С. 380.

Канкрин А.В. Мальтийские рыцари. М., 1993. С. 34, 67, 88.

Канн П.Я. Прогулки по Петербургу. СПб., 1994. С. 8, 37, 98, 128, 154, 253, 284.

Карнович Е. Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий. Л., 1991. С. 286–289.

Катаев В.П. Алмазный мой венец. М., 1981. С. 211.

Квартальный надзиратель. 2006. № 39.

Клодт Г. «Лепил и отливал Петр Клодт». М., 1989. С. 80, 113.

Клубков П.А. Говорите, пожалуйста, правильно. СПб., 2000. С. 126.

Книжное обозрение «Ex libris НГ». 1997. 17 апр.

Князев В. Русь: сб. избранных пословиц и поговорок. Л., 1929. С. 112.

Князев В. Современные частушки. 1917–1922. М.; Пг., 1924. С. 70.

Князьков С. Время Петра Великого. М., 1991. С. 667.

Колесов В.В. Язык города. М., 1991. С. 165.

Колотило М.Н. Толстовский дом. Люди и судьбы. СПб., 2010. С. 23.

Комсомольская правда. 2004. № 138. 27 июля.

Кони А.Ф. Петербург. Воспоминания о писателях. Л., 1965. С. 54, 525.

Константинов А., Новиков А., Тилькин И. Байки служилых людей. СПб.—Л., 2001. С. 357

Коренцвит В.А. Летний сад Петра Великого. СПб., 2015. С. 19.

Коровушкин В.П. Словарь русского военного сленга. Екатеринбург, 2000. С. 29, 40, 46, 323.

Красный [журнал]. 2003. № 2. С. 33.

Крестовский В.В. Петербургские трущобы. Л., 1990. Т. 2. С. 106, 640, 794.

Кривошлык М.Г. Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей. М., 1991. С. 96.

Кригер В.А. Актерская громада. М., 1976. С. 105–106.

Кричевский В. Водка от А до Я. СПб., 2006. С. 49.

Курбатов В. Петербург. СПб., 1913. С. 30, 53–54, 308.

Курбатов В. Детское Село. Л., 1925. С. 25–26.

Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб., 1997. С. 36, 100, 147.

Лакиер А.Б. Русская геральдика. М., 1990. С. 303, 342.

Лапин В.В. Петербург. Запахи и звуки. СПб., 2009. С. 106.

Ласкин А. Время, назад! М., 2008. С. 48, 322.

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города. Нормы и аномалии. 1920–1930. СПб., 1999. С. 208.

Ленинград: путеводитель. М.; Л., 1931. С. 171, 198.

Ленинград: путеводитель. Л., 1933. Т. 2. С. 69, 104.

Ленинград: путеводитель. Л., 1970. С. 319.

Ленинградская панорама. 1987. № 3. С. 36; 1988. № 5. С. 31; № 10. С. 35; 1989. № 2. С. 27;. № 12. С. 26.

Ленинградская правда. 1988. № 183, 7 авг.; 1989. 25 апр.; № 27. 26 нояб.; № 191. 20 авг.

Лейферт А. Балаганы. Пг., 1922. С. 25.

Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994. С. 268.

Литератор. 1991. № 19.

Литературная газета. 2010. 8 авг.

Литературные памятные места Ленинграда. Л., 1959. С. 29.

Лихачев Д.С. Воспоминания. СПб., 2000. С. 26, 531.

Лихачев Д.С. Заметки и наблюдения. М.; Л., 1989.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 1994. С. 285–286.

Лукас О. Поребрик из бордюрного камня. Сравнительное петербурговедение. СПб., 2010. С. 65.

Лукоморье. 1914. № 9. С. 13.

Лурье С.А. Успехи ясновидения. СПб., 2002. С. 229, 234.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания // Юность. 1988. № 8. С. 38, 46, 61; № 9. С. 56–59.

Масси С. Земля жар-птицы. СПб., 2000. С. 82, 168, 316.

Масси С. Павловск. Жизнь русского дворца. СПб., 1993. С. 101, 114, 118, 141, 144–145, 328.

Мелентьев В.Д. Кутузов в Петербурге. Л., 1986. С. 192–196.

Местр Ж., де. Петербургские письма. СПб., 1995. С. 183, 186.

Метафизика Петербурга. СПб., 1993. С. 116.

Метро. 2001. № 41. 3 окт.; 1998. № 35. 27 мая.

Микитич Л.Д. Литературный Петербург – Петроград. М., 1991. С. 112.

Митрофанова В.В. Загадки. Л., 1968. С. 143.

Михайлов М. Петербург и его окрестности // СПб. Панорама. 1992. № 4. С. 38; № 5. С. 39.

Михельсон М.И. Опыт русской фразеологии. 1902. Т. 1. С. 8, 630; Т. 2. С. 351.

Михневич Вл. Петербуржцы // Живописная Россия. Т. 1, ч. 2: Санкт-Петербург. СПб., 1993. С. 87, 125.

Мозжухин А., Самойлов В. Павлов в Петербурге – Ленинграде. Л., 1977. С. 189–190.

Московский комсомолец в Питере. 2007. 24–31 окт.

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 141.

Моя столица. 2000. № 2. 17 апр.

Муравьева И.А. Век модерна: Панорама столичной жизни. Т. 1. СПб., 2001. С. 177

На Невском [газета]. 1998. № 5. Июнь. С. 25.

Народно-поэтическая сатира. Л., 1960. С. 266, 270–271.

Народный театр. М., 1991. С. 326, 514.

Наживин И.Ф. Во дни Пушкина. М., 1999. С. 309, 510.

Наша старина. 1915. № 5. С. 475.

Наше наследие. 1989. № 1. С. 22.

Нева. 1987. № 6. С. 58; 1989. № 6. С. 6; № 10. С. 96; 1992. № 2. С. 230; 1996. № 9. С. 239; 1998. № 7. С. 102; 2008. № 10. С. 63; 2009. № 6. С. 254.

Невский архив: историко-краеведческий сб. М.; СПб., 1993. С. 107, 118, 218–220, 290.

Невское время. 1993. 29 апр.; 1995. № 71. 29 апр.; № 199; 16 нояб. С. 30; 2004. № 106. 8 июня; № 143. 31 июля; 2006, 25 апр.

Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Л., 1988. С. 99.

Нестеров В.В. Львы стерегут город. Л., 1972. С. 57, 61.

Никитин Н. С карандашом в руке. М.; Л., 1926. С. 9, 95–99.

Никитина Т.Г. Так говорит молодежь: словарь сленга. По материалам 70-х – 90-х годов. СПб., 1998. С. 45.

Новое литературное обозрение (НЛО). 1997. № 9, сент. С. 9, 1998. № 30. С. 224.

Новости Петербурга. 2013. № 38.

Новый журнал. 1999. № 2. С. 115.

Новый мир. 1989. № 1. С. 127, 165; № 2. С. 116; № 4. С. 137, 139; 1990. № 8. С. 160.

Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. С. 332–334, 335, 340, 471, 486.

От конки до трамвая. Из истории петербургского транспорта. М., 1993. С. 99.

Овечкин Е.Г. Петербургские годы архитектора Врангеля. СПб., 2011. С. 48.

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. Л., 1988. С. 79.

Овсянников Ю.М. Растрелли. Л., 1982. С. 136.

Огонек. 1988. № 47. С. 30; 1989. № 19. С. 28; № 44; 1991. № 41. С. 32.

Одоевцева И.В. На берегах Невы. М., 1988. С. 98.

Орлов В.Н. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. Л., 1980. С. 81.

Осповат А.Л., Тименчик Р.Д. «Печальну повесть сохранить». М., 1987. С. 38, 314.

Панаев И.И. Полн. собр. соч. Т. 2. СПб., 1888. С. 473.

Панорама. 2015. № 39. С. 70; 2017. № 33. С. 74.

Панорама искусств. 1990. № 13. С. 238, 285–286.

Панорама Невского проспекта. Л., 1974.

Пантелеев Л., Белых Г. Республика Шкид. М., 1998. С. 233.

Перевезенцева Н.А. Я вышла из дома. Книга о Пушкинской улице и не только о ней. СПб., 2001. С. 12, 38, 47–48, 106.

Петербург и губерния. Л., 1989. С. 26, 47.

Петербург на Невском. 2007. № 9. С. 22.

Петербургский дневник. 2007. № 13., 9 апр.; № 17. 7 мая; № 21. 4 июня; № 37. 24 сент.; № 40. 15 окт.; № 48. 10 дек.; 2008. № 21. 2 июня; 2009. № 11. 30 марта; № 37, 28 сент.; 2010. № 32., 23 авг.; 2014. № 419. 12 сент.

Петербургский святочный рассказ. Л., 1991. С. 56.

Петербургский час пик., 1998. № 30. 5 авг.; 1999. № 5. 10 февр.; № 36. 15 сент.; 2000. № 45. 15–21 нояб.; № 46. 22–28 нояб; № 47, 29 нояб. – 5 дек.; 2001. 7–13 марта; 2002. № 22. 29 мая–4 июня; № 31. 31 июля – 6 авг.; 2003. № 29. 16–22 июля; 2004. № 26. 23–29 июня; 2006. № 35. 6–12 сентября; 2007. № 4. 31 янв. – 6 февр.

Петровский курьер. 2000. № 20. 20 мая.

Пикуль В.С. Фаворит. Л., 1985. Т. 1. С. 73.

Пинский Г.Б. Александр Пушкин. Люди и годы. СПб., 2002. С. 96.

Попов И. Энциклопедия весельчака. СПб., 1872. Т. 1. С. 351; Т. 2. С. 235, 236, 305.

Поэты пушкинской поры. М., 1983. С. 9–10.

Путеводитель по Петербургу. Л., 1991. С. 112, 178–179.

Пукинский Б.К. 1000 вопросов и ответов о Ленинграде. Л., 1974. С. 34–35, 145.

Пунин А.Л. Архитектура Петербурга середины XIX века. Л., 1990. С. 256.

Пушка. 1927. № 29. С. 6.

Пушкарев И.И. Николаевский Петербург. СПб., 2000. С. 28–29, 103, 239, 575.

Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 6. М., 1954. С. 22.

Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1996. С. 8, 52, 517, 537, 576.

Пыляев М.И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990. С. 180–181, 196, 482.

Пыляев М.И. Старое житье. СПб., 2000. С. 17, 105, 310.

Пыляев М.И. Старый Петербург. Л., 1990. С. 34–35, 198, 331.

Рагимов О. Былые небылицы. М., 1994. С. 195, 107, 123, 141–142, 151, 179, 188, 192–193, 195.

Раевский Н.А. Портреты заговорили. Алма-Ата, 1976. С. 162.

Раневская Ф.Г. Случаи. Шутки. Афоризмы. М., 2002. С. 66.

Раневская Ф.Г. «Судьба-шлюха». М., 2003. С. 78.

Родина. 1992. № 6–7. С. 47, 85; 1994. № 7. С. 62, 64; 1997. № 10. С. 32; № 6. С. 58; 1999. № 4. С. 52; 2000. № 4; № 6. С. 17.

Ротиков К.К. Другой Петербург. СПб., 1998. С. 94–95, 343.

Рункевич С.Г. Александро-Невская лавра. 1713–1913. СПб., 1997. С. 37.

Русская старина: путеводитель по XVIII веку. М., 1996. С. 248–249.

Русская эпиграмма. Л., 1988. С. 641.

Русские народные гулянья. М.; Л., 1948. С. 23.

Русские писатели: биографический словарь. Т. 1. М., 1990. С. 303.

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 1990. С. 10, 41, 144, 158, 219.

Русский мат. М., 1994. С. 168, 217.

Русский фольклор Великой Отечественной войны. М.; Л., 1964. С. 249.

Рухля С. Валькирия революции // Санкт-Петербургские ведомости. 2007. 25 мая.

Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград: энц. справочник. М., 1992. С. 84.

Санкт-Петербург – столица Российской империи. СПб., 1993. С. 193.

Санкт-Петербургские ведомости. 1996. № 70. 13 апр.; 2000. № 157. 25 авг.; 2007. № 151. 24 авг.; 2007. 7 сент.; 28 сент.; 23 нояб.

Сатирикон. 1909. № 15. С. 7; № 19. С. 11; № 23. С. 3; № 24. С. 11; № 25. С. 10.

Свиньин П.П. Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей. СПб., 1816. Т. 1. С. 80; Т. 2. С. 2, 116.

Свиньин П.П. Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей. СПб., 1997. С. 388–389.

Севастьянов С.Ф. Площадь Восстания. Л., 1987. С. 10, 32.

Северная столица. 1998. № 5. 30 окт.

Секретные материалы XX века. 2004. № 9. Апр.

Семевский М.И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллем Монс. Л., 1990. С. 173.

Серпокрыл С.М. Дворцовая площадь. Л., 1973. С. 83–84.

Симаков В.И. Сборник деревенских частушек. М., 1918. С. 33.

Скальковский К.А. Воспоминания молодости. СПб., 1906. С. 96, 183.

Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона. М., 1992.

Слово и дело. 1992. № 3.

Смена. 1990. № 4. 5 янв.; 1991. № 189. 16 авг.; 1992. № 19. 25 янв.;. № 115. 19 мая; № 160. 14 июля; № 278. 3 дек.; 1993. № 217–218. 25 сент.; № 15–16. 23 янв.; 1994. № 46. 12 марта; № 65; 1995. № 142–143., 23 июня.

Смирнова-Россет А.И. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 141.

Сокольский Ю.М. История в историях, забавных и не очень. СПб., 2002. С. 103.

Соллогуб В.А. Петербургские страницы воспоминаний. СПб., 1993. С. 264.

Солсбери Г. 900 дней. СПб., 1994. С. 133.

Спивак Д.Л. Северная столица. Метафизика Петербурга. СПб., 1998. С. 120, 224–225, 389.

Соболевский А.И. Великорусские народные песни. СПб., 1896. Т. 2. С. 35.

Солженицын А.И. Двести лет вместе. М., 2001. Ч. 1. С. 195.

Стереоскоп. СПб., 1992. С. 5, 138–139.

Столица и усадьба. 1915. № 26. С. 10.

Столпянский П.Н. Музыка и музыцырование в старом Петербурге. Л., 1989. С. 17.

Столпянский П.Н. Как возник, основался и рос Санкт-Петербург. Пг., 1918. С. 237, 237–238, 258.

Суходрев В.М. Петербург и его достопримечательности. СПб., 1901. С. 13.

Тимофеев Л.В. В кругу друзей и муз: Дом Оленина. Л., 1983. С. 5.

Толстовский дом. Гений места. СПб., 2013. С. 85.

Толстой Л.Н. Война и мир // Полн. собр. соч. М.; Л., 1928. Т. III. С. 276; Т. IV. С. 13.

Томашевский Б.В. Пушкинский Петербург. Л., 1949. С. 303.

Топоров В. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследование в области мифопоэтического. М., 1995. С. 264, 286, 304.

Троицкий И. III-е отделение при Николае I. Л., 1990. С. 46.

Трубецкой В. Записки кирасира. М., 1991. С. 218.

Труды Этнографического отдела. Кн. IX. М., 1889. С. 116–117.

Университетские встречи. СП., 2001. С. 132.

Успенский Л.И. Записки старого петербуржца. Л., 1970. С. 29, 108.

Утраченные памятники архитектуры Петербурга – Ленинграда. Л., 1988. № 17.

Утро Петербурга. 1998. № 20. 25 мая.

Файн А., Лурье В. Все в кайф. Л., 1991. С. 147, 170, 174.

Фольклорный театр. М., 1988. С. 395–396, 398.

Фонтанка: культурно-ист. альманах: 2007–2017. СПб., 2017. С. 311.

Фонякова Н.Н. Куприн в Петербурге. Л., 1985. С. 168.

Форш О.Ф. Сумасшедший корабль. Л., 1988. С. 24–25, 91.

Фразеологический словарь литературного русского языка конца XVIII – начала XX века. Новосибирск, 1991.

Харламов Я. Христовым именем. СПб., 1898. С. 94.

Хармс Д. Полет в небеса. Л., 1991. С. 53, 510.

Храмы Петербурга. СПб., 1992.

Хренков Д.Т. Анна Ахматова в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Л., 1989. С. 52, 69, 72.

Час пик. 1990. № 43. С. 4; 1991. № 8., 25 февр.; 1997. № 185. 17 дек.; 2000. № 30. 18 июля; 2005. № 2. 12–18 янв.

Черноморский П. Красный бонвиван // Пчела. 2000. С. 83.

Читаем вместе. 2014. № 4. С. 17.

Шаляпин Ф.И. Маска и душа. М., 1990. С. 123–124.

Шахнович М.И. Петербургские мистики. СПб., 1996. С. 193.

Шварц В.С. Архитектурный ансамбль Марсова поля. Л., 1989. С. 100.

Шефнер В. Запоздалый стрелок. Л., 1987. С. 167.

Штелин Я. Записки об изящных искусствах в России. Т. 1. М., 1990. С. 219, 235.

Штиглиц М.С. Промышленная архитектура Петербурга. СПб., 1995. С. 54.

Шульц мл., С. Храмы Санкт-Петербурга. История и современность. СПб., 1994. С. 161, 248.

Щеголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина. Исследования и материалы: в 2 кн. М., 1987. Кн. 1. С. 137, 421; Кн. 2. С. 234.

Щуплов А. Жаргон-энциклопедия современной тусовки. М., 1998. С. 20, 106, 233.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 1982. С. 191.

Эйдельман Н.Я. Мгновенье славы настает. Л., 1989. С. 130.

Эмский В.Г. Без тринадцати 13, или тоска по Тюхину: Химериада в двух романах. СПб., 1995. С. 53, 246.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1890–1907.

Юганов И., Юганова Ф. Словарь русского сленга. М., 1997. С. 72, 121.

Юность. 1988. № 12. С. 74, 78–79; 1992. № 1. С. 93.

Язвы Петербурга. Л., 1990. С. 22, 55, 139.

Яцевич А. Пушкинский Петербург. Т. 1. Л., 1930. С. 144; Т. 2. Л., 1931. С. 8–9, 92, 95, 104, 139, 140.

24 часа. 2000. № 15. 6 апр.

PROспект Санкт-Петербург. 2001. Март-апр.

Кроме источников, перечисленных выше, при работе над книгой автор широко пользовался периодическими изданиями, передачами радио и телевидения, Интернетом и самозаписью.

Особую благодарность автор выражает читателям его книг, близким друзьям и просто хорошо знакомым людям, которые сообщали ему прекрасные образцы городского фольклора. С искренней признательностью и уважением к ним автор сообщает их фамилии:

Автор стихов, отмеченных знаком ***, – Н.А. Синдаловский.