Едва наступил рассвет цивилизации, как женщины уже стали забывать свое место в ней. Все началось в XV веке до нашей эры с тех самых любителей кошек и треугольников — древних египтян, — когда царица Хатшепсут взглянула на свой народ и произнесла: «Вы что, считаете, что из-за того, что я женщина, я не могу быть царицей Египта? Ничего себе».

Хатшепсут уже была царицей и женой фараона Тутмоса II, а после его смерти (светлая ему память) правила Египтом в качестве регента своего маленького сына. К 1473 до н. э. Хатшепсут решила перестать притворяться, что какой-то дурацкий ребенок станет лучшим фараоном, чем она, поэтому взяла власть в свои руки, стала править от своего имени и проявила себя сильной и властной женщиной-фараоном, которой не нужен никакой мужчина. Хатшепсут единолично правила с 1473 по 1458 год до н. э. (Помни, что до нашей эры идет обратный отсчет.) Она была не первой женщиной, управлявшей Египтом, до нее еще несколько женщин были регентами, но ее правление дольше и важнее всех до прихода в 51 году до н. э Клеопатры, которая стояла во главе Египта 21 год. Власть Хатшепсут подчеркивалась даже тем, что на портретах ее изображали с бородой и мужскими фараоновскими регалиями, чем она уела всех своих хейтеров. Правление царицы было очень благополучным. Это время отмечено прибыльной торговлей, успешными военными кампаниями, строительством и реставрацией огромных храмов и прочих египетских штук.

Неясно, каким образом Хатшепсут удалось убедить всех, что девчонка-фараон — это прикольно, но она, несомненно, только выигрывала от общения с когортой близких и верных советников. Главным среди них был Сененмут, ее старший советник, который учил ее единственную дочь и, возможно, был любовником Хатшепсут, Часто бывает трудно разобраться, кто с кем спал несколько тысяч лет назад, не говоря уже о прошлых выходных, но давай решим, что в их случае это все-таки происходило, Это моя книга, так что пусть в ней все друг с другом спят.

После смерти Хатшепсут Тутмос III, который из глупого ребенка превратился в глупого мужчину, пришел к власти и правил 33 года. К концу своей жизни он попытался уничтожить все исторические свидетельства о своей матери, ее статуи и памятники и стереть ее имя из официальной хроники фараонов, которая висела у них на холодильнике. Возможно, он сделал это, чтобы Тутмос I, Тутмос II и Тутмос III шли ровненько в ряд, а может, просто потому, что был придурком.

Наиболее впечатляющий строительный проект Хатшепсут в итоге стал ее усыпальницей — это храм Дейр-эль-Бахри. По сей день этот храм можно посетить, посидеть на солнышке и подумать о том, что Хатшепсут правила Египтом целых три с половиной тысячи лет назад, но, знаешь, США просто не готовы к женщине-правителю. Хотя, возможно, это скоро случится! Людям нужно время, чтобы привыкнуть к новым безумным идеям.

Святая Бригитта Ирландская, или Кильдарская, умерла около 524 г. н. э. Точно не известно, когда она родилась. Думаю, это потому, что чье-то рождение в те времена было не таким уж важным событием. Когда ты умираешь, ты уже полноценная личность, а когда рождаешься, то даже не стараешься это запомнить. У тебя может быть мнение о своей смерти. Но при рождении у тебя даже нет друзей. Когда бы там ни было, Бригитта родилась в графстве Лаут в Ирландии. Ее отец имел благородное происхождение, а мать была рабыней. Вместе с матерью девочку продали друиду.

Она была девственницей и аббатисой (настоятельницей монастыря католической церкви, что составляло самую популярную карьеру для честолюбивой девушки в Ирландии VI века). Она основала в стране первый женский монастырь, но даже это не лучшее ее достижение.

Когда подаешь заявку на статус святого в Департамент святых, нужно доказать, что ты совершил много чудес. Бригитта доказала, что она не только святая, но и вообще парень хоть куда, когда однажды превратила воду целого лепрозория в пиво. Прости, Иисус, кое-кто предпочитает пиво.

В другой раз она создала столько пива из одного пивного бочонка, что хватило на 18 церквей, которые стали слагать о ней легенды. Сейчас она одна из святых покровителей государства, а теперь и твоя покровительница, если ты тоже любишь пивчик. Любое место, которое называется Кильдар, названо так в ее честь.

Как-то раз Бригитта затусила со священнослужителем, а он вошел в транс и случайно посвятил и ее в духовники. Так что какое-то время она была еще и епископом. Теперь всякие зануды утверждают, что Бригитта и вовсе не существовала и что ее, скорее всего, перепутали с кельтской богиней того же времени. Но, что бы там ни говорили зануды, мы можем согласиться, что эта сказка довольно хороша.

Однажды Бригитта, будучи милосердной по натуре, захотела построить монастырь, поэтому попросила короля Ленстера, который, не знаю, был тем еще проходимцем, не мог бы он, пожалуйста, дать ей немного земли. Дело было в прекрасном месте, там был прекрасный лес, прекрасное озеро, прекрасная плодородная почва — все, о чем могла мечтать девушка, которая решила построить свой монастырь. Но, увы, король придурков отказал и посмеялся над ней. Посмеялся! Над девственной Бригиттой! Представь себе.

Так что Бригитта, которая не собиралась останавливаться перед какой-то там преградой в лице короля придурков, немного помолилась и начала думать, что с этим делать. И придумала! Она сказала: «Эй, король, как насчет дать мне столько земли, сколько может закрыть мое маленькое девчачье платьице?» А он такой: «Лол[1], ну ок».

Тогда Бригитта и три ее подружки взялись за углы плаща и пошли в разные стороны, а плащ — СЮРПРИЗ, УРОД! — растянулся на много гектаров.

Король такой: «Вот дерьмо, честное слово, Бог есть», пал к ее ногам и преподнес Бригитте и ее подружкам много даров и припасов, увидев, что они чертовски святые. Он даже принял христианство и перестал обращаться с нищими как урод.

Правда ли все это? Пусть это останется между тобой, твоим Богом и твоим гигантским волшