Ди Жэньцзе — председатель Столичного суда, временно исполняющий обязанности губернатора императорской столицы при чрезвычайных обстоятельствах, верховный судебный наместник

Ма Жун — офицер императорской гвардии

Цзяо Тай — офицер императорской гвардии

Дао Гань — верховный секретарь суда

— О Небеса! — выдохнула она, разжала руки, и изуродованная голова ударилась о мраморный пол. — До чего же тяжел этот старый болван! Помоги мне подтащить его поближе к лестнице.

Некоторое время она пристально рассматривала труп, краем рукава вытирая пот с лица. Сквозь прозрачную ткань ночной сорочки отчетливо проступал каждый изгиб ее белоснежного нагого тела. Подняв глаза, она продолжала:

— Мне кажется, имеет смысл оставить его здесь. Будто бы он свалился с лестницы. Скажем, оступился, спускаясь, а может, у него закружилась голова или его внезапно хватил удар. Пусть выбирают сами, что им больше нравится. В его возрасте всякое может случиться.

Вдруг она покачала головой.

— Пожалуй, прислоню-ка я его к перилам. Тогда все подумают, что он ударился головой об это заостренное навершие. Впрочем, сделай это сам, не хочу пачкаться. Ну вот, именно то, что надо. Следы крови сразу бросятся в глаза на этой белой мраморной колонне. А теперь поднимись к нему в библиотеку, прихвати там свечу и брось ее на верхней лестничной площадке. Будь осторожен, там очень темно.

Пока он поднимался по крутой мраморной лестнице, она не спускала с него больших тревожных глаз, стоя в самом центре просторного зала с высокими потолками, слабо освещенного слегка потрескивающей свечой на столике возле овальной двери.

Ей казалось, что время остановилось. Наконец сквозь красную лакированную решетчатую балюстраду, тянущуюся вдоль верхнего этажа, показался свет. Он уронил свечу на мраморные плиты. Озарившись на мгновение короткой вспышкой, верхняя площадка снова погрузилась во мрак.

— Быстрее спускайся вниз! — нетерпеливо выкрикнула она.

Склонившись над трупом, она сняла с его ноги одну из комнатных туфель и швырнула человеку, спускавшемуся по лестнице.

— Лови! Оставь ее где-нибудь на ступенях на полпути. Пусть это будет последним штрихом.

Судья Ди мрачно вглядывался в беззвездное небо. Казалось, что низко нависшие, угрожающие тучи опустились прямо на узорчатые крыши и крепостные стены с бойницами. Широкие плечи судьи в расшитом золотом платье поникли, когда он обеими руками оперся о величественную балюстраду мраморной террасы, слабо освещенную единственным фонарем. Из раскинувшегося внизу города не доносилось ни звука.

— Император и его двор уехали, — отрывисто произнес он. — И теперь в столичном городе царит дух смерти. В городе, объятом страхом.

Стоявший рядом с ним высокий человек в военном облачении молча прислушивался. На его красивом лице с правильными чертами застыло выражение тревоги. Золотая бляха с изображением двух переплетающихся драконов на кольчуге свидетельствовала о том, что он является гвардейским офицером. Он убрал руку с рукояти меча и сдвинул со лба остроконечный шлем. Даже здесь, на террасе, на высоте четвертого этажа, было невыносимо жарко.

Судья выпрямился и сложил руки в рукавах. Не отводя взора от темного города, он продолжал:

— Днем на улицах можно встретить только трупоносов в капюшонах, которые тащат повозки с мертвецами. А по ночам — ничего, кроме теней. Мертвое место, город теней!

Он обернулся к офицеру.

— И все же, Цзяо Тай, где-то там, далеко внизу, в трущобах и лачугах Старого города, что-то копошится в кромешном мраке. Разве ты не ощущаешь, как поднимаются испарения смерти и распада, покрывая его удушающим саваном?

Цзяо Тай медленно кивнул.

— Да, какая-то жуткая тишина, ваша честь. Конечно, уже в первую неделю люди стали меньше проводить времени на улицах. Правда, вначале ежедневно устраивали процессии, во время которых носили по улицам статую Царя драконов, рассчитывая вызвать дождь, а по утрам и вечерам во время молитв, обращенных к богине милосердия, из буддийских храмов доносились звуки гонгов и барабанов. Теперь же и это прекратилось. За последние полмесяца мы ни разу не слышали даже криков уличных торговцев!

Судья Ди кивнул. Он опустился в кресло возле массивного мраморного стола, заваленного кипами бумаг и свитками документов. За спиной у него возвышались толстые мраморные колонны. Он сам оборудовал этот личный кабинет на верхнем этаже губернаторского дворца. Главным преимуществом кабинета была возможность обозревать отсюда всю столицу. Когда он уселся в кресло, подвешенные к покачивающимся концам его крылатой шапки золотые знаки отличия слабо брякнули. Он ослабил жесткий расшитый ворот церемониального платья.

— В этом зловонном воздухе просто невозможно дышать.

Потом поднял голову и устало спросил:

— А Дао Гань разобрался с сегодняшними отчетами городских управляющих?

Цзяо Тай склонился к столу, просмотрел полуразвернутый документ и нахмурился.

— Число смертельных случаев продолжает расти, ваша честь. Особенно среди мужчин и молодых людей. Для женщин и детей показатели значительно ниже.

Судья в порыве отчаяния воздел руки.

— Нам до сих пор не известно, каким образом эта болезнь распространяется, — произнес он. — Одни считают, что всему виной зараза в воздухе, другие видят источник зла в воде, третьи же утверждают, что болезнь переносится крысами. Прошло уже три недели, как я назначен чрезвычайным наместником имперской столицы, а мне ничего, абсолютно ничего не удалось сделать!

Он сердито подергал усы, тронутые сединой.

— Сегодня комендант центрального рынка жаловался, что ему не удается должным образом наладить распределение продовольствия. Я приказал ему любыми способами решить этот вопрос. Потому что никто не сможет заменить торговца Мэя. Тем немногим знатным людям, кто еще не покинул город, люди не доверяют. Несчастный случай с торговцем Мэем — подлинная катастрофа, Цзяо Тай!

— Вы правы, ваша честь, господину Мэю удалось отлично организовать распределение риса. С раннего утра до поздней ночи он был на ногах, и это в его-то преклонном возрасте! А как человек баснословно богатый, он нередко покупал для нуждающихся целые повозки мяса и овощей по ценам черного рынка. Какая жалость, что старик упал с лестницы, и к тому же — в собственном доме!

— Очевидно, его хватил удар в тот самый момент, когда он начал спускаться вниз, — сказал судья. — А может быть, у него закружилась голова. Не мог же он шагнуть мимо ступеньки, не заметив ее, потому что, насколько я помню, у него было весьма острое зрение. Из-за этого несчастного случая мы потеряли очень достойного человека, при этом именно тогда, когда он нам особенно нужен.

Он сделал глоток чаю, налитого ему Цзяо Таем.

— Там как раз находился этот модный доктор, вроде его зовут Лю. Кажется, он их семейный врач. Выясни, где он живет, и передай ему, что я хотел бы его видеть. Я очень ценил торговца Мэя и хотел бы узнать через этого врача, не могу ли чем-то помочь его вдове.

— С кончиной Мэя прервался один из трех старейших родов в нашем городе, — раздался у них за спиной хрипловатый голос.

Худой, долговязый и слегка сутулый человек бесшумно появился на террасе в своих войлочных туфлях. Он был одет в коричневое платье с расшитыми золотом широкой окантовкой и воротом, как и положено верховному секретарю. На голове у него была высокая шапка из черной кисеи. Его вытянутое, слегка язвительное лицо украшали тонкие усики и клочковатая бородка. Подергивая три длинных волоска, торчавших из бородавки на левой щеке, он продолжал:

— Поскольку двое его сыновей умерли молодыми, а второй брак оказался бездетным, ближайшим наследником теперь считается какой-то дальний родственник.

— Ты уже успел ознакомиться с этим делом, Дао Гань? — удивленно спросил судья. — Ведь о кончине Мэя стало известно только сегодня утром.

— Я просматривал досье на семью Мэя еще месяц тому назад, ваша честь, — небрежно пояснил худощавый секретарь. — За прошедшие полтора месяца я ознакомился с делами всех знатных семейств, прочитывая по одному за ночь.

— Я видел эти дела в архиве канцелярии, — вмешался Цзяо Тай. — Большинство из них занимает несколько объемистых коробок. Боюсь, что на каждую из них тебе пришлось бы потратить целую ночь, до самого утра!

— Иногда именно так и бывало. Все равно я сплю очень мало, а чтение действует на меня весьма успокаивающе. И порой дела бывают очень увлекательными.

Судья Ди с любопытством посмотрел на своего секретаря. Этот меланхоличный человек, обладающий недюжинным умом, служил при нем уже много лет, и судья продолжал открывать в нем все новые качества.

— И вот теперь, после того как дом Мэя прекратил свое существование, из старых аристократов остались только И и Ху, — сказал он.

Дао Гань кивнул.

— Сто лет назад они железной рукой правили этой частью империи. Это было в смутный период междоусобных войн и вторжений варваров, задолго до основания нынешней династии. Впоследствии этот город был избран новой столицей.

Судья поглаживал свою длинную бороду.

— Странная вещь — эти так называемые «старые дома». Всех, кто не принадлежит к ним, они считают выскочками. Боюсь, что и о нынешнем императоре они такого же мнения! Мне доводилось слышать, что в своем кругу они до сих пор пользуются давно отмененными титулами и продолжают говорить на особом диалекте.

— Они намеренно игнорируют настоящее, ваша честь, — согласился Дао Гань. — Предпочитают замыкаться в своем кругу и избегают присутствовать на официальных торжествах. В их среде распространены родственные браки и, как это ни прискорбно, наблюдается немалое распутство — я имею в виду связи хозяев со слугами, что является отголоском прошлых феодальных времен. И в этом огромном, суматошном городе они предпочитают жить в своем мирке, чураясь мира внешнего.

— Торговец Мэй был исключением, — задумчиво сказал судья Ди. — Он относился к своим гражданским обязанностям с полной ответственностью. А Ху или И я даже никогда и не видел.

Тут вмешался Цзяо Тай, который до этого только прислушивался к беседе.

— Люди с городских окраин сочли смерть Мэя дурным предзнаменованием. Они твердо уверены, что судьбы этих старинных родов каким-то таинственным образом связаны с судьбой города, которым они некогда правили. Существует даже песенка, которая передается из уст в уста. В ней предсказывается гибель всех трех родов. Люди на улицах воспринимают ее вполне серьезно и истолковывают как предзнаменование гибели города. Разумеется, все это полная чушь!

— Странная штука — уличные песенки, — заметил судья. — Никто не знает, где и почему они возникают. Они появляются внезапно и распространяются подобно лесному пожару. А о чем идет речь именно в этой песенке, Цзяо Тай?

— Это глупый стишок, ваша честь, всего в пять строк:

Раз, два, три: Мэй, Ху, И — Один потерял постель, Глаза лишился второй, А третий — своей башки.

А поскольку господин Мэй скончался, разбив себе голову, чиновники канцелярии убеждены, что в последней строке содержится намек на происшедшее несчастье.

— В такое смутное время, — озабоченно сказал судья, — люди склонны верить самым странным слухам. А что думают твои гвардейцы о положении в целом?

— Ситуация могла бы быть значительно хуже, — ответил Цзяо Тай. — До сих пор не было ни одного случая нападения на продуктовые склады, крупного ограбления или серьезного насилия. Мы с Ма Жуном ожидали, что начнутся беспорядки — для этого у всяческих негодяев идеальные возможности. Дело в том, что для сожжения трупов на большом костре требуется много людей и нам пришлось сократить ночные патрули. А большинство состоятельных семей уехало из города в такой спешке, что не успели даже толком обеспечить безопасность своих оставленных жилищ.

Дао Гань поджал губы.

— Ну а те, кто не уехал, отослали почти всех слуг, оставив при себе только самых необходимых. Ныне этот город — рай для воров! Но, к счастью, похоже, грабители не спешат этим воспользоваться.

— Не обольщайтесь, друзья, сегодняшним спокойствием, — угрюмо посоветовал судья. — Сейчас люди парализованы охватившим их чувством страха, но в любой момент этот страх может смениться безумной паникой. И тогда волна насилия и крови захлестнет город.

— Мы с братцем Ма придумали неплохую систему оповещения при тревоге, — поспешил сообщить Цзяо Тай. — Наши гвардейцы занимают стратегические посты в Старом и Новом городе. Посты немногочисленные, но там находятся отборные люди. Я уверен, что нам удастся пресечь беспорядки в самом зародыше.

А поскольку в соответствии с законом о чрезвычайном положении допускается упрощенная судебная процедура, мы…

Судья Ди прервал его поднятием руки.

— Слышите? — воскликнул он. — Оказывается, еще остались уличные певицы!

Приятный тонкий девичий голос доносился с улицы под аккомпанемент какого-то струнного инструмента. Им с трудом удалось разобрать слова:

Прошу не укорять меня, Милая госпожа Луна, За то, что так поспешно закрываю Окно от твоих лучей. Но самое сладостное томление Никогда…

Внезапно песня оборвалась, и раздался пронзительный вопль ужаса.

Судья подал знак, и Цзяо Тай стремительно бросился к выходу.

Девушка еще крепче прижала лютню к обнаженной груди и снова закричала. Черный капюшон одного из напавших на нее свалился, и можно было отчетливо видеть его красное, обрюзгшее лицо, покрытое синими пятнами. Нависнув над девушкой, он протянул руки, тонущие в просторных рукавах, чтобы схватить ее. Она в отчаянии бросила взгляд на узкую улицу, тускло освещенную редкими фонарями. Вдруг второй в капюшоне дернул первого за рукав. Из-за угла появился худощавый человек с узкими, слегка сутулыми плечами в дорогом платье из синего шелка. Две фигуры в черном мгновенно растворились во мраке переулка.

Девушка метнулась к человеку в синем.

— Они же больны! Я видела ужасное лицо одного из них!

Мужчина успокаивающе похлопал ее по спине. Бледное лицо, окаймленное черными усами и короткой бородкой, выглядело довольным. На голове у незнакомца была квадратная шапочка из черной парчи.

— Не бойся, дорогая, — попытался успокоить он ее, — со мной ты в безопасности.

Девушка разрыдалась. Мужчина окинул взглядом распахнувшуюся на груди залатанную кофточку из зеленой парчи и длинную юбку в складку из вылинявшего черного шелка. Потом спрятал за пазуху плоскую коробку из красной свиной кожи и произнес:

— Успокойся, я врач.

Девушка утерла слезы и впервые внимательно посмотрела на него. Он показался ей вполне порядочным господином, державшимся с достоинством.

— Прошу извинить меня, господин. Я полагала, что здесь, совсем рядом с императорским дворцом, я буду в безопасности. Сегодня вечером я натерпелась страха… Я едва начала приходить в себя и стала напевать песенку, когда эти два ужасных трупоноса…

— Тебе следовало вести себя осторожнее, — мягко посоветовал мужчина. — На левой груди у тебя здоровенный синяк.

Она торопливо запахнула кофточку.

— Это ничего… ничего страшного, — пробормотала она.

— Сейчас мы наложим целебную мазь. Я помогу тебе, малышка. Ты же еще, кажется, совсем юная? Я думаю, тебе около шестнадцати?

Она кивнула.

— Благодарю вас, господин. Лучше-ка я пойду…

Он быстро приблизился и положил руку ей на плечо. Низко склонившись, он произнес:

— А у тебя славная мордашка.

Она отпрянула, но он удержал ее за плечи:

— Нет, нет… Ты пойдешь со мной, дорогуша. Позволь доктору Лю как следует тебя осмотреть! Я живу совсем рядом и заплачу тебе серебром… возможно.

Она оттолкнула его.

— Оставьте меня в покое! Я не шлюха!

— Брось ломаться, милашка! — сердито воскликнул он.

Она попыталась вырваться. Кофточка снова распахнулась на груди.

— Отпустите же меня! — закричала она.

Левой рукой он крепко ухватил ее за воротник, а правой начал похотливо тискать ее грудь. Девушка громко завопила от боли.

Раздался стук подков по булыжникам мостовой, и донесся возглас:

— Эй! Что здесь происходит?

Доктор поспешно отпустил девушку. Окинув взглядом человека в остроконечном шлеме, она еще крепче прижала к груди лютню и, подхватив длинный подол, помчалась прочь. В разрезе юбки Цзяо Тай успел заметить только ее мелькавшие белые ноги.

— Разве не может доктор спокойно исполнять свой служебный долг? — сердито спросил худощавый человек. — Я считал, что этим грязным тварям из трущоб не разрешается бродить по улицам, господин!

Цзяо Тай бросил через плечо взгляд на двух сопровождавших его гвардейцев и знаком велел им отойти к воротам.

— Как вас зовут? — резко произнес он.

— Я доктор Лю, проживаю в восточной части квартала. Мне следовало бы сообщить, что эта женщина приставала ко мне, но поскольку я тороплюсь…

— Доктор Лю, вы сказали? Верховный судебный наместник желает вас видеть.

— Это большая честь для меня. Возможно, завтра поутру…

— Вы подниметесь к нему прямо сейчас, доктор!

— Я направляюсь к пациенту, господин. Возможно, он серьезно болен, а это очень уважаемый человек. Он…

— Все равно они мрут как мухи, какими бы уважаемыми ни были. Следуйте за мной!

По бесконечным мраморным ступеням Цзяо Тай поднимался на террасу четвертого этажа. Доктор Лю, который был на ногах с раннего утра, уныло тащился за ним.

Судья Ди сидел за столом, склонившись над большой картой. Рядом стоял Дао Гань с кипой бумаг в руках. Цзяо Тай подошел к ним, а доктор опустился на колени на верхней лестничной площадке.

— Оказывается, это кричала уличная певичка, ваша честь. А этот человек утверждает, будто она к нему приставала, — сказал Цзяо Тай. — Это тот самый доктор Лю, которого вы хотели видеть.

Судья бросил беглый взгляд на коленопреклоненного человека.

— Где эта женщина?

— Она скрылась, ваша честь.

— Понятно. — Откинувшись на спинку стула, судья бросил доктору: — Можете подняться с колен.

Лю торопливо встал и прошел на террасу. Перед столом судьи он отвесил низкий поклон, почтительно сложив руки в широких рукавах своего свободного платья. Некоторое время судья, медленно поглаживая бороду, молча рассматривал его, после чего спросил:

— Что же там произошло, доктор?

— Я направлялся к пациенту, ваша честь. С собой у меня были порошки и снадобья. — С этими словами Лю достал красную коробочку и показал ее судье. — Когда я свернул за угол, то увидел, что двое в черном — типичные трупоносы — пристают к женщине. После того как я прогнал этих негодяев, женщина попыталась меня соблазнить. Она оказалась обычной проституткой. Вместо того чтобы меня отблагодарить, она решила завлечь меня в свои сети, ваша честь! Когда же я потребовал оставить меня в покое, она вцепилась в рукав и не отпускала. Мне пришлось ее оттолкнуть, и тогда она закричала. Разумеется, она решила разыграть сцену, чтобы выманить у меня деньги, но, к счастью, тут появился ваш офицер, и она сочла за лучшее скрыться.

Цзяо Тай уже открыл рот, собираясь заговорить, но судья Ди покачал головой и вежливо обратился к Лю:

— Я пригласил вас к себе, доктор, чтобы расспросить о кончине торговца Мэя, которая наступила прошлой ночью. Мне стало известно, что вы при этом присутствовали.

Лю печально покачал головой.

— Нет, ваша честь. Я не был очевидцем этого несчастного случая. Ужасная утрата не только для…

— Но судебный врач утверждает, что вы там были, — оборвал его судья Ди.

— Я действительно был в особняке Мэя, ваша честь. Точнее — в его западном крыле.

Несчастье же произошло в другом конце — в восточном крыле.

— Расскажите мне все подробно.

— Слушаюсь, ваша честь. Господин Мэй пригласил меня к себе ранним вечером, часов около семи. Он хотел, чтобы я навестил его домоправителя. Старик собирался приступить к своим обычным обязанностям, как вдруг почувствовал себя неважно, и господин Мэй велел ему лечь в постель. В такой обстановке, как ныне, люди, разумеется, склонны подозревать… самое худшее. Я осмотрел пациента и обнаружил у него самую обычную простуду, что бывает нередко в это время года. Потом господин Мэй любезно пригласил меня поужинать с ним. Поскольку домоправитель был болен, а все прочие слуги отправлены в загородный дом в горах, нас обслуживала лично госпожа Мэй. Должен признаться, чувствуешь себя крайне неловко, когда за тобой ухаживает сама хозяйка… Примерно около девяти мы закончили ужин и господин Мэй заявил, что намерен подняться к себе в кабинет, который находится на втором этаже в восточном крыле. Он сказал, что хочет немного почитать перед сном и остаток ночи проведет там, на диване. «Сегодня у меня был тяжелый день, — сказал он жене, — и тебе тоже следует хорошенько выспаться в главной опочивальне». Господин Мэй был человеком очень заботливым, ваша честь. Всегда.

Лю подавил вздох.

— Попрощавшись с господином Мэем, на обратном пути я заглянул к домоправителю, комната которого находится прямо у главного входа, и встревожился, обнаружив, что у него поднялась температура. Я прописал ему жаропонижающее и присел у его постели, решив подождать, пока лекарство начнет действовать. И все это время в огромном особняке, который обычно гудит как улей, стояла мертвая тишина. Мне даже почудилось, что это предвещает какую-то беду. И вдруг из восточного крыла донесся женский крик. Я выскочил наружу и в центральном дворике встретился с госпожой Мэй. Она была в ужасном состоянии, она…

— В котором часу это произошло?

— Время приближалось к десяти, ваша честь. Рыдая, она сообщила мне, что только что обнаружила мужа мертвым в зале, у подножия мраморной лестницы. Пока мы шли туда, она рассказала, что, прежде чем отправиться спать, пошла к нему в библиотеку, проверить, не нужно ли ему чего-нибудь. Однако, войдя в зал, обнаружила, что он лежит на полу. Она закричала и помчалась к главному входу в надежде, что домоправителю стало немного лучше…

— Все понятно. Вы осматривали труп?

— Очень бегло, ваша честь. Он ударился головой об острый набалдашник лестничной балясины у основания лестницы. Я сразу увидел, что у него раздроблена лобная кость. Похоже, что он скончался на месте. Очевидно, сердечный приступ застиг его в тот самый момент, когда он спускался по лестнице, потому что я заметил, что потухшая свеча лежит на верхней площадке, а одна туфля валяется посредине лестницы. Должен откровенно признаться, ваша честь, что этого вполне следовало ожидать. Недавно господин Мэй жаловался мне, что его мучают сильные головные боли, и я посоветовал ему быть поосторожней, ведь ему уже почти семьдесят. Но он не внял моим предостережениям, продолжая лично контролировать распределение продуктов, чем и занимался с раннего утра до позднего вечера. И при этом еще терпеливо выслушивал стенания этой докучливой публики. Он был таким чутким! Истинный благодетель! Какая чудовищная утрата, ваша честь!

— Да-да. А что вы делали потом?

— Я дал госпоже Мэй успокоительное снадобье, ваша честь. Затем еще раз навестил старого домоправителя и, увидев, что он мирно спит, попросил госпожу Мэй ничего не трогать и немедленно направился в судебную управу, чтобы вызвать судебного врача. Но там все были страшно заняты, и отыскать его мне не удалось.

Мне сказали, что он ушел к месту массовых сожжений трупов. Поэтому я вернулся к себе домой, а рано утром снова отправился в судебную управу. Судебный врач оказался на месте, и я проводил его в особняк Мэя. К счастью, домоправитель окончательно поправился и сам пошел в похоронное бюро для завершения всех необходимых формальностей. Судебный врач в моем присутствии осмотрел труп и обнаружил, что…

— Я уже читал его отчет. Благодарю, доктор Лю, на этом закончим. Меня очень беспокоит госпожа Мэй. Нужно помочь ей организовать похороны и уладить все прочие дела. Пойдите к ней и сообщите, что я пришлю нескольких чиновников из управы помочь ей.

— Вы бесконечно добры, ваша честь. Она будет вам крайне признательна.

Доктор Лю отвесил низкий поклон и направился вниз по мраморной лестнице.

— Лицемерный ублюдок! — мрачно проворчал Цзяо Тай. — Все, что он вам наплел про спасение девушки от двух трупоносов, — гнусная ложь, ваша честь! Это он приставал к ней, а не она к нему!

— Я так и думал, — спокойно сказал судья. — Этот доктор не вызывает особых симпатий. Поэтому, как ты мог заметить, я и допрашивал его с таким пристрастием. И хотя у него репутация опытного врача, я предпочел не спрашивать его об одной детали, которая меня несколько насторожила в отчете судебного врача. Найди-ка этот отчет, Дао Гань! Он должен быть где-то среди этих бумаг.

Дао Гань долго рылся в бумагах, прежде чем ему удалось отыскать официальную форму, заполненную врачом, и протянул ее судье.

— Как обычно, коротко и по существу, — одобрительно кивнул судья Ди, пробегая глазами отчет. — Послушайте:

Он бросил документ на стол.

— Разумеется, синяки — следствие его падения с лестницы. Меня же больше интересует происхождение этих черных пятен.

— Кажется, перед этим старик был в своем кабинете, — сказал Цзяо Тай. — Очевидно, что-нибудь там писал. Этим и объясняются следы туши у него на лице.

— Если растирать тушь в не слишком чистой тушечнице, она иногда разбрызгивается, — добавил Дао Гань.

— Вполне возможное объяснение, — согласился судья Ди. — Заделали ли твои гвардейцы все сточные дыры, Цзяо Тай?

— Они оснастили все сточные отверстия в центральной части города железными решетками, ваша честь. Даже крыса сквозь них не проскочит. А сегодня наши люди приступили к подобной работе и в Старом городе. Я договорился с Ма Жуном, что сегодня вечером мы вместе отправимся туда и проверим, как у них идут дела.

— Хорошо. Надеюсь увидеть вас обоих по возвращении. Мне с Дао Ганем предстоит решить несколько административных вопросов. Думаю, что раньше полуночи закончить не удастся.

Ма Жун мрачно уставился на чашку с вином, зажатую в его здоровенном кулаке.

— И эта дыра еще называется «Таверной пяти блаженств», — пробурчал он себе под нос. — Братец Цзяо мог бы выбрать место и поприличней. Хотя, по правде говоря, в наше время отыскать приличное место непросто.

Он отпил глоток дешевого невыдержанного пойла, сморщился и брезгливо отставил чашку. Широко зевнув, потянулся. В последние недели ему никак не удавалось выспаться.

Ма Жун был необычайно крепкого телосложения, а ростом даже выше, чем Цзяо Тай. Под плотно облегающей тело кольчугой перекатывались стальные мускулы. На груди у него не было непременной золотой офицерской бляхи, он прятал ее под шлемом, дабы избавить себя от необходимости отвечать на приветствие каждого встречного солдата.

Скрестив руки на груди, он окинул мрачным взглядом длинное узкое помещение, слабо освещенное единственным светильником в дешевой глиняной плошке, которая помещалась на стойке из грубо отесанных досок. С низких потолочных балок свисала паутина, а в затхлом воздухе запах прогорклого масла смешивался с винными парами. Хозяин заведения, угрюмый горбун, обслужив Ма Жуна, тотчас скрылся во внутреннем помещении.

Единственным посетителем, кроме него, был пожилой мужчина, одиноко сидевший за столиком в углу. Словно намеренно не замечая Ма Жуна, он критически рассматривал пестро одетую куклу, которую держал в руке. Еще две куклы лежали перед ним на столе. Он был весьма бедно одет в залатанные штаны и синюю хлопчатобумажную куртку, которая почти совпадала по цвету с выцветшей синей стенной обивкой у него за спиной. Всклокоченную седую шевелюру венчала засаленная черная шапочка.

Похоже, что пристальный взгляд Ма Жуна вызывал раздражение коричневой обезьянки, сидевшей на правом плече у мужчины. От возмущения она с такой силой подняла брови, что натянувшаяся кожа побелела от напряжения, а волосы на холке встали дыбом. Оскалив зубы, крохотное существо обернуло хвост вокруг шеи своего хозяина и пронзительно зашипело. Тогда мужчина поднял голову. Вопросительно посмотрев на Ма Жуна, он низким голосом произнес:

— Если хочешь еще вина, солдат, крикни хозяина. Он во внутреннем помещении, успокаивает свою старуху. Она страшно разволновалась, потому что полчаса назад из дома напротив вынесли три трупа.

— Все в порядке, — бросил Ма Жун. — Одной чашки этой отравы мне надолго хватит.

— Ну, успокойся же! — ласково приструнил человек обезьянку. Погладив ее по круглой головке, он сказал: — Эта таверна рассчитана на невзыскательные вкусы солдат и на тощие кошельки. Но расположена она очень удачно, как раз между городским центром и окраиной.

— Нужна немалая наглость, чтобы назвать ее в честь пяти блаженств.

— Пять блаженств, — задумчиво повторил собеседник. — Деньги, высокое положение, долгая жизнь, крепкое здоровье и много детей. А почему бы и не назвать таверну в честь этого, солдат? Она примыкает к задней стене последнего большого дома в квартале. По другую сторону улицы уже начинаются трущобы. Поэтому таверна является своеобразным пограничным знаком, указывающим на разделение этих блаженств между богатыми и бедными. Деньги, высокое положение, долгая жизнь и крепкое здоровье — богатым, а много детей, даже излишне много, — бедным. Четыре блаженства против одного. Но бедняки на это не ропщут. Им и одного за глаза хватает!

Он положил куклу на стол и ловкими движениями длинных чувствительных пальцев отделил ее голову от туловища. Ма Жун встал и подошел к его столу. Сев на стул напротив, он произнес:

— Хорошее у вас ремесло! Я всегда любил кукольные представления. Просто в голове не укладывается, как вам удается изображать сражения. А что вы сейчас делаете?

— Хочу подыскать подходящую голову, — недовольно произнес кукольник, роясь в бамбуковой корзинке. — Мне нужен настоящий негодяй, какие встречаются в жизни. Это туловище вполне подходит. Большой, крепкий парень с сильными страстями. А вот нужную голову подобрать никак не удается.

— Тьфу! Это же проще простого! На сцене у всех негодяев вот такие лица!

Ма Жун надул щеки, свирепо вытаращил глаза и искривил рот в презрительной гримасе.

Кукольник окинул его саркастическим взглядом.

— Такими негодяев изображают только на сцене. Роли всех актеров и актрис в театре разделяются на положительные и отрицательные. Но мои куклы — нечто большее, чем обычные актеры, солдат! Я хочу, чтобы они были как настоящие люди, только меньших размеров. Понимаешь?

— Честно говоря, не совсем. Но поскольку ты мастер своего дела, то тебе, очевидно, виднее. Кстати, а как тебя зовут?

— Меня зовут Юань, Юань-кукольник. Из Старого города. — Он бросил куклу в корзину и спросил: — А ты знаешь Старый город?

— Не слишком хорошо. Я собираюсь туда сегодня вечером.

— Обрати внимание, как в этих трущобах живут люди, солдат! В тесных и ветхих хижинах, сырых землянках. Но среди этих людей я чувствую себя лучше, чем в роскошных домах богачей. Во всех отношениях.

Почесав обезьянке спину, он добавил:

— Бедняки постоянно озабочены тем, как наполнить свои желудки, настолько озабочены, что у них не остается времени придумывать жестокие забавы для услаждения своих утонченных аппетитов. Чем, например, только и заняты богачи в этом большом доме за нашей спиной.

Он ткнул большим пальцем через плечо.

— Откуда тебе это известно? — лениво поинтересовался Ма Жун. Кукольник ему надоел, и он мечтал о том, чтобы поскорее пришел Цзяо Тай.

— Мне известно больше, чем ты думаешь, солдат, — ответил Юань. — Здесь в стене за занавеской имеется щель. Через нее можно видеть часть внутреннего двора. Точнее, галерею. И иногда можно видеть, какие диковинные дела там творятся.

— Чушь! — недоверчиво отреагировал Ма Жун.

Кукольник пожал узкими плечами.

— Полюбуйся сам!

Не вставая с табуретки, он повернулся, чуточку отодвинул занавеску на стене и заглянул в щелочку. Обратившись к Ма Жуну, он сухо сказал:

— Посмотри, как развлекаются богачи!

Движимый любопытством, Ма Жун поднялся и приник к щели. Невольно у него перехватило дыхание. Через узкую неровную трещину в кирпичной стене он увидел полутемную галерею, крытую красной черепицей. Позади было нечто вроде крыльца, широкие проемы которого были закрыты бамбуковыми занавесками. Влево и вправо тянулись красные лакированные колонны.

В немом ужасе Ма Жун взирал на высокого худого мужчину, который стоял в центре лицом к нему. На нем было черное шелковое платье, а в правой руке он держал длинный хлыст. Размеренными движениями он хлестал совершенно голую женщину, лежащую ничком на низком диванчике. Ее длинные черные волосы ниспадали на красные плитки пола, а по ее спине и бедрам сочилась кровь. Вдруг мужчина остановился, и рука с хлыстом неподвижно застыла в воздухе. Две большие птицы скользили вдоль колонн, медленно взмахивая яркими длинными крыльями.

Ма Жун с проклятием отвернулся.

— Пошли со мной! Мы арестуем этого ублюдка! — рявкнул он. Оттолкнув руку кукольника, который пытался удержать его, он добавил: — Не волнуйся, я офицер гвардии.

— Не нужно никуда бежать, — спокойно произнес кукольник. — Преступник уже здесь.

Ловким движением он отдернул занавеску до конца. За ней находилась квадратная коробка, установленная на высоком треножнике у самой стены. В коробке имелась узкая щель.

— Это мое маленькое чудесное представление, — объяснил Юань, с довольной улыбкой поворачиваясь к озадаченному Ма Жуну.

— Будь я проклят! — воскликнул тот.

Кукольник сунул руку за коробку.

— У меня есть более тридцати картинок. И на всех — дела былых времен. Посмотри еще на одну.

Когда Ма Жун снова приник к щели, то увидел домик на берегу реки, окруженный ивовыми деревьями. Длинные изящные ветви качались под дуновением ветерка. Потом появилась лодочка. Человек в большой круглой соломенной шляпе неторопливо греб вдоль берега.

На корме сидела красивая девушка. Вдруг дверь балкона на верхнем этаже домика распахнулась, и появился мужчина с длинной седой бородой. Потом все потонуло во мраке.

— Свеча в ящике догорела, поэтому представление окончено. А поскольку оно оказалось таким коротким, для тебя оно будет бесплатным.

— Как тебе удается делать эти фигуры настолько естественными? И как ты приводишь их в движение?

— Я вырезаю их из картона, раскрашиваю, потом рисую пейзаж на заднем плане. Это мое собственное изобретение. А фигуры я привожу в движение при помощи прикрепленных к ним конских волосков. Нужна некоторая ловкость пальцев, а в остальном…

Внезапно он замолчал и обернулся. Дверь распахнулась, и вошла высокая, стройная девушка.

Неподвижно застыв в дверях, она обвела таверну надменным взглядом своих больших синих глаз. Одета она была довольно скромно: темно-зеленая кофточка из выцветшей парчи и поношенная юбка в складку из черного шелка. Кофта на ней была слегка расстегнута, открывая верхнюю часть высокой груди, затянутой в плотный черный лиф. Ее точеное овальное лицо было очень бледным, на нем выделялись только красные, чуть приоткрытые губы. Блестящие черные волосы были небрежно зачесаны назад и собраны в узел на затылке.

Ма Жун смотрел на нее, застыв от изумления. Ему еще не доводилось встречать такой красивой девушки. Несмотря на скромное одеяние, вид у нее был царственный. Разглядывая ее гибкую талию и округлые бедра, он вдруг поймал себя на том, что не пытается мысленно раздеть ее, как это обычно делал. Он испытывал по отношению к ней ранее неведомое, странное смешанное чувство: с одной стороны, она притягивала его, с другой — вызывала уважение. «Должно быть, я старею!» — с сожалением подумал он.

Обезьянка издала странный пронзительный звук.

— Успокойся! — прикрикнул на нее кукольник. В его голосе не осталось ни нотки профессионального развлекателя.

Постояв несколько секунд у входа, девушка решительной походкой направилась прямо к стойке. Шелковая юбка шуршала вокруг ее длинных ног. Она взяла винный кувшин и стукнула им по деревянному прилавку. Появился горбун. При виде девушки его морщинистое, грубое лицо просияло. С любезной улыбкой он наполнил ей чашку. Она залпом опустошила ее и протянула с просьбой повторить.

— А эта девчонка умеет пить! — с удовольствием сказал Ма Жун своему соседу, не спуская с нее глаз.

Она, очевидно, почувствовала его взгляд, потому что обернулась и высокомерно осмотрела Ма Жуна с головы до ног. В обычной ситуации он встал бы и завязал беседу со столь очаровательной девушкой, но в ней было что-то такое, отчего он поумерил свой пыл. Она нахмурила длинные изогнутые брови, встряхнула головой, потом обернулась к горбуну и что-то ему сказала. Тот с готовностью достал из-под прилавка тарелку с солеными овощами. Она взяла палочки и с аппетитом начала есть.

Ма Жун некоторое время с нескрываемым удовольствием наблюдал за ней. Наконец он не выдержал и спросил своего соседа:

— Ты ее знаешь?

Кукольник покрутил кончик своего седого уса.

— Не настолько хорошо, как мне того хотелось бы, — ответил он.

Ма Жун уже собирался отмочить по этому поводу какую-нибудь шутку, как вдруг с улицы донеслись громкие голоса. Дверь распахнулась, и в таверну ввалились четыре громилы.

— Четыре чашки… — выпалил первый из них, но сразу умолк и, поглаживая свою засаленную бороденку, уставился на девушку.

Он настолько остолбенел от удивления, что даже не заметил Ма Жуна с кукольником в другом конце таверны. Его жестокий рот искривился в ухмылке.

— Да, мы заказываем четыре чашки крепкого вина! Ну а потом эту ядреную бабу! Приступим, братцы! — рявкнул он, обращаясь к остальным.

Они обступили девушку. Бородач положил свою волосатую лапу ей на плечо.

— Сегодня тебе очень повезло, — произнес он, похотливо осматривая девушку. — У тебя будет сразу четыре любовника, дорогая. Четыре симпатичных парня!

Она опустила чашку на стойку и, покосившись на его руку на своем плече, спокойно сказала:

— Убери от меня свою грязную лапу.

Все четверо громко заржали.

— Давайте-ка сначала ее немножко помолотим, — воскликнул здоровенный верзила. — От этого мясо становится нежнее!

Ма Жун вскочил. Сейчас он покажет этим ублюдкам! Но кукольник ловко подставил ему подножку. Ма Жун рухнул ничком меж двух столов, по пути разломав стул. Его шлем свалился, и когда он хотел встать на ноги, то сильно ударился головой об угол стола. Ма Жун снова упал и некоторое время в полуобморочном состоянии оставался на полу. До него донесся вопль: «О, моя рука… Проклятая ведьма!» За этим последовал поток грязной брани. Дверь захлопнулась с таким треском, что с потолка посыпалась штукатурка. Потом наступила полная тишина.

Ма Жун вскочил на ноги. Он не мог поверить своим глазам. Четверо громил исчезли, а девушка, как и прежде, стояла у стойки. Она протянула свою чашку горбуну, и тот поспешно наполнил ее из кувшина. На кончике ее правого рукава Ма Жун увидел большое красное пятно.

Он подобрал свой шлем, посмотрел на кукольника и проворчал:

— Она ранена! Это была на редкость дурацкая выходка, приятель. Будь ты помоложе…

— Садись! — спокойно произнес тот. — Я сделал это ради твоего же блага. Никогда не следует вмешиваться в драку, когда у кого-то есть «тяжелые рукава». Ты мог бы пострадать, и пострадать серьезно, офицер.

Ошеломленный Ма Жун снова сел на стул.

— Она лишь слегка их припугнула, — продолжал Юань. — Только сломала руку бородатому. Они обратились в бегство прежде, чем она всерьез ими занялась.

Ма Жун задумчиво ощупал шишку на лбу. Ему было известно о существовании «тяжелых рукавов». Женщины из низших слоев общества иногда прятали в кончик каждого рукава по железному шарику размером с крупное яйцо. Поскольку по закону простым гражданам под угрозой наказания бичом запрещается иметь при себе кинжалы или другое режущее оружие, женщины изобрели особое боевое искусство. Они зажимали нижнюю часть длинного рукава в кулак, и таким образом в каждой руке у них оказывалось по великолепной дубинке. Благодаря длительной тренировке они могли с безупречной точностью наносить удары в самые уязвимые точки противника. Они могли сломать ему руку или плечо, а в случае необходимости и убить, раздробив череп или переломив хребет.

— Ты мог бы просто предупредить меня, вместо того чтобы ставить подножку, — сердито пробормотал он.

— Ты слишком торопился прийти на помощь, офицер! — пожал плечами кукольник.

Девушка достала из правого рукава железный шарик и выложила его на стойку. Она попыталась смыть пятно крови с рукава водой из плошки для мытья посуды. Горбун снова исчез.

Ма Жун встал и направился к стойке.

— Давай, я тебе помогу, — грубовато предложил он.

Она окинула его взглядом, пожала плечами и протянула ему руку. Смывая пятно с конца ее рукава, он хотел предложить ей для удобства вообще снять куртку. Но что-то в ее отчужденном взгляде заставило его попридержать язык. Для юной девушки она была необычайно высока: ее лицо находилось на уровне его подбородка. Прическа девушки растрепалась, но густые волосы блестели, словно только что вымытые. Только теперь он обратил внимание, что на ней не было ничего, кроме куртки, лифа и юбки. Белизна ее округлых грудей просвечивала сквозь потертый черный шелк.

— Благодарствую! — сказала она, когда он отжал рукав досуха.

Она продолжала стоять на прежнем месте, совсем близко от него. Ма Жуну очень хотелось прикоснуться к ней, но он уже понял, что эта девушка привыкла вести себя с мужчинами свободно, быть с ними на равных. Наблюдая, как она берет железный шарик и вкладывает его в рукав, он сказал:

— Ты удивительно быстро расправилась с этими негодяями. И при помощи лишь одного шарика! — Указав на левый рукав, в котором ничего не было, он добавил: — А я считал, что эти штуки всегда носят в обоих рукавах.

Она метнула на него взгляд сверкающих глаз.

— Мне и одного вполне достаточно, — холодно заметила она.

Внимание Ма Жуна было настолько приковано к ней, что он не услышал, как отворилась дверь. За спиной у него раздались тяжелые шаги. Девушка обернулась. Кто-то серьезным голосом обратился к ней:

— Вам не было нужды убегать и скрываться, сударыня. Следовало остаться и выдвинуть против этого доктора обвинения.

Цзяо Тай постучал костяшками пальцев по стойке, а Ма Жун уставился на друга в полном изумлении.

— Я случайно услышал ее крик, братец, — объяснил Цзяо Тай. — На улице, когда разговаривал с судьей. К ней приставал человек по имени Лю. Некий доктор!

Увидев горбуна, который снова занял место за стойкой, Цзяо Тай заказал чашку вина, потом спросил девушку:

— Может, заказать и для вас, сударыня?

— Нет, спасибо, — ответила она. И, обратившись к горбуну, сказала: — Запишешь на мой счет, хорошо?

Она поплотнее запахнула куртку, небрежно кивнула им и стремительно направилась к двери.

— Где ты ее встретил? — вмешался кукольник.

Он подошел к ним, встревоженно глядя на Цзяо Тая. Когда тот недоумевающе уставился на него, Юань быстро спросил:

— И что это за история с доктором Лю?

— Это Юань, мы с ним уже познакомились, — поспешил пояснить другу Ма Жун. — Бродячий артист.

— Я встретил ее на улице возле губернаторского дворца, — сказал Цзяо Тай кукольнику. — Она пела под аккомпанемент лютни. Доктор Лю приставал к ней, но она скрылась сразу, как только я там появился.

Кукольник что-то пробормотал себе под нос. Он слегка поклонился и поспешно направился в свой угол. Водрузил свой «чудесный ящик» на плечо, а обезьянка тотчас же уселась сверху. Затем подхватил свою бамбуковую корзину и поспешно вышел на улицу.

— Раз все уладилось, — сказал Цзяо Тай, — нам следовало бы ограничиться еще одной чаркой хорошего вина и откланяться. У нас еще немало дел в Старом городе, братец. Предстоит осмотреть эти проклятые сточные отверстия.

Ма Жун рассеянно кивнул в ответ. Он наблюдал, как горбун наливает ему вино, а потом небрежно спросил:

— Кто она такая?

— Разве вы не знаете? Это же Синица, дочь Юаня.

— Будь я проклят! Если она дочь старика, почему она не обращала на него ни малейшего внимания?

Горбун развел руками.

— Вероятно, поссорились. Она, знаете ли, девушка с характером. Когда рассердится — настоящая мегера. Хотя прекрасная акробатка. Выступает на уличных перекрестках вместе с отцом. У нее есть сестра-двойняшка по имени Коралл. Более кроткого существа и найти невозможно! Коралл поет и танцует, а еще умеет играть на лютне.

— Значит, братец, тебе тогда попалась Коралл, — сказал Ма Жун Цзяо Таю.

— Ну и что из этого? Я заплачу за выпивку. Сколько с меня приходится, хозяин?

— А ты знаешь, где они живут? — спросил Ма Жун, пока его приятель рассчитывался.

Горбун метнул на него подозрительный взгляд.

— То здесь, то там. Куда их занесет.

— Пошли же! — нетерпеливо позвал Цзяо Тай.

Когда они оказались на улице, Цзяо Тай посмотрел на темное небо.

— Ни намека на ветер! — недовольно отметил он.

— А в Старом городе будет еще жарче, — сказал Ма Жун. — Что нового в управе?

— Ничего, кроме дурных вестей. Число умерших продолжает расти. Я привел этого подонка Лю, и он поведал историю о несчастном случае с Мэем. Это был замечательный старик. А Лю — мерзкий сукин сын.

Из-за угла показалась телега, которую тащили шестеро человек в черных балдахинах и капюшонах, полностью закрывающих лицо. В них имелось только две прорези для глаз. На телегу были навалены бесформенные тюки, завернутые в холстину. Ма Жун и Цзяо Тай поспешно натянули шейные платки, чтобы закрыть рот и нос. Когда страшная повозка проехала мимо, Цзяо Тай встревоженно сказал:

— Нашему судье следовало бы покинуть город вместе с государственным советом. Для такого замечательного человека, как он, здесь дьявольски нездоровый климат!

— Пойди и скажи ему об этом! — сухо отреагировал Ма Жун.

Они молча двинулись по пустынной улице и, вскоре выйдя на главную дорогу, идущую вдоль широкого канала, который пересекал город с запада на восток, оказались у моста Полумесяца. Его три арки изящными сводами нависали над каналом, из-за чего мост и получил свое название. Обветренные кирпичи уже более трех веков противостояли натиску времени и войн. Обычно на мосту Полумесяца и днем и ночью царило оживление, но сейчас там было совершенно пустынно.

Ма Жун уже собирался вступить на мост, но вдруг остановился. Взяв своего друга за руку, он торжественно объявил:

— Братец Цзяо, я собираюсь жениться на этой девушке!

— Ты бы хоть раз придумал что-то поновее, — устало усмехнулся Цзяо Тай.

— На этот раз все обстоит совершенно иначе, — заверил Ма Жун своего друга.

— Это я тоже слышал не раз. Ты имеешь в виду эту юбку из таверны? Она еще слишком молода, братец! Лет шестнадцати или семнадцати, не более. Тебе придется всему ее учить, с самых азов. Но из тебя, я уверен, не получится учителя. Лучше найди себе зрелую женщину, дружище, которая знает, что и как! Это избавит тебя от траты времени и решения излишних проблем… Эй, ты куда мчишься?

Цзяо Тай сделал быстрое движение рукой и ухватил за шиворот какого-то паренька, который бежал им навстречу по изогнутому мосту. На том были синие куртка и штаны, коротко стриженная голова была непокрытой.

— Хозяин умер! Его убили! — запыхавшись, выговорил юнец. — Отпустите меня. Мне нужно в судебную управу…

— Кто твой хозяин? — спросил Ма Жун.— И скажи на милость, сам ты кто такой?

— Я привратник. В особняке у господина И. Моя мать обнаружила его в галерее мертвым. Она служанка госпожи И, и сейчас они остались там совсем одни.

— Ты имеешь в виду похожий на крепость особняк вон там, на другой стороне канала? — спросил Цзяо Тай. А когда юноша кивнул, то снова спросил: — А тебе известно, кто это сделал?

— Нет, господин. Я не могу понять, как это случилось, потому что хозяин сегодня вечером был совсем один. Мне нужно в судебную управу, чтобы…

— В судебной управе тебе делать нечего, — оборвал его Цзяо Тай. — В настоящее время убийствами и прочими делами занимается верховный судья. — Обернувшись к Ма Жуну, он сказал: — Ступай и сообщи обо всем хозяину, братец. Я только что оттуда. Он должен быть наверху, на террасе, с Дао Ганем. А я пойду с этим мальцом в дом И, осмотрю место происшествия.

Окинув безрадостным взглядом темный силуэт особняка по другую сторону канала, он добавил:

— О Небеса, значит, И тоже мертв!

— А тебя-то что так взволновало? — не понял Ма Жун. — Ты ведь, кажется, его не знал?

— Нет. Но ты же слышал песенку? «Раз, два, три, Мэй, Ху, И, один потерял постель…» и так далее. Теперь остался только Ху. Представители «старого мира» исчезают. И при этом весьма быстро!

Откинувшись на спинку кресла, судья Ди внимательно рассматривал стоящую перед ним высокую, стройную женщину. Она не шевелилась, руки в широких рукавах были почтительно приподняты, а взгляд скромно потуплен. На ней было длинное траурное платье из простого белого шелка, стянутое в талии поясом, концы которого свешивались до пола. Волосы были убраны в высокий шиньон, а бледное миловидное лицо обрамляли золотые удлиненные серьги с голубыми камнями. Судья прикинул, что ей должно быть около тридцати. Он подал Дао Ганю знак налить гостье чашку чая, потом сказал:

— Вам не следовало утруждаться и приходить сюда, госпожа. Достаточно было послать записку. Мне крайне неловко, что вам пришлось подниматься по всем этим лестницам.

— Я считала своим долгом, — произнесла она мягким, мелодичным голосом, — лично поблагодарить вашу честь за столь великодушное предложение. Предстоит так много сделать… Благородный И непременно прислал бы нескольких слуг мне на помощь, так же, разумеется, поступил бы и господин Ху. Они были добрыми друзьями моего покойного супруга. Но из-за чрезвычайного положения у них никого в городе не осталось… — Голос ее задрожал.

— Разумеется, госпожа. Я все понимаю. Дао Гань, позови старшего писца и поручи ему взять четырех помощников и отправиться с госпожой Мэй. — Обернувшись к ней, он продолжал: — Мои люди подготовят все необходимые бумаги, связанные с кончиной вашего мужа. Были ли у покойного особые пожелания относительно похоронного обряда?

— Мой муж хотел быть погребенным по буддийскому обряду, ваша честь. Доктор Лю любезно побывал в буддийском храме и обо всем договорился. Настоятель заглянул в свой календарь и сказал, что завтра в семь часов вечера будет благоприятное время для заупокойной службы.

— Я постараюсь присутствовать при этом, госпожа. Я всегда восхищался вашим мужем. Он был единственным из представителей так называемых старых семей, кто постоянно принимал самое активное участие в жизни города, был основателем большинства благотворительных организаций и щедро их поддерживал. Разумеется, его кончина сильнее всего потрясла именно вас, госпожа. Но я надеюсь, мысль о том, что весь город разделяет вашу скорбь, может несколько смягчить ваше глубокое горе. Позвольте предложить вам чашку чая.

Она отвесила поклон и двумя руками взяла чашку. На ее указательном пальце судья заметил золотое кольцо с большим красивым голубым камнем, который хорошо гармонировал с камнями серег. Он испытывал чувство необычайного сострадания к этой спокойной, величественной даме.

— Вам следовало бы уехать из города, госпожа. Так поступило большинство благородных дам, когда эта ужасная болезнь свалилась на нас, и я считаю, что они поступили вполне благоразумно. — С этими словами он пододвинул ей белое фарфоровое блюдо с пирожками.

Она уже собиралась взять пирожок, но вдруг замерла. Долю секунды госпожа Мэй широко раскрытыми глазами смотрела на блюдо, но быстро взяла себя в руки, потрясла головой и мягко ответила:

— Я не могла оставить мужа одного, ваша честь. Я знала, как близко к сердцу принимает он страдания народа, и опасалась, что, когда меня не будет рядом, он перенапряжется и заболеет. Но он меня не слушался, и вот…

Она закрыла лицо рукавом. Судья выждал некоторое время, пока она справится с волнением, потом спросил:

— Следует ли мне направить посыльных, чтобы оповестить членов вашей семьи, пребывающих в загородном особняке, госпожа?

— Вы необычайно добры, ваша честь. Там находится двоюродный брат моего мужа, и его нужно как можно скорее поставить в известность о случившемся. К сожалению, оба сына моего мужа от первой жены умерли молодыми, поэтому прямого наследника не осталось…

Вернулся Дао Гань с пожилым человеком, скромно одетым в черное.

— Четыре чиновника отправились к главным воротам, ваша честь, — оповестил Дао Гань. — Они приготовят для госпожи Мэй паланкин.

Судья поднялся.

— Приношу свои извинения за то, что не удалось достать для вас крытый паланкин, госпожа. Но, как вам известно, все гражданские носильщики направлены на работу по сожжению трупов.

Она низко поклонилась и направилась к лестнице; писец последовал за ней.

— Какая красивая дама, — восхитился Дао Гань.

Судья Ди не слышал его слов. Он взял блюдо с пирожками и внимательно их осмотрел.

— Чем вам не нравятся эти пирожки, ваша честь? — удивленно спросил Дао Гань.

— Именно это меня и интересует, — с раздраженной гримасой ответил судья. — Я только что предложил их госпоже Мэй, и при виде этих пирожков она страшно испугалась. Но это же обычные рисовые пирожки, которые всегда подают к чаю.

Дао Гань тоже осмотрел блюдо. Потом указал на украшающий его центр голубой пейзаж.

— А может быть, это узор на тарелке, господин? Впрочем, это довольно обычный мотив, популярный у гончаров по всей стране. Так называемый «Пейзаж с ивами».

Судья наклонил фарфоровое блюдо, и маленькие круглые пирожки покатились на стол. Он взглянул на рисунок. На нем был изображен очаровательный загородный домик с множеством остроконечных крыш и пристроек на речном берегу. Вдоль реки росли ивовые деревья. Три крошечные фигуры шли по мосту: две совсем рядом, а третья несколько позади, размахивая посохом. По небу летели две птицы с пышным оперением.

— А откуда возник этот мотив? — спросил он.

— Существует не менее дюжины версий, ваша честь. Наиболее популярная, которую излагают рыночные рассказчики, гласит, что много веков назад дом, окруженный ивами, принадлежал богатому чиновнику. У него была единственная дочь, которую он обещал отдать в жены своему пожилому приятелю, тоже очень состоятельному человеку. Однако дочь влюбилась в секретаря отца, бедного молодого студента. Отец проведал об их тайной любовной связи. Они решили бежать, но он нагнал их на мосту. Согласно некоторым версиям, юные влюбленные в отчаянии утопились, а их души превратились в пару ласточек или уток-мандаринок. Другие же утверждают, что возле павильона у них была спрятана лодка и что им удалось спастись. Они поселились в другой провинции и жили долго и счастливо.

Судья Ди пожал плечами.

— Красивая романтическая история. Не вижу в ней ничего такого, что могло бы напугать благородную даму. Впрочем, вполне естественно, что она сама не своя после несчастного случая с ее мужем… Что случилось, Ма Жун?

Ма Жун, который поднимался по лестнице, перескакивая через три ступени, быстро выскочил на террасу.

— Господин И убит! — объявил он. — В своем собственном доме. Цзяо Тай сейчас там.

— И? Ты имеешь в виду так называемого Благородного И ?

— Так точно, ваша честь. Мы с братцем Цзяо повстречали по дороге в Старый город его привратника.

— Я переоденусь, и мы с Дао Ганем сразу же туда отправимся. А ты, Ма Жун, дожидайся здесь Цзяо Тая. Займитесь сточными отверстиями, это тоже весьма срочное дело. Принеси мне тонкое хлопчатобумажное платье, Дао Гань.

Четыре солдата опустили паланкин судьи Ди возле дома с башенкой. На улице царила мертвая тишина. По широкой каменной лестнице судья и Дао Гань прошли через обитые железом двойные ворота. Направо вела узкая дверь, в которую едва мог бы протиснуться один человек.

— Каждый раз, когда я бывал в этой округе, — сказал судья Дао Ганю, — я не уставал удивляться, почему этот особняк, расположенный в самом центре города, так напоминает крепость.

— В былые дни, ваша честь, лет сто назад, этот особняк находился у самого входа в город. А Благородный И, самозваный правитель этой части страны, взимал налоги с каждого судна, проплывавшего под мостом Полумесяца.

В то время канал был внешним рвом, окружающим город.

Маленькая дверца в железных воротах отворилась, и появился Цзяо Тай, а следом за ним юный привратник.

— Несомненно, было совершено убийство, ваша честь, — сообщил Цзяо Тай. — И удар был нанесен в галерее, которая идет вдоль задней стороны дома, выходящей на канал. Обнаружила труп мать этого мальчика — прислуга пожилой госпожи. Я все осмотрел, но следов убийцы нигде не обнаружил. Он, должно быть, вошел и выскользнул через ту же самую дверь. Другого выхода нет.

Указав на высокую, прорезанную бойницами стену, которая вздымалась над ними, помощник судьи пояснил:

— Эта стена окружает территорию с трех сторон. С четвертой стороны находится канал.

Цзяо Тай провел их на просторный мощеный двор, который был освещен единственным фонарем, подвешенным справа от будки привратника.

— Эта маленькая дверь в стене, — продолжал Цзяо Тай, — закрывается на замок. Снаружи его можно открыть только специальным ключом, но изнутри задвижку можно поднять без всяких усилий. А если вы захлопываете дверь за собой, задвижка опускается на прежнее место и ворота закрыты.

— А это означает, что убийце помогал кто-то изнутри, — подумал вслух судья Ди, — но выйти он мог самостоятельно.

— Кто приходил сюда сегодня вечером? — обратился он к привратнику.

— Никто, господин! Но большую часть времени я находился на кухне. Хозяин и сам мог кого-то впустить.

— Сколько ключей имеется от ворот?

— Только один, и он всегда при мне.

— Ясно.

В сумеречном свете судье не удавалось отчетливо рассмотреть лицо старого привратника, но было похоже, что он чрезвычайно взволнован. Судья решил расспросить его поподробнее позже.

— Проведи нас на место преступления, — обратился он к Цзяо Таю.

Его помощник несколько поколебался, потом сказал:

— Я полагаю, ваша честь, что было бы лучше, если бы вы вначале повидались с госпожой И. По словам ее служанки, почтенная госпожа очень встревожена и хотела бы поговорить с вами.

— Хорошо. Привратник отведет нас к ней. Можешь идти назад в губернаторский дворец, Цзяо Тай. Ма Жун тебя поджидает.

Привратник прихватил фонарь и проводил судью с Дао Ганем в большой темный зал. На алебарды и копья, которые стояли справа и слева в покрытых красным лаком стойках, падали слабые отблески света. В конце помещения имелась большая переносная доска с надписью большими черными иероглифами: «Расступись!»

— Эти символы власти нужно бы убрать куда подальше, — брезгливо произнес судья Ди. — Уже столетие прошло с той поры, как семейство И ее утратило, а при этом они еще были и узурпаторами!

— Они являют собой лишь осколки прошлого, ваша честь.

— Было бы хорошо, если бы этим все и ограничивалось, — отрезал судья Ди.

Они прошли несколько извилистых коридоров. Их шаги гулко раздавались под высокими сводчатыми потолками.

— Обычно здесь около восьмидесяти слуг, — извиняющимся тоном произнес молодой привратник. — Когда разразилась эпидемия, многие хотели уехать, но хозяин их не отпустил. Однако после того как десять слуг умерли, хозяин испугался и всех отправил в горы. Оставил только мою мать и меня.

Они миновали огороженный садик, засаженный цветущими кустарниками. Сладкий аромат цветов смешивался с влажным, горячим воздухом. Привратник поднял фонарь и негромко постучал в резную дверь, покрытую золотым лаком.

Им отворила высокая худощавая женщина лет пятидесяти. Она была в длинном темно-коричневом платье. Ее растрепавшиеся седые волосы были перетянуты синей лентой. Пока она отвешивала церемонный поклон, судья спросил ее:

— Когда вы обнаружили труп?

— Примерно час назад, — ответила служанка скрипучим голосом. — Когда с чайником поднялась на галерею.

— Вы что-нибудь там трогали?

Она окинула судью пристальным взглядом своих глубоко посаженных глаз.

— Только проверила пульс. Он был мертв, но тело еще не остыло. Сюда, пожалуйста!

Судья Ди и Дао Гань последовали за ней по узкому проходу. Ее сын остался снаружи, у садовых ворот.

Служанка провела их в высокий зал, слабо освещенный свечами в серебряном подсвечнике и раскаленными углями из большой медной жаровни в углу; на углях стоял железный треножник с кипящим медицинским снадобьем. В неподвижном воздухе, пропитанном едким запахом лекарств, было трудно дышать.

Судья удивленно посмотрел на постамент из резного эбенового дерева, рядом с которым стоял серебряный подсвечник. На постаменте стоял внушительных размеров трон из позолоченного дерева. Среди подушек красного шелка сидела хрупкая женщина, совершенно неподвижная, если не считать ее худых белых рук, которыми она перебирала янтарные четки. Женщина была одета в роскошное платье из желтой парчи, расшитое зелеными и малиновыми фениксами. Ее седые волосы были убраны в высокий, изысканный шиньон, в котором поблескивали длинные золотые шпильки, завершающиеся наконечниками из драгоценных камней. На стене над постаментом висел шелковый свиток с рисунком, высотой почти в шесть чи[1], на котором была изображена пара фениксов. По обе стороны от постамента возвышались два опахала на высоких стойках, покрытых красным лаком.

Судья бросил на Дао Ганя многозначительный взгляд. Феникс был священным императорским символом. Как и пятипалый дракон, он считался прерогативой императора. А два стоящих опахала были привилегией лиц императорской крови. Дао Гань скривил губы.

Служанка просеменила по мраморному полу и что-то прошептала, обращаясь к неподвижной фигуре на постаменте.

— Подойдите ближе, — услышали они.

Судья подошел к постаменту. Только сейчас он обратил внимание, что взгляд госпожи И был каким-то отсутствующим. Ей не более пятидесяти, решил он, но горе и болезнь обезобразили ее некогда красивое лицо. Только сейчас он заметил, что ее платье выцвело, и тут и там на нем виднелись большие заплаты. На шелковом свитке проступали какие-то пятна, а треснувший лак на троне облупился.

— Какая честь, что председатель Столичного суда лично пришел расследовать подлое убийство Благородного, — вновь зазвучал бесстрастный голос.

— Я всего-навсего выполняю свой долг, госпожа, — спокойно произнес судья Ди. — Приношу вам свои искренние соболезнования. Поскольку я собираюсь немедленно приступить к поискам убийцы, то попросил бы разрешения обойтись без обычных формальностей.

Когда она кивнула, он спросил:

— Можете ли вы предположить, кто мог убить вашего мужа?

— Конечно, — отрывисто произнесла пожилая дама. — Это Благородный Е, наш главный враг. Он уже много лет жаждет сокрушить дом И.

Заметив недоуменный взгляд судьи Ди, Дао Гань быстро наклонился к нему и прошептал:

— Сто лет назад во время межвластия владения семьи Е находились по другую сторону реки. Этот род пресекся уже больше шестидесяти лет тому назад.

Судья бросил на служанку вопрошающий взгляд. Она пожала плечами и направилась к жаровне в углу. Присев возле нее, она начала помешивать снадобье двумя медными палочками для еды.

— А Благородный Е появлялся здесь сегодня вечером?

— Дела мужчин меня не касаются, — чопорно ответила старая дама. — Спросите об этом маршала Ху.

Уголок ее рта начал подергиваться. Янтарные четки со стуком упали на пол. Она поднялась и немного странно, как бы механически, двигаясь, спустилась с постамента, неуверенно нащупывая край каждой ступени кончиком крохотной расшитой шелковой туфли.

Перед судьей она опустилась на колени. Воздев руки в длинных рукавах, она возопила голосом, который вдруг оказался звучным и сильным:

— Отомстите за моего мужа, ваша честь! Он был великим и добрым человеком. Умоляю вас!

Слезы покатились по ее впалым щекам. Служанка торопливо подошла к ней и помогла хозяйке подняться. Она дала ей попить из маленькой фарфоровой чашки. Пожилая дама провела белой рукой по лицу. Потом она заговорила, снова бесстрастным голосом:

— Я приказала маршалу Ху и его воинам помочь вам. Можете удалиться.

Судья с жалостью взглянул на ее искаженное горем лицо. В тот момент, когда он повернулся к двери, он заметил, что служанка делает ему отчаянные знают за спиной своей госпожи. Потом она указала на Дао Ганя. Очевидно, она хотела, чтобы его помощник остался. Судья кивнул и вышел.

— Проводи меня в галерею, — сказал он привратнику.

Следуя за ним по напоминающим пещеры залам и длинным безлюдным коридорам с почерневшими от времени потолками, судья чувствовал себя не в своей тарелке. Встреча с этой вызывающей сочувствие старой дамой, больной и телом, и рассудком, влачащей жалкое существование среди остатков былого величия, сильно его взволновала. Но еще более тревожащей была неприятная, угрожающая обстановка этого старого, заброшенного особняка. На одно короткое мгновение он ощутил себя призрачным гостем того совершенно реального мира, который существовал сто лет назад, в мрачную эпоху жестокого насилия и непрекращающихся кровопролитий. Неужели прошлое вторгается в настоящее? Неужели давно умершие встают из праха, чтобы присоединиться к блуждающим душам жертв чумы? Неужели эта толпа духов намеревается завладеть молчаливой, опустевшей имперской столицей? И не в этом ли была причина того беспокойства и дурного предчувствия, которое охватило его недавно, когда он с высокой террасы обозревал мертвый город?

Ему стоило немалых усилий взять себя в руки. Он вытер с лица холодный пот и последовал за юношей, который поднимался по узкой лестнице. Распахнув толчком двойную дверь, тот посторонился, пропуская судью в сумрачную галерею.

— Можешь возвращаться в покои к госпоже И, — сказал он привратнику.

Судья закрыл за собой дверь и оказался прямо перед человеком в сером домашнем платье, который полулежал в кресле возле стола, в самом центре помещения. Мерцающая свеча на столе отбрасывала причудливые отблески на обезображенное лицо. Прислонившись спиной к двери, судья осматривал необычный интерьер.

Мощенная красной плиткой галерея тянулась по обе стороны от двери и представляла собой длинный узкий прямоугольник длиной примерно в шестьдесят чи. Во внешней стене, напротив судьи, через определенные интервалы виднелись узкие вертикальные щели, наподобие бойниц, которые используют лучники, чтобы отстреливаться от нападающего врага. Прямо перед стеной тянулся ряд колонн, покрытых красным лаком. В средней части галереи, там, где находился стол, возле которого в кресле лежал мертвец, четыре ниши с окнами образовывали некоторое подобие портика. Широкие и низкие окна были закрыты скручиваемыми бамбуковыми шторами. Стена с той стороны, где стоял судья Ди, была обшита темным деревом. Несколько дальше, напротив стола, имелась узкая платформа, немного возвышающаяся над полом.

Судья предположил, что она могла использоваться для оркестра, хотя и казалась совершенно неуместной в галерее, предназначенной для лучников. Рядом с платформой находилась низкая лежанка, покрытая толстой тростниковой циновкой, но без приступок или балдахина, из чего следовало, что она, очевидно, предназначалась скорей для того, чтобы на ней сидеть, чем спать. За исключением полудюжины стульев с высокими спинками, расставленными между колоннами, никакой другой мебели не было. Он прикинул, что в былые времена эта галерея должна была иметь важное стратегическое значение. Отсюда можно было контролировать все движение по каналу и через мост. Очевидно, ниши с окнами и портик были пристроены позднее, чтобы придать галерее некое подобие гостиной.

Судья Ди приблизился к столу и невольно содрогнулся. Ему часто приходилось видеть смерть, но от подобного зрелища даже ему стало не по себе. Вся левая половина лица покойного была изуродована страшным ударом, от которого у него вытек глаз. Теперь тот висел на щеке, поддерживаемый несколькими красными нитями. В другом глазу застыло выражение дикого ужаса. Рот был широко раскрыт, словно бы мертвец собирался закричать. Платье на левом плече являло собой комок запекшейся крови. Судья отогнал нескольких трупных мух. Ничто, кроме их надоедливого жужжания, не нарушало глубокой тишины.

Руки покойника в широких рукавах безвольно свисали, ноги были широко раздвинуты. Когда его ударили, он, должно быть, стоял возле стола, и сила удара отбросила его в массивное кресло из эбенового дерева. Судья пощупал руки и ноги: тело еще не окоченело. Засучив рукава, он убедился, что на руках покойника не было синяков или иных признаков насилия. Он выпрямился. Судебный врач позднее проведет более тщательный осмотр.

На полу рядом с черной шапочкой убитого лежал хлыст с короткой рукоятью и длинными ремнями. Он заметил, что в ремнях запутались какие-то увядшие цветы и несколько черепков: должно быть, остатки вазы из белого фарфора с синим рисунком или сосуда, в котором были цветы. На столе возле свечи стоял большой кувшин из зеленой керамики для имбиря и тарелка, наполненная имбирными сладостями. Густой сироп был черным от облепивших его мух. Возле обитой войлоком корзинки для чайника стояли две фарфоровые чашки; в одной оставалось немного чая, другая была совершенно чистой. Еще одно кресло было плотно придвинуто к столу с другой стороны: очевидно, им никто не воспользовался.

Судья вздохнул. Поглаживая длинную бороду, он рассматривал неподвижную фигуру. Какая жалость, что он никогда не встречал господина И! Теперь, чтобы составить представление о личности покойного, ему придется полагаться на информацию из вторых рук. Но даже и эту информацию получить будет непросто. В отличие от Мэя, И всегда был тесно связан со «старым миром». Помимо Мэя и Ху, у него не было близких друзей. Но судье также ни разу не доводилось встречать Ху. Он мучительно напрягал память, но не мог припомнить, чтобы Мэй когда-либо упоминал И или Ху.

— Как хотел бы я хотя бы знать, каким было выражение его лица! — грустно пробормотал он.

Но теперь, после того как половина лица уничтожена, даже это было сделать нелегко. Длинное лицо болезненного цвета, с тонким ртом, седыми усами и растрепанной козлиной бородкой. Вот и все. Он был несколько выше среднего роста и довольно худощавый.

Судья глубоко вздохнул. Вообще-то, внешний облик не так уж много и значит. Намного важней характер покойного. Именно в этом всегда можно отыскать лучший ключ к раскрытию убийства. Глядя на обезображенное лицо, судья гадал: неужели И тоже жил преимущественно в прошлом?

Раздумья судьи Ди были прерваны появлением Дао Ганя и служанки. Помощник велел ей подождать у дверей, а сам подошел к судье и шепнул:

— Служанка ненавидела И, ваша честь. У нее есть что о нем порассказать. — Бегло окинув взглядом труп, он поинтересовался: — У вас есть какие-то соображения относительно того, как это произошло, ваша честь?

— Убийца был либо близким другом, либо человеком низкого социального положения, — медленно произнес судья. — Я делаю такой вывод исходя из того, что, хотя И принимал убийцу лично, он не предложил ему ни стула, ни даже чашки чая. После того как И пришел с ним сюда в галерею, сам он сел, выпил чашку чая и съел что-то из имбирных сластей, разумеется, если не сделал этого раньше, пока дожидался посетителя. Потом вспыхнула яростная ссора, возможно, даже рукопашная схватка. Видишь этот хлыст на полу и разбитую цветочную вазу? Когда И закричал, посетитель убил его ударом тяжелого тупого предмета. Судя по форме и характеру раны, я полагаю, что это была толстая дубинка с закругленным концом. Этот удар был нанесен с чудовищной силой, Дао Гань. Убийца должен быть мужчиной довольно крепкого телосложения. Вот и все, что я пока могу сказать. Будем искать вещественные улики.

Он поманил служанку, направился к лежанке и присел на ее край.

Служанка подошла, избегая смотреть на покойника, и со сложенными руками предстала перед судьей. Невзирая на угрюмое выражение ее лица, судья Ди любезно спросил:

— Как тебя зовут?

— Кассия, ваша честь, — коротко ответила она.

— Как давно ты здесь служишь, Кассия?

— С того момента, как я себя помню. Я родилась и выросла в этом доме.

— Понятно. А твоя хозяйка постоянно пребывает в таком состоянии?

— Нет, ваша честь. Она начинает путать прошлое и настоящее, только когда волнуется. — Окинув труп в кресле презрительным взглядом, служанка продолжала своим скрипучим голосом: — Во всем виноват он. Это был подлый, жестокий человек, и он вполне заслужил такой конец. Жаль, что его убили сразу. Этого мерзавца следовало бы помучить, как он мучил других, особенно свою бедную жену.

— Его жена отзывалась о нем как о достойном и добром человеке, — холодно проговорил судья. — Сила любви на короткое мгновение очистила ее рассудок, когда, стоя передо мной на коленях, она умоляла меня покарать его убийцу.

Служанка пожала широкими, костлявыми плечами.

— Я говорю вам, что хозяин был бесстыдный развратник. Почти ежедневно приводил сюда самых низкопробных шлюх с разных помоек. И для чего? Любоваться, как они исполняют свои непристойные танцы — если эти грязные извивания можно назвать танцами — вот на этой сцене. — Видя, что судья собирается сделать ей строгое внушение, она поспешно добавила: — Хозяин приобрел от этих женщин все из возможных дурных болезней. Да еще наградил ими и свою бедную жену, чем подорвал ее здоровье. Но его это не волновало. Куда там!

— Женщина, тело твоего хозяина еще не успело остыть! — взорвался судья Ди. — Ты понимаешь, что его дух еще может присутствовать здесь и слышать все те ужасные вещи, что ты произносишь?

— Я не боюсь призраков. Этот старый, гнусный дом полон ими. Ночью в непогоду хорошо слышно, как они стонут. Призраки мужчин и женщин, искалеченных или замученных в этой самой галерее или умерших в темнице от голода.

— Ты, наверное, имеешь в виду то, что случилось здесь сто лет назад, — с досадой сказал судья.

— Его отец и дед были столь же гнусны, как и он сам. Дикие звери — вот кто они были, все без исключения! Но мне не нужно за доказательствами обращаться к прошлому. О нет! Шесть лет назад хозяин до смерти запорол свою наложницу, вот здесь, на той самой лежанке, где вы сидите, ваша честь.

— Тебе попадался отчет об этом деле? — спросил судья Дао Ганя.

— Нет, ваша честь. Единственное обвинение, когда-либо выдвигавшееся против И, было связано с ростовщичеством. И он был оправдан.

— Ты наговорила нам кучу лжи, женщина! — возмутился судья.

— Все это чистая правда, ваша честь. Если ваши люди покопают под бамбуком, что растет с южной стороны на заднем дворе, то найдут ее останки. Но кто в этом доме решился бы обвинять хозяина? Наши родители служили его отцу, наши дедушки и бабушки — его деду. Господин И был дурной человек, но он был нашим хозяином. Так распорядилось Небо.

Судья Ди задумчиво посмотрел на нее. После короткой паузы он спросил, указывая на валяющийся на полу хлыст:

— Доводилось ли тебе раньше видеть это?

Она хмыкнула.

— Разумеется! Одна из любимых игрушек хозяина.

— А что ты можешь сказать о господине Ху? — продолжал расспрашивать судья. — Он такой же, что и твой хозяин?

Ее невыразительное лицо вдруг оживилось.

— Не смейте порочить почтенного Ху! — воскликнула она. — Он достойный и порядочный господин. Прославленный охотник и великий воин, какими были и его предки. А теперь… теперь ему даже не позволяется носить меч! Этот нелепый запрет для такого человека, как он, просто оскорбителен.

— Он мог бы подать прошение и записаться в императорскую армию, — развел руками судья Ди.

— Какое прошение?! Предки Ху всегда занимали высшие военные должности, ваша честь!

Судья достал из рукава веер. Душный воздух в галерее становился невыносимым. Некоторое время судья обмахивался веером, потом неожиданно спросил:

— Кто убил вашего хозяина?

— Кто-то из новых, — сразу ответила она. — Никто из «старого мира» не решился бы поднять руку на Благородного. Должно быть, дружок какой-нибудь проститутки, которую хозяин вечером привел к себе.

— А в последнее время у твоего хозяина часто бывали посетители?

— Нет, ваша честь. Пока не разразилась эпидемия, у хозяина почти каждую ночь появлялись распутницы со своими сутенерами, но после того, как несколько слуг умерло от болезни, эти бесстыдницы не желали больше приходить сюда. Иногда заглядывали господин Мэй и господин Ху. Дом господина Ху находится прямо напротив, по другую сторону канала.

Судья Ди щелчком закрыл веер.

— Кстати, — спросил он, — а кто лечит вашу хозяйку?

— Доктор Лю. Говорят, он хороший врач. Но развратник не меньший, чем хозяин. Он часто принимал участие в оргиях на этой галерее. Разумеется, только до определенных пределов. Всем известно, что Лю не способен спать с женщиной.

— Попридержала бы ты свой ядовитый язык! — сердито произнес судья Ди. — Клевета наказуема законом. Иди и попроси своего сына принести новую свечу.

— Слушаюсь, ваша честь.

Неуклюжей походкой она направилась к двери.

Судья Ди почесал в затылке.

— Поразительно! Какая странная смесь ненависти и слепой, абсолютной преданности!

— Это было обычным явлением накануне переворота, ваша честь, сто лет назад, — сказал Дао Гань. — Тогда наша империя была разделена на несколько сражающихся государств, не существовало ни центральной власти, ни свода законов. Чтобы выжить, простым людям приходилось полностью полагаться на своих хозяев. Лучше было иметь плохого хозяина, чем не иметь его вовсе. Иначе — либо смерть от голода, либо рабство в варварском плену.

Судья согласно кивнул. Потом сказал с досадой:

— Если И на самом деле был таким извращенным выродком, почему торговец Мэй не обратил мое внимание на его выходки?

Дао Гань передернул плечами.

— Мэй был человеком передовых убеждений, но он родился и вырос в «старом мире», ваша честь.

— Согласен с тобой. К тому же И заботился о том, чтобы его буйства не выходили за пределы этих четырех стен. В любом случае эта служанка скорей умрет, чем даст нам ключ к раскрытию убийства. Впрочем, не исключено, что ее сын расскажет нам несколько больше. Поскольку он еще слишком молод, возможно, он не столь обременен предрассудками прошлого. Что ты там нашел?

Дао Гань остановился и подобрал с пола, возле массивной ножки лежанки, небольшой предмет. Он протянул его судье: это была серьга с дешевым красным камнем в простой серебряной оправе. Судья потрогал безделушку кончиком указательного пальца.

— На застежке остались следы крови, и она еще не до конца высохла. Сегодня вечером здесь была женщина, Дао Гань.

Появился юный привратник с горящей свечой. Устанавливая ее на стол, он старался не смотреть на покойника.

— Подойди сюда! — приказал ему судья. — Я хочу с тобой поговорить.

Широкое, плоское лицо юноши сразу побледнело. Капли пота выступили у него на лбу.

Судья понял, что его первое впечатление оказалось верным: привратник был чем-то страшно напуган. Ди неожиданно спросил его:

— Что за женщина приходила сюда сегодня?

Юноша вздрогнул.

— Она… она не могла этого сделать, ваша честь! — заголосил он. — Она была такая молодая, она…

— Нет, я вовсе не считаю, что она убила твоего хозяина, — на этот раз уже спокойным тоном сказал судья Ди. — Но она может оказаться важной свидетельницей. Так что лучше расскажи нам все, что о ней знаешь. Для ее же собственного блага.

Прежде чем ответить, юный привратник несколько раз сглотнул слюну.

— Впервые она пришла сюда десять дней назад, ваша честь, после того как хозяин отослал слуг из дома. Он не хотел, чтобы моя мать илия видели их, он…

— Их, ты сказал? — прервал его судья.

— Да, ваша честь. Каждый раз с ней был какой-то мужчина. Я… однажды подсмотрел за ними. Потому что услышал, как она поет. Это было здесь, в галерее… У нее такой нежный, красивый голос! Мне очень хотелось увидеть, как она выглядит, поэтому…

— Что ты можешь сказать об этом мужчине? — нетерпеливо прервал его судья.

Юноша заколебался и вытер рукавом лицо.

— Я не успел его рассмотреть, ваша честь, двор так слабо освещен. Я думаю, это был ее дружок или… сутенер, потому что он был крепко сложен, настоящий великан. И у него при себе был небольшой барабанчик. Но ее я рассмотрел, ваша честь. Она очень красивая, с милым, невинным лицом. Должно быть, она танцевала для хозяина, потому что я слышал удары в барабан.

— Она и сегодня вечером была со своим спутником?

— Не могу точно вам сказать, ваша честь. Как я уже говорил, я был занят на кухне, помогал матери наводить порядок.

— Хорошо. Можешь идти.

Как только привратник исчез за дверью, судья Ди сказал Дао Ганю:

— Эти двое сегодня были здесь, о чем свидетельствует серьга. Похоже, что служанка Кассия была права, предположив, что И убил сутенер какой-то девки. Хлыст говорит о том, что И хотел избить девушку, а ее дружок этого не потерпел. Как правило, к подобным людям относятся с презрением, Дао Гань, и, конечно, их занятие не вызывает особого уважения. Но они тоже люди и нередко испытывают искреннюю привязанность к женщинам, которых охраняют. Вполне возможно, что этот мужчина пришел в ярость, вырвал хлыст из рук И, а потом ударил по голове железной дубинкой, которая у подобных лиц часто имеется при себе.

Дао Гань кивнул.

— Присутствие сутенера вполне вписывается в картину, ваша честь. Тогда понятно, почему И не предложил ему ни стула, ни чашки чая.

— А поскольку они уже раньше здесь бывали, — добавил судья Ди, — то знали, что смогут выскользнуть незамеченными через калитку в воротах, которая сама за ними закроется. Найти эту танцовщицу, вероятно, будет не слишком трудно, Дао Гань. Она должна быть из какого-нибудь публичного дома в Старом городе. — Он замолчал, потом с сомнением покачал головой. — Странно, но у меня было предчувствие, что это убийство окажется необычайно запутанным… А теперь выходит, что это совсем пустяковое дело. — Поднявшись, он добавил: — Давай-ка попробуем поискать еще какие-нибудь улики. Обследуй стол, лежанку и платформу, а я осмотрю остальную часть галереи.

Он направился к портику. Запах от сгоревшей свечи все еще висел в горячем воздухе, поэтому он поднял бамбуковую штору на окне слева и закрепил ее сверху при помощи специальных завязок. Упершись в широкий подоконник, он высунулся наружу и обнаружил, что портик представляет собой нечто вроде балкона, нависающего над каналом, и опирается на длинные, тонкие столбы, торчащие из черной воды. Слева находилась высокая кирпичная стена, под небольшим углом спускающаяся к каналу. Наверху имелась квадратная наблюдательная вышка. Далее по берегу росли небольшие деревца и густой кустарник. За ними он смог различить высокую центральную арку моста Полумесяца. Направо отвесная внешняя стена особняка завершалась еще одной наблюдательной вышкой. Канал в том месте делал резкий изгиб, поэтому, куда он уходил дальше, видно не было.

Ди окинул взглядом двухэтажный дом в излучине по другую сторону канала. Значит, это и есть жилище друга И, «маршала» Ху: элегантная постройка в стиле загородных особняков. Изогнутый конек крыши устремлен в низко нависающее небо. Над густыми зарослями ивы нависает узкий балкон, длинные ветви деревьев почти касаются воды. Все окна темные. Когда судья проходил по мосту Полумесяца, ему никогда не удавалось рассмотреть особняк Ху как следует, из-за того что тот был наполовину скрыт ветвями. Однако у него было смутное ощущение, будто особняк знаком ему до мельчайших деталей.

Неприятный запах стоячей воды и гниющих растений заставил его отойти от окна. Худая фигура Дао Ганя склонилась над столом. Он пытался составить вместе обломки фарфора и вдруг поднял голову.

— Я полагаю, что И пытался защищаться, ваша честь. Это осколки цветочной вазы. Вместе со всем остальным они достаточно красноречиво говорят о том, что здесь произошло, — об этом можно судить по липкому имбирному сиропу, который именно благодаря этой своей липкости является прекрасной уликой.

Когда судья приблизился к столу, Дао Гань продолжал:

— После того как гости прибыли, И сел за стол и съел несколько кусочков имбиря. На пальцах его правой руки остались следы сиропа, и еще одно пятнышко есть на кончике рукава. Потом, очевидно, И взял хлыст, потому что я обнаружил сироп и на его рукояти. Убийца разъярился и вырвал хлыст из рук И, как вы уже и предположили, ваша честь. А возможно, И его просто выронил. Но, как бы то ни было, И начал искать, чем бы защититься, и схватил цветочную вазу. Как можно видеть по составленным мною осколкам, это была ваза с длинным тонким горлышком и тяжелым основанием. Но убийца нанес ему удар прежде, чем тот успел ею воспользоваться, потому что ни на одном из осколков нет следов крови. Потом И уронил вазу на пол, и она разбилась на куски. Можно сделать вывод, что И схватил вазу после того, как уронил хлыст, потому что два крупных обломка лежали поверх ремней хлыста.

— Резонные рассуждения! — признал судья Ди. — Но как ты узнал, что И держал цветочную вазу в руке? Ее же могли просто толкнуть, или она могла упасть со стола случайно во время потасовки, не так ли?

— Взгляните на этот осколок, ваша честь.

Дао Гань взял большой осколок и поднес его к свече. Тонким, костлявым указательным пальцем он ткнул в коричневое липкое пятнышко — след имбирного сиропа.

— Это часть узкого горлышка вазы. Зачем еще мог И схватить эту вазу, если не для того, чтобы защищаться, ваша честь?

— Великолепно! — с довольной улыбкой согласился судья Ди. — Ба! Конечно же, вот что напомнил мне особняк Ху! «Пейзаж с ивами»! — И он указал на кусочки фарфора, которые Дао Гань аккуратно разложил на столе.

На них был изображен загородный дом на берегу реки, вдоль которого стояли в ряд ивовые деревья. На верхнем этаже был узкий балкон. Это было добротное старинное изделие, голубой рисунок был выполнен весьма изящно.

— Здесь все осколки, — сказал Дао Гань. — Возможно, вазу удастся восстановить. Я заглянул под лежанку, ваша честь, и обыскал весь пол. Больше ничего найти не удалось.

— Давай, Дао Гань, прогуляемся по галерее и проверим все еще раз вместе. Потом нам будет нужно идти, у нас еще много других дел.

Поиск танцовщицы и ее дружка можно будет поручить городскому трибуналу. Начни с пола у колонн.

Сам судья принялся обследовать пол портика. Вдруг он замер. Какая-то смятая белая ткань лежала на цоколе третьей колонны. Присев на корточки, он крикнул:

— Принеси свечу, Дао Гань!

Они вместе рассмотрели находку. Это был квадратный лоскут тонкой белой ткани: большой носовой платок или, скорее, шарф. В центре его виднелось красное пятно.

— Это то, чем убийца вытер свое оружие, ваша честь! — догадался Дао Гань. — Или руки. — Он вынул из рукава кусок промасленной бумаги. — Позвольте я возьму его, ваша честь.

Он отнес находку к столу.

— Никакой метки, вообще ничего! — разочарованно вымолвил Дао Гань.

Судья Ди пощупал пальцами уголки ткани.

— Странно, — с недоумением произнес он. — Пятно крови в центре почти высохло, а углы еще влажные. От воды. А вот тут, гляди! Ко шву прилип крохотный обрывок водоросли! Заверни этот платок и возьми его с собой, Дао Гань. Он может оказаться важной уликой. — Внезапно судья поднял руки к глазам. — А это и вовсе удивительно! — воскликнул он. — Когда я только что поднимал бамбуковую штору, то обратил внимание, что подоконники портика покрыты слоем пыли. Позднее, когда я высовывался из левого окна, то опирался руками о подоконник. Но у меня на пальцах нет даже следов пыли.

Он быстро подошел к левому окну. Попросив Дао Ганя подержать свечу, он наклонился к покрытой красным лаком поверхности широкого подоконника.

— Вытерто дочиста, — объявил он. — А подоконники других трех окон черны от пыли.

Он вернулся к первому окну и высунулся наружу так сильно, что Дао Гань испуганно ухватил его за рукав.

— Смотри! — воскликнул судья Ди. — Узкий выступ тянется вдоль балкона, прямо над поддерживающими его столбами. Видишь зеленый стебель, который прилип к его кромке? Это водоросль, Дао Гань. — Выпрямившись, он спокойно произнес: — А это означает, что кто-то переплыл через канал и проник сюда, взобравшись по одной из колонн.

Судья подошел к столу и сердито встряхнул рукавами. Он отодвинул второй стул и тяжело на него опустился. Скрестив руки на груди, судья поднял угрюмый взгляд на своего помощника и сказал:

— В конечном счете мое предчувствие оказалось верным, Дао Гань. Для раскрытия этого преступления придется приложить еще немало усилий.

Судья Ди стоял у парапета центральной арки моста Полумесяца. Упершись локтями в шероховатую каменную поверхность, он вглядывался в темную воду канала, освещенную только четырьмя подвешенными к арке большими сигнальными фонарями из промасленной бумаги. Стоявший рядом с ним Дао Гань машинально накручивал на указательный палец три длинных волоска, торчащих из бородавки на щеке. Они ждали. Судья приказал двум солдатам, из тех, которые несли паланкин, завернуть труп И в тростниковую циновку и переправить его в городской трибунал для осмотра судебным врачом. Двух других солдат послали еще за одним паланкином, чтобы отнести судью с Дао Ганем во дворец.

— Как все изменилось! — воскликнул судья Ди. — Обычно на этом мосту не протолкнуться, жизнь кипит до поздней ночи. Вдоль парапетов стоят уличные торговцы с яркими фонарями, толпа движется в одну и другую стороны, а под арками проплывают разные крупные и малые суда, украшенные цветными фонариками. А сейчас здесь пустынно и безлюдно. Ты ощущаешь запах гнили? Течения воды практически нет. Взгляни на это бревно в канале: видишь, оно почти не движется!

— Там внизу, должно быть, полно комаров, — заметил Дао Гань. — Даже отсюда слышно, как они пищат. Если…

Судья прервал его, подняв руку.

— Подожди! В городе какие-то беспорядки?

То, что они приняли за жужжание комаров, теперь начало перерастать в неясный гул. Красное зарево показалось вдалеке над домами.

— Там находится зернохранилище, — встревожился Дао Гань. — Должно быть, толпа намеревается его разграбить.

Некоторое время они молча вслушивались в напряженную тишину. Им показалось, что гул начинает затихать, потом он снова усилился. Вдруг раздался пронзительный звук военных труб, казавшийся в притихшем городе противоестественным.

— Прибыли наши стражники! — облегченно воскликнул судья Ди.

Красное зарево разрасталось, показались языки пламени.

— Надеюсь, что им удастся подавить бунт без кровопролития, — проворчал судья.

Он окинул глазами мост, но на нем по-прежнему не было ни души. В окнах особняка Ху света тоже не было, да и в маленьких домиках, выстроившихся вдоль берега канала вверх по течению, не наблюдалось никаких признаков жизни. Жители столицы, обычно проявляющие повышенный интерес ко всему необычному, происходящему на улицах города, за три последние ужасные недели научились заниматься исключительно своими делами. Красное зарево начало слабеть, и отдаленный гул стих. Снова наступила тишина. Тяжелая, гнетущая тишина. Судья Ди задумался. Если люди начали пытаться грабить зерновые амбары…

— Конечно, присутствие на месте преступления третьего человека значительно усложняет дело, — сказал Дао Гань.

— Третьего человека? А, видимо, ты имеешь в виду того парня, который переплыл через канал. — Довольный, что может отвлечься, судья сосредоточил мысли на убийстве. — Конечно, переплыть канал было несложно. Но чтобы взобраться по этой колонне и проникнуть на балкон, требуется хорошая тренировка. Очевидно, он был знакомым И, иначе тот поднял бы тревогу, увидев, как промокший человек влезает в его окно. Интересно, отослал ли он женщину с ее дружком прочь, когда увидел, что появился третий? А может быть, тот был сообщником этой парочки? И от кого И хотел защититься цветочной вазой? Если предположить, что…

Судья осекся. Нахмурив густые брови, он разглядывал темный особняк Ху.

— Прославленный охотник, как сказала Кассия. А не могло ли быть так?..

— Что не могло ли быть так, ваша честь? — с интересом переспросил Дао Гань.

— Мне только что пришло в голову, — медленно начал судья Ди, — что И мог схватить вазу вовсе не для того, чтобы защититься. Служанка считала его порочным. А что, если он специально разбил вазу, чтобы привлечь внимание к «Пейзажу с ивами»? И тем самым оставить улику, указывающую на своего друга Ху, чей особняк так напоминает этот рисунок.

Дао Гань задумчиво пощипывал свою короткую бородку.

— Вполне возможно, — согласился он. — С другой стороны, насколько мне известно на основании прочитанных дел, служанка не лгала, когда говорила, что «старые семьи» образуют тесную замкнутую группу и что никто из их числа не мог даже помыслить поднять руку на И, своего признанного вождя. И все же, если у Ху были достаточно веские мотивы…

Судья хранил молчание. Поглаживая бороду, он не спускал глаз с особняка Ху. Наконец он произнес:

— Поскольку мы уже оказались здесь, Дао Гань, пойдем-ка туда и нанесем господину Ху внезапный визит. Я согласен, что «Пейзаж с ивами» — слишком слабая улика. Но, по крайней мере, Ху поведает нам что-нибудь об И, и мы сможем проверить показания Кассии. Пошли!

Они зашагали по мосту. Немного пройдя по главной улице, они увидели справа среди высоких деревьев бамбуковую калитку. На ней висела деревянная табличка, на которой было изящно выписано два иероглифа: «Ивовая обитель». Извилистая тропинка привела их к главным воротам особняка. Покрытую красным лаком дверь украшал золотой узор из ивовых листьев.

Дао Гань громко постучал в ворота. Он подождал и, поскольку изнутри не донеслось ни звука, поднял камень и ударил им по деревянной поверхности.

— Нам придется долго стучать, ваша честь, — мрачно произнес он. — Пока мы еще разбудим привратника…

Не успел он закончить фразу, как дверь распахнулась. Коренастый человек, необычайно широкоплечий и с длинными, как у обезьяны, руками, подозрительно уставился на них. На его тронутой сединой голове была маленькая шапочка. Когда он поднял свечу, широкий рукав его домашнего платья съехал вниз, обнажив волосатую мускулистую руку.

— Вы кого-то ждали, господин Ху? — вежливо поинтересовался судья Ди.

Коренастый человек поднял свечу, чтобы получше рассмотреть лицо судьи.

— Хотел бы я знать, кто вы такие, — произнес он низким, раскатистым голосом.

— Я — Ди, верховный судебный наместник.

— Святые Небеса! Тысяча извинений, ваша честь! Конечно же, мне следовало вас сразу узнать. Один раз я вас видел, правда, вы были в полном облачении. При этом издалека. Как…

— Мы с моим секретарем, господином Дао, просто прогуливались. Вы не предложите нам по чашке чая?

— Разумеется, это для меня необычайная честь! Извините, что я так одет, но дело в том, что я дома совершенно один. Всех слуг пришлось отправить в горы. Такая морока. Оставил только одну престарелую пару, но сегодня днем они отправились на похороны сына. Обещали вернуться к вечеру. Но пока что их не видно.

Судья Ди никак не мог понять, то ли Ху всегда столь разговорчив, то ли это свидетельствует о том, что он взволнован. Какая жалость, что он никогда раньше его не встречал. А может, встречал? Что-то в его лице показалось судье знакомым.

Оживленно рассказывая о домашних делах, Ху провел их через запущенный внутренний садик, заросший дикими цветами. Он пригласил их в скромно обставленную гостиную, освещенную единственным масляным светильником. В спертом воздухе висела пыль. Ху направился к столу в углу, но судья остановил его.

— А не могли бы мы подняться наверх, в комнату, откуда был бы виден мост? Я велел своим носильщикам, когда они вернутся, ждать меня там.

— Конечно! Пройдемте в мой кабинет. Я как раз только что там слегка вздремнул. В нем тоже найдется чайник. И еще там имеется прекрасный балкон. — Поднимаясь по крутой деревянной лестнице, он бросил через плечо: — Меня разбудили звуки труб. Мне показалось, они доносятся со стороны зернохранилища. В такие смутные времена, как сейчас, беспорядки начинаются именно в подобных местах. Надеюсь, ничего серьезного?

— Поскольку все снова стихло, — ответил судья, — я полагаю, что уже все в порядке.

Проводив гостей в маленькую квадратную комнату, Ху открыл раздвижные бумажные створки, освободив проход к узкому балкону, который судья еще ранее заметил из особняка И. При помощи свечи Ху зажег два больших старомодных медных канделябра на столике у стены и предложил гостям занять два кресла у простого бамбукового стола в центре комнаты. Он налил чай, потом сел на раскладной табурет спиной к раздвижным дверям.

Отхлебывая чай, судья Ди подумал, что комната, в которой почти не было мебели, была довольно милой, чувствовалось, что в ней живут. Широкая лежанка у боковой стены была покрыта звериными шкурами, а большой, потемневший от времени шкаф из эбенового дерева явно был старинным. На задней стене висел свиток, изображавший древнего воина в полном боевом облачении, верхом на красиво разукрашенном коне. По бокам от картины на железных крючьях, вбитых в оштукатуренную стену, висели большие луки, колчаны, копья и кожаные сбруи.

Ху поймал взгляд судьи Ди.

— Да, охота — мое единственное развлечение, — сказал он. — Мой прадед использовал этот особняк в качестве охотничьего домика. В то время на месте этой ныне оживленной части города был лес.

— Я слышал, что он был прославленным воином, — сказал судья Ди.

Довольная улыбка осветила широкое лицо Ху.

— Это верно, ваша честь. Великолепный наездник и хороший военачальник. Вместе с прадедами И и старого Мэя он поддерживал мир в этих краях, в то время как вокруг феодальные властители вели непрекращающиеся сражения. Да, хвала Небесам, времена изменились! Землей владел И, мой прадед ведал армией, а у старого Мэя всегда была в изобилии звонкая монета. Когда главнокомандующий Ли — извините, мне следовало сказать, августейший основатель нынешней династии — снова объединил империю, эти три старца держали совет. Это была историческая встреча, ваша честь, подробно описанная в наших семейных анналах. Мой прадед сказал: «Пора кончать эти междуусобицы. Пусть И попросит о назначении его губернатором дальней провинции, я вместе со своими войсками поступлю на службу в императорскую армию, а Мэй пусть занимается коммерцией и подсчитывает свои доходы». Мудрый пройдоха был мой предок! Но, знаете ли, старый Благородный И был упрям и не пожелал его слушать. «Давайте-ка лучше ляжем на дно, — предложил он. — Возможно, нам еще удастся возвыситься». Но ничего у них не вышло! Это место стало столицей империи, вскоре ее наводнили тысячи пришлых людей: придворные, крупные и мелкие чиновники, военные, стражники — кого тут только не было. И теперь в Новом городе вам навряд ли удастся найти человека, который хотя бы помнит имя И!

Он грустно покачал большой головой.

— А что стало с вашей семьей? — поинтересовался судья.

— С нашей? Со временем мы продали всю землю. Теперь у меня остался только этот дом, да и он заложен. Но на мой век этого хватит. У меня нет ни жены, ни детей, и тем не менее я неплохо живу. Изредка охочусь, а иногда заглядываю к старому И выпить и поболтать. Весельчак он, этот И! Любит, чтобы рядом была пара бабенок, лично я против этого ничего не имею.

— Ну да. Похоже, что из всех троих только семейству Мэй удалось сохранить былые достижения.

— Семейство Мэй всегда умело делать деньги, — с горечью сказал Ху. — Они завели дружбу с новыми чиновниками, сошлись с крупными торговцами с юга. Так и становятся миллионерами. Что, впрочем, не мешает свалиться с лестницы и сломать шею!

— Смерть господина Мэя — большая утрата, — холодно сказал судья Ди. — Вы только что упомянули о развлечениях И. Вам, случайно, не доводилось встречать там молодую танцовщицу, которая постоянно появлялась у него в последние дни?

Ху переменился в лице.

— Вы имеете в виду Порфир? Значит, вести об этом уже разнеслись. Да, раз или два я видел там эту красотку. Прекрасно танцует. Впрочем, и поет неплохо.

Было похоже, что в данный момент он не склонен развивать эту тему. Судья спросил:

— К какому публичному дому она приписана?

— Мерзавец И держит это в тайне. Никогда не позволяет мне поговорить с ней или с ее дружком наедине.

— Вы имеете в виду того высокого громилу, который постоянно ее сопровождает?

— Говорите, высокий громила? Никогда особо к нему не приглядывался, но едва ли я охарактеризовал бы его так. Пожилой мужчина с высоко поднятыми плечами. Впрочем, великолепный барабанщик.

Судья Ди допил свой чай.

— Сегодня вечером в доме И была какая-то потасовка, — небрежно произнес он. — Вы ничего не заметили? Отсюда с балкона галерея И хорошо просматривается.

Ху покачал головой.

— Я спал на этой лежанке, пока эти проклятые трубы меня не разбудили. В доме И было абсолютно темно.

— Танцовщица Порфир была с И. Там произошел несчастный случай.

Хозяин вздрогнул. Сложив свои большие руки на коленях, он спросил:

— Несчастный случай? Какой несчастный случай?

— Дело в том, что И убили.

Ху привстал с табурета.

— И мертв?! — закричал он.

Когда судья кивнул, он снова сел.

— О Небеса, мертв! — пробормотал Ху. Вдруг он вскинул голову и спросил: — А он лишился глаза?

Судья поднял брови. Некоторое время он обдумывал вопрос, потом спокойно ответил:

— Да, можно сказать так. Это был левый глаз.

— Святые Небеса! — Несмотря на загар, лицо Ху побледнело, и он как-то сразу поник. — Святые Небеса! — повторил он.

Увидев, что судья и Дао Гань на него смотрят, Ху выдавил улыбку и произнес:

— Конечно, не следует принимать всерьез эту глупую песенку. Моя-то голова все еще на плечах! — Он провел ладонью по лицу, на котором выступил пот.

Какое-то время судья его рассматривал, задумчиво поглаживая бороду. Прямо у него на глазах Ху превратился в совершенно другого человека.

— В этих уличных песенках иногда бывает больше, чем кажется на первый взгляд, господин Ху. У вас есть какие-то соображения относительно того, кто мог убить И?

— Убить И? — автоматически повторил Ху. — Он ведь нередко давал деньги в долг. И мог быть излишне настойчивым, когда люди не хотели вовремя платить. А если вы слишком сильно прижимаете человека… — Он пожал плечами.

Судья не мог не заметить, что разговорчивость Ху полностью исчезла. Он сунул руку в рукав и достал серьгу. Показав ее Ху, он спросил:

— Вам знакома эта безделушка?

— Конечно. Такие носила Порфир. Полагаю, что из-за своего имени. — Он почесал подбородок и добавил: — Я не удивился бы, если бы эта девка была как-то к этому причастна. Она казалась воплощением самой невинности и к тому же, говорят, еще девственница. Сама себя она называла ученицей куртизанки. Ученица, тоже мне! Ей уже больше ничему не нужно было учиться! Прелестная внешность, а сердцевина гнилая, заверяю вас! — Ху снова вытер лицо, которое быстро покрывалось потом. — Она без стыда танцевала голой в галерее! И, выделывая разные ловкие трюки, бросала мне такие взгляды, словно бы делала все это только ради меня. Постоянно строила мне глазки за спиной И. А ее дружок однажды умудрился всучить мне от нее послание, в котором говорилось, что И ей угрожает и не мог бы я как-то ей помочь. Разумеется, я старался держаться подальше от когтей этой развратной шлюхи!

Он снова пожал плечами.

— Я полагаю, поскольку И мертв и на этом его род прервался, не будет большим грехом открыть вам правду. Для И главным удовольствием было издеваться над женщинами, ваша честь. Это у него наследственное. То, что вытворял его дед, старый Благородный, даже вспоминать не хочется. Но времена переменились, И был вынужден соблюдать осторожность. Забавлялся со шлюхами из Старого города и преимущественно в компании «старых людей». Но Порфир была совсем иной! Как он мечтал ее заполучить! Видели бы вы, как ерзал И, когда она танцевала, какие масленые у него были при этом глазки! Но она держала его на расстоянии, хитрая тварь!

— А было ли известно И, что вы тоже неравнодушны к танцовщице?

— Неравнодушен, вы сказали? Любопытно, что вы выбрали это слово. У меня не слишком хорошо получается все объяснять, но скажем так: каждый раз, когда я видел эту девку, то буквально шалел. Но когда ее не было рядом, я даже о ней не вспоминал. Хотите верьте, хотите — нет, но дело обстояло именно так. Знал ли об этом И? Почти наверняка!

Ху повернулся и кивнул на темный особняк И на другом берегу.

— Недавно этот пройдоха придумал новое развлечение. После того, как эта часть города по ночам стала безлюдной. Он не предупреждал меня, когда она должна прийти, а поднимал бамбуковые шторы, зажигал в галерее множество свечей и заставлял ее исполнять танцы в портике, будучи уверенным, что я увижу ее отсюда, с балкона! О Небеса, какой же это был извращенец!

Он сердито стукнул себя кулаком по колену. Через некоторое время судья Ди спросил:

— А на этих вечеринках в галерее бывали другие гости?

— Только доктор Лю. Я-то раньше по наивности полагал, что врачи не проводят время таким образом. Но если приходила Порфир, И никогда его не приглашал. Это удовольствие он предпочитал делить только со мной, своим лучшим другом!

Ху ерзал на складном табурете, очевидно ожидая, что посетители вот-вот уйдут. Но судья Ди достал из рукава складной веер, откинулся на спинку стула и, медленно обмахиваясь, сказал:

— Я вижу, что архитектор, который построил ваш дом, взял за образец хорошо известный по фарфоровым изделиям «Пейзаж с ивами».

Ху встрепенулся.

— «Пейзаж с ивами», вы сказали? — повторил он. Потом, усилием воли вернувшись к прежней небрежной манере, заявил: — Все как раз наоборот, как раз наоборот, ваша честь! Именно этот дом послужил гончарам образцом.

Судья и Дао Гань перекинулись взглядами.

— Я об этом даже не подозревал, — сказал судья хозяину. — Мне приходилось слышать разные истории о происхождении этого рисунка. О старом аристократе с дочерью, который…

Нетерпеливым жестом Ху оборвал его.

— Все это полная чушь, ваша честь! Старик с молодой дочерью, фу! Нет, истинная история иная. Совершенно иная. Но в нашей семье ее не любили рассказывать, поскольку она довольно некрасивая. Выпейте еще чашку чая, ваша честь!

Пока Ху наполнял им чашки, судья задумчиво за ним наблюдал. Настроение Ху снова переменилось. В его больших глазах опять появился огонек, и он начал говорить уверенным голосом:

— История восходит к моему прадеду. Уже после основания династии, когда он был в преклонных годах и утратил прежнюю власть. Впрочем, он оставался еще достаточно богатым человеком: жил в роскоши, в семейном особняке в Старом городе. Он безумно влюбился в одну красивую молодую женщину из публичного дома. Ее звали Сапфир. Любовь с первого взгляда, знаете ли, безумная старческая страсть. Он выкупил ее за шесть золотых слитков. Безумно дорого, но это потому, что она была девственницей. Этот особняк он построил для нее. Поскольку у нее была узкая талия, которую наши поэты именуют «ивовой талией», он насадил вдоль берега ивовые деревья и назвал этот дом «Ивовой обителью». Вы, очевидно, заметили надпись над калиткой. Она сделана им собственноручно.

Старик окружил ее роскошью. Но женщинам непросто угодить. Ее увидел юноша из рода Мэй, они полюбили друг друга и решили вместе бежать. В то время во рву — теперь его называют каналом — имелся павильон на воде, который соединялся с нашим садом узким мостиком. Потом его колонны прогнили, и мой отец приказал снести павильон. И вот в назначенную ночь этот юноша Мэй привязал к павильону легкую джонку с командой из отличных гребцов. Он полагал, что в этот день старик задержится в городе по делам.

И в тот момент, когда на этом самом этаже юноша помогал Сапфир собирать ее вещи, вошел старый военачальник. Тогда ему уже было за шестьдесят, но он был силен как бык, и молодой Мэй обратился в бегство, а девка — за ним следом. Они выбежали в сад, а мой разъяренный предок — за ними, размахивая палкой с набалдашником. Когда они переправлялись через мост, старик их догнал, и он готов был убить обоих на месте, но волнение его оказалось настолько сильным, что он вдруг рухнул там без сознания. Эта парочка даже не оглянулась. Прыгнули в лодку и были таковы. Они нашли убежище во владении Благородного Е, нашего старинного врага. Молодой Мэй, кажется, стал его финансовым советником. Он был отъявленным хапугой и мошенником, как и все в семействе Мэй.

Ху откинул со вспотевшего лба непокорную седую прядь. Потухшим, апатичным взглядом он смотрел в темное окно.

— Старик прожил еще шесть лет, совершенно парализованным. Его приходилось кормить с ложки, как маленького ребенка. Все дни он проводил в кресле на этом балконе, двигая только глазами. Говорят, что у него был странный взгляд. Никто не мог понять, что в нем: любовь или ненависть. То ли ему нравилось сидеть там потому, что вспоминал сцену, когда он едва не убил их, то ли потому, что надеялся однажды увидеть ее снова.

Воцарилось долгое молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Ху. Он все еще смотрел в окно, сцепив руки; глубокие морщины бороздили его широкий, низкий лоб. Ху рукавом вытер лицо и метнул на двух гостей тревожный взгляд.

— Я слишком заболтался, ваша честь! Все это навряд ли вам интересно. Старинная история о людях, которые давно мертвы.

Голос его стал хриплым и оборвался.

— Вы были женаты, господин Ху? — спросил судья Ди.

— Нет, ваша честь, не был. Семьи наподобие моей не принадлежат к современному миру. Чего уж сетовать, наше время прошло. Мэй мертв, И мертв, а в скором будущем и я последую за ними.

Дао Гань подал судье знак, что на мосту появился паланкин.

Судья Ди поднялся. Поправляя платье, он сказал:

— Я рад, что теперь знаю подлинную историю происхождения «Пейзажа с ивами», господин Ху. И огромное спасибо за чай!

Хозяин молча проводил их вниз.

Ма Жун и Цзяо Тай дожидались судью Ди на мраморной террасе. Ди быстрым взглядом окинул их усталые лица. Сев за стол, он сразу спросил:

— Что там произошло в Старом городе?

— Сейчас все в порядке, ваша честь, — успокоил судью Ма Жун. — Перед зернохранилищем собралась толпа человек в четыреста. Судя по диалекту, большинство из них — «старые люди». К счастью, мы с братом Цзяо проверяли сточные отверстия в соседнем квартале и услышали их вопли. Когда мы прибыли на площадь, они разбирали мостовую и швыряли камни в стражников у ворот зернохранилища. Двадцать лучников заняли позицию сверху на стене. Мы смогли выделить туда только сорок человек, ваша честь. Отбиваясь налево и направо рукоятями мечей, нам удалось пробиться сквозь толпу к воротам. Я пытался урезонить толпу, но зачинщики кричали: «Побьем камнями этих псов сбежавшего императора!», и нам не удавалось их перекричать. Потом появились новые бунтовщики с горящими факелами и начали бросать их в наших людей и на крышу зернохранилища.

Ма Жун закашлялся и замолчал, не в силах говорить. Пока он наливал себе чашку чая, Цзяо Тай продолжил рассказ.

— Вначале мы велели пехотинцам построиться квадратом и попытаться оттеснить толпу при помощи длинных алебард, но сразу поняли, что этих двадцать человек забьют камнями насмерть. Когда угол крыши зернохранилища вспыхнул, мы отдали лучникам приказ стрелять.

Ма Жун сплюнул набранный в рот чай через балюстраду.

— Не слишком приятное зрелище, ваша честь, — хмуро произнес он. — Знаете эти новомодные арбалеты? Выпущенные из них стрелы с металлическими древками легко пробивают обычный щит. А вдобавок они с зазубринами. В бою это великолепное оружие. Но использовать их против гражданской толпы — отвратительно, ваша честь. А кроме того, там были женщины. Я видел, как одна стрела пронзила сразу двоих. Они повисли на ней, как мясо на вертеле. Ну а после того, как наши лучники дважды выпустили стрелы, сначала по задним, потом по передним рядам, толпа рассеялась и люди бежали, унося с собой раненых. Более тридцати трупов осталось на месте.

— Застрелив этих тридцать, — серьезно сказал судья, — вы спасли многие тысячи горожан от голодной смерти. Если бы толпе удалось ворваться и поджечь зернохранилище, несколько сотен человек сегодня вволю наелись бы, но этим все бы и кончилось. Напротив, если планомерно распределять зерно, запасов хватит, чтобы обеспечивать все население города продовольствием по крайней мере еще в течение месяца. Конечно, вам пришлось заниматься неприятным делом, но иного выхода не было.

— Если бы старый Мэй не скончался, этого бунта не произошло бы, — рассудительно произнес Дао Гань. — Мэй всегда успокаивал людей, когда бесплатно раздавал рис на рынке. Он призывал их набраться терпения, заверяя, что скоро пойдет дождь и очистит город от заразы. И они ему верили.

Судья поднял голову и посмотрел на небо.

— Никаких признаков перемены погоды, — удрученно констатировал он. Потом выпрямился на стуле и продолжал: — Сядьте поудобнее. Я расскажу вам об убийстве И. Это странное дело поможет вам отвлечься от того, что произошло сегодня в Старом городе.

Трое его помощников придвинули стулья к столу. После того как Дао Гань разлил свежий чай, судья вкратце изложил, что они с Дао Ганем обнаружили в особняке И, а также об их беседе с Ху. К своему удовольствию, он заметил, что напряженные лица Ма Жуна и Цзяо Тая расслабились и они с интересом следят за его повествованием. Когда рассказ закончился, Ма Жун воскликнул:

— Наверняка это Ху! У него имелся шанс, он достаточно крепок, чтобы воспользоваться этим шансом, и у него есть очевидный мотив — ревность к И, который предпочитал единолично наслаждаться танцовщицей.

— Очевидно, И намеренно разбил цветочную вазу, чтобы тем самым указать на Ху и его особняк, напоминающий «Пейзаж с ивами», — добавил Цзяо Тай. — Разбитая ваза или кувшин могут быть довольно опасным оружием, но только уличные бандиты прибегают к нему. Разумеется, столь благородный человек, как И, этого делать не стал бы. Давайте арестуем Ху, ваша честь!

Судья Ди покачал головой.

— Не нужно спешить. Ху изо всех сил старался представить себя этаким простачком, обыкновенным сельским помещиком. Но это у него не слишком получилось, поскольку делал он это в сильном эмоциональном напряжении. И я почти убежден, что танцовщица Порфир была лишь второстепенным элементом в этом конфликте. Вот почему он рассказал нам о ней все, что знал, и как ее чувственная красота его поразила. При этом он явно не сознавал, что тем самым подставляет шею под меч палача. Именно поэтому, учитывая прочие факторы, я склонен относиться к этой теории с некоторым сомнением. По крайней мере, в данный момент.

Дао Гань пощипывал свою жидкую козлиную бородку.

— Умные преступники, — заметил он, — нередко прибегают к хитрому трюку, рассказывая полуправду с напускной искренностью. Мне же показалось подозрительным и то, что Ху не проявил ни малейшего интереса к тому, как именно умер И.

— Правда, его очень интересовали глаза И, — сказал судья Ди.

— Наверное, из-за уличной песенки? — спросил Цзяо Тай.

— Эта нелепица действительно его весьма взволновала, — сказал судья, — но не могу понять почему. А кроме того, мне неясно, зачем Порфир понадобилось ссорить И с Ху. Ведь И богат, а Ху беден, зачем ей нужно было строить глазки Ху, рискуя потерять богатого клиента? Да, я же забыл рассказать вам, что и служанка И, и сам Ху подтвердили, что наши подозрения о частной жизни доктора Лю небезосновательны. Он развратник. Поэтому-то мне не нравится, что он увивается вокруг госпожи Мэй. Она еще вполне красивая женщина, а теперь, после кончины мужа, осталась совсем незащищенной. Я сделал ошибку, направив к ней Лю с посланием. Дао Гань, проверь-ка, не вернулся ли старший писец.

— Возвращаясь к положению в Старом городе, — сказал Ма Жун. — Проблема с тру-поносами стала по-настоящему серьезной. Как вам известно, пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы их навербовать, и в их число попали всяческие бродяги и негодяи. Впрочем, особенно выбирать не приходится, их работе не позавидуешь. Но дело в том, что их черные капюшоны служат иным целям, чем просто предохранять от заразы. Они позволяют им скрывать личность, и многие из этих негодяев обвиняются в том, что крали или вымогали деньги у тех, к кому приходили забирать трупы.

Судья Ди стукнул кулаком по столу.

— Этого еще только не хватало! Прикажи городским стражникам не спускать глаз с этих мерзавцев, Ма Жун! Первый, кого поймают за мародерство, будет высечен розгами на рыночной площади. И пусть объявят, что уличенные в серьезных преступлениях будут немедленно обезглавлены. Нескольких нужно будет наказать для острастки, иначе ситуация полностью выйдет из-под контроля.

Вернулся Дао Гань в сопровождении старшего писца.

— Мы произвели опись всех ценностей в особняке Мэя, ваша честь, — почтительно сообщил писец. — Нам помогал в этом домоправитель. К счастью, он окончательно выздоровел.

Мы также опечатали сейф и коробки с наличными деньгами до приезда двоюродного брата покойного. Я проследил, чтобы труп соответствующим образом одели и поместили во временный гроб.

— Доктор Лю тоже был там?

— Разумеется, ваша честь. Он очень помог при составлении описи имущества. Когда мы уходили, он еще обсуждал разные домашние проблемы с госпожой Мэй.

— Благодарю.

После того как писец откланялся, судья выпалил:

— Так я и думал! Надеюсь, что сразу после похорон госпожа Мэй отбудет в загородный особняк.

— Ей следовало сделать это еще три недели назад, — сдержанно заметил Дао Гань. — Из соображений здравого смысла. Правда, должен признаться, ваша честь, что, хотя госпожа Мэй выглядит и ведет себя как урожденная знатная дама, у меня на этот счет имеются некоторые сомнения. Когда я знакомился в канцелярии с делом Мэя, мне попались документы о его женитьбе, состоявшейся два года тому назад, и там не было никаких сведений о ее имени, фамилии и возрасте. Я повторно просмотрел все дело, но не обнаружил там ни слова о ней или ее семье. Не удивился бы, если бы узнал, что она была куртизанкой, которую старый Мэй выкупил.

Ма Жун и Цзяо Тай понимающе переглянулись. Они знали, насколько дотошен Дао Гань и что невозможность утолить любопытство всегда безмерно его раздражала. Судья Ди улыбнулся. Потом, уже с серьезным видом, спросил:

— А как обстоят дела со стоками в Старом городе?

— Полностью забиты грязью и отходами, ваша честь, — ответил Ма Жун. — Кишат крысами. Большие мерзкие твари с длинными голыми хвостами. Даже самым крупным котам с ними не справиться. Я приказал своим людям задраить эти отверстия железными решетками. Несчастные, обитающие в трущобах, поведали мне, что крысы нередко отгрызают пальцы на руках и ногах у спящих. Однажды они напали на грудного ребенка и насмерть его загрызли.

— Нужно немедленно открыть шлюзы, соединяющие канал с рекой, — решил судья. — Это прочистит канализацию, и крысы исчезнут, когда не станет отбросов, которыми они питаются. Дао Гань, прикажи это сделать стражникам у восточных и западных городских ворот.

Когда Дао Гань ушел, он обратился к Ма Жуну и Цзяо Таю:

— Каковы ваши дальнейшие планы на вечер?

— Мы хотели сначала немного вздремнуть, ваша честь, — ответил Ма Жун, — а потом отправиться проверять военные караулы. Братец Цзяо пойдет в Новый город, а я — в Старый. Как я уже говорил, у нас не хватает людей для обеспечения всех караулов, и несколько слов одобрения помогут поднять им настроение. Нехватка людей создает серьезные проблемы, ваша честь. Подтверждением чему уже был бунт у зернохранилища. Вы не возражаете, ваша честь, если мы попросим командующего дворцовой стражи выделить нам сотню пехотинцев?

— Конечно! Прикажи старшему писцу подготовить указ по этому поводу, потом я его подпишу и скреплю печатью. Императорский дворец окружен широкими рвами и высокими стенами, поэтому оборонять его не составляет труда. Кроме того, толпа более озабочена поисками пищи, чем мародерством.

Он на мгновение задумался, потом добавил:

— Когда окажешься вблизи моста Полумесяца, Ма Жун, я хотел бы, чтобы ты незаметно понаблюдал за домом Ху, не будет ли у него каких-нибудь посетителей. Когда мы с Дао Ганем к нему заходили, у меня возникло ощущение, что он кого-то поджидал. Не исключаю возможность, что Ху состоит в сговоре с этой танцовщицей Порфир и, возможно, она его навестит. Сейчас для этого удачное время, поскольку Ху дома один. Если она окажется там, арестуй их обоих. Я велел стражникам проверить все публичные дома и выяснить, что это за девушка, но у них полно других срочных дел, и я не уверен, что они найдут время и достаточно людей, чтобы сделать это надлежащим образом. Ну а пока вам не мешало бы отдохнуть! Советую умыться и вздремнуть. — Бросив взгляд на Ма Жуна, он сочувственно спросил: — Тебя камнем, что ли, пришибли у зернохранилища?

Ма Жун потрогал шишку на лбу и пристыженно ухмыльнулся.

— Нет, ваша честь. Это результат маленькой стычки в «Таверне пяти блаженств», где я дожидался брата Цзяо. Я хотел прийти на помощь девушке, к которой приставали несколько громил, но споткнулся и ударился головой об угол стола. Как оказалось, она не нуждалась в моей помощи, поскольку блестяще владеет искусством боя при помощи «тяжелых рукавов».

— Любопытно! — воскликнул судья Ди. — Я слышал об этом искусстве. Оно действительно такое смертоносное, как рассказывают?

— Конечно! Я и глазом моргнуть не успел, как эта девушка обратила четырех здоровяков в бегство. При этом одному из них сломала руку. И все это при помощи только одного рукава!

— Мне казалось, что всегда орудуют двумя рукавами, — удивился судья. — Подобно боевому искусству с двумя короткими мечами, которым также владеют некоторые женщины из низшего сословия.

— Она вовсе не из низшего сословия, ваша честь, — с полной серьезностью заявил Ма Жун. — Она дочь бродячего кукольника. Ворчливый тип, но вполне образован.

— Это к ее сестре-двойняшке по имени Коралл сегодня вечером приставал на улице доктор Лю, — вмешался Цзяо Тай.

— Ту я не видел, — безразлично произнес Ма Жун. — Но ее сестра Синица — хорошенькая, крепкая девушка, ваша честь. Спокойная и скромная. Не то что развязные и шумные девицы, какие часто встречаются среди бродячих артистов.

Судья бросил на Цзяо Тая вопрошающий взгляд. За долгие годы, пока Ма Жун был у него на службе, этот его помощник всегда, к огорчению судьи, отдавал явное предпочтение именно развязным и шумным молодым женщинам.

Отвечая на взгляд судьи, Цзяо Тай красноречиво изогнул левую бровь. На лице у него появилось выражение нескрываемой иронии.

Судья поднялся с кресла.

— Мне нужно кое-что проверить в канцелярии. Завтра приходите сюда к завтраку. Впрочем, правильнее будет сказать, сегодня. Уже далеко за полночь.

Вздремнув не более часа, Ма Жун отправился в Старый город. Время близилось к двум ночи. Он сменил тяжелую кольчугу на удобную коричневую куртку из хлопка, а вместо громоздкого железного шлема нацепил на голову плоскую черную шапочку. Ему предстояла долгая прогулка, и он решил, что можно обойтись без знаков отличия, поскольку большинство офицеров караула знали его в лицо.

Проверив четвертый пост, Ма Жун оказался вблизи моста Полумесяца. Помня просьбу судьи Ди, он решил взглянуть на дом Ху.

Поднявшись на мост, Ма Жун остановился ненадолго у парапета центральной арки и осмотрелся. Особняк Ху был погружен во мрак, если не считать слабого света, пробивавшегося из-за бумажной раздвижной двери на втором этаже, там, где имелся узкий балкон.

— Похоже, что у Ху на самом деле компания! — с удовлетворением отметил он. — Присоединюсь-ка я к его торжеству!

Донесшийся снизу плеск заставил Ма Жуна перегнуться через парапет. Причиной этого плеска был сильный поток воды, вначале забурлившей вокруг мостовых свай, а потом устремившейся дальше пенистыми водоворотами.

— Если бы еще удалось открыть шлюзы и на небесах! — посетовал он. — Тогда бы этот проклятый застоявшийся воздух пришел в движение. Нам…

Вдруг Ма Жун осекся. Вцепившись в край парапета, он перегнулся через него. Ниже по течению, близ левого берега, прямо под балконом дома Ху, в темной воде виднелось что-то белое. На короткое мгновение показалась голая рука.

Он сбежал с моста и метнулся в густые заросли кустарника, которые скрыли от него тонущего человека. Колючие кусты царапали ему лицо и руки, но он продирался сквозь них, пока не оказался у воды. Течение сильно подмывало берег, унося большие комья земли. Ма Жун скинул войлочные туфли, затем оставил куртку и шапку в кустах на берегу. Стоя по колени в грязи, он ухватился за торчащую ветку куста и всматривался в водную гладь, мерцавшую при свете сигнальных фонарей под мостом. И снова он заметил, как из воды высунулась рука. Тонущий отчаянно барахтался, но было странно, что течение его не относило. Словно что-то невидимое держало его под водой.

Ма Жун бросился в бурный поток. После нескольких взмахов он понял, в чем скрыта опасность. В канале скопилось много водорослей и всяких других растений. В стоячей воде они крепко уцепились за дно канала, и теперь даже могучее течение не могло их унести. Очевидно, в них-то и запутался человек. Ма Жун родился и вырос в водном краю провинции Цзянсу и в воде чувствовал себя как рыба. Зная, что от любого поспешного движения его руки и ноги только сильней запутаются в длинных, цепких стеблях, он просто позволил себе свободно скользить по течению, лишь легкими движениями ног удерживаясь на плаву, а руками раздвигая себе дорогу среди водорослей. На какое-то время он потерял из вида тонущего, но вдруг его руки коснулись длинных распущенных волос, потом — голой руки. Он быстро подсунул левую руку под мягкую спину и, усиленно подгребая правой, приподнял голову человека над поверхностью воды. Его взору предстало мертвенно-бледное лицо Синицы. Глаза ее были полузакрыты.

— Держись за мои плечи и не подавай голоса! — прошипел он.

Ее губы дрогнули, и изо рта полилась вода. Ма Жун опустил ноги в глубину, пытаясь найти место без водорослей. Правой рукой он полностью освободил гладкие ноги девушки от опутывающих их стеблей. И тут он понял, что ему, усталому и давно не занимавшемуся плаванием, будет совсем не легко благополучно доставить ее на берег. С тревогой он заметил, что Синица закрыла глаза. Наверное, потеряла сознание. Вообще-то, так Ма Жуну было легче с ней управиться, но, поскольку грудь ее почти перестала вздыматься, надо было торопиться, пока она не умерла прямо у него на руках. «Спешить, но без спешки, трудное это дело!» — подумал он, делая глубокий вдох.

Ма Жун перевернулся на спину, придерживая левой рукой подбородок девушки, чтобы ее рот и нос поднимались над водой. Его ноги снова попали в клубок водорослей, но ему удалось высвободить их. Он плыл по течению, держа курс на дерево, которое низко свешивалось над водой за садом Ху.

— Тяжелая девка! — задыхаясь, произнес Ма Жун, выбираясь со своей ношей на поросший кустами и высокой травой берег.

Он с трудом отыскал среди кустов свободное пространство, уложил ее на землю и начал энергично сгибать и разгибать ей руки. Ему приходилось делать это вслепую, поскольку в зарослях высоких кустов было совершенно темно. Из нее вышло немало воды, и с несказанным облегчением Ма Жун понял, что Синица жива. Когда он приложил руку к ее лицу, то почувствовал, что ресницы подрагивают, а губы шевелятся. Встав рядом с ней на колени, он начал растирать холодные онемевшие конечности девушки. Он тяжело дышал, а по его лицу и плечам струилась то ли вода канала, то ли пот.

Вдруг до него донесся ее шепот:

— Убери от меня свои руки!

— Не мели ерунды! — прошипел он. Потом, поняв, что она вряд ли смогла его узнать, уже более ласково добавил: — Я тот самый солдат, который в таверне помогал тебе отмыть запачканный рукав, припоминаешь? Я сидел там и разговаривал с твоим отцом.

Ему показалось, что он услышал сдавленный смешок.

— Ты еще рухнул на пол.

— Точно, — смущенно признал Ма Жун. — Хотел помочь тебе, но ты сама управилась. Правда, сегодня ночью все обстоит иначе. Как ты оказалась в канале?

Растирая ее бедра, он с восхищением отметил, какие у нее крепкие мышцы.

— Мне ужасно плохо, — мягко призналась она. — Сначала расскажи мне, как тебе удалось меня обнаружить. Сейчас уже далеко за полночь.

— Дело в том, что по ночам нам приходится совершать обходы караулов. Я стоял вон там на мосту и вдруг заметил тебя. Кстати, меня зовут Ма Жун.

— Мне повезло, что ты меня заметил. Спасибо тебе, господин Ма.

— Это входит в мои обязанности. Ну а теперь рассказывай, что с тобой случилось. Неужели господин Ху сбросил тебя с балкона?

— По-твоему, это смешно? Господину Ху не потребовалось сбрасывать меня с балкона. Я сама прыгнула вниз.

— Прыгнула? С моста?

Она прерывисто вздохнула.

— Раз уж ты меня спас, придется все тебе рассказать. Короче говоря, мой отец раньше служил у этого самого Ху, а несколько лет назад он ушел от него, не знаю почему. Ху попросил меня прийти к нему сегодня вечером, потому что, по его словам, ему стало известно о моем отце нечто такое, что мне следует знать. Как дура, я отправилась туда. И обнаружила, что эта грязная крыса — сладострастник. Кстати, можешь перестать меня растирать. Я уже себя прекрасно чувствую. Мы оказались в библиотеке вдвоем, и он хотел мной овладеть. Между нами завязалась борьба. Я кое-что в этом смыслю, но этот мерзавец силен как бык. Наконец, когда моя куртка и юбка были разодраны в клочья, мне удалось ударить его в живот и отшвырнуть от себя. Я подбежала к балкону и прыгнула в воду. Плаваю-то я неплохо, но забыла про эти проклятые водоросли.

— Сукин сын! — взорвался Ма Жун. — Как только ты почувствуешь себя лучше, мы нанесем ему визит вежливости, и я выбью из него полное признание.

Вдруг он ощутил на своей груди ее ладонь.

— Пожалуйста, не делай этого! — встревоженно попросила она. — Иначе он может погубить моего отца. — Потом добавила горестным тоном: — А кроме того, свидетелей не было.

Кто поверит моим обвинениям против столь важной персоны, как Ху?

— Я! — торжественно возгласил Ма Жун.— Всюду и всегда.

Он почувствовал, как Синица обняла его за шею. Она притянула его голову к себе и крепко поцеловала прямо в губы, плотно прижавшись голой грудью к его телу. Ма Жун обхватил ее своими сильными руками. Они даже не пытались осторожно изучать друг друга, как это обычно бывает при первых объятиях. Благодаря кромешной темноте они могли сполна отдаться страсти, при этом соблюдая бесконечную нежность. Когда Ма Жун наконец откатился в траву, все еще продолжая одной рукой обнимать ее за плечи, а другую положив на ее высоко вздымающуюся грудь, то с восхищением отметил, что никогда ранее не обладал столь очаровательной женщиной. Они долго еще неподвижно лежали бок о бок. Ма Жуну хотелось, чтобы это длилось вечно.

Однако уже ее первые слова разрушили его возвышенное настроение.

— Раньше или позже это должно было произойти, — небрежно произнесла она. — А кроме того, в столь богатую событиями ночь, как эта, еще одно происшествие не имеет особого значения.

Он был настолько ошарашен, что не знал, что сказать. Вдруг она добавила:

— Слушай, а как насчет одежды? Эти комары меня просто заели.

— Схожу-ка я к Ху на задний двор и посмотрю, что там есть, — пробормотал Ма Жун.

— Проклятая тьма! — ворчал он, пробираясь сквозь кусты. — Хотел бы я видеть выражение ее лица! То ли она просто пошутила, то ли для нее это действительно ничего не значит. Ох! — Неровная твердая земля и острые камни больно ранили его босые ноги.

Он перелез через деревянную садовую ограду и отыскал бельевую веревку, на которой болталось что-то из одежды. Очевидно, слуги забыли ее убрать. Он выбрал залатанную куртку и пару синих штанов.

Вручая ей куртку, Ма Жун произнес:

— Не знаю, подойдет ли она тебе, но у нее достаточно длинные рукава, чтобы прятать эти железные штучки. У тебя что, сегодня ночью их при себе не было?

— Нет. Я же сказала тебе, что была дурой. Думала, что у человека вроде Ху под рукой достаточно женщин, чтобы ему хватило до конца жизни. А ты не нашел там ничего из обуви?

— Я отнесу тебя туда, где оставил свою.

Не обращая внимания на ее протесты, он поднял ее на руки и понес. Нельзя сказать, чтобы ноша показалась Ма Жуну легкой, но ее щека, прижатая к его щеке, служила достаточной компенсацией за труды. Он опустил Синицу на землю у дорожной обочины и отправился за своими вещами. Ма Жун еще не утратил до конца навыки «лесного брата», приобретенные за годы, проведенные на больших дорогах, поэтому ему без особых усилий удалось отыскать нужное место. Вернувшись к ней, он разорвал пополам свой шейный платок и вложил его куски в свои башмаки.

— Ну вот, — сказал Ма Жун. — Ты не сможешь в них гарцевать, как молодая лань, но они, по крайней мере, защитят твои нежные ножки. Где ты живешь?

— Не очень далеко отсюда, в квартале за даосским храмом.

Они шли в довольно неловком молчании. Ма Жун несколько раз бросил на нее вопрошающий взгляд, но в темноте ему не удавалось различить ее лица, и он никак не мог решиться возобновить беседу. Однако, когда мост Полумесяца остался позади, он робко начал:

— Знаешь, мне хотелось бы еще с тобой встретиться. Возможно, в…

Она остановилась и, подбоченясь, окинула его презрительным взглядом.

— Если вы решили, что это начало незамысловатой и дешевой любовной интрижки, господин офицер, то должна вас разочаровать. Вы спасли мне жизнь, и я вам за это заплатила. Мы в расчете, понятно?

Пока глубоко уязвленный Ма Жун пытался подобрать слова для ответа, она продолжала:

— Мой отец прав. Все вы, люди с положением, считаете, что любая женщина из простонародья — легкая добыча. Неужели у тебя еще остается время после жены и наложниц, милый друг?

— Я холост! — негодующе воскликнул Ма Жун.

— Конечно, ты лжешь. Как может человек в твоем положении уже много лет назад не завести семью!

— Но у меня ее нет. Я не собираюсь прикидываться, что все эти годы был святошей, но женат я никогда не был. Время от времени, когда мне одиноко, находятся женщины, которым приятно меня приласкать, но у меня нет даже постоянной любовницы. Наверное, потому что мне ни разу не повстречалась подходящая девушка.

— Все вы так говорите, — холодно отрезала она.

— Ну, считай как тебе угодно, — устало смирился Ма Жун. — Пошли. У меня на сегодня есть еще дела поважней, чем провожать девушек домой.

— Хорошо, господин офицер.

— Хватит попрекать меня моим положением! — вспылил он. — Я не отношусь к тому высшему слою, откуда выходят верховные военачальники. Я сын лодочника, чем и горжусь. Родом я из Фулина, маленькой рыбацкой деревеньки в провинции Цзянсу. Разумеется, это ничего не говорит заносчивым городским дамочкам вроде тебя.

Он передернул плечами и замолчал. Поскольку она ничего не говорила, но и не двигалась с места, он задумчиво поскреб подбородок и продолжал:

— Мой отец был славный человек. Носил в каждой руке по мешку с рисом, словно это были тюки с пухом. Но, кроме лодки, у нас ничего не было, и, когда отец умер, мне пришлось ее продать, чтобы заплатить долги.

Он опять замолчал. Через некоторое время Синица спокойно сказала:

— Мне хорошо известно, что значит оказаться в долгах. И чем же ты тогда занялся?

— Видишь ли, я всегда увлекался кулачным боем и борьбой, поэтому местный судья нанял меня в телохранители. Платил он неплохо, но был настоящий ублюдок. Однажды он сотворил гнусную шутку со вдовой, и тогда я ему как следует врезал. Прямо в челюсть! — Он окинул ее кислым взглядом и невесело закончил: — За такое полагается высшая мера, поэтому я бежал и присоединился к «лесным братьям». Если тебе это ничего не говорит, то поясню — попросту стал грабителем.

— Мне это известно. Но как, будучи грабителем, ты смог стать офицером императорской гвардии?

— Потому что встретил своего нынешнего хозяина, который оказался самым благородным из всех существующих на этом свете. Он сделал меня своим помощником, и в течение последних пятнадцати лет я служу при нем. Своими успехам, своим положением — всем я обязан ему.

Она внимательно на него посмотрела.

— Ты в самом деле родом из Фулина? — спросила она на местном диалекте.

— Будь я проклят! — вскричал Ма Жун. — Не хочешь ли ты сказать, что тоже оттуда родом?

— Моя мать из тех мест. Она была замечательная женщина, но умерла несколько лет назад. — Помолчав некоторое время, Синица добавила: — Мой отец принадлежит к «старым людям».

— Он поставил мне подножку, но тем не менее я думаю, что человек он неплохой. Хотя излишне много ворчит.

— Он великий мастер, — серьезно заметила она. — У него в жизни случилась ужасная трагедия, и после этого он захандрил.

Они пошли дальше. Вскоре вдалеке замаячила крытая зеленой черепицей крыша даосского храма. Большие бумажные фонари, свешивающиеся с карнизов ворот, еще горели.

Она положила руку на запястье Ма Жуна.

— А здесь мы попрощаемся. Учти, мой отец не должен ничего знать о моем визите к Ху. Я скажу ему, что упала в канал случайно.

Теперь, когда он мог отчетливо рассмотреть лицо Синицы при свете больших фонарей, ему показалось, что в ее глазах появился мягкий блеск, что придало Ма Жуну дополнительную решимость.

— Я был бы очень рад встретиться с тобой снова, — сказал он. — Совсем не для того, о чем ты подумала, а чтобы лучше познакомиться друг с другом. Давай условимся о каком-нибудь месте встречи?

Она пригладила мокрые волосы.

— Ну, скажем, если ты послезавтра сможешь в полдень прийти в «Таверну пяти блаженств», то я постараюсь появиться там, и мы вместе съедим по чашке лапши. Поскольку я акробатка, то считаюсь отверженной, но зато могу появляться на людях с тем мужчиной, с каким пожелаю. Разумеется, если ты не возражаешь, что тебя увидят со мной.

— За кого ты меня принимаешь? Я буду там… госпожа акробатка!

Рано утром, как только рассвело, судья Ди, еще в ночном платье, вышел на мраморную террасу. Толстая, непроницаемая стена желтого тумана, окутавшая его, была достаточно красноречивой. Точно такой же туман он наблюдал уже в течение последних трех недель. А это означало, что не предвидится ни ветерка, ни перемены погоды, а следовательно, рассчитывать на дождь не приходится. Несчастному городу предстоял еще один жаркий, пропитанный миазмами, удушливый день.

Он вернулся в комнату и захлопнул за собой дверь на террасу. В просторной комнате с низким потолком было жарко, но он предпочел отгородиться от болезнетворного тумана. Обычно эта комната, расположенная на верхнем этаже губернаторского дворца, летом использовалась для небольших пирушек, чтобы гости могли на мраморной террасе наслаждаться вечерней прохладой. После введения чрезвычайного положения, когда Верховный совет передал дворец столичного губернатора в распоряжение судьи Ди, он решил оборудовать здесь свои личные покои. Четыре стола для праздничных торжеств было приказано разместить квадратом, в центре которого и оказался его письменный стол. На одном из столов лежали все досье и документы, имеющие отношение к текущим городским делам, на втором — связанные с чрезвычайными мерами, на третьем — бумаги Верховного суда, а четвертый был завален документами по вопросам снабжения города продовольствием, поэтому, когда он сидел за своим столом и работал, все эти документы оказывались у него под рукой.

У задней стены находились лежанка и чайный столик с четырьмя стульями, а в углу — простой умывальник. После того как он отправил трех своих жен с детьми в загородный дом к одному из друзей, живущему к югу от имперской столицы, судья Ди ел, спал и работал здесь.

Именно из этой комнаты он управлял всеми городскими делами, которые глава империи лично доверил ему три недели назад. Тогда император, двор и кабинет министров, равно как и все правительственные учреждения, переехали в резиденцию в прохладной горной долине, примерно в сотне ли[2] от столицы. Там был возведен временный город из шатров и легких строений, который теперь и являлся административным центром огромной Китайской империи. Многолюдная столица, население которой сократилось на две трети, превратилась в подобие островка, отгороженного от мира Черной Смертью, марширующей по улицам города. На долю судьи Ди выпало управлять этим охваченным ужасом городом в период чрезвычайного положения.

Десятки чиновников и курьеров помогали ему поддерживать связь между его импровизированными домашними покоями и важнейшими отделами городской администрации, которые он приказал разместить во дворце. Управление военными делами, которое находилось в совместном ведении Ма Жуна и Цзяо Тая, располагалось ниже, на третьем этаже; архивное ведомство, порученное Дао Ганю, — на втором, а городская канцелярия, как и в прежние времена, занимала весь первый этаж дворца.

Вошел дневальный и поставил на чайный столик чашку риса и блюдо с соленой рыбой и овощами. Судья Ди присел к столу. Но не успел он взять палочки для еды, как понял, что у него совсем нет аппетита. Накануне они за полночь засиделись с Дао Ганем, составляя официальные документы и обращения к народу. Два часа, что ему удалось потом вздремнуть, были беспокойными, прерывались кошмарами. После этого тяжелого сна он чувствовал себя еще более уставшим. Горло пересохло, и он с жадностью выпил чашку крепкого горячего чая. Когда он налил себе вторую, вошел Цзяо Тай. Пожелав судье доброго утра, он тоже налил себе чай и сказал:

— В Новом городе все спокойно, ваша честь. Только около часа назад произошло одно серьезное преступление. Четыре трупоноса, которых вызвали в дом к одному умершему от чумы военному, попытались изнасиловать вдову и двух ее дочерей. К счастью, их крики привлекли внимание проходившего мимо патруля, и негодяев арестовали. В соответствии с вашими указаниями, ваша честь, я велел стражникам немедленно отвести их на площадь, где проводится сожжение трупов и собирается большинство трупоносов. Там их и обезглавили, даже не снимая их черных капюшонов.

Судья Ди кивнул.

— Я уверен, что это послужит хорошим уроком. Сколько у нас всего этих трупоносов?

— В городском управлении зарегистрировано около трех тысяч, ваша честь. Каждому из них выдается бирка с номером, по предъявлении которой они и получают свое еженедельное жалованье. Однако боюсь, что в их ряды влилось немало мерзавцев, которые самовольно облачаются в черный плащ с капюшоном.

Они делают это не ради заработка, а чтобы безнаказанно заниматься мелким воровством и творить всяческие беззакония.

Судья резко опустил чашку.

— Их действия должны контролироваться специальными инспекторами, — сказал он. — Но кому захочется к ним приближаться? А при нашей нехватке людей…

Дверь отворилась, и вошел Ма Жун, а следом за ним Дао Гань.

— У меня новости о Ху, ваша честь! — объявил Ма Жун и поведал судье о своем ночном приключении.

— Удивительная история! — воскликнул судья Ди. — Очевидно, ее-то и ждал Ху, когда вчера вечером мы с Дао Ганем нанесли ему внезапный визит. — Он подозрительно посмотрел на Ма Жуна и спросил: — А ты уверен, что она все это не сочинила?

— Неужели, ваша честь, вы думаете, что она абсолютно голой бросилась в канал, просто чтобы немного освежиться? — с возмущением отверг это предположение Ма Жун.

— Навряд ли, — согласился судья. Он призадумался, потом продолжил: — Надо, чтобы эта девушка поподробнее рассказала нам об отношениях своего отца с Ху. Тебе известно, где их можно найти?

Ма Жун растерялся.

— Они живут где-то за даосским храмом, ваша честь. Но завтра в полдень у нас с ней назначена встреча.

Судья Ди смерил его ехидным взглядом.

— Все ясно, — произнес он. — После этой встречи приведешь ее сюда. Вместе с отцом. В любом случае теперь у нас имеется веское обвинение против Ху — попытка изнасилования. И это очень легко доказать.

Он подошел к письменному столу и выбрал нужный официальный бланк, быстро заполнил его красной тушью, скрепил большой красной печатью Верховного суда и обратился к трем своим помощникам:

— Пока Ху будет находиться под замком, мы соберем новые данные об убийстве И. — Он хлопнул в ладоши.

Вручая вошедшему дневальному ордер на арест, судья добавил:

— Передай это начальнику гвардии, и пусть он прихватит с собой для ареста четверых солдат. Ху может оказать сопротивление, но мне он нужен живым, и причем целым и невредимым!

Дневальный бодро отсалютовал. Выскакивая из комнаты, он чуть не сбил с ног старшего писца, который сообщил судье:

— Некий господин Фан просит об аудиенции, ваша честь. Он служит в… э-э-э… Особом отделе столичного управления.

Дао Гань наклонился к судье.

— Он возглавляет управление, осуществляющее контроль за публичными и игорными домами, ваша честь. Говорят — достойный человек.

— Пусть войдет! — приказал судья Ди.

Появился маленький жилистый человек в простом синем платье. На голове у него была круглая шапочка. С первого взгляда его можно было принять за лавочника, но стоило всмотреться в его лицо, как это впечатление сразу исчезало. Его лицо испещряли глубокие морщины. Из-за тика левый глаз постоянно подергивался, зато правый сверкал холодом и непреклонностью. Судье он показался похожим на ящерицу. Фан упал на колени, но судья нетерпеливо приказал ему:

— Отбросим формальности и перейдем к делу!

— Моему управлению было приказано отыскать танцовщицу по имени Порфир, ваша честь, — негромко заговорил Фан. — Поскольку из-за чрезвычайного положения сейчас в публичных и игорных домах почти никто не бывает, я решил лично заняться этим делом и посвятил ему всю ночь. Я побеседовал с секретарем гильдии публичных домов и с некоторыми ее виднейшими представителями, а тем временем мои тайные агенты расспрашивали осведомителей, которые у нас есть во всех зарегистрированных заведениях. Результат этих поисков оказался следующим. Во-первых, не может быть, что девушка является ученицей куртизанки. Ученицам разрешается работать за пределами «веселого квартала» только в исключительных случаях, если они сопровождают полноправную куртизанку, чтобы помогать ей переодеваться, подавать гостям вино и петь или играть на музыкальных инструментах. Пока они не сдали соответствующего экзамена, им не дозволяется танцевать перед гостями и уж тем более исполнять непристойные танцы в голом виде. Это привилегия куртизанок особой категории, на что требуется специальное разрешение. Во-вторых, имени Порфир нет ни в официальном, ни в неофициальном списке. В-третьих, ни один из борделей или домов свиданий в течение последних двух недель не получал заказа от покойного господина И, хотя до недавних пор он был одним из постоянных клиентов.

Уставившись на судью своим немигающим глазом, коротышка продолжал:

— Я пришел к выводу, ваша честь, что вышеупомянутая девушка и мужчина, выступающий в роли ее телохранителя, самозванцы. Секретарь гильдии пришел в ярость от такой наглости. Он немедленно оповестил всех и назначил награду за их поимку. Я рассчитываю, что их очень скоро найдут. — Было непонятно, то ли Фан мигает левым глазом, то ли это все-таки его тик. Потом скрипучим голосом он заключил: — Совет гильдии и ее члены не знают жалости к браконьерам в их угодьях.

— Благодарю вас, — сказал судья. — Необычайно ценная информация.

Он хотел отпустить похожего на ящерицу человека, но Дао Гань склонился к судье и что-то прошептал ему на ухо. После некоторого колебания судья откашлялся и спросил:

— Я полагаю, что вы умеете хранить тайну, господин Фан?

— Именно поэтому мне и удается оставаться в этой должности уже в течение двадцати лет, ваша честь, — с почтительной улыбкой ответил тот.

— Дело в том, — продолжал судья Ди, — что я хотел бы попросить вас собрать — разумеется, с соблюдением полной секретности — сведения относительно прошлого госпожи Мэй, вдовы моего бесценного друга — торговца Мэя. Поговаривают, что некогда она была куртизанкой.

— Откровенно говоря, ваша честь, я могу сообщить вам эти сведения прямо сейчас. То немногое, что мне известно. Нет, она не была настоящей куртизанкой. Скорее, простой ученицей. Тринадцать лет тому назад в одном из борделей Старого города она была известна под профессиональным именем Сапфир.

— Господин Мэй ее выкупил?

— Вовсе нет, ваша честь. Она просто ушла жить к нему. — Заметив, что судья Ди удивленно поднял брови, он поспешно продолжил: — Мне стыдно признаться, ваша честь, но это был один из тех редких случаев в моей практике, когда мне не удалось найти удовлетворительного решения. Я оказался меж двух огней. Прежде всего, публичный дом, в котором она работала, обслуживал клиентов из «старых домов», и мне было строго наказано не вмешиваться в их дела, если только там не совершалось преступлений. Потом этот бордель сгорел, хозяин и большинство ее подружек погибли в огне. Ее выкупили, но кто именно это сделал, мне так и не удалось обнаружить. Во-вторых, человеком, к которому она потом попала, был торговец Мэй. Хотя он был прогрессивных взглядов, но всегда проявлял сдержанность, когда дело касалось внутренних проблем этого круга «старых семей». И в довершение всего, он был самым состоятельным торговцем в столице и уж никак не потерпел бы вмешательства в свою личную жизнь. Вот поэтому я и помню так хорошо обстоятельства данного дела, ваша честь. Это один из немногих случаев, оставшийся незакрытым в моих архивах.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал судья. — Я полностью доверяю вашим способностям, господин Фан. Тотчас же поставьте меня в известность, как только вам удастся напасть на след псевдокуртизанки под именем Порфир.

Когда за Фаном закрылась дверь, судья Ди рассерженно воскликнул:

— Ху наговорил нам кучу лжи! Если бы не серьга, я решил бы, что танцовщица с ее дружком существуют только в воображении Ху и служанки. Я был абсолютно прав, выдав ордер на арест Ху, потому что… — Он повернулся к вернувшемуся курьеру и раздраженно спросил: — Ну, что там еще?

— Посыльный из городского трибунала сообщил, что госпожа И повесилась, ваша честь. Ее обнаружил доктор Лю. Стражники…

— Я лично займусь этим делом, — перебил его судья. Он поднялся и сказал своим помощникам: — Интересно, что нас еще ждет? И к тому же ее обнаружил доктор Лю! Опять этот льстивый развратник! Что у меня запланировано на это утро, Дао Гань?

— Через час, ваша честь, вы должны председательствовать на Совете управляющих. Состоится обсуждение мер, которые предстоит принять, чтобы убедить крестьян поставлять овощи в город. После этого вам нужно…

— Ладно, ладно… У нас есть целый час, чтобы выяснить, что же случилось в доме И. Принеси мое платье и шапку, мы сейчас же туда отправимся. Все вчетвером.

Судью Ди с тремя его помощниками доставили к особняку И в большом военном паланкине. В другом паланкине за ними следовали судебный врач с помощником. Туман рассеялся, уступив место легкой дымке, пропитанной влагой; казалось, что пустынные улицы подрагивают в горячем воздухе.

Маленькую дверцу в железных воротах отворил им сам доктор Лю. Он ошарашенно уставился на судью.

— Я… я ожидал, что прибудет чиновник столичного управления, ваша честь. Я…

— Я решил лично заняться этим делом, — оборвал его судья Ди. — Проводите нас.

Доктор Лю отвесил очень низкий поклон. Как и раньше, они прошли через двор. Однако, когда они оказались во внутреннем садике, доктор повел их не к обитой золотом двери, а в боковую комнату, которая, очевидно, являлась спальней госпожи И. Окинув беглым взглядом изящную мебель из розового дерева, судья направился прямо к кровати, на которой лежало бездыханное тело, прикрытое белой простыней. Судья Ди откинул простыню. Одного взгляда на искаженное лицо с высунутым, распухшим языком было ему достаточно. Он подал судебному врачу знак приступить к осмотру. Взглянув на служанку, которая, скорчившись в углу, сотрясалась от рыданий, судья решил, что допросит ее позже.

Он развернулся и вышел из комнаты. Доктор Лю последовал за ним. Трое помощников дожидались его возле маленького пруда с лотосами. Судья присел на грубую каменную скамью и спросил Лю:

— Когда вы ее обнаружили?

— Всего полчаса назад, ваша честь. Я пришел справиться о здоровье госпожи И. Разумеется, убийство ее мужа явилось для нее тяжелым ударом, и я опасался…

— Хватит болтовни. Ближе к делу!

Доктор бросил на него обиженный взгляд, но безропотно продолжил:

— Служанка Кассия провела меня прямо в спальню. Она сказала, что очень рада моему приходу, потому что утром, когда она принесла чай и постучалась в дверь, ей никто не ответил, а дверь была заперта изнутри. А когда госпожа И запиралась изнутри, это всегда означало, что она накануне плохо спала и пребывает в подавленном состоянии. Я пообещал дать ей успокоительное, постучал в дверь и крикнул, что пришел ее навестить. Повторив это несколько раз и не получив никакого ответа, я испугался, что ночью ей стало плохо и необходимо принять срочные меры. Я попросил служанку позвать сына, чтобы тот взломал запор.

Доктор потрогал свою жидкую бороденку и сокрушенно покачал головой.

— Она повесилась на центральной балке, ваша честь. Мы сразу же перерезали веревку, но тело было холодным и уже окоченело. Невидимому, она подтащила туалетный столик в центр комнаты, а поскольку на полу валялся перевернутый стул, очевидно, поставила его на стол, взобралась на него, накинула петлю на шею и оттолкнула стул. Она скончалась сразу, поскольку я обнаружил, что шея у нее сломана. Как лечащий врач, я заключил бы, ваша честь, что это было самоубийство в состоянии временной невменяемости.

— Благодарю вас. Ступайте к судебному врачу. Возможно, он пожелает задать вам какие-то вопросы.

Когда доктор Лю скрылся в помещении, судья Ди сказал трем своим помощникам:

— Пока они там заняты своим делом, давайте-ка осмотрим галерею еще раз. При дневном свете мы можем обнаружить улики, которых не заметили прошлой ночью. Где этот привратник? — Ди хлопнул в ладоши. Поскольку никто не появился, он сказал: — Ладно, кажется, я и сам помню дорогу.

Он провел их по пустым коридорам и, всего лишь раз сбившись с пути, вывел к лестнице, выходящей на галерею. Судья Ди шел первым, за ним следовал Дао Гань. Увидев, что все шторы опущены, судья сказал ему:

— Подними-ка их…

Его прервал громкий возглас Ма Жуна. Он застыл на месте, ошарашенно глядя на галерею.

— Что с тобой? — недовольно спросил Цзяо Тай.

— Это именно та галерея, которую я видел на «живых картинках» у Юаня! — воскликнул Ма Жун. — На той сцене, когда мужчина в черном хлещет женщину розгами! — Он взволнованно указал на портик. — Только кровать стояла вон там, в центре. Женщина была привязана к ней, лицом вниз.

— О чем ты говоришь? — удивленно спросил судья. — Кто такой Юань?

Ма Жун сдвинул шлем и почесал лоб.

— Это длинная история… — начал он.

— В таком случае давайте присядем, — прервал его судья. — Только сначала подними шторы, Дао Гань. Здесь невозможно дышать.

Когда они присели на лежанку, Ма Жун во всех подробностях рассказал о кукольнике и его «живых картинках».

— И в завершение, — сказал он, — Юань показал мне вторую сцену с домом у реки. Я видел ее совсем недолго, потому что как раз тогда свеча в коробке догорела. А прошлой ночью, когда я стоял на мосту, мне не удалось как следует рассмотреть особняк Ху из-за темноты. Но теперь-то я его узнаю. — Указав в окно, он добавил: — Вторая сцена, которую показал мне Юань, изображала именно дом Ху.

Судья Ди обернулся и взглянул в окно, задумчиво покручивая усы. Потом хмуро сказал Ма Жуну:

— Это может означать только одно: Юань знал, что шесть лет назад И запорол до смерти свою наложницу и что Ху также как-то был причастен к этому мерзкому преступлению. Поскольку его дочь сообщила тебе, что ее отец был в услужении у Ху, не исключено, что Юань мог быть даже свидетелем происшедшего. Ты должен отыскать этого кукольника, Ма Жун. Мне нужно с ним побеседовать.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, ваша честь! — довольно улыбнулся Ма Жун.

Судья Ди поднялся.

— Я хотел бы, чтобы вы с Цзяо Таем взглянули на балкон и высказали свое мнение. Правильно ли мне кажется, что только хорошо тренированный человек мог взобраться на него?

Два друга направились к окнам, а судья с Дао Ганем начали прохаживаться взад-вперед по галерее, заглядывая во все закоулки.

Ма Жун и Цзяо Тай немного посовещались, потом подошли к судье.

— Взобраться по одной из этих колонн, ваша честь, — сказал Цзяо Тай, — не составляет особого труда. Но вот перелезть через выступ — совсем другое дело. Вы, должно быть, заметили, что выступ выдается над колоннами примерно на один чи, а от выступа до подоконника еще три чи, и там совершенно не за что ухватиться. Чтобы проникнуть внутрь таким способом, требуются и сила, и ловкость. Это вполне мог сделать охотник, привыкший взбираться на деревья. Но при этом он еще должен быть высокого роста.

— Ху невысокий, но я обратил внимание, что руки у него длинные, как у обезьяны, — принялся размышлять вслух судья. — Поэтому я бы…

Дао Гань потянул его за рукав.

— Вчера вечером я кое-что упустил, ваша честь! — огорченно сказал помощник и указал на панельную обшивку.

Одна из дощечек возле кровати слегка отходила от стены.

— Это даже не потайная дверь, — продолжал Дао Гань. — Здесь имеется обычная ручка. Но все эти дощечки выглядят одинаково, а поскольку было полутемно…

— Неважно, — оборвал его судья. — Давай заглянем внутрь!

Комната, в которой они оказались, была довольно маленькой, без единого окна. Резкий запах косметики стоял в спертом воздухе.

Полкомнаты занимал туалетный столик с большим круглым серебряным зеркалом. Кроме этого там имелся только табурет и две высокие вешалки. В задней стене была еще одна узкая дверь.

Судья выдвинул ящики туалетного столика и убедился, что они совершенно пусты. Вдруг он обнаружил маленький предмет, застрявший в щели дерева.

— Вот тебе и на. Взгляните-ка! — воскликнул он, обращаясь к остальным. — Эта девушка Порфир страшно торопилась. Вот красный камень от второй ее серьги. — Он спрятал камешек в рукав. — А теперь давайте посмотрим, куда ведет эта дверь.

Ма Жун отворил ее. Они оказались на крутой и узкой лестнице, по которой спустились к длинному темному проходу. Маленькая дверца в конце коридора выходила в передний двор особняка.

— Для И это был удобный проход в галерею, — заметил Дао Гань. — Таким образом, он мог приводить сюда гостей сомнительной репутации так, чтобы слуги об этом даже не подозревали.

— А эта крохотная комната служила туалетной для шлюх! Точнее, была комнатой для раздевания! — заметил Ма Жун.

Судья Ди не слышал его. Он пристально всматривался в молодого привратника, который пересекал двор с ведром и метлой в руках. При виде их он отвесил неловкий поклон, потом поспешил прочь. Судья обернулся к Дао Ганю и спросил:

— А лицо этого молодого человека тебе никого не напоминает?

Дао Гань озадаченно покачал головой.

— У него те же черты лица, что и у Ху, — решительно заявил судья. — Вот почему, когда я увидел Ху, его лицо почему-то показалось мне знакомым. А теперь, когда я увидел юношу при дневном свете, все мои сомнения исчезли. Ты сам говорил о распущенности нравов у «старых людей», Дао Гань. Привратник — незаконнорожденный сын Ху. Помимо ненависти к И, это еще одна причина, почему Кассия пыталась запутать все дело! Конечно же, это она протерла подоконник после того, как обнаружила в галерее труп хозяина. Чтобы скрыть следы присутствия там Ху.

Он замолк и некоторое время размышлял, поглаживая длинную бороду. Трое помощников не сводили с него глаз. Погруженный в свои мысли, судья, казалось, забыл об их присутствии. Наконец он поднял голову и спросил Ма Жуна:

— Вернемся к твоей встрече в таверне. Кукольник знал, кто ты такой?

— Нет, ваша честь. Он принял меня за обычного солдата. Я снял свою отличительную бляху, а в военном одеянии офицеры и рядовые человеку несведущему кажутся одинаковыми. — Он ухмыльнулся и добавил: — Правда, это было до того, как он продемонстрировал мне свои «живые картинки». Когда я увидел эту ужасную сцену, то объявил ему, что я — офицер трибунала, потому что хотел, чтобы Юань отвел меня в дом за таверной, где я смог бы арестовать того негодяя.

— Все ясно. Вот поэтому-то я и хочу видеть кукольника немедленно. Завтра уже будет поздно. Жаль, что его дочь не оставила тебе свой адрес, Ма Жун. А хозяин таверны не может его знать?

— Нет, ваша честь. Я его об этом спрашивал, но он сказал, что у них нет постоянного места жительства. Ведь они же бродячие актеры.

— Хорошо. Как только мы здесь закончим, отправляйтесь с Цзяо Таем в квартал за даосским храмом и отыщите их. Приведете Юаня вместе с его дочерью Коралл ко мне в управление. Ее сестра мне пока не нужна. Пошли! Я думаю, что судебный врач уже закончил осмотр трупа.

Он развернулся и, сунув руки в широкие рукава, направился через двор.

Доктор Лю с судебным врачом дожидались их во внутреннем садике, сидя на каменных скамейках возле пруда с лотосами. При виде судьи они поднялись. Судебный врач вручил ему официальную бумагу со словами:

— Я внимательно осмотрел труп, ваша честь. Должно быть, она покончила с собой через час после полуночи или около того, когда жизненные силы человека находятся в упадке. Никаких признаков насилия не обнаружено. Я согласен с доктором Лю, она все сделала именно так, как он описал. Подробности отражены в этом документе. С вашего позволения, я выпишу свидетельство о смерти, после чего тело можно будет поместить во временный гроб. Служанка дала мне адрес ее дяди — ближайшего родственника, живущего в восточном квартале. Я оповещу его, и он придет сюда завершить необходимые формальности.

Судья Ди кивнул.

— Оставьте здесь охрану из двух солдат, — приказал он. — Я хотел бы перекинуться с вами парой слов, доктор. Пройдемте в переднюю. Ма Жун, ты с Цзяо Таем можешь отправляться отсюда и приступать к выполнению моего приказа. А ты, Дао Гань, лучше возвращайся в управление и приготовь бумаги, необходимые для совещания с управляющими. Я присоединюсь к тебе, как только освобожусь.

В углу передней судья обнаружил маленький чайный столик. Смахнув краем рукава пыль со стула, он присел. Подав доктору Лю знак, что тот тоже может сесть, судья начал непринужденным тоном:

— Мне было бы очень любопытно услышать ваше мнение о самоубийстве госпожи И, доктор. Как вы считаете, почему она это сделала?

После такого вступления доктор Лю вздохнул с явным облегчением. Очевидно, он ожидал более каверзных вопросов. Он погладил бородку и торжественно заявил:

— При наличии психических расстройств, ваша честь, не всегда легко поставить правильный диагноз. Но поскольку я регулярно навещал госпожу И, то думаю, что могу попытаться сформулировать свои соображения. — Он откашлялся. — Конечно, о мертвых не принято говорить плохо, но мой долг — поставить вас в известность, ваша честь, что господин И был черствым и безжалостным человеком, подверженным извращенным порокам. Он вел совершенно непристойный, развратный образ жизни. Госпожа И любила своего мужа и сильно страдала, видя, как он опускается все ниже и ниже. Она пыталась обрести забвение, убеждая себя, что ее муж великий и добрый человек, и со временем в самом деле поверила в существование этого совершенно вымышленного образа. Эта фантазия помогала ей сохранять некоторое душевное спокойствие, в котором ее неуравновешенная психика сильно нуждалась. Когда же она узнала, что ее муж мертв, искусственный образ вдруг рассыпался и правда предстала со всей жестокостью. Этого она не смогла пережить.

Судья Ди медленно кивнул. Лю в точности повторил его собственные мысли. Он был достаточно проницательным, и с ним следовало держать ухо востро.

— Среди своих коллег вы слывете великолепным специалистом, доктор. Позвольте поинтересоваться вашим мнением еще по одному вопросу. На этот раз не по медицинскому.

Как врачу, вам, разумеется, приходилось слышать немало того, что люди, особенно из «старых семей», никогда не скажут посторонним. Мне недавно сообщили, что прошлое госпожи Мэй покрыто пеленой некоторой таинственности. А работники моей канцелярии не любят, когда при оформлении официальных документов, особенно если речь идет о наследстве, им приходится иметь дело с тайнами. А речь идет о крупном наследстве. И я подумал, не можете ли вы немного просветить меня в этом вопросе.

Доктор Лю был явно захвачен врасплох и неуверенно взглянул на судью.

— Тайна, на которую вы намекаете, ваша честь, была создана сознательно. Конечно, при условии, что об этом никто не узнает, я открою вам секрет. Я узнал о нем… э-э… по профессиональным каналам.

— Вы имеете в виду тот факт, что госпожа Мэй в прошлом была куртизанкой?

— О нет, ваша честь! Разумеется, когда намеренно создаются тайны, в этом заключен некоторый риск. Люди любят скандальные истории, и безответственные люди с готовностью распространяют разные небылицы. Нет, ваша честь, госпожа Мэй никогда не была куртизанкой. Напротив, она происходит из одного очень знатного семейства в Старом городе.

— Зачем же тогда понадобилось создавать из этого тайну?

— Потому что между домом ее отца и кланом Мэй существовала давняя вражда, ваша честь. Ее отец был категорически против этого брака. И хотя господин Мэй был почти вдвое ее старше, она признавала его благородные качества и стояла на своем. Поскольку же ее отец упорно не соглашался дать ей разрешение на брак, она сбежала из дому и просто начала жить с Мэем, а брак был заключен только позже, частным образом. Она замечательная женщина, ваша честь! Ее отец был вне себя от ярости, но ничего не мог поделать и вскоре после этого уехал в южные провинции страны. Вот и все, ваша честь.

— Поразительно! Чего только не навыдумывают люди! Хорошо, я скажу своим чиновникам, что все в порядке. У вас нет никаких соображений относительно того, как мы могли бы уменьшить опасность распространения заразы среди населения, доктор?

Доктор Лю ударился в пространные медицинские объяснения, которые судья со вниманием выслушал. При всей своей слабости к женскому полу, этот человек, вне всяких сомнений, был знающим врачом. Судья Ди искренне поблагодарил его, после чего доктор Лю проводил Ди до главных ворот, где того дожидался паланкин.

Ма Жун и Цзяо Тай уныло взирали на двух даосских монахов, которые отвешивали им низкий поклон, подметая при этом пол длинными желтыми рукавами. Все четверо стояли на верху широкой каменной лестницы, ведущей к высоким воротам даосского храма.

Внизу по улице прошли двое трупоносов. Один из них приподнял край черного капюшона и сиплым голосом крикнул монахам:

— Наши амулеты продаются лучше, чем ваши, шарлатаны несчастные!

Другой загоготал. Эхо его смеха гулко разнеслось вокруг.

— В нашем квартале полным-полно этих бесстыжих грубиянов, — сказал пожилой монах, обращаясь к Цзяо Таю. — Но мы не видели здесь никакого кукольника.

— Во всяком случае, за последние десять дней у нас в храме не было ни одного посетителя, — добавил другой монах. — Мы днем и ночью молимся о дожде.

— Продолжайте молиться! — не слишком почтительно бросил Ма Жун.

Он подал приятелю знак, и они двинулись дальше.

Цзяо Тай окинул беглым взглядом ряд торговых лавок на противоположной стороне. Все ставни были закрыты.

— Очевидно, как и в Новом городе, они открываются всего на один час рано утром, — заметил он. — Продают те немногие продукты, что у них имеются, потом снова закрываются. Здесь даже некого расспросить о кукольнике и твоей девчонке. Не можем же мы стучаться в каждую дверь этого дурацкого квартала!

— Не можем, — подтвердил Ма Жун. — Не видно даже ни одного уличного попрошайки. Уж они-то бы знали, поскольку в нормальное время являются большими любителями кукольных представлений.

Цзяо Тай пощипывал свои черные усики. Вдруг он спросил:

— Ты не можешь получше описать мне, как выглядела эта обезьянка Юаня? В таверне был такой полумрак, что я не успел ее рассмотреть.

— Обезьяна Юаня? Зачем тебе это?

— Был у нее хвост?

— Был. Длинный и пушистый. Она обвивала им Юаня вокруг шеи.

— Отлично! Значит, это древесная обезьяна! — воскликнул Цзяо Тай.

— Ну и что толку от того, что это древесная обезьяна? — не понял Ма Жун.

Цзяо Тай задумчиво поглядел на храм.

— Я полагаю, братец, — многозначительно произнес он, — что не мешало бы нам взобраться вон на ту пагоду.

— Зачем? Хочешь поразмяться?

— Поискать деревья, братец. Здесь их не может быть слишком много, поскольку для бедных людей этого квартала сад — непозволительная роскошь. Бродячие артисты очень бережно относятся к обезьянам, которые с тарелкой обходят зрителей, собирая с них мзду, поскольку такие дрессированные животные обходятся им в кругленькую сумму А значит, Юань постарался бы найти жилье там, где есть какое-нибудь дерево, чтобы обезьянка чувствовала себя привольно. Если бы это была земная обезьяна, дерево Юаню было бы не нужно. Земные обезьяны вполне счастливы, если им разрешают скакать по мебели, забираться под шкафы и кровати. Это их любимое занятие.

Ма Жун кивнул. За годы, проведенные совместно в «зеленых лесах», он убедился, что Цзяо Тай хорошо разбирается в животных. Он любил их приручать и с интересом изучал их повадки и нравы.

— Ладно, — сказал он, — полезли на эту проклятущую пагоду, если надо. Оттуда нам уж точно будут видны все деревья. Хоть какой-то вариант действий.

Они снова начали подниматься по каменным ступеням. Послушник провел их через центральный дворик ко входу в девятиярусную пагоду за главным храмом. Потея и проклиная все на свете, двое друзей карабкались по крутой, узкой лестнице. Добравшись до девятого этажа, они обнаружили, что горячая дымка, висевшая над морем крыш, несколько рассеялась, и теперь весь квартал был перед ними как на ладони. Они заметили только одно зеленое пятно в некотором отдалении от храма, вокруг которого не было ничего, кроме трущоб. Неподалеку от деревьев на высоком шесте безвольно свисал одинокий стяг, служивший обозначением военного поста.

— Пойдем-ка к этому зеленому пятну, братец, — сказал Цзяо Тай. — Видишь, крыши вокруг него образуют квадрат, и они несколько выше, чем у других домов. Я думаю, что это один из старинных особняков, оставшихся еще с тех времен, когда этот квартал был центром города. Ныне в большинстве подобных домов нашли себе пристанище с десяток или более бедных семей.

— Правильно. Именно в таком месте и должен был бы поселиться Юань. Давай-ка прикинем, как нам лучше туда пройти. — Ма Жун перегнулся через балюстраду и начал всматриваться в лабиринт простирающихся далеко внизу узких улочек. — Вначале нам надо вон на ту маленькую площадь за храмом. Потом по тому извилистому переулку, а затем свернуть влево по прямой аллее. Если придерживаться этого маршрута, мы не должны сбиться с дороги.

В приподнятом состоянии духа они начали спуск.

Однако после получаса скитаний по грязным улицам настроение у них вновь испортилось. Чем дальше они забирались, тем беднее выглядели дома, и им не попалось никого, у кого можно было бы спросить дорогу. Наконец на углу они наткнулись на старуху, закутанную в лохмотья. Она рылась в вонючей помойке в поисках объедков.

Старуха сказала, что не видела поблизости никаких бродячих кукольников или акробатов, но подтвердила, что через три улицы отсюда действительно имеется большой старый дом.

— Он очень вместительный, — добавила она, — и в него вселилось несколько семей. Однако там нет никаких деревьев. Передний двор в запущенном состоянии: там мы оставляем наших умерших, пока за ними не приходят трупоносы. — Она смахнула со вспотевшего лица засаленную седую прядь и добавила: — Нам повезло, здесь много трупоносов. Они хорошие люди: умеют призывать души умерших, а еще у них есть амулеты, предохраняющие от всех болезней.

Цзяо Тай поблагодарил ее, и они отправились дальше. На следующей улице им попалось человек десять трупоносов. В их компании был еще один человек в длинном платье из дорогой парчи и в высокой шапке из черного шелка.

— Эй, доктор! — окликнул его Ма Жун. — Что вы здесь делаете?

Доктор Лю что-то сказал стоявшему рядом с ним высокому человеку в капюшоне. Потом подошел к двум приятелям и вежливо ответил:

— Меня только что вызывали к двум молодым женщинам, офицер, вон в том большом старом доме. К сожалению, я ничего уже не мог поделать. Они были при смерти и скончались v меня на глазах.

Ма Жун побледнел. Он почувствовал, как внутри у него все сжалось.

— Ты имеешь в виду дочерей Юаня? — спросил он.

— Юань? Разве их звали Юань? — обратился Лю к высокому человеку в капюшоне.

Тот только пожал плечами под длинным черным балахоном.

— Покажите нам это место, доктор, — приказал Цзяо Тай. — Не думал, что вы проявляете такую заботу о бедняках.

— Я отношусь к своей профессии со всей серьезностью, — холодно произнес доктор. — Если вы настаиваете на том, чтобы проверить истинность моих слов, следуйте за мной.

Они пошли дальше, толпа трупоносов следовала за ними. Через некоторое время высокий человек в капюшоне приблизился к Цзяо Таю.

— Я узнал вас, господин офицер. Это вы приказали обезглавить четверых наших товарищей. На площади.

— Ты тоже можешь лишиться головы, — сказал ему Цзяо Тай. — За значительно меньшее прегрешение! Советую быть осторожней, мой друг!

Тот несколько замедлил шаг, и Цзяо Тай расслышал, как он что-то шепчет остальным.

На следующей улице к ним присоединилось еще около десятка людей в капюшонах. Они начали что-то оживленно обсуждать между собой приглушенными голосами. Ма Жун оглянулся на них. Через прорези в капюшонах их глаза сверкали нескрываемой злобой. Он подтолкнул друга локтем. Цзяо Тай держал руку на рукояти меча. Он тоже обратил внимание на их враждебное поведение.

— Вот мы и пришли, — сказал доктор Лю.

Он остановился у полуразрушенных ворот. Сквозь осыпавшуюся штукатурку виднелись источенные временем кирпичи, но обитая гвоздями дверь выглядела вполне новой. Лю указал на деревянный засов. Двое трупоносов подняли его и распахнули дверь. Следом за доктором Ма Жун и Цзяо Тай прошли внутрь. Трупоносы оставались снаружи, заполонив всю узенькую улочку.

Ма Жун подошел к двум неподвижным телам, лежащим на куче мусора у входа в большую полутемную прихожую. Он облегченно вздохнул. Покойницы были ему совершенно незнакомы.

— Воздух здесь отравлен, — сказал Цзяо Тай доктору. — Трупоносы должны расчистить это помещение.

— Пойдите и прикажите им, офицер. А я должен откланяться. У меня есть и другие дела.

— Скатертью дорожка, — бросил Ма Жун.

— Я бы посоветовал вам быть повежливее, офицер, — ядовито сказал доктор Лю. — В наше время я могу вам еще понадобиться.

— Если мы заболеем, — жизнерадостно возвестил Цзяо Тай, — мы обратимся к нашему судебному врачу. Он будет несказанно рад для разнообразия обследовать живое тело.

Доктор Лю развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел вон.

Два друга направились дальше по длинному узкому коридору. Несколько дальше крыша прохудилась, и сквозь большой проем над их головами виднелось безоблачное небо. Окон в коридоре не было, а стены, хотя и были покрыты плесенью, выглядели весьма внушительно. В конце коридора имелась еще одна дверь. Цзяо Тай попытался отворить ее, но она не поддавалась. Он приложил к ней ухо. С противоположной стороны доносилось невнятное бормотание. Вдруг сверху раздался хриплый голос:

— Попались, грязные псы!

Из дыры в крыше показалась голова в капюшоне. Раздался свистящий звук. Стрела пролетела возле самой головы Ма Жуна.

— Назад к воротам! — прошипел Цзяо Тай.

Что есть мочи они понеслись обратно по коридору. Ма Жун перескочил через трупы двух женщин и дернул дверь. Она не поддавалась.

— Мы в ловушке! — воскликнул Цзяо Тай. — У этих ублюдков есть луки, и они могут подстрелить нас через дыру в крыше, как домашних уток. Давай взломаем другую дверь и пробьемся сквозь толпу этих негодяев.

— Кто знает, какое оружие может быть скрыто у них под этими проклятыми балахонами, — возразил Ма Жун. — И их двадцать против нас двоих. Нужно действовать не силой, а хитростью, братец. Помоги мне снять кольчугу!

Он принялся шептать что-то на ухо Цзяо Таю, потом громко сказал сквозь дверь:

— О чем вы только думаете, ублюдки? Наши солдаты сделают из вас отбивные!

Трупоносы в ответ громко заржали.

— Мы завернем вас обоих в рогожу, — крикнул кто-то. — Никто вас не узнает, и никому до вас не будет дела!

— Давайте обсудим этот вопрос! — крикнул им в ответ Ма Жун.

Он помог Цзяо Таю натянуть свою кольчугу на одну из мертвых девушек. После того как Цзяо Тай водрузил ей на голову шлем Ма Жуна, тот подхватил ее под мышки и поднял. Цзяо Тай вонзил острие меча ей в шею сзади, прямо под самый шлем.

— Извини, дорогая! — Он направился к проему, подталкивая перед собой безжизненное тело, повисшее на острие меча, рукоять которого он сжимал обеими руками.

Ма Жун, который остался в одних кожаных штанах и нижней рубашке, быстро осмотрел запор на двери. Тот был в рабочем состоянии. Обернувшись, он увидел, как две стрелы вонзились в мертвую женщину. Цзяо Тай отпустил труп, который рухнул на землю, подошел и низко над ним склонился. Одна стрела ударила его в спину, другая скользнула по шлему. Он вскрикнул и рухнул на труп женщины, потом замер.

— Покончено с обоими! — крикнул кто-то с крыши.

Ма Жун, который стоял, плотно прижавшись к стене у самой двери, услышал звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и внутрь вошел человек в капюшоне. Ма Жун крепко ухватил его сзади левой рукой за горло и глубоко вонзил свой меч ему в правый бок. Практически одновременно он ногой захлопнул дверь. Отпустив бездыханное тело на землю, он закрыл запор.

— Что случилось? — донеслось снаружи.

Ма Жун накинул на плечи черный плащ своей жертвы, а имевшийся при нем кинжал заткнул себе за пояс. Накинув на голову капюшон, он подбежал к Цзяо Таю, неподвижно лежавшему на мертвой женщине.

— Помогите мне выбраться! — крикнул он, обращаясь к тем, кто был наверху.

Две головы в капюшонах появились у отверстия на крыше и спустили легкую бамбуковую лестницу. Ма Жун ловко вскарабкался по ней наверх. Трупоносы, вооруженные луками и стрелами, сидели на узком коньке крыши. Ма Жун удовлетворенно отметил, что скат находится с задней стороны крыши.

— В чем… — начал тот, что был выше.

Ма Жун сильно толкнул его и отправил вниз кувырком к Цзяо Таю. Распахнув плащ, он выхватил кинжал, который позаимствовал у убитого им в коридоре, и вонзил его в живот второму трупоносу. Поплотнее запахнувшись в плащ, он осторожно направился вдоль конька к маленькой плоской площадке, обозначавшей задний вход в коридор. Увидев людей в капюшонах, толпившихся внизу в маленьком дворике, он крикнул:

— Разбегайтесь! У главных ворот солдаты!

Они колебались не более мгновения. Услышав громкий стук в обитые железом ворота, они помчались к выходу из двора.

Ма Жун поспешно пробрался назад вдоль конька крыши. При всей своей ловкости он вздохнул с облегчением, когда благополучно оказался над главным входом.

— Солдаты у задних дверей! — крикнул он. — Но пока никого еще нет на соседней улице. Если поспешим, можем спастись!

До него донеслась смесь возгласов и проклятий. Он быстро окинул взглядом черную толпу. Доктора Лю среди них не было.

Он вернулся к дыре в крыше и соскользнул вниз по бамбуковой лестнице. К тому времени Цзяо Тай уже успел снять кольчугу Ма Жуна с мертвой женщины и завернул ее вместе со шлемом в свой шейный платок. Теперь он облачался в черный балдахин высокого трупоноса, которого Ма Жун сбросил в коридор.

Голова этого человека была неестественно повернута в сторону.

— Накинь капюшон на голову и пошли! — сказал Ма Жун приятелю.

Они взобрались по лестнице и обозрели окрестности. Все трупоносы уже разбежались.

Пробравшись вдоль конька крыши, они спрыгнули в маленький дворик. От ворот открывался путь в узкую улочку.

— А теперь к военному караулу, — негромко проговорил Ма Жун.

На соседней улице им попалось четыре трупоноса.

— Ребята, с какой стороны солдаты? — спросил Цзяо Тай.

— Повсюду! Скрывайтесь! — Трупоносы оттолкнули их и метнулись в боковую улочку.

У Ма Жуна и Цзяо Тая ушло немало времени, прежде чем удалось отыскать военный патруль. По пути им повстречался только один человек в штатском. Он быстро отскочил в сторону, когда увидел приближающиеся к нему две высокие фигуры в капюшонах.

Они сняли плащи и колпаки, только когда оказались во дворе маленькой гостиницы, где стражники устроили свой штаб. Цзяо Тай с Ма Жуном разделись догола и сели на корточки. Пока два солдата окатывали их холодной водой, двое других окуривали их одежды и оружие над жаровней с ароматическими травами.

Цзяо Тай к своему удовольствию узнал от начальника караула, что у них имеется оседланная лошадь. Это было одно из требований, которые они с Ма Жуном установили на случай тревоги: в дневное время у каждой караульной службы должна быть наготове лошадь для доставки посланий, а в ночное время — несколько сигнальных ракет, которые рассыпались разными цветами. Цзяо Тай приказал начальнику караула направить конного посыльного на все ближайшие посты, чтобы собрать сотню человек и устроить отлов трупоносов в этом квартале.

— Арестовывайте всех, у кого при себе есть оружие, — распорядился он, — а всякого, кто попытается оказать сопротивление, уничтожайте на месте. Остальных доставьте в трибунал.

Он сморщился от боли, когда Ма Жун приклеил ему на спину промасленный пластырь. Железные звенья кольчуги, конечно, смягчили удар стрелы, но все же она поранила его.

— Тебе повезло, что это была обычная деревянная стрела, — утешил его Ма Жун. — Если бы это была новомодная стрела с железным древком, она бы вонзилась в тебя как следует. Я уже сотни раз говорил, что теперь, когда вошли в обращение новые арбалеты, у кольчуги и спереди и на спине должны быть железные пластины. Но эти упрямые болваны считают, что подвижность важнее безопасности.

Снова одевшись, они на скорую руку перекусили с начальником караула. Потом вышли из гостиницы и направились в район трущоб. Очевидно, туда уже дошли слухи, что поблизости была какая-то заваруха. Тут и там люди отворяли окна и обеспокоенно выглядывали на мрачную улицу. Справляясь у всех них о дороге, они наконец добрались до большого дома на узкой, но довольно чистой улочке. Покосившаяся калитка была распахнута.

В переднем помещении было абсолютно пусто, штукатурка облупилась, но пол был подметен, мусора и пыли не было. Они осмотрели дверные проемы слева и справа. Очевидно, двери сняли уже давно и использовали их для растопки.

— Никого! — вздохнул Цзяо Тай.

— Прислушайся! — остановил его Ма Жун, подняв руку.

В глубине помещения кто-то играл на флейте.

Они прошли через зал и распахнули двойные двери, после чего оказались в просторном, но запущенном саду. Среди зарослей травы виднелись персиковые и апельсиновые деревья. По правую и левую руку тянулись длинные галереи, ведущие к высокому зданию. Это и было то самое квадратное сооружение, которое они видели с вершины пагоды. Мелодия флейты отсюда слышалась еще отчетливей. Было ясно, что играет мастер; мелодия была быстрой, с четким ритмом.

— Наконец мы их отыскали! — сказал Цзяо Тай, указав на маленькую обезьянку, которая висела на хвосте прямо у них над головами, с любопытством рассматривая пришельцев круглыми коричневыми глазками.

Цзяо Тай тихонько засвистел, пытаясь заставить обезьянку спуститься, а Ма Жун устремился дальше по левой галерее. Красный лак на низкой балюстраде облупился. Очевидно, этот дом был покинут много лет назад.

Нагнав его, Цзяо Тай сказал:

— Надеюсь, что твоя красотка дома. Я готов заняться разговорами с ее отцом и сестренкой, пока ты будешь любезничать с ней в уголке. Ты вполне это заслужил!

Ма Жун расплылся в довольной улыбке. Подобное замечание, исходящее от его молчаливого приятеля, было высшей похвалой.

Войдя в высокое здание, они остановились. За полукруглым дверным проемом им предстало очаровательное зрелище. Юань играл на длинной флейте. Он сидел на табурете в просторном помещении с высокими потолками, в котором не было ничего, кроме простой деревянной скамьи и бамбукового чайного столика в углу. Коралл в длинном ниспадающем платье танцевала на носках крошечных расшитых туфелек, изящно помахивая длинными рукавами. За ее спиной имелось круглое дверное отверстие, через которое виднелся небольшой садик, где среди изящно расположенных камней росло несколько стройных стволов бамбука. После только что пережитых кровавых событий подобная умиротворяющая сцена казалась относящейся к совершенно иному миру. Они наблюдали затаив дыхание.

Наконец Ма Жун прошел внутрь и откашлялся. Юань опустил флейту. Вскинув брови, он посмотрел на пришельцев. Потом поднялся им навстречу. Слегка поклонившись, он спросил:

— Чем мы обязаны столь неожиданному визиту?

— Ваша дочь Синица здесь? — поспешно спросил Ма Жун.

Юань окинул его внимательным взглядом.

— Нет, — ответил он, — она вышла примерно полчаса назад. Присаживайтесь. — Он указал на скамейку и через плечо бросил дочери: — Принеси нам чайник, Коралл!

Ма Жун никак не мог сообразить, как им лучше объяснить, зачем они пришли. Считая, что сразу перейти к делу будет слишком невежливо, он подергивал усы и решил пока ограничиться ничего не значащим замечанием:

— Тут нам попалась банда трупоносов, которые натворили неприятностей. Вы ничего об этом не слышали?

— Нет. Впрочем, они становятся совершенно неуправляемыми. Организовали нечто вроде братства и заставляют всех покупать свои поддельные амулеты, уверяя, что их владелец становится неуязвимым. При этом несут всякую чушь, что чума — это явный знак того, что Небо отняло у императора его мандат на управление империей и скоро предстоит смена династии. — Он пожал плечами. — Ну и что из этого? Всегда будут правители и подданные, а подданные всегда будут в убытке.

— Верно! — согласился Цзяо Тай. Видя растерянное выражение на лице Ма Жуна, он решил взять инициативу в свои руки и продолжил: — Мы пришли сюда по поручению нашего хозяина, верховного судьи. Он хочет как можно скорее видеть вас, господин Юань. А также вашу дочь Коралл.

— Неужели? — медленно произнес Юань.

Коралл вернулась с чайником в руке. Она придвинула к ним маленький чайный столик и налила две чашки чая. Ма Жун отметил про себя, что она весьма миловидная девушка, но ей недостает гордой, независимой красоты, которая имеется у ее сестры.

— Два этих господина хотят отвести нас в губернаторский дворец, — сообщил ей отец.

Она испуганно прикрыла рот рукавом.

— Наш хозяин всего лишь хочет задать вам несколько вопросов, — поторопился успокоить их Ма Жун.

— А как быть с нашей обезьянкой? — спросила Коралл у отца.

— Она никуда не убежит, — заверил ее тот. — Она еще не успела познакомиться с окрестностями и не решится покидать этот сад. Когда Синица вернется, она присмотрит за ней. Пошли!

Пока они шли по коридору, Юань взмахнул рукой и сказал:

— Как вы можете догадаться, некогда это был великолепный особняк. Но владелец уже много лет назад переехал в Новый город. Сюда вселилось несколько семейств, но потом и они покинули дом, поскольку, по их словам, здесь обитают привидения. — Он пожал плечами. — Правда, лично мне пока никаких призраков не попадалось. Зал очень удобен для танцев Коралл, а ее сестра может заниматься фехтованием в саду.

Когда они выходили на улицу, мимо проходил вооруженный до зубов военный патруль. Отлов трупоносов начался.

Судья Ди сидел за письменным столом и подписывал бумаги, которые одну за другой подавал ему Дао Гань. При виде вошедших Ма Жуна и Цзяо Тая судья отложил в сторону кисточку и сказал:

— При аресте Ху не оказал ни малейшего сопротивления. Удалось вам найти этого кукольника?

— Да, ваша честь,— ответил Ма Жун. — Он и его дочь Коралл ждут в прихожей. Ее сестры не было дома, а поскольку вы сказали, что Синица вас не интересует, мы не стали дожидаться, пока она вернется. Пока мы их искали, ваша честь, мы обнаружили, что трупоносы в том квартале устроили беспорядки. Эти ублюдки организовали нечто вроде полурелигиозной общины, которая занимается продажей амулетов и распространяет разные подстрекательские слухи.

Судья стукнул кулаком по столу.

— Этого еще не хватало! — рассерженно воскликнул он. — Сомнительные религиозные секты! — Он взял себя в руки и уже более спокойно продолжал: — Нам нужно незамедлительно принять соответствующие меры. В такие времена, как ныне, подобные секты распространяются словно лесной пожар. Нередко именно с этого начинаются мятежи.

— Нам пришлось с ними немного подраться, ваша честь, — добавил Цзяо Тай. — Когда мы узнали, что у них при себе есть оружие, мы оповестили об этом ближайший караульный пост и приказали поднять тревогу в квартале. Сейчас они отлавливают негодяев. А мы с братом Ма собираемся пойти потом в трибунал, чтобы учинить допрос задержанным.

— Доктор Лю тоже оказался там, ваша честь, — продолжил рассказ Ма Жун. — Похоже, что он с этими громилами на короткой ноге. Но когда началась вся эта свара, он исчез. Поэтому я не вполне уверен, заодно ли он с ними.

— Проверьте это, когда будете допрашивать задержанных, — сказал судья Ди. — Представьте мне отчет, как только покончите с этим. А пока приведите сюда Юаня с дочерью.

По знаку судьи Цзяо Тай и Дао Гань принесли два табурета и сели возле его стола.

— Господин Юань и его дочь, — объявил Ма Жун.

Юань опустился на колени, Коралл последовала его примеру.

— Можете подняться! — сказал им судья.

Юань выпрямился с бесстрастным выражением лица, опустив руки по швам. Он внимательно смотрел на судью. Коралл стояла понурившись, перебирая гибкими руками кончики шелкового пояса. Судья отметил, что на правом ухе у нее прилеплен крошечный кусочек пластыря.

— Тебя зовут Коралл, не так ли? — спросил он.

Она молча кивнула.

— Обычно двойняшкам дают похожие имена. Почему вы не последовали этому древнему обычаю, господин Юань?

— Первоначально моя жена назвала их Сапфир и Коралл, ваша честь. Однако потом мы узнали, что тринадцать лет назад женщина по имени Сапфир при таинственных обстоятельствах исчезла из публичного дома в Старом городе. Поскольку я опасался, что это имя может принести несчастье моему ребенку, я сменил ее имя на Синицу — название этой птички соответствует цвету камня.

— Понятно. — Судья достал из ящика серьгу и красный камень и выложил их на стол. — Как вы их потеряли? — спросил он у Коралл.

Она подняла голову. Когда взгляд девушки упал на безделушки, ее розовые щеки внезапно стали белее мела.

— Хорошо, — сказал судья. — Можете подождать в прихожей. Дао Гань, проводи ее!

Пока его помощник выводил Коралл из комнаты, судья наблюдал за Юанем, поглаживая усы. Наконец он спросил:

— Какие отношения связывали вас с наложницей, которую И шесть лет назад насмерть забил плетью?

— Она была моей женой, — тихо ответил Юань.

— Почему она оказалась его наложницей?

— Потому что я не мог заплатить господину Ху деньги, которые был ему должен.

Судья Ди вскинул брови.

— Вы сказали — Ху?

— Да, ваша честь. Мой отец служил у господина Ху домоправителем. Жалованье у него было маленькое, а семья большая. От безысходной нищеты мой отец был вынужден украсть деньги у золотых дел мастера. Господин Ху замял скандал и возместил украденные деньги законному владельцу. За оказанную ему услугу мой отец согласился ежемесячными выплатами вернуть ему сумму в двойном размере. Мой отец умер после первой выплаты, поэтому долг перешел на меня. Из-за расходов, связанных с похоронами отца, я не смог вовремя выплатить полагающуюся сумму, и господин Ху заявил, что моя жена становится его наложницей, а причитающееся ей жалованье пойдет в счет уплаты долга. В целом Ху относился к ней неплохо. Но однажды, навещая Ху, ее увидел И. Он попросил уступить мою жену ему. Вот так она стала наложницей И.

— Но почему вы не протестовали? — с возмущением спросил судья. — Передача долговых обязательств запрещена законом.

— Как я мог это сделать? — удивился Юань. — Господин Ху был нашим хозяином и нашим благодетелем. Разве он не спас честь моего покойного отца, когда уладил дело с кражей?

— А почему вы не донесли на И, когда он так жестоко убил вашу жену?

— Разве мог я, сын домоправителя, донести на Благородного И, господина из «старого мира»? Отсюда, из вашего дворца, вам очень мало известно о том, как обходятся с нами, бедняками, слуги закона!

— Я стараюсь быть в курсе, — сухо сказал судья. — За ложные обвинения мы строго наказываем, но мы не можем возбудить дело, если на нарушителей закона не поступает жалобы. Перед входом в Верховный суд, равно как у ворот каждого судебного управления по всей империи, висит гонг, и каждый гражданин имеет право ударить в этот гонг, чтобы оповестить власти, что он намеревается сообщить о нарушении законности. И это не только его право, но и гражданский долг. Закон в империи беспристрастен, господин Юань. Во всяком случае, в течение последних двух тысячелетий, если не считать периоды государственной смуты и мятежей.

— Должно быть, этот факт ускользнул от внимания такого человека, как я, проживающего в трущобах Старого города, — вяло отозвался кукольник.

— Если бы шесть лет назад вы обратились к моему предшественнику, то убедились бы в правоте моих слов, — невозмутимо произнес судья. — Тогда у вас не было бы нужды устраивать хитроумное кукольное представление, а также подвергать риску свою юную дочь, вовлекая ее в недостойные дела.

Поскольку Юань молчал, судья продолжал:

— Будучи кукольником, вы решили, что и людьми можно манипулировать с такой же легкостью, как марионетками. Вам был хорошо знаком вспыльчивый характер Ху и его грубые чувственные аппетиты, равно как и извращенные вкусы И. Вы рассчитывали при помощи своей дочери поссорить их, надеясь, что Ху убьет И или же И убьет Ху. В любом случае ваша жена была бы отомщена, поскольку убийца понес бы наказание. Для достижения этой цели вы не остановились даже перед тем, чтобы заставить свою дочь, невинное существо, появляться обнаженной перед этими двумя сладострастниками, притом, что кто-то из них мог просто изнасиловать ее на месте.

— Коралл добровольно пошла на этот риск, ваша честь. Она очень любила мать и ни перед чем не остановилась бы, чтобы за нее отомстить. Она полностью одобрила мой план, поскольку таким образом можно было расквитаться за мать без того, чтобы я или она подняли руку на своих прежних хозяев. А что касается танцев в обнаженном виде, то это просто один из видов изящных искусств, а потому не может быть оскорбительным для исполнителя. Разве что для порочных зрителей.

— А если допустить, что кто-то из этих сладострастников попытался бы овладеть ею на галерее?

— Хозяин «Таверны пяти блаженств» всегда ее сопровождал, ваша честь. Он мой приятель и умеет неплохо играть на барабане.

— Я же видел его! — сердито воскликнул Ма Жун. — Низкорослый горбун! И ты доверял ему свою…

— Этот горбун — лучший мастер по метанию ножей в городе, господин Ма, — со спокойным достоинством прервал его Юань. — И абсолютно бесстрашный человек. Помимо прочего, И не сомневался, что Коралл — профессиональная куртизанка, а горбун — ее сутенер. По правде говоря, И несколько раз приставал к нему с предложениями выкупить Коралл. Он считал, что если удастся договориться о цене, то он сможет вытворять с ней все что пожелает.

— А ваша вторая дочь знала обо всем этом? — спросил судья Ди.

— Нет-нет! — воскликнул Юань. — Я убедил ее, что мать погибла во время работы у И от несчастного случая, якобы упав в глубокий колодец. Если бы Синица узнала правду, она сразу бы отправилась к И и задушила его собственными руками! Она открытая, честная девушка, но излишне вспыльчива и ужасно упряма. Если бы она вбила себе в голову что-то сделать, то даже мне, отцу, было бы ее не удержать. Коралл же совершенно другая. Она девушка скромная и нежная, ее интересуют только пение и танцы. — Он печально покачал головой. — Все шло хорошо до прошлой ночи, когда Коралл отправилась туда совсем одна, не предупредив меня об этом. Она…

— Я предпочел бы услышать остальную часть истории из ее уст, — прервал его судья. — Приведи ее, Дао Гань!

Когда девушка снова предстала перед ним, судья сказал:

— Ваш отец только что поведал мне о вашем плане отомстить за мать, госпожа Юань. Теперь я хотел бы услышать от вас, что же случилось прошлой ночью.

Она бросила на судью робкий взгляд и мягким голосом начала рассказ:

— Вчера в полдень я пошла на рынок вместе со своей сестрой, ваша честь. Мы собирались купить немного овощей. Вдруг кто-то дернул меня сзади за рукав. Это оказался господин И. Я смертельно перепугалась, но он улыбнулся мне и ласково сказал: «Как поживаешь, Коралл? А это, кажется, твоя сестра Синица? Знаменитая акробатка. Я хорошо знал вашего отца, когда он служил в доме у моего доброго приятеля Ху». Я ума не могла приложить, как ему удалось обнаружить, кто я на самом деле, и просто лишилась дара речи. Поэтому я ограничилась низким поклоном, то же самое сделала и моя сестра. Потом после пустячной болтовни И сказал, что хотел бы шепнуть мне пару слов наедине по поводу одного старинного дела, касающегося нашей семьи. Как только моя сестра пошла дальше вдоль лавок, И резко переменился. Он принялся обзывать меня ужасными словами и сказал, что один из его слуг видел, как я входила в его особняк. Этот человек узнал во мне дочь Юаня и известил его об этом. «Твой отец всегда был хитроумным ублюдком», — прошипел он. Затем он сказал, что обо всем расскажет Ху, и тогда они поймают моего отца и запытают его до смерти. Я умоляла его простить нас. Наконец он сказал: «Ладно, я обещаю оставить твоего отца в покое, но только при условии, что ты еще раз станцуешь для меня. Приходи сегодня вечером, но обязательно одна».

На щеках у нее выступил румянец. Подняв взгляд на судью, она кротко сказала:

— Я прекрасно сознавала, что И не собирался ограничиться только танцем, но была готова уступить ему, если речь шла о жизни моего отца. Поэтому я обещала прийти. Сестре я чего-то насочиняла. Вечером сказала отцу, что собираюсь встретиться с подругой. В назначенное время я прибыла в особняк И, прихватив с собой лютню, потому что надеялась, что смогу выиграть время, сыграв что-нибудь для него. И сам впустил меня в дом. Он по-прежнему был в благостном настроении и, провожая меня до туалетной комнатки в галерее, болтал со мной о разной чепухе. Я предложила для начала сыграть для него и спеть, но его это не интересовало. Он с улыбкой сказал, что мне нечего бояться, он просто хочет увидеть в последний раз, как я танцую, ничего более.

Я разделась и вышла на галерею. Он сидел в кресле возле стола. Я заметила, что И передвинул лежанку от стены в центр портика. Очевидно, он снова намеревался подразнить Ху, заставив меня танцевать на этой лежанке, чтобы я была видна Ху с балкона.

И указал мне на лежанку. Я подошла к ней, но не знала, как начать танец, ведь даже барабана не было. А И тем временем, пока я растерянно стояла там, поедал имбирь. Вдруг он произнес с улыбкой: «Иди сюда, отведай имбиря. Он довольно вкусный».

Как только я приблизилась к столу, он внезапно вскочил. Левой рукой он схватил меня за волосы, причем сделал это так грубо, что сорвал одну из серег. Достав хлыст, который у него был припрятан за спиной в кресле, он начал осыпать меня самой мерзкой площадной бранью и кричал, что убьет меня точно так, как он сделал это с моей матерью, и на той же самой лежанке. Он отпустил мои волосы и хлыстом хлестнул меня по груди. Я отшатнулась и рухнула на лежанку, от ужаса закрыв руками лицо. Вдруг И замолчал. Сквозь пальцы я увидела, как он обернулся к окнам портика. Огромная темная тень появилась на бамбуковой занавеске.

Я быстро вскочила и, прикрывая руками грудь, выскользнула в туалетную. Подхватив одежды и лютню, что было мочи я бросилась вниз по лестнице. В коридоре я наспех оделась, после чего перебежала через двор. Там никого не было. Я выбралась наружу через узкую дверцу в воротах, захлопнув ее за собой.

Девушка глубоко вздохнула. Ма Жун предложил ей чашку чая, но она отрицательно покачала головой и продолжала:

— Я бесцельно слонялась по пустым улицам, пытаясь понять, что же произошло. Очевидно, господин Ху снова подсматривал за И. Когда он увидел, что я стою голая на лежанке, он вышел из себя. Должно быть, он переплыл канал и взобрался на балкон. Однако потом, решила я, И, наверное, рассказал ему, кто я на самом деле, после чего они оба принялись строить ужасные планы, как нас погубить. Меня снова охватила паника, и я попыталась утешиться, исполнив уличную песенку. И тогда на меня напали два ужасных трупоноса, а потом появился доктор… Это была самая страшная ночь в моей жизни.

У нее на глазах заблестели слезы. Резким движением она смахнула их.

— К счастью, моей сестры не было дома. Отец не стал ругать меня, но сказал, что нам придется как можно быстрее покинуть город, чтобы избежать мести Ху и И. Когда же мы услышали, что И был убит…

Голос ее задрожал. Она бросила на судью боязливый взгляд. Судья откинулся в кресле, поглаживая бороду.

— Благодарю вас, госпожа Юань, — сказал он. — Вам действительно пришлось пережить ужасные вещи. Но вы — девушка решительная, к тому же совсем юная. А юность умеет очень быстро забывать, чего, к сожалению, нельзя сказать о старшем поколении. — Обернувшись к кукольнику, он мягко его спросил: — Почему вы включили эту чудовищную сцену убийства вашей жены в свои «живые картинки»?

— Чтобы не дать затухнуть своей ненависти, ваша честь, — не задумываясь ответил Юань. Потом он устремил взор куда-то вдаль. Черты его подвижного актерского лица вдруг заострились. С трудом подбирая слова, он продолжал: — Иногда у меня возникали некоторые… некоторые сомнения. Общего порядка. Я имею в виду среду, в которой вырос И, «старый мир», со всеми его старомодными представлениями об абсолютной власти, с чувством обиды… — Он взглянул на судью и извиняющимся тоном сказал: — Боюсь, что эти странные идеи пришли ко мне от моих кукол. Когда я повстречался в таверне с господином Ма, то как раз предавался таким размышлениям. И вдруг ощутил, что должен снова вернуться… к случившемуся, должен заговорить об этом. — Он покачал головой. Его голос обрел прежнюю твердость, когда Юань заключил: — В конечном счете мой замысел удался. Очевидно, между Ху и И произошла бурная ссора. Ху убил И, и, как я слышал, вы уже арестовали его. Я прекрасно сознаю, что должен принять всю ответственность за свои действия, ваша честь.

Судья Ди некоторое время молча рассматривал осунувшееся лицо Юаня. Вдруг он спросил Коралл:

— И платил вам за выступления, госпожа Юань?

— Нет, ваша честь. Несколько раз он пытался это сделать, но горбун Ван удерживал его, говоря, что это будет включено в окончательный расчет.

— В таком случае, — сказал судья, — ни вам, ни вашей дочери нельзя предъявить никаких обвинений. С вашей стороны было ошибкой собственноручно вершить правосудие, но возбудить на этом основании против вас дело будет необычайно сложно. Кроме того, кто может быть уверенным, что у И с Ху не было иных причин для разногласий, помимо ревности к вашей дочери? Что же касается ее, то никем не запрещено девушке танцевать бесплатно, даже и в обнаженном виде. Заберите свои безделушки, госпожа Юань. Красные кораллы хорошо гармонируют с вашим именем.

Юань хотел что-то сказать, но судья остановил его движением руки.

— И был жалким обломком отвратительной эпохи, но все же, господин Юань, беспристрастная справедливость, о которой я говорил, требует, чтобы его убийца, пусть он даже избавил мир от жестокого чудовища, был обезглавлен, если он не сможет доказать, что это было непредумышленное убийство. Ибо если позволить людям вершить справедливость своими руками, то закон утратит силу и никто не будет чувствовать себя в безопасности. Я арестовал Ху, потому что он пытался напасть на вашу дочь Синицу.

— Господин Ху напал на Синицу? — воскликнул Юань. — Когда…

— Лучше спросите об этом ее саму, — прервал его судья.

— Она никогда мне ничего не рассказывает! — досадливо проворчал кукольник.

— В любом случае, — продолжал судья, — попытка изнасилования карается смертью, поэтому голова Ху тоже покатится с эшафота. Передайте мои слова своей дочери. Это поможет ей успокоиться. Вы можете идти.

Юань с дочерью рухнули на колени и принялись благодарить судью. Но он велел им подняться.

— Если хотите оказать мне услугу, господин Юань, то оповестите людей из «старого мира», что существует справедливость и для знатных, и для низких, для богатых и для бедных. И что даже в столь страшное время, как ныне, когда ежедневно сотни людей умирают от чумы, причины смерти каждого отдельного человека, если она произошла насильственным образом, будут выяснены. До свидания!

Ма Жун проводил кукольника с дочерью. Вернувшись, он с сияющей улыбкой воскликнул:

— Как это вам удалось сообразить, что произошло, ваша честь?

Судья Ди откинулся на спинку кресла.

— Во-первых, из твоего рассказа о встрече в таверне мне стало ясно, что Юань эмоционально причастен к убийству наложницы. Причастен настолько сильно, что просто вынужден демонстрировать эту сцену и рассказывать о ее ужасах даже совершенно незнакомым людям наподобие тебя. Он вел бы себя иначе, если бы знал, что ты — один из моих помощников. Он постарался бы убедить тебя, что не имеет к этому преступлению никакого отношения, но поскольку просто слышал о нем, то хотел бы, чтобы И наказали за его беззакония, и что именно поэтому он и изготовил такую «живую картинку», надеясь таким образом привлечь внимание стража порядка к совершенному преступлению и тем самым пробудить у него интерес к этому давнему делу. От обычного человека из народа как раз и следовало бы ожидать подобного окольного обвинения.

Во-вторых, когда я обнаружил, что служанка Кассия некогда удостоилась внимания со стороны Ху, я понял, что ее показания были рассчитаны на то, чтобы ввести нас в заблуждение при помощи хитроумной смеси из правды и лжи. Обнаружив труп И, она, очевидно, осмотрела галерею в поисках возможных улик, указывающих на убийцу. Кассия поняла, что он должен быть человеком сильным, и, когда увидела мокрые следы на подоконнике, сразу заподозрила, что это дело рук Ху, который проник в галерею через балкон. Поэтому она тщательно вытерла подоконник, но в спешке не заметила окровавленный шарф или платок, который лежал за колонной. Рассказывая сыну об убийстве, Кассия вспомнила о танцовщице с ее дружком, которых видел юноша, и решила отвести подозрения от Ху, намекнув, что убийцей был сутенер, однако тот сказал, что сутенер был низкого роста. И все же она убедила юношу, что в темноте тот ошибся и на самом деле сутенер был здоровенным верзилой, как и полагается людям его профессии. Именно так ему и следовало описывать этого человека при допросе представителями закона. Но юноша не был вполне уверен в том, что ошибся, а кроме того, боялся навредить девушке, которая ему пришлась по нраву. Поэтому-то он и нервничал, когда я расспрашивал его о девушке и ее сопровождающем. Мне следовало сразу об этом догадаться, когда Ху обрисовал сутенера как пожилого мужчину с высоко поднятыми плечами.

Однако впоследствии я сопоставил некоторые будто бы не связанные между собой и даже противоречивые факты, и вдруг все встало на свои места. Наш ящероподобный друг из Особого управления убедил меня, что Порфир была псевдокуртизанкой, в чью задачу, очевидно, входило посеять раздор между И и Ху. У Юаня имеется дочь по имени Коралл, которая является хорошей певицей, — я сам слышал, как она пела на улице, неподалеку отсюда, — а привратник И был очарован сладким голосом Порфир. Наконец, порфир и коралл оба красного цвета. Придумывая вымышленное имя, люди нередко выбирают что-то похожее на настоящее: я думаю, что причина этого коренится в интуитивном, мистическом страхе утраты личности в случае использования совершенно нового имени. Поэтому я пришел к выводу, что убитая наложница должна быть какой-то родственницей Юаня и что он, как кукольник, решил разыграть спектакль личной мести, используя в качестве главной актрисы Коралл. Чрезвычайное положение в городе идеально подходило для претворения этого замысла в жизнь, поскольку И отослал почти всех слуг, а проститутки из публичных домов к нему не приходили. Ошибка Юаня заключалась в том, что он хотел возложить на себя роль драматурга. — Судья слабо улыбнулся и добавил: — Впрочем, не мне осуждать его за это! Небесам ведомо, что я тоже временами совершаю ту же самую ошибку. Но нам пора выпить по чашке чая. А потом мне нужно будет переодеться, прежде чем отправиться в резиденцию Мэя на похоронную службу.

— С вашего позволения, — произнес Ма Жун, — мы с братом Цзяо хотели бы сейчас пойти в военную управу, ваша честь, чтобы выяснить, чем закончился отлов трупоносов.

— Пожалуйста. Но сначала загляните в городскую канцелярию. Пусть отдадут приказ нашему другу господину Фану прекратить поиски Порфир и ее дружка. Иначе разные головорезы и хулиганы из кварталов развлечений не дадут житья господину Юаню и Коралл, желая получить компенсацию. А ты, Дао Гань, отправишься со мной в особняк Мэя.

— У меня создалось впечатление, — в своей обычной сдержанной манере начал Дао Гань, — что госпожа Мэй — великолепная хозяйка. Точнее, благородная вдова! И не важно, была она в прошлом куртизанкой или нет.

Судья промолчал. Смеркалось. Они сидели на балюстраде западной террасы особняка Мэя. С этой возвышающейся над садом позиции им открывалось величественное зрелище цветущих деревьев, высаженных вдоль извилистых тропинок, которые пересекали весь сад вплоть до замшелой стены. За стеной сада маячили крыши и башенки Старого города. Их черные силуэты отчетливо выделялись на фоне серого, унылого неба.

Из прихожей за их спиной доносилось монотонное бормотание буддийских монахов. Сидя перед высоким постаментом, на котором лежал Мэй, они отправляли заупокойную службу, отбивая ритм резкими ударами в деревянные ручные гонги в форме черепа. Двоюродный брат покойного принимал тех немногих посетителей, которые пришли выразить свои соболезнования. В основном это были представители разных благотворительных организаций, которым покровительствовал Мэй, да еще горстка аристократов. Госпожа Мэй скромно стояла в стороне и в своем белом траурном платье выглядела высокой и стройной. С потолочных балок над их головами свисали белые знамена, на которых большими иероглифами перечислялись добродетели покойного.

Судья Ди воздал умершему последние почести, добавив в большую бронзовую курильницу на алтарном столике перед постаментом щепотку благоуханного порошка. Однако вскоре после этого он предложил Дао Ганю выйти на садовую террасу, потому что от приторного запаха сильных индийских благовоний у него началась тупая головная боль. В саду было почти так же душно, как и в помещении, но после переполненного зала было приятно оказаться на тихой, безлюдной террасе.

— Странно, — вдруг подал голос судья. — Всего три недели назад мы с господином Мэем пили чай на этой самой террасе. Он рассказывал мне, что лично следил за разбивкой этого сада. Какой это был разносторонний человек! Как искусно размещены эти заросли бамбука! До чего изящно они смотрятся на фоне замшелых камней!

Он взглянул на миндальные деревья, усыпанные белыми цветами, которые распространяли тонкий аромат, и продолжал:

— Как это все дико, Дао Гань. Такое изобилие свежих цветов в городе мертвых! — Он подавил вздох и сказал, поглаживая длинную бороду: — Ты только что говорил о госпоже Мэй. Да, она поразительная женщина. Интересно, что она собирается делать? Я посоветовал ей опечатать этот особняк и перебраться в загородный дом.

— Кажется, она хочет переехать в другой город, ваша честь. Двоюродный брат привез с собой несколько служанок. Сейчас они упаковывают личные вещи госпожи Мэй.

— У господина Мэя имелось по дому почти в каждом городе, поэтому теперь у его вдовы есть из чего выбирать. — Он замолчал и задумался, а через некоторое время сказал: — Я давно уже собирался взглянуть на то место, где с Мэем произошел несчастный случай. Раз уж мы здесь, самое время это сделать. Тем более что, по твоим словам, госпожа Мэй собирается отсюда уехать. Большинство пришедших выразить соболезнования, должно быть, уже ушли и… — Он не закончил фразу и схватил Дао Ганя за руку: — Смотри! — сдавленным голосом произнес он.

Судья указал на несколько белых лепестков миндаля, которые, кружась, облетали с веток над их головой. Они медленно опустились на мраморную балюстраду террасы. Судья встал и поднял руку.

— И в самом деле, похоже, что в воздухе ощущается какое-то движение.

Дао Гань поднял голову и прищурился.

— Да, ваша честь, кажется, вон то большое темное облако немного сдвинулось!

— Будь благословенно Небо, если это означает перемену погоды! — пылко воскликнул судья. — А теперь давай отыщем домоправителя.

Они вошли внутрь. В переднем дворе еще стояли группками последние гости и разговаривали вполголоса. Судья направился прямо к домоправителю, который суетился возле ворот, и попросил отвести их в главный зал в восточном крыле.

Старик провел их по длинному коридору в зал внушительных размеров. Прямо к центру с верхнего этажа спускалась массивная мраморная лестница. Поверху тянулась покрытая красным лаком балюстрада, украшенная решеткой с замысловатым узором. Еще выше имелось нечто наподобие купола, пересеченного двумя тяжелыми балками. К балкам был подвешен огромный красный фонарь, заполнявший весь зал приятным рассеянным светом. Лестница, построенная в старинном стиле, была очень крутая и с мраморными перилами высотой всего в два чи. С одинаковыми интервалами перила поддерживали балясины с навершиями в форме бутонов лотоса. Белые оштукатуренные стены по обе стороны лестницы были украшены большими полотнами шелка с вытканными на них мифологическими существами. В другом конце зала имелся круглый проем, так называемая «лунная дверь», решетчатый остов которой был затянут тонким белым шелком. Возле «лунной двери» стоял высокий столик из резного эбенового дерева, а на нем — цветочная ваза.

Домоправитель указал на балясину слева у основания лестницы.

— Хозяина нашли вот здесь, ваша честь, — сообщил он приглушенным голосом.

Судья кивнул, разглядывая белые лестничные ступени.

— Лестница действительно очень крутая, — заметил он. — Я полагаю, библиотека господина Мэя находится где-то наверху?

— Так точно, ваша честь. Это самая большая из комнат, выходящих на галерею, прямо напротив лестницы. Остальные комнаты там намного меньше и в основном использовались для хранения вещей.

Вытянув шею, судья с интересом рассматривал огромный красный фонарь. С обеих сторон на нем было написано по большому иероглифу: «Удача» и «Процветание».

— Как вам удается зажигать этот фонарь? — полюбопытствовал он.

— Это не составляет никакого труда, ваша честь. Каждый вечер в семь часов я поднимаюсь на галерею и подтягиваю к себе фонарь при помощи длинной палки с крюком. Я убираю огарки свечей и заменяю их новыми. Я использую толстые храмовые свечи, которые горят почти до полуночи.

Дао Гань потрогал тонкими пальцами заостренное навершие балясины у основания лестницы.

— Даже если бы господин Мэй и не ударился головой об эту балясину, — сказал он, — уже само падение могло закончиться смертельным исходом. Достаточно было удариться головой о край одной из ступеней или о мраморный пол.

Судья кивнул. Потом бросил взгляд на три иероглифа, написанных на деревянной доске надлунной дверью:

— Великолепная каллиграфия! — с восхищением произнес он.

— Это написал мой покойный муж, — раздался мягкий голос госпожи Мэй. Рядом с ней стоял доктор Лю. Он отвесил низкий поклон.

— Лестница и в самом деле очень крутая, — сказал судья Ди. — А перила слишком низкие. За них едва ли успеешь ухватиться, если оступишься.

— Не думаю, ваша честь, что, будь перила повыше, это спасло бы господина Мэя, — вмешался доктор Лю. — Очевидно, сердечный приступ застиг его в тот момент, когда он собирался спускаться. Наиболее вероятно, что он был уже мертв, когда ударился головой о балясину перил.

Судья повернулся к госпоже Мэй.

— А нельзя ли нам заглянуть в библиотеку вашего покойного супруга, госпожа? Мне было бы очень приятно увидеть то место, где любил читать и писать мой бесценный друг.

Просьба звучала вежливо, но Дао Гань успел заметить решительный блеск в глазах судьи Ди. Он никак не мог понять, что же такое услышал или увидел судья, отчего он вдруг насторожился.

— Разумеется, ваша честь! — ответила госпожа Мэй.

Она подала домоправителю знак, и тот проводил их по лестнице наверх.

— Будьте осторожны, ваша честь! — предупредил тот судью, выходя на галерею. — На полу еще остались следы воска от свечи, которую уронил там мой хозяин. — Он бросил робкий взгляд на госпожу Мэй, которая поднималась следом за судьей, и добавил: — Я собирался сам здесь все подчистить, но из-за болезни…

Покачивая головой, он распахнул двойную дверь. Судья с Дао Ганем вошли в просторную комнату, которую слабо освещал красный фонарь из зала. Стены слева и справа от пола до потолка были заняты прочными старинными стеллажами из полированного эбенового дерева. У задней стены стояла широкая лежанка из того же самого материала, покрытая толстой тростниковой циновкой, а в изголовье была белая шелковая подушка. На стене над лежанкой висела потемневшая от времени большая картина с изображением Обители бессмертных.

Судья Ди подошел к стоящему в центре комнаты на толстом темно-синем ковре столу из резного эбенового дерева и сел в кресло, лицом к двери. Слева от него стоял высокий светильник на подставке с абажуром из белого шелка в форме груши. Он поднял лежавшую на столе раскрытую книгу, но проникавший через дверь свет был слишком слабым, чтобы можно было разобрать иероглифы.

— Зажгите для меня эту лампу, — приказал он домоправителю.

Пока старик при помощи кресала зажигал светильник, судья пролистал книгу. Он отложил ее и обратился к госпоже Мэй, которая вместе с доктором Лю продолжала стоять у двери:

— Вот и еще одно доказательство того, насколько ваш супруг был озабочен общественным благом, госпожа. Книга, которую он читал перед самой своей кончиной, — медицинский трактат о том, как бороться с эпидемиями. Это был воистину достойный человек!

Он склонился над столом и начал разглядывать письменные принадлежности и разные безделушки. Он поднял тушечницу, маленький овальный кусочек камня толщиной в полцуня[3], и благоговейно созерцал изящно вырезанные по его краям цветы сливы. Проведя пальцем по безукоризненно чистой поверхности камня, он со знанием дела отозвался о ее великолепном качестве. Потом судья рассмотрел белую новую кисточку для письма, маленькое пресс-папье из зеленой яшмы и белый фарфоровый сосуд для воды. Все это он делал с достаточно небрежным видом, но Дао Гань понимал, что судья что-то ищет. Сложив руки за спиной, худощавый помощник следил из-за его спины за каждым движением судьи, но, как ни старался, не мог догадаться, что же именно тот пытается отыскать.

Наконец судья Ди поднялся. Он последний раз окинул беглым взглядом комнату и с удовлетворением произнес:

— Здесь все дышит старинным изяществом.

Дао Гань хорошо знал своего хозяина. По выражению его лица он заключил, что тот не обнаружил в библиотеке того, что искал.

Они спустились вниз по мраморной лестнице. Когда они снова оказались в зале, госпожа Мэй сказала:

— Мой двоюродный брат дожидается вас в гостиной, ваша честь. Там вам предложат чай и закуски. Надеюсь, что ваша честь теперь позволит мне удалиться, я…

Казалось, что судья ее не слышит. Указывая на круглую дверь, он спросил домоправителя:

— А для чего используется вот эта комната?

— Это наша лучшая комната для гостей, ваша честь. Ее используют редко, собственно говоря, только для старинных друзей хозяина. Она небольшая, зато хороша своей изолированностью. Дверь из нее ведет в боковой садик, откуда через маленькую калитку можно выйти на улицу. Поэтому гости могут приходить и уходить, когда того пожелают.

— Покажите мне эту комнату, — потребовал судья.

— Там полный беспорядок, ваша честь! — запротестовала госпожа Мэй. — Несколько недель ею никто не пользовался, и служанки…

Но судья Ди уже направился к овальной двери и толчком распахнул решетчатую дверцу. Сложив руки в широких рукавах, он остановился на пороге. Слева он увидел огромное ложе, закрытое синими атласными занавесками, которые свисали до самого белого мраморного пола с изящного резного балдахина из эбенового дерева, расположенного под самыми потолочными балками. Рядом с ложем стояли вешалка и туалетный столик с медной лоханью на нем. Как только он увидел большой туалетный столик у противоположной стены, рядом с узкой дверью, он направился прямо туда; Дао Гань следовал за ним по пятам.

Судья бросил беглый взгляд на круглое серебряное зеркало на черной лакированной подставке, но все его внимание было приковано к ряду фарфоровых коробочек с косметикой. Он поочередно открывал их, рассматривая пудру и разные виды румян. Он словно совсем позабыл о госпоже Мэй и докторе Лю, которые стояли возле ложа, наблюдая за судьей. Теперь судья обратил внимание на лежавший возле зеркала набор для подведения бровей: большая квадратная тушечница толщиной в два и шириной в пять цуней, тонкая кисточка, плитка туши на маленькой деревянной подставке и серебряный сосуд для воды, из которого смачивают тушечницу прежде, чем приступить к растиранию туши. На поверхности тушечницы запеклась высохшая тушь, а кончик кисти был черным.

Он повернулся, подошел к кровати и раздвинул синие занавески. Скомканное белое шелковое покрывало валялось на постели, красная парчовая подушка была задвинута в угол. Ощущался легкий запах косметики.

Госпожа Мэй подозвала домоправителя, который оставался снаружи.

— Прикажи служанкам убрать и проветрить эту комнату! — раздраженно произнесла она.

Домоправитель торопливо вошел в комнату.

— Разумеется, госпожа! Здесь что-то не в порядке, ваша честь?

Он удивленно уставился на судью. Уже собираясь задернуть занавески, тот вдруг замер, устремив взгляд на пол. Потом нагнулся и приподнял левую занавеску, так что стала видна мраморная плитка прямо под ней, напротив массивной передней ножки кровати, выточенной в форме львиной лапы. Выпрямившись, он бросил Дао Ганю:

— Взгляни на эти серые пятна на мраморе!

Дао Гань присел на корточки, послюнил кончик указательного пальца и потер им пятна. Потом выпрямился и сказал:

— Это тушь, ваша честь. Старые пятна. Их вытирали, но тушь глубоко въелась в мрамор. Нужно было потереть их мелким песком, тогда бы они исчезли полностью.

Судья Ди все еще не выпускал занавеску из рук. Он поднес ее к самым глазам и осмотрел гладкий атлас сначала с лицевой стороны, а потом с изнанки. Медленно кивнув, он указал Дао Ганю на большое темно-коричневое пятно с внутренней стороны.

Выпустив из рук занавеску, он поднял глаза на госпожу Мэй.

— Ваш муж умер в этой комнате, госпожа, — холодно сказал он. — Вернее, его убили.

Лицо госпожи Мэй стало мертвенно-бледным. Она сделала шаг назад в сторону доктора Лю, который стоял неподвижно, словно каменное изваяние.

— Да, его убили, — повторил судья. — Ему нанесли удар вот этой тяжелой квадратной тушечницей, что стоит на туалетном столике. Он ударился раскроенным черепом о пол прямо здесь, возле ножки кровати. Мраморный пол оказался запачканным его кровью и тушью, которую незадолго до того растирали на тушечнице, прежде чем она стала орудием убийства. Потом кровь и тушь вытерли, но следы от туши остались. Край занавески впитал в себя кровь, и никто не заметил, что с внутренней стороны осталось пятно. — Обернувшись к доктору, он добавил: — Между прочим, этим и объясняются следы туши на щеке покойного, доктор.

Госпожа Мэй хранила молчание. Она не спускала с судьи широко раскрытых, неверящих глаз. Доктор Лю нервно заговорил:

— Я мог бы, ваша честь, придумать по меньшей мере с десяток других объяснений только что упомянутым вами фактам. Ваше умение логически мыслить всем хорошо известно, ваша честь. Надеюсь, вы не станете расстраивать госпожу Мэй безрассудными заявлениями, основываясь на столь сомнительных уликах?

Судья метнул на него презрительный взгляд.

— Разумеется, я не стану этого делать, — спокойно произнес он. — Здесь я обнаружил только косвенные улики. Главная же состоит в том, что вы с госпожой Мэй солгали мне о времени смерти господина Мэя. Вы утверждали, будто госпожа Мэй обнаружила труп своего супруга возле лестницы около десяти часов вечера. А это означает, что с лестницы он упал еще раньше. Но тогда зачем ему потребовалось иметь при себе зажженную свечу, если он выходил из библиотеки, чтобы спуститься вниз? Зал и верхняя галерея достаточно хорошо освещены большим красным фонарем, который горит до полуночи.

Когда госпожа Мэй и доктор Лю ошеломленно уставились на него, он скрестил руки на груди и произнес:

— Госпожа Мэй и доктор Лю, я арестовываю вас обоих по обвинению в убийстве господина Мэй Ляна. Дао Гань, позови сюда солдат, которые несли паланкин!

Примерно за полчаса до вечернего заседания в городском трибунале Дао Гань в прихожей личных покоев судьи Ди помогал ему переодеваться в официальное платье. Протягивая судье крылатую шапку, Дао Гань заметил:

— Никогда мне не нравился этот доктор, ваша честь.

— Мне тоже, — ответил судья, поправляя шапку перед специальным зеркалом, водруженным на черную лакированную коробку, в которой хранилась шапка.

— Я полагаю, вы, ваша честь, отправились в библиотеку, чтобы отыскать там возможное орудие убийства?

Судья Ди обернулся.

— Я пошел туда прежде всего затем, чтобы проверить, не написал ли Мэй чего-нибудь перед смертью. Мне не давали покоя черные пятна у него на щеке. Как ты сам предположил, тушь могла случайно попасть ему налицо, когда он растирал ее на каменной тушечнице. Однако я обнаружил, что он просто читал, а тушечница и кисть на его столе были совершенно чистыми. Тогда я подумал, что он должен был запачкать щеку из другой тушечницы: большой и тяжелой, которую использовали незадолго до убийства и которая еще была влажной от туши. Орудие убийства я обнаружил внизу в гостевой комнате. — Он выглянул в окно и недовольно проворчал: — А погода так и не переменилась.

— Когда у вас зародились подозрения, что господин Мэй был убит, ваша честь? — полюбопытствовал Дао Гань.

Судья сложил руки.

— Пока я не узнал от домоправителя, что фонарь в зале горит до полуночи, у меня было только смутное подозрение, что что-то неладно. Дело в том, Дао Гань, что подлинный несчастный случай редко бывает столь безупречным, как тот, что якобы произошел с господином Мэем. Вспомни свечу, лежащую на верхней площадке лестницы, домашнюю туфлю посредине лестницы, кровь на навершии балясины перил и голову покойника, притуленную к этой балясине! Все это кажется слишком безупречным. Словно кто-то специально продумал, как именно это должно было произойти, шаг за шагом. Кроме того, учитывая, что госпожа Мэй в прошлом была куртизанкой, а муж почти вдвое ее старше, я счел возможным существование классического треугольника: старый муж, молодая жена, тайный любовник. Правда, из-за моего высокого мнения о решительном характере и проницательности господина Мэя я отмел эту возможность, полагая, что такой человек, как он, никогда не остановил бы свой выбор на порочной женщине. К сожалению, я заблуждался.

— Комната для гостей была идеальным местом для тайных любовных встреч, — заметил Дао Гань.

— Именно поэтому, услышав от домоправителя, что оттуда через заднюю дверь можно попасть в сад и на улицу, я и захотел увидеть эту комнату. Там я действительно обнаружил все улики, которые мне требовались. Госпожа Мэй сама сказала, что уже несколько недель в этой комнате никто не жил. Но при этом кто-то, и это, несомненно, была женщина, часто пользовался туалетным столиком. На крышках фарфоровых коробочек для пудры виднелись отпечатки пальцев, а прибором для подведения бровей тоже пользовались недавно. И в постели тоже недавно спали. Пятна на полу и на занавеси явились последними ключами к тому, что там на самом деле произошло. Очевидно, в полночь или вскоре после того старый Мэй застал любовников врасплох, и кто-то из них ударил его по голове тяжелой тушечницей, другой же выступал в роли сообщника. Потом они выволокли его труп в зал и положили у подножия лестницы. Там было темно, поэтому они допустили ошибку, представив дело так, будто бы господин Мэй шел со свечой в руках.

Судья Ди на мгновение прервался и бросил на помощника пронзительный взгляд.

— Многие убийцы совершают подобную ошибку, Дао Гань, когда пытаются слишком искусно замаскировать преступление. Стараясь сбить следователя с толку, они добавляют второстепенные детали, не понимая, что именно это и возбуждает подозрения. В данном случае свеча, туфля и кровь на балясине были совершенно излишними. Как ты совершенно справедливо заметил, когда мы стояли в зале, падение со столь крутой лестницы оказалось бы роковым для такого пожилого человека, как Мэй. Всякий, кто обнаружил бы его лежащим у основания лестницы с раскроенным черепом, предположил бы, что произошел несчастный случай. Их же выдали именно излишние детали. — Он задумчиво кивнул и продолжал: — Собственно говоря, доктор Лю дважды совершил эту ошибку. Второй раз это было, когда я разговаривал с ним наедине в особняке И, после самоубийства госпожи И. Я спросил его, была ли госпожа Мэй в прошлом куртизанкой. Я уже знал от Фана, что она в самом деле была куртизанкой, и спросил Лю об этом, только чтобы заставить его говорить о ней и таким образом выведать побольше об их отношениях. Тогда у меня были лишь самые смутные подозрения, что в истории со смертью Мэя не все гладко. Лю мог бы просто ответить, что ему ничего не известно о прошлом госпожи Мэй, и тогда у меня не возникло бы никаких подозрений. Когда же он начал настойчиво отрицать, что она в прошлом была куртизанкой, и рассказал мне небылицу о том, будто бы она происходит из старинного и заслуженного рода, а вышла замуж за Мэя против воли своих родителей, я понял, что ему известна вся правда о ее прошлом. Безукоризненно же выстроенная им цепочка лжи убедила меня в том, что он хотел отвести от нее подозрения в причастности к преступлению, которое сразу приходит на ум при упоминании бывшей куртизанки, а точнее — в прелюбодеянии. Таким образом, ложь Лю только укрепила мои слабые подозрения, и я начал…

Он оборвал фразу и обернулся. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Ма Жун.

— Ваша честь, пришла Синица! Говорит, что ей нужно как можно скорее с вами поговорить.

Судья Ди мельком взглянул на своего взбудораженного помощника.

— Разумеется, я буду рад с ней познакомиться, — спокойно произнес он. — Но сейчас у меня нет времени. Нам давно пора отправляться в трибунал. Мы задержались, и Цзяо Тай ждет нас там.

— Она говорит, что это вопрос необычайной важности, ваша честь! — запротестовал Ма Жун.

— Тогда пусть она подождет. Пошли!

Судья, а следом за ним оба его помощника спустились по лестнице. Проходя мимо канцелярии на первом этаже, Ма Жун заскочил внутрь.

Он догнал судью Ди и Дао Ганя у самых ворот, когда те уже собирались сесть в паланкин.

— Я попросил ее подождать, — с понурым видом сообщил он, — но она сильно рассердилась и не захотела мне что-либо объяснить.

— Синица девушка с характером! — произнес судья Ди и взобрался в паланкин. — А что с теми трупоносами, Ма Жун?

Его высокий помощник хлопнул себя ладонью по лбу.

— Я же совершенно забыл вам об этом рассказать! — воскликнул он. — Задержания, ваша честь, прошли гладко. Наши люди арестовали человек шестьдесят этих негодяев. Оказалось, что у них было только два главаря: бывший предводитель разбойничьей шайки и изгнанный из монастыря даосский монах. Они замышляли устроить народный бунт под прикрытием религиозного антиправительственного движения. Хотели завладеть Старым городом, разграбить его в свое удовольствие и смыться с награбленным добром. Оба главаря сегодня вечером будут обезглавлены. Остальных же после хорошей взбучки, которая запомнится им надолго, мы решили отпустить. К великому прискорбию, ваша честь, должен вам сообщить, что доктору Лю ничего не было известно об этом заговоре. Я догадываюсь, зачем он связался с этими мерзавцами, ваша честь. Просто потому, что хотел, чтобы они оповещали его, если обнаружат труп с какими-либо необычными симптомами болезни. Я никак не могу понять этого ублюдка!

— Час тому назад я приказал арестовать Лю, — сообщил ему судья.

Потом он поведал Ма Жуну о том, что ему удалось обнаружить в особняке Мэя. Закончив свой рассказ, судья с надеждой посмотрел на небо. С сомнением покачав головой, он произнес:

— Мне все еще продолжает казаться, что облака уже не столь неподвижны, как прежде. А воздух стал более влажным, чем в полдень. Я еще не утратил надежды, что скоро наконец-то пойдет дождь.

Перед высокими воротами военного трибунала они спустились с паланкина. Поскольку в столице было объявлено военное положение, все судебные дела рассматривались здесь, а не в столичной управе и не в Верховном суде судьи Ди. Стража отсалютовала ему, и капитан в полном боевом облачении провел судью в зал для заседаний. Цзяо Тай вышел им навстречу.

Он предложил судье подождать начала заседания за чаем и представил ему начальника стражи, который должен был следить за судебной процедурой. Пока судья потягивал свой чай, начальник стражи почтительно изложил все ее подробности. В основном она мало чем отличалась от процедуры в гражданском суде, но была значительно упрощена. Около одиннадцати Цзяо Тай с Ма Жуном проводили судью в зал для заседаний.

Большой зал был на военный манер освещен факелами. У задней стены выстроились в ряд длинные алебарды, пики и копья, а перед ними находилась платформа с высоким столом, покрытым куском алой ткани. Слева и справа стояла дюжина стражников с обнаженными мечами. В углу друг напротив друга за маленьким столиком, заваленным бумажными бланками и писчими принадлежностями, сидели два чиновника управы. Они выполняли функции писцов, дословно протоколируя ход судебного заседания.

Цзяо Тай подвел судью к платформе и отодвинул высокое кресло от стола. Судья уселся в кресло, Цзяо Тай встал по правую, а Ма Жун по левую руку от него. Дао Гань присел на табурет у края стола. Цзяо Тай махнул рукой, подавая знак начальнику стражи. Тот предстал перед судьей, поклонился и объявил:

— Все готово, ваша честь!

Судья Ди поднял молоток.

— В качестве исполняющего обязанности губернатора столицы при чрезвычайных обстоятельствах объявляю заседание открытым. — Он стукнул по столу молотком. — Слушается дело об убийстве господина Мэй Ляна, торговца данного города. Вначале заслушаем обвиняемого — доктора Лю. Введите его!

Начальник стражи отдал приказание военным стражникам. Два солдата покинули зал через левую дверь с арочным сводом.

Судья Ди перебрал разложенные перед ним официальные бланки. Они предназначались специально для чрезвычайных случаев. Поскольку на каждом листе уже имелся оттиск большой красной императорской печати, скрепленный подписью первого министра, каждый лист был аккуратно пронумерован. В обычное время каждый вынесенный в империи смертный приговор для окончательного утверждения должен был представляться Верховному совету, а потом и самому императору. Однако сейчас, в чрезвычайной обстановке, допускалась упрощенная судебная процедура.

Два солдата подвели к скамье доктора Лю. После того как он опустился на колени, судья произнес:

— Доктор Лю, вы дважды дали ложные показания. В первый раз, когда заявили, что господин Мэй скончался около десяти вечера, а второй раз, когда утверждали, что госпожа Мэй не была в прошлом куртизанкой, а происходит из знатного рода. Почему вы это сделали, хотя прекрасно знали, что это неправда? Вы обвиняетесь в причастности к убийству господина Мэя, и я советую вам говорить правду.

Доктор Лю поднял голову. Он был бледен, но, когда отвечал, голос у него звучал твердо:

— Ваша честь, я категорически отрицаю какую-либо причастность к убийству господина Мэя, но признаюсь в том, что действительно дал вам неверную информацию. Я оказался излишне доверчивым и принял за чистую монету те небылицы, которые мне наплела госпожа Мэй. Мне было прекрасно известно, что в прошлом она являлась куртизанкой, но я считал, что при всем том она — честная женщина и искренне любит своего мужа, и я…

Судья стукнул молотком по столу.

— Я требую подробного объяснения. Вы заявили, что в упомянутый вечер ужинали с господином Мэем, а госпожа Мэй вам прислуживала. Начните отсюда!

— После того как я попрощался с господином Мэем, я действительно отправился в комнату домоправителя, ваша честь. После того, как я дал ему лекарство, я решил, что волноваться не о чем, и пошел домой.

— Значит, ваш рассказ о том, как вы услышали крик госпожи Мэй в восточном крыле, как помчались туда и все прочее — это ложь?

— Да, ваша честь. Приношу за это глубочайшие извинения. Я вернулся в особняк Мэя на следующий день рано утром по пути к другому пациенту, чтобы проверить, как себя чувствует старый домоправитель. Я беспокоился за него, потому что знал, что он — последний слуга, оставшийся в доме. Госпожа Мэй сама открыла мне дверь и сказала, что ему значительно лучше и к полудню он уже будет на ногах. При всем том она была крайне возбуждена. Она затащила меня в боковую комнату и поведала ошеломительную историю.

По ее словам, после того как накануне вечером ее муж поднялся в библиотеку, она решила остаться ночевать в гостевой комнате внизу, поскольку волновалась о его здоровье и хотела быть рядом на случай, если ему что-нибудь понадобится. Вскоре после полуночи госпожа Мэй проснулась. Муж вошел к ней в комнату. Он сказал, что ему не спится и он не очень хорошо себя чувствует. Она хотела встать и приготовить ему чашку чая, как вдруг он схватился за горло и начал судорожно хватать ртом воздух. Он рухнул, прежде чем она успела подхватить его, и ударился головой о резную ножку кровати. Госпожа Мэй бросилась к нему, но ее супруг был уже мертв.

Лю прервался, поднял взгляд на судью и серьезно произнес:

— Я поверил ей, ваша честь. Мне было известно, что у господина Мэя в самом деле слабое сердце, а в последнее время он чересчур много работал. Далее госпожа Мэй поделилась своими опасениями, что, если она скажет чистую правду, могут поползти разные слухи. По ее словам, ни она, ни муж не пользовались этой комнатой для гостей, и злые языки начнут поговаривать, что муж, вероятно, застал ее там с любовником, который его и ударил. Мне это показалось излишней предосторожностью. Я пожелал осмотреть тело ее мужа, но она сказала, что оттащила его в зал к подножию лестницы. Она попросила меня оказать ей услугу и сказать судебному врачу, что накануне вечером после ужина ее муж упал с лестницы и что тогда она сразу позвала меня на помощь. Я заколебался, но она… она очень меня просила, ваша честь. Госпожа Мэй фактически вытолкала меня вон со словами: «Нужно немедленно позвать судебного врача. Если затянуть, это покажется слишком подозрительным!»

Доктор Лю вытер влажное лицо рукавом. Даже в этом помещении с высокими потолками было невыносимо жарко. Потом он продолжил свой рассказ:

— Теперь я подхожу к самой мучительной части своего признания, ваша честь. Я хочу официально заявить, что прекрасно сознаю: на основании этого моего признания меня можно обвинить в сокрытии важных фактов. Но истина должна быть явлена. Итак, я отправился за судебным врачом и сказал ему, будто тщетно пытался найти его прошлой ночью. Я сказал это, не опасаясь, что он уличит меня во лжи: ведь он каждую ночь обязан отправляться на место массовых сожжений трупов, а мне это хорошо известно. Однако, войдя в зал вместе с судебным врачом и его помощником, я был страшно поражен. Я сразу заметил, что череп господина Мэя раскроен сокрушительным ударом в лоб.

Подобной раны не получилось бы, если бы он ударился головой о резную ножку кровати. Более того, сцена несчастного случая была так тщательно продумана, что я сразу заподозрил наличие сообщника. Даже навершие балясины было испачкано кровью! Пока судебный врач занимался обследованием трупа, я мучительно размышлял. Только теперь я понял: рассуждения госпожи Мэй о возможных кривотолках, будто бы муж застал ее в постели с любовником, были основаны на действительном происшествии. Она намеренно исказила правду! Я осознал, в каком двусмысленном положении оказался: госпожа Мэй сделала меня сообщником убийства! Единственно правильное, что мне следовало тогда сделать, — сказать судебному врачу, что меня одурачили, и донести на госпожу Мэй. Но… — Вдруг он замолчал.

— Тогда почему вы этого не сделали? — бесстрастно спросил судья.

Доктор Лю заколебался. Он несколько раз откашлялся, прежде чем с некоторой неуверенностью ответил:

— Дело в том, ваша честь, что, пока судебный врач был занят своим делом, госпожа Мэй отозвала меня, и у нас… состоялась беседа в боковой комнате. Госпожа Мэй на коленях умоляла меня спасти ее. Муж действительно застал ее с любовником, между ними произошла ссора, и тот человек ударил Мэя. Он рассчитывал оглушить его и скрыться. Они обомлели от ужаса, когда обнаружили, что он мертв, и после долгих споров решили сымитировать несчастный случай. По их мнению, никому бы и в голову не пришло сомневаться, что Мэй на самом деле упал с крутой лестницы и…

— Кто был ее любовником? — оборвал рассказ судья Ди.

— Она не пожелала мне этого сказать, ваша честь. Я… — Вдруг он вскочил на ноги и хлопнул себя ладонью по лбу. — О милостивое Небо! — воскликнул он. — Какой же я невероятный глупец! Конечно же, она теперь скажет, что им был я! — Он снова рухнул на колени. — Не верьте этой женщине, ваша честь! Заклинаю вас, не верьте ей! Это порочная, лживая тварь, она…

Судья Ди прервал его поднятием руки.

— Ты очень умен, Лю! — холодно заметил он. — Я в этом никогда не сомневался. Прикажите писцам зачитать показания обвиняемого, капитан.

Двое писцов начали нараспев читать свои записи, время от времени останавливаясь, чтобы внести исправления, если в их текстах были какие-то расхождения. Капитан вручил протокол Лю, который приложил к нему отпечаток большого пальца. Доктор хотел снова обратиться к суду, но по сигналу судьи Ди двое солдат подхватили его под руки и выволокли вон.

— Подлая крыса! — прошептал Цзяо Тай, обращаясь к Ма Жуну. — Он рассчитывает свалить всю вину на свою любовницу и отделаться небольшим тюремным заключением.

Судья стукнул молотком по столу.

— Введите сюда обвиняемую госпожу Мэй, капитан! — приказал он.

Двое солдат вышли, но тотчас же вернулись в сопровождении пожилой дамы, одетой в черное. Это была начальница столичной женской тюрьмы.

— Я хотела бы поставить вас в известность, ваша честь, — сказала она, — что заключенная госпожа Мэй больна. Ее несколько раз тошнило, и ее знобит. Я посоветовала ей ходатайствовать об оказании медицинской помощи и подать прошение об отсрочке слушания дела. Но она настаивает на том, чтобы предстать перед судом, как только ее вызовут. Как вам будет угодно, ваша честь?

Судья на мгновение задумался, не зная, как поступить, потом сказал:

— Поскольку сейчас будет достаточно краткого заявления, можно ввести ее. Но предупредите судебного врача, чтобы он обследовал ее сразу после слушания дела.

Судья Ди обеспокоенно смотрел на госпожу Мэй, когда она медленно приблизилась к платформе. В длинном белом траурном платье она выглядела очень стройной. Начальница тюрьмы хотела поддержать ее, но та властным жестом отвергла помощь. Когда госпожа Мэй собиралась опуститься на колени, судья быстро сказал:

— Обвиняемой разрешается давать показания стоя. Сейчас суд…

— Я убила своего мужа, — прервала она его неестественным, хриплым голосом. Устремив на судью свои большие, лихорадочно блестящие глаза, госпожа Мэй продолжала: — Я убила его, потому что не могла больше выносить посягательств со стороны этого старика. Я вышла за него замуж, потому что…

Голос ее задрожал. Она подняла голову, и синие камни ее серег заискрились при свете факелов. Глядя мимо судьи в невидимую даль, она продолжала:

— Я вышла за него замуж, потому что жизнь обошлась со мной немилосердно. В пятнадцатилетием возрасте меня продали в публичный дом в Старом городе. Там меня били и истязали, унижали и издевались всеми мыслимыми способами. Меня жестоко пороли и еще заставляли упрашивать делать это снова и снова. Это было…

Госпожа Мэй закрыла лицо руками. Когда она снова заговорила, ее голос отчасти обрел прежний богатый тембр.

— Потом я встретила человека, который полюбил меня. Некоторое время я была счастлива. Но потом обнаружила, что наша любовь неспособна возместить все то, что я испытала. Мне хотелось большего, чем просто любви. И тогда я вышла замуж за Мэя. Я обрела все, что хотела… но только не любовь. У меня были любовники, много любовников. Большинство из них оказывалось неуклюжими мужланами, после которых я ощущала себя еще несчастней, чем прежде. Другие же… Я чувствовала себя испачканной их жадной похотью, их бесстыдными требованиями денег. Моему мужу стало известно о моих делишках, и его жалость унижала меня. Унижала сильнее, чем самые страшные порки в борделе. И после того, как я убила его, мне пришлось буквально в ногах валяться у этого мерзкого докторишки, пришлось умолять его, обещать, что я соглашусь на его мерзкие предложения… Я всегда хотела большего. И чем больше я получала, тем больше я теряла. Теперь-то я это прекрасно понимаю. Слишком поздно.

Госпожа Мэй зашлась в сильном кашле.

— Я больна и устала от всего этого, — с трудом выговорила она. — Я больна и устала… устала…

У нее подкосились ноги. Бросив на судью горестный взгляд, она рухнула на каменный пол.

Начальница тюрьмы присела возле нее и ловко распустила пояс ее белого платья. Внезапно она вскочила и, закрыв рукавом рот, с ужасом указала на красноречивые пятна, покрывавшие шею и грудь госпожи Мэй. Капитан тоже невольно отшатнулся. Несчастная женщина содрогалась в конвульсиях. Потом затихла.

Судья Ди встал с кресла. Перегнувшись через стол, он вгляделся в искаженное гримасой лицо покойницы. Потом снова сел и подал знак капитану. Тот отдал приказ застывшим у входа стражникам. Они поспешно выскочили из зала.

Воцарившуюся мертвую тишину вдруг нарушил доносящийся издалека низкий, рокочущий звук. Никто не обратил на него внимания.

Вернулись стражники с тростниковой циновкой. Закрыв рты и носы шейными платками, они накинули циновку на труп. Капитан подошел к столу.

— Я велел стражникам вызвать трупоносов, ваша честь.

Судья Ди кивнул. Потом произнес усталым голосом:

— Приведите сюда обвиняемого Ху Бэня.

В дверном пролете появилась приземистая, широкоплечая фигура Ху, которого сопровождали двое солдат. Он был одет в длинное коричневое платье для верховой езды, подпоясанное кожаным ремнем, а на голове у него была охотничья шапка. Очевидно, в тот момент, когда его арестовали, он как раз собирался отправиться на охоту. Поскольку формально против него еще не было выдвинуто никаких обвинений, ему и в тюрьме было разрешено оставаться в своей одежде.

Некоторое время он стоял, осматривая зал. Солдат подтолкнул его, и он пошел своей тяжелой, шаркающей походкой. Мимоходом глянув на тростниковую циновку, он направился к судебному столу.

— Опуститесь на колени с этой стороны! — приказал ему начальник стражи, указав мечом на тот угол платформы, который находился в максимальном отдалении от прикрытого циновкой трупа.

Судья Ди стукнул молотком по столу.

— Ху Бэнь, вы обвиняетесь в убийстве господина Мэй Ляна, — произнес он, — которого ударили по голове тяжелой тушечницей в гостевой комнате его собственного дома.

Ма Жун с Цзяо Таем удивленно переглянулись. Дао Гань замер на стуле, пораженный не меньше своих друзей.

Ху поднял массивную голову.

— Значит, она выдала меня! — тупо произнес он.

Судья Ди подался вперед.

— Нет, — спокойно сказал он, — она вас не выдала. Вы сами себя выдали. Прошлой ночью, когда я приходил к вам.

Ху не сводил с судьи глаз. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но судья быстро продолжил:

— Во-первых, когда вы рассказывали мне и моему помощнику подлинную историю «Пейзажа с ивами», вы пребывали в состоянии сильного возбуждения. Вы излагали все так, словно это происходило с вами, а не с вашим прадедом сто лет назад. Это, несомненно, очень впечатляющая история, и вам наверняка приходилось ее слышать в семейном кругу несчетное число раз. Почему же эта старинная история давно минувших дней так вас взволновала? Я заподозрил, что вы тоже некогда выкупили куртизанку, вероятно потратив на это оставшуюся часть семейного состояния, и что она бросила вас ради того, чтобы выйти замуж за богатого человека.

Судья прервал свою речь. Ху хранил молчание, бросая на него мрачные взгляды из-под густых бровей.

— Во-вторых, — продолжал судья, — когда я сообщил вам о смерти господина И, вы сразу же спросили о его глазе. В уличной песенке о близящемся крахе трех домов — Мэй, И и Ху — в двусмысленных, туманных выражениях, типичных для подобных уличных песенок, говорится, что все они умрут по-разному. Точнее: один — лишившись постели, другой — лишившись глаза, а третий — лишившись головы. В песенке не уточняется, как именно кончит каждый из троих. Господин И умер от сокрушительного удара, который снес ему полголовы. Убийца поспешил скрыться, и, конечно, у него не было времени проверить, повредил ли его удар глаз И. Меня удивило, что вы сразу спросили про глаз И, а потом сказали, что сами можете умереть, лишившись головы. Это мне показалось очень странным, потому что ваше замечание означало, что вы абсолютно уверены, что господин Мэй умер, согласно тексту песенки, «лишившись своей постели». Но ведь, по всеобщему мнению, Мэй умер от того, что свалился с лестницы! Мне никак не удавалось увязать одно с другим. Я не стал делать никаких выводов, но обратил на это внимание.

Судья откинулся на спинку кресла. Медленно поглаживая бороду, он продолжал:

— Впоследствии мне стало известно из надежного источника, что госпожа Мэй некогда была куртизанкой в одном публичном доме Старого города. Потом ее выкупил кто-то неизвестный, которого она бросила ради состоятельного господина Мэя. Эти факты показались мне поразительно похожими на сюжет «Пейзажа с ивами», который вы мне поведали, рассказывая о своем прадеде. И тут я припомнил одно любопытное обстоятельство. Когда госпожа Мэй приходила ко мне в управу, она вздрогнула, заметив на тарелке с пирожками, которую я ей предложил, «Пейзаж с ивами». К тому же кукольник сообщил мне, что куртизанка по имени Сапфир исчезла из борделя Старого города при таинственных обстоятельствах. Что еще более любопытно, ту куртизанку, которую выкупил ваш предок, тоже звали Сапфир. А госпожа Мэй отдавала явное предпочтение одноименному камню. Странные совпадения. Но я не считал данные факты доказательством того, что именно вы были тем человеком, который выкупил госпожу Мэй, и что вы оставались ее любовником даже после ее брака с Мэем. Хотя на основании всего этого можно было предположить, что Мэй умер не от несчастного случая, а был убит вами и его женой. Однако я не знал точно, был ли Мэй действительно убит, а кроме того, я отказывался верить, что столь разумный и опытный человек, как Мэй, мог жениться на порочной женщине. Я приказал вас арестовать, но собираюсь предъявить вам обвинение совсем по другому поводу.

Ху хотел что-то сказать, но судья остановил его движением руки.

— Нет, это вы послушайте меня. У меня имеются для этого определенные соображения. Сегодня вечером все выяснилось. Я узнал, что господина Мэя жестоким образом убили. Убийца ударил старика по голове тяжелой тушечницей, а перед этим или сразу после содеянного он самым безжалостным образом пинал и избивал свою жертву. На теле имелось множество синяков, которые мы вначале ошибочно приписали падению с крутой лестницы. Я понял, почему вы связали кончину Мэя с тем, что он «лишился постели». Вы истолковали это как утрату им супружеского ложа, поскольку его жена занималась прелюбодеянием. А это означало, что именно вы были любовником госпожи Мэй и что именно вы убили ее мужа, когда старик застал вас вместе в постели. Если причиной смерти Мэя было то, что он «лишился постели», причиной смерти И — утрата им глаза, то логическим следствием для вас было бы лишиться головы. А это означает, что тайна смерти Мэя будет раскрыта и вы кончите на плахе. И наконец, из-за того, что это вы выкупили Сапфир из борделя, господин Мэй так старательно скрывал информацию о прошлом своей жены. Это был не только его секрет, но и ваш. Еще одна драма бушующих страстей среди представителей «старого мира», мира, который исчезает у нас прямо-таки на глазах.

Судья замолчал. В лице Ху ощущалась напряженность, но он не произнес ни слова.

— Я объяснил вам все это, господин Ху, — продолжал судья, — потому что считал своим долгом перед госпожой Мэй доказать, что я сам вычислил, в чем вы виноваты, она же вас не выдала. Когда несколько минут назад она стояла здесь передо мной, она не упомянула вашего имени. Напротив, настаивала, что сама убила мужа. Потому что устала от его опеки.

Ху вскочил на ноги. Ухватившись за край стола большими волосатыми руками, он прорычал:

— Где она?

— Она мертва, — сказал судья. — Сделав свое признание, она умерла прямо на этом месте. От чумы.

Он указал на тело, покрытое тростниковой циновкой.

Ху обернулся и широко раскрытыми глазами уставился на циновку, нахмурив густые брови. Губы его шевелились, но он не издал ни единого звука. И снова издалека донеслись глухие раскаты грома.

Вдруг из уст Ху вырвался сдавленный, почти животный стон. Он приблизился к тростниковой циновке. Капитан бросился, чтобы остановить его, но судья покачал головой. Ху приподнял край циновки и взял женщину за хрупкое запястье. Нежно погладив ее руку, он с предельной осторожностью снял с ее пальца кольцо с сапфиром, поцеловал его и надел себе на мизинец. Снова прикрыв ее руку циновкой, он поднялся и вернулся на прежнее место перед судейским столом.

Подняв глаза на судью, он произнес бесцветным голосом:

— Я прошу разрешить мне иметь на пальце это кольцо, когда я отправлюсь на эшафот. Я подарил его ей, когда выкупил из публичного дома.

Когда судья Ди кивком дал свое согласие, Ху склонил голову и медленно проговорил, не сводя глаз с кольца:

— Она была тогда совсем маленькой девочкой… Маленькой, испуганной девочкой. Ее звали Сапфир, как и куртизанку, которую выкупил мой прадед. «Это не просто совпадение, — сказал я ей, — это воля Неба. Твоя любовь возместит все те страдания, которые некогда Сапфир принесла моей семье». — Он покачал большой головой. — Почему она так переменилась после тех первых лет, когда мы были счастливы? Потому ли, что не могла забыть, что я ее выкупил? Не знаю. Уходя от меня, на прощание она сказала лишь несколько слов. «Мэй богат, а ты беден. Я еще так много должна получить от жизни… Парчовые одежды, дорогие украшения, множество слуг…» Это были ее прощальные слова.

Повернув кольцо на пальце, он продолжал:

— Но и вся та роскошь, которую дал ей Мэй, не сделала ее счастливой. У нее были любовники, много любовников. Это меня огорчало, поскольку явно свидетельствовало о том, что она несчастна и одинока. Однажды она пригласила меня к себе и сказала, что не может забыть меня, человека, который выкупил ее из неволи. Правда ли это? Не знаю. Но я понял, что снова счастлив. А потом вспыхнула эпидемия. Я убеждал ее уехать из города, но она отказалась, поскольку, когда слуг не было, а Мэй проводил целый день на рынке, мы могли встречаться чаще. Но на прошлой неделе она сказала: «Так больше не может продолжаться. Я должна уехать из этого города, из города смерти и тлена. Я хочу начать жизнь заново где-нибудь в другом месте, далеко отсюда». — «Можно и мне уехать с тобой?» — спросил я ее. «Не знаю, — устало ответила она. — Я люблю тебя, но ты всегда будешь напоминать мне о прошлом. О прошлом, которое я хочу забыть».

Он замолчал. Судья Ди слушал его, не шевелясь. Потом он спросил:

— Что именно произошло в ту роковую ночь?

Ху поднял голову, оторвавшись от своих раздумий.

— Вы хотите знать, что случилось? Она попросила меня прийти к ней около полуночи. Как обычно, в комнату для гостей. Она сказала, что старый Мэй уже давно отправился почивать. Мы не стали задергивать занавески на кровати. Комната освещалась единственной свечой на туалетном столике. Вдруг овальная дверь распахнулась, и вошел Мэй. Он был в домашнем платье, всклокоченная седая голова была непокрытой. «Убей его! — приказала она мне. — Мне невыносим уже один его вид!» Я поднялся, но старый Мэй покачал головой. «Тебе нет нужды меня убивать, Ху, — сказал он. — Забери ее. Ты купил ее, и она по праву принадлежит тебе». Она вскочила и начала осыпать его бранью, но он остановил ее поднятием руки. «Мне известно, что у меня ты ощущала себя несчастной, — сказал он, — и твой последний шанс — уйти вместе с Ху. Может быть, наконец ты найдешь то, что ищешь». Затем, покачав головой, он добавил со своей обычной ханжеской миной: «Если бы ты знала, как мне тебя жалко!» Эти слова явились последней каплей. Как он смеет прощать ее? Только у меня имелось на это право! В слепой ярости я схватил тушечницу, ударил его ею и начал пинать ногами его жалкое тело. Я остановился только тогда, когда она обхватила меня руками, умоляя успокоиться.

Он вытер рукой влажное лицо.

— Мы присели рядышком на край кровати и не произносили ни слова. Да и что мы могли сказать? Наконец она прервала молчание. «Я решила, что ты должен уехать вместе со мной, — сказала она. — Мы перенесем тело в зал к подножию мраморной лестницы. Представим все так, словно бы он еще раньше свалился с лестницы. А через несколько дней уедем. Вместе». Мы перетащили труп в зал и добавили некоторые детали, чтобы создать видимость несчастного случая. Потом я ушел через калитку в саду. Вот и все.

В зал суда вошли четверо людей в черном; их головы были закрыты капюшонами. С привычной легкостью они закатали труп в циновку. Потом завернули его в холщовое полотнище. Пока они выносили свою ношу, Ху не спускал с них глаз.

Судья Ди подал знак писцам. И снова они прочитали нараспев свои записи. Они почти закончили чтение, как вдруг высокие окна осветились от вспышки молнии. Раздался оглушительный удар грома, потом стало слышно, как дождь стучит по промасленной бумаге на окнах.

Не вставая с кресла, судья обернулся.

— Вот и дождь пошел, — обратился он к своим помощникам. — Наконец-то!

Капитан взял у писцов протокол и подал его Ху, который скрепил его отпечатком большого пальца. Судья Ди поднялся, одернул платье и сказал:

— Ху Бэнь, вы обвиняетесь также в совершении еще одного тяжкого преступления. Впрочем, говорить об этом нет нужды, поскольку вашего признания в том, что вы убили господина Мэй Ляна, достойного человека и благодетеля народа, вполне достаточно для вынесения приговора. Поэтому данный суд приговаривает обвиняемого Ху Бэня к смертной казни через обезглавливание. В соответствии с законом чрезвычайного времени приговор должен быть приведен в исполнение без отлагательств.

Он снова опустился в кресло, взял кисть и заполнил официальную форму. Скрепив ее печатью, он обернулся и передал бумагу Цзяо Таю.

— Займитесь с офицером Ма необходимыми приготовлениями. Дао Гань будет присутствовать при казни как мой представитель и зачитает официальное обвинение. — Он стукнул молотком по столу.

Два солдата приблизились к Ху, но казалось, что он их не замечает. Он не сводил глаз с кольца на мизинце, продолжая медленно вращать его. Большой сапфир испускал голубое сияние. Один из солдат постучал его по плечу. Ху повернулся и безропотно позволил им увести себя. Его широкие плечи поникли в складках просторного охотничьего плаща.

Судья Ди объявил:

— Данный суд соберется на заседание завтра рано утром. Тогда обвиняемый доктор Лю будет приговорен к длительному тюремному заключению по обвинению в даче ложных показаний, в сокрытии важной информации и за непрофессиональное поведение. Сегодняшнее заседание закончено.

Он снова стукнул молотком. Потом встал и направился к двери, сложив руки в широких рукавах. Все присутствующие застыли в почтительных позах.

Стражники у ворот военного трибунала водрузили в паланкине над головой судьи Ди импровизированный навес. Пока солдаты несли судью, он откинулся на подушки и высунул наружу правую руку, чтобы ощущать прохладные капли дождя.

Вдруг он понял, что совершенно измотан. Он пытался сосредоточить мысли на заседании трибунала, но зал, освещенный мерцающими факелами, представлялся ему столь же нереальным и расплывчатым, как сцена из смутно вспоминаемого сна. Его мысли начали путаться, наскакивать одна на другую. Все расплывалось, и возникало ужасное ощущение, что его уже много дней носят в этом паланкине и это будет продолжаться бесконечно, по кругу, из которого нет выхода. Изнутри подкатила какая-то болезненная пустота. Он поднял руки и потер виски. Постепенно головокружение исчезло, но осталось ощущение бесконечной усталости, полного изнеможения. Он спрашивал себя, является ли это естественным следствием трех недель умственного и физического напряжения, или же это признак надвигающейся старости?

Погруженный в невеселые раздумья, судья безучастно скользил взглядом по пустынным, мокрым улицам. Тут и там за окнами темных безмолвных домов начинали вспыхивать огоньки. Скоро вернется императорский двор, и столица обретет привычный ритм, снова станет беспокойным городом, бурлящим и деловым. Но эти размышления не помогали избавиться от глубокой тоски.

Он подскочил от громкого, истошного крика. Затем впереди раздался треск деревянной хлопушки. В свете подвешенного к паланкину фонаря ему предстало мокрое, морщинистое лицо дряхлого старика. У старика была в руках корзина, нагруженная сложенными кусками промасленной бумаги. Его обнаженные руки, торчащие из оборванных рукавов, казались до жалости тощими.

— Прочь с дороги! — закричали ему солдаты.

— Подождите! — остановил их судья. — Я куплю один дождевик, — сказал он разносчику.

Это был первый уличный торговец, которого он видел за последние три недели.

— Пять медяков! По четыре за штуку, если возьмете две, благородный господин! — В глазах старика, устремленных на судью из-под густых седых бровей, появился хитрый блеск. — Самая лучшая промасленная бумага, защитит вас и от дождя, и от солнца! Берите две, благородный господин, сегодня вечером цена на них подскочит!

Судья купил один дождевик и достал из рукава серебряный слиток.

— Желаю удачи! — сказал он торговцу.

Старый разносчик схватил слиток и быстро засеменил по мокрым булыжникам мостовой, опасаясь, как бы щедрый сумасшедший господин не передумал. Оказавшись на безопасном расстоянии, он снова принялся усиленно ударять в свою трещотку.

Судья с довольной улыбкой закрыл промасленной бумагой промокшие ноги. Теплый прилив гордости, безмерной гордости за людей, которым ему выпало служить, как рукой снял всю его усталость и беспокойство. В течение трех долгих недель эти люди, полуголодные и парализованные немым отчаянием, ютились в своих жалких хижинах и трущобах, оставленные на милость безжалостного врага, который незримо разгуливал среди них. И вот теперь, с первыми признаками перемены к лучшему, они появились снова, несломленные, мужественные и в хорошем настроении, готовые торговаться за несколько медяков, которые потратят на скудную чашку риса.

По возвращении во дворец он добродушно отвечал на бодрые приветствия посыльных и чиновников, которые попадались на его пути, пока поднимался к себе на четвертый этаж.

Он сразу же вышел на мраморную террасу. Стоя у балюстрады, судья видел сквозь плотную дождевую завесу, как все новые и новые огни вспыхивают по всему городу. Потом до него донесся глухой звон большого бронзового колокола из буддийского храма. Началась благодарственная служба.

Судья вернулся в помещение, снял свое тяжелое церемониальное платье и заменил крылатый головной убор на маленькую шапочку. Оставшись в одном тонком нижнем белье, он присел к письменному столу, растер тушь, взял кисть и сухим официальным стилем, предписанным для переписки между мужем и женой, набросал послание своей Первой госпоже.

Он скрепил текст своей подписью и откинулся на спинку стула. С любовью вспоминая о женах и детях, судья чувствовал, что ему следует добавить еще несколько строк более личного характера. Прислушиваясь к шуму дождя, он пытался подыскать подходящие выражения, но задремал раньше, чем ему удалось их найти.

Разбудило его появление трех помощников, усталых и мокрых. Дао Гань передал судье свернутый документ. Дав им знак присесть, судья Ди просмотрел официальный отчет, написанный мелким красивым почерком Дао Ганя. Ху был казнен на площади, где происходили массовые сожжения трупов. Когда палач обнажал ему голову, Ху окинул заливаемый струями дождя погребальный костер долгим взглядом и произнес: «Мы уходим вместе». Это были его последние слова.

Дао Гань достал из рукава кольцо с сапфиром.

— Эта безделушка была на пальце у Ху. Я полагаю, ее нужно присовокупить к имуществу Мэя?

— Правильно. Приготовь большой чайник крепкого чая, Дао Гань.

Пока Дао Гань возился в углу у чайного столика, Цзяо Тай сдвинул на лоб шлем и сказал:

— Когда я вел Ху на эшафот, ваша честь, то спросил его, за что именно он убил И. Он безразлично на меня взглянул и сказал: «И был жестоким чудовищем. Он получил то, что заслужил». Не следует ли мне внести его слова в отчет как признание его вины, ваша честь?

Судья покачал головой.

— Нет, это вовсе не означало признания вины. Потому что Ху его не убивал. — Видя удивленные лица своих офицеров, он пояснил: — Ху не мог знать, что именно в ту ночь Коралл окажется у И. Разве она не говорила, что бамбуковые шторы были опущены? Если даже предположить, что Ху наблюдал за галереей через канал, он не мог там ничего увидеть.

Не можем же мы предположить, что он переплыл через канал и взобрался на балкон только для того, чтобы подсмотреть за И, и при этом оказался там именно в тот момент, когда И вознамерился убить Коралл. Нет, мои друзья, тогда было бы слишком много совпадений! А кроме того, Ху был хотя и очень сильным человеком, но роста невысокого, в то время как И был выше среднего роста. А рану ему нанесли сверху, следовательно, это был человек такого же роста или выше, чем И.

— Но Коралл же сказала, что видела, как Ху стоит за бамбуковой шторой, ваша честь! — воскликнул Дао Гань.

— Это она так решила, — сказал судья Ди. — Она предположила, что это был Ху, потому что И заставил ее стоять голой на диване. Но в данном случае этот мерзавец поступил так только для того, чтобы насладиться ее смятением, а не подразнить Ху. Дело в том, что горела только одна свеча, а бамбуковые шторы были опущены. Из-за волнения Коралл этого не учла.

Она увидела издалека большую тень и, естественно, предположила, что это Ху.

— Кто же тогда убил И? — не выдержал Ма Жун.

Судья взглянул на него с мягкой насмешкой.

— После того как я услышал рассказ Коралл, — сказал он, — я выстроил теорию, которая объясняла все факты, но у меня не было возможности их проверить. Я надеялся, а точнее — был убежден, что сегодня произойдут некоторые события, которые подтвердят правильность моей теории. Все получилось именно так, как я и ожидал. Я получил огромное удовольствие. И примите во внимание, что не только из-за того, что это подтвердило правильность моей теории.

Он взял чашку с чаем, которую предложил ему Дао Гань, но чай оказался слишком горячим, судья отставил его в сторону и посмотрел на улицу.

— Похоже, начинается настоящий ливень! — воскликнул он и хлопнул в ладоши.

Когда появился посыльный, он приказал:

— Сейчас же направьте кого-нибудь к стражникам у западных городских ворот и прикажите им закрыть шлюзы. — Затем он продолжил: — Давайте обратимся еще раз к показаниям Коралл. Она сказала, что И встретил их с сестрой на рынке и отвел в сторону. Но Синица умная девушка, и она должна была догадаться, что здесь что-то нечисто. Я полагаю, что история, которую попыталась сочинить ей Коралл, была не слишком убедительной. Она слишком простой, безыскусный ребенок! Во всяком случае, Синица заподозрила что-то неладное и решила не спускать с сестры глаз. Когда вечером Коралл вышла из дома, Синица тайно последовала за ней. До самого особняка И.

Она увидела, как И впустил ее сестру через маленькую дверцу в железных воротах. Тут она растерялась, не зная, что делать, поскольку другого способа проникнуть в эту огромную старинную крепость не было. Однако Синица девушка находчивая. Она спустилась к каналу возле моста и разделась в кустах. Она рассчитывала доплыть до балкона галереи и попытаться как-нибудь проникнуть в дом с этой стороны. Поскольку было опасно отправляться туда безоружной, она прихватила с собой один из железных шариков и вложила его в пучок волос на голове. Потом плотно обвязала голову шарфом, чтобы шар не выпал, а волосы не промокли.

Он отхлебнул чай и бросил на Ма Жуна быстрый взгляд.

— Взобраться по одной из колонн для такой опытной акробатки, как Синица, не составило особого труда, а поскольку она высокая и гибкая, перелезть через выступ под балконом ей тоже было нетрудно. Стоя там, она услышала, как И распинается о том, как он запорол до смерти их мать и теперь намеревается то же самое сделать с Коралл. Когда же она увидела сквозь бамбуковую штору, что И хлестнул Коралл по груди, то развязала шарф, вложила в него шар, подняла штору и перешагнула через подоконник.

Услышав шум, И обернулся и пришел в дикий ужас. Должно быть, он принял совершенно голую, мокрую женщину с длинными распущенными волосами за мстительного призрака из потустороннего мира. Но потом до него дошло, что это нечто пострашнее, чем просто призрак: это была сестра Коралл, не мягкая, беззащитная девушка, а опытный боец со смертоносным оружием в руке. Как и большинство жестоких людей, И был труслив. Он выронил хлыст и начал звать на помощь. Вспомни, Дао Гань, роту него был широко открыт. И тогда она нанесла сокрушительный удар шаром, вложенным в шарф. От этого удара и отлетел в кресло.

Судья замолчал и некоторое время наблюдал за проливным дождем.

— Я почти убежден, — продолжал он, — что приблизительно так все и произошло. Я полагаю, что после убийства И ее ярость тотчас схлынула. В ужасе взирала она на труп. Трудно предположить, чтобы ей было известно, что это чистейший случай убийства в целях защиты, который был бы вполне оправданным, поскольку И собирался уничтожить ее сестру тем самым чудовищным способом, каким расправился с их матерью. Когда она увидела на шарфе кровь, то впала в панику. Она выбросила шар в канал, а запятнанный кровью шарф упал на пол. Она выбралась через окно, спустилась по колонне и поплыла назад. На берегу она оделась и направилась в таверну. Там ты и встретился с ней, Ма Жун.

— Теперь-то я понимаю, за что она была так сердита на своего отца! — воскликнул Ма Жун. — Она не могла простить ему, что он скрыл от нее правду о кончине матери, в то время как сестру посвятил в эту тайну.

Судья кивнул.

— Синица приняла решение никогда не рассказывать о том, что натворила. Позже она вспомнила, что забыла на месте убийства шарф. Она начала опасаться, не оставили ли она или сестра еще каких-нибудь улик. Нам теперь известно, что кроме серьги Коралл и красного камня там ничего не осталось. Дело в том, что служанка Кассия, обнаружив на подоконнике влажные пятна, их вытерла, потому что считала, что эти следы оставил Ху. Но, конечно, Синице было об этом неизвестно. Поэтому она решила, что ей нужно вернуться назад и проникнуть в галерею тем же способом, что и раньше. Но она не приняла во внимание, что канал уже перестал быть спокойным, практически стоячим болотом. Открыли шлюзы, и вода хлынула сильным потоком.

Он повернулся к Ма Жуну.

— Ты родился и вырос у воды, мой друг, и должен знать, что в том месте, где водный поток изгибается, течение всегда сильнее с внешней стороны изгиба. Я часто отмечал этот факт, когда, стоя на мосту, наблюдал за плывущими щепками. Вдобавок к этому, с внутренней стороны изгиба вниз по течению от моста Полумесяца вздымаются отвесные стены особняка И. Из-за этого поток сужается, и скорость течения с внешней стороны изгиба еще более возрастает. Девушке не удалось добраться до намеченной цели. Течением ее отнесло к противоположному берегу канала, и в излучине под балконом Ху она запуталась в водорослях. После того как ты спас ее, Ма Жун, ей пришлось быстренько сочинить какую-то историю. Ты не помнишь, не упоминал ли ты тогда имени Ху?

Ма Жун поскреб подбородок.

— По правде сказать, да, ваша честь. Я неловко пошутил, что это, наверно, Ху сбросил ее с балкона.

— Вот именно. Ты и подкинул ей эту идею. Короче говоря, после того как я услышал рассказ Коралл и выстроил свою теорию, я постарался убедить Юаня, что непременно использую попытку изнасилования Синицы в качестве обвинения против Ху. Я был убежден, что, если моя теория верна, она придет ко мне и чистосердечно во всем признается. Насколько я понимаю, она порядочная девушка и никогда не допустила бы, чтобы человека обвинили на основании выдуманной ею истории. Конечно, имелись и другие факты, которые подтверждали правильность моей гипотезы. Начнем с того, что, когда я вышел от Ху, он, несомненно, был не в том настроении, чтобы пытаться изнасиловать девушку. И ждал он не Синицу, а послания от госпожи Мэй. Далее, шарф, который мы обнаружили, намок только по углам, из чего можно заключить, что кто-то повязывал им голову — а это явно указывало на женщину. А кроме того, когда Синица расправлялась с головорезами в таверне, у нее был шар только в одном из рукавов.

— А волосы у нее были еще влажными, — пробормотал Ма Жун. Со вздохом восхищения он добавил: — Так вот почему она пила залпом! Кто бы мог подумать!

— Сходи-ка ты лучше в канцелярию, Ма Жун, — посоветовал ему судья, — и посмотри, дожидается ли она еще меня. Если да, то можешь сам уточнить у нее подробности ее приключений.

Ма Жун вскочил и без единого слова кинулся наружу.

— Она очень своенравна и независима, — с улыбкой сказал оставшимся судья. — Хороший муж ей не помешал бы. Это бы ее немного попридержало.

— Братец Ма для этого вполне подходит, — хмыкнул Цзяо Тай. — Он мог бы последовать древнему обычаю и одновременно взять в качестве Второй жены ее сестру-двойняшку. Тогда у него была бы хорошая возможность продемонстрировать свой характер! — Он замолчал и с довольным видом почесал колено. Внезапно он спросил: — А нам не следовало бы попросить эту Синичку изложить все, что случилось, перед трибуналом и провести официальное слушание, ваша честь? Нельзя же оставить дело И как нераскрытое убийство.

Судья поднял густые брови.

— Нет-нет. Я не хочу, чтобы интимные дела будущей семьи нашего друга Ма Жуна стали предметом пересудов во всех кабаках Старого города. Я зарегистрирую как причину кончины И убийство неизвестным лицом или лицами. Я не имею ничего против того, чтобы в моем послужном списке числилось несколько нераскрытых дел.

— Значит, братец Ма попался-таки на крючок! — съехидничал Дао Гань. — Да еще на какой! — Вдруг улыбка сползла с его лица. Подергивая волоски, торчавшие на его левой щеке, он грустно продолжил: — Значит, «Пейзаж с ивами» не был никаким ключом. Просто И отодвинул цветочную вазу в сторону, когда ел имбирь, и позже она случайно упала на пол.

Судья задумчиво посмотрел на своего помощника. Перебирая пальцами бороду, он медленно произнес:

— Ну, я не совсем в этом уверен, Дао Гань. Я почти убежден, что наши догадки о том, что разбитая ваза является ключом, не лишены оснований. Впрочем, мы никогда не сможем этого доказать. Вспомните, что, когда И увидел приближающуюся к нему Синицу, он закричал.

А кроме того, он не знал, что Коралл уже скрылась. Он допускал, что служанка или молодой привратник могут застать сестер в галерее. Поскольку он сам был человек мстительный, то, скорее всего, почувствовал ее яростное желание отомстить. Поэтому его последней мыслью было оставить ключ, который позволил бы ее опознать. Я думаю, что он специально разбил цветочную вазу. Но не потому, что на ней был изображен «Пейзаж с ивами», а по значительно более очевидной причине. Именно потому, что она была из фарфора с синим рисунком… Ты не нальешь мне еще чашку чая?

Судья Ди — личность историческая. Он жил с 630-го по 700 год и на раннем этапе своей долгой служебной карьеры прославился как непревзойденный мастер по раскрытию преступлений, а после его назначения на высокую чиновничью должность в имперской столице стал благодаря своей проницательности и смелости одним из самых выдающихся государственных мужей эпохи Тан. Приключения, о которых повествуется в данном романе, — полностью вымышленные. Подразумевается, что они произошли на втором этапе карьеры Ди, когда он примерно в течение года стоял во главе Столичного суда.

Введение в данный роман «Пейзажа с ивами» является сознательным анахронизмом. Как хорошо известно, этот декоративный мотив на бело-голубой керамике и фарфоре возник в Англии в XVIII в. Я прекрасно мог бы использовать какой-то чисто китайский мотив, существовавший во времена судьи Ди, но отдал предпочтение «Пейзажу с ивами», хотя на самом деле это один из наиболее популярных мотивов на английской керамике и именно в таком виде почти неизвестный в Китае. Тем самым мне хотелось доставить удовольствие европейским читателям, чтобы они узнали сюжет, столь часто встречающийся на английской посуде, и возбудить интерес у китайского читателя к западной модификации китайского декоративного рисунка.

Вопрос о происхождении «Пейзажа с ивами» остается неразрешенной загадкой. До сих пор не ясно, какой именно китайский образец, если таковой вообще имеется, принял за основу знаменитый английский художник Томас Тернер, когда использовал этот мотив для изделий фабрики Коли в Страффордшире, где работал с 1772-го по 1779 год. Пейзажи с изображением загородного особняка на берегу реки, окруженного ивовыми деревьями, часто встречаются на китайском фарфоре (см., например, рис. 252 и 253 в книге Gulland W. G. Chinese Porcelain. Vol. 1. London, 1902), но, насколько мне известно, сюжет, на котором особняк изображен соединенным при помощи моста с павильоном на воде, а человек с палкой в поднятой руке преследует бегущую по мосту пару, пока что не был обнаружен ни на одном чисто китайском фарфоровом изделии.

Однако в Китае достаточно широко распространен сюжет, когда по мосту идут двое друзей, а за ними следует слуга с семиструнной лютней в руках (излюбленным музыкальным инструментом литераторов; см. van Gulik R. Н. The Lore of the Chinese Lute. Tokyo, 1940), и поэтому я предполагаю, что английский художник ошибочно принял лютню за палку или меч, что и породило легенду о происхождении этого мотива.

Бернард Уотни лаконично обрисовывает ситуацию:

К этому можно добавить, что легенда о дочери высокопоставленного чиновника, влюбившейся в секретаря отца (которую в данном романе рассказывает Дао Гань), несет на себе отпечаток псевдовосточного романтизма, который был популярен в Англии и Западной Европе во второй половине XVIII в. Более развернутый вариант этой легенды, завершающийся любовным стишком, помещен в книге Williams С. A. S. Outlines of Chinese Symbolism and Art Motives. Shanghai, 1932.

После того как созданные в Англии фарфоровые изделия, на которых изображался «пейзаж с ивами», попали в Китай, китайские мастера начали имитировать этот мотив для обратного экспорта на Запад, тщательно копируя своими кисточками шаблонный рисунок. «Наиболее известная китайская фарфоровая посуда с «ивовым рисунком» — это бело-голубой кантонский или нанкинский фарфор, вошедшие в моду изделия из которого с начала XIX в. (или ранее) изготавливались исключительно на экспорт. Часто это толстостенные, порой даже грубые изделия, производство которых не прекращается до сих пор. Они были и все еще бывают трех типов: на изделиях высшего качества выполненный кистью темно-синий рисунок имеет четкие очертания, на изделиях же низшего качества — это хорошо знакомые размытые изображения синего цвета. В Англии такие изделия очень точно воспроизводил Джосия Споуд II для экспорта их в Персию (1810-1815). Нанкинский фарфор «с ивами» своеобразен и нередко весьма хорош, потому и сейчас люди с тонким вкусом за ним охотятся» (цит. по статье George Spendlove Е St. The Willow Pattern: English and Chinese // Far Eastern Ceramic Bulletin. Vol. VIII. № 1. Boston, 1956).

Относительно приключений девушки Сапфир, о которых рассказывается в романе, могу заметить, что более подробную информацию о роли куртизанок в танском Китае можно найти в моей книге Sexual Life in Ancient China: A Preliminary Survey of Chinese Sex and Society from Ca. 1500 В. C. till A. D. 1644. Leiden: Brill, 1961. P. 171 и далее.

Боевое искусство при помощи «тяжелых рукавов» сохранялось до недавнего времени. Во время моего пребывания в Пекине в 1935 году мне рассказывали историю о том, как необычайная популярность этого вида искусства среди низших слоев китайского общества спасла во время «боксерского восстания» 1900 года жизнь шести европейским католическим монашкам. Разъяренная толпа окружила монашек в тот момент, когда они направлялись в собор. В преддверии неминуемой гибели они в отчаянии подняли сложенные ладони, вручая свои души попечению Господа. И вдруг один из бандитов, собирающихся напасть на них, воскликнул: «Посмотрите! У них же «тяжелые рукава»!» Толпа расступилась и позволила монашкам беспрепятственно пройти в собор. А все дело в том, что, когда сестры подняли руки, требники, которые они носили в рукавах, начали там колыхаться, и нападающие, которые, несмотря на всю яростную пропаганду боксеров против иностранцев, считали, что западные люди способны на самые невероятные проделки, решили, что монашки владеют искусством «тяжелых рукавов».

Фигура ван Гулика, равно как и главного персонажа его романов — судьи Ди, заслуживает самого пристального внимания. Роберт ван Гулик родился в 1910 году в Зутфене в Голландии в семье военного врача, который в то время служил в Индонезии в колониальной администрации. До двенадцатилетнего возраста мальчик жил с родителями в Сурабайе на острове Ява, где впервые соприкоснулся с манящим, таинственным, экзотическим миром и культурой Востока, и сохранил этот интерес до конца своих дней. По возвращении на родину в 1922 году юный Роберт поступил в гимназию в Неймегене, где его лингвистические способности были сразу замечены. Еще в школьные годы он начал изучать санскрит и стал частным образом брать уроки китайского языка у одного из обучавшихся в Голландии китайских студентов.

В 1934 году ван Гулик защитил в Утрехском университете диссертацию о культе весьма странного божества с лошадиной головой — Хаягрива, пришедшего из Индии, но получившего распространение также в Тибете, Китае и Японии. В том же году он поступил в Лейденский университет, где изучал вначале индологию, потом — китайский и японский языки, при этом продолжая проявлять интерес и к другим азиатским языкам. В голландской прессе стали появляться его статьи по разным аспектам китайской, индийской и индонезийских культур.

В 1935 году ван Гулик был принят на работу в Министерство иностранных дел Нидерландов и получил назначение на работу в Токио. Там ему удавалось выкраивать свободные минуты для того, чтобы побродить по токийским книжным лавкам, где опытным взглядом ученого (или сыщика?) он отыскивал издания и материалы, которые оставались вне поля зрения специалистов. К сожалению, его великолепное собрание книг, рукописей и произведений искусства погибло во время Второй мировой войны.

В 1942 году вместе с другими дипломатами ван Гулик был вынужден эвакуироваться в Китай и стал секретарем голландской миссии в Чунцине, где в то время находилась столица независимого Китая. Несмотря на тяготы военного времени, ван Гулик был счастлив, что наконец оказался в Китае, стране, которая уже давно занимала его воображение. В Чунцине он встретил Шуй Шифан, дочь высокопоставленного китайского чиновника, которая служила секретаршей в посольстве, и они заключили брак, который был скреплен на двух церемониях: традиционной китайской и по протестантскому обряду. Шуй Шифан родила ему четырех детей — трех сыновей и дочь.

Перед самым концом войны его отозвали в Гаагу для работы в МИДе, и ван Гулик воспользовался случаем, чтобы продолжить свое образование в Лейденском университете.

В 1948 году ван Гулика назначили советником при военной миссии в Токио. К тому времени он глубоко увлекся средневековым китайским судопроизводством, равно как и китайскими детективными романами, и подготовил к изданию перевод анонимного китайского судебного романа XVI в. «Ди гунъань», который и издал за свой счет. Публикация вызвала несомненный интерес прежде всего необычностью материала.

Издатели предлагали ван Гулику опубликовать что-нибудь еще в таком же роде. Однако ван Гулик считал, что большинство других сочинений такого рода были слишком экзотичны и навряд ли могли бы отвечать вкусам и запросам западных читателей.

Тогда-то ван Гулик и решил написать свой первый роман. Главным героем романа является проницательный и благородный судья Ди Жэньцзе, главный герой романа «Ди гунъань», основные черты характера которого он решил сохранить. Оттуда же он позаимствовал имена и характеры четырех его помощников: Хун Ляна, Ма Жуна, Цзяо Тая и Дао Ганя. Используя отдельные замысловатые сюжеты и интриги, рассыпанные по произведениям китайской классической литературы, он решил попробовать создать новый жанр.

Первый роман в этой серии назывался «Убийство в лабиринте» («The Chinese Maze Murder») и был вначале издан по-английски, но уже в следующем году переведен на японский профессором Огаэри Юкио. Экзотический сюжет в сочетании с тонкой проницательностью ученого и знатока деталей китайского средневекового быта обеспечили его первому роману успех как на Западе, так и на Востоке. Книга была проиллюстрирована собственными рисунками ван Гулика, представлявшими собой стилизацию под китайские ксилографы минского времени, несравненным знатоком которых он был.

Воодушевленный успехом, ван Гулик написал целую серию романов, где постарался максимально сохранить структуру и колорит традиционных китайских произведений в этом жанре.

Коллеги-китаеведы считали ван Гулика одним из наиболее эрудированных специалистов своего времени, знатоком необычных и малоизвестных аспектов китайской культуры.

А. Кабанов

ЗНАМЕНИТЫЙ СУДЬЯ ДИ, КИТАЙСКИЙ «ШЕРЛОК ХОЛМС» — В СЕРИИ БЛЕСТЯЩИХ «КИТАЙСКИХ» ДЕТЕКТИВОВ ПРОСЛАВЛЕННОГО РОБЕРТА ВАН ГУЛИКА.

В столице Поднебесной свирепствует чума.

Судье Ди приходится не только заниматься наведением порядка в городе, борясь с бандами мародеров, но и распутывать две загадочные смерти, происшедшие одна за другой. Оба погибших - именитые горожане, но если один славился своим благочестием, другой, по слухам, имел обыкновение получать удовольствие в издевательствах над женщинами. Судья Ди решительно и умело берется за дело. Рядом с ним, как всегда, его верные помощники, один из которых в процессе расследования даже решит жениться на участнице событий - девушке с «тяжелыми рукавами».

Судья Ди Жэньцзе (630-700 гг. н. э.) — реальный персонаж, прославившийся как непревзойденный мастер раскрытия сложных преступлений.

Позднее он стал героем популярных в Китае детективов. Вдохновившись ими, в середине XX века голландский востоковед и писатель Роберт ван Гулик создал собственный цикл детективов с судьей Ди в главной роли.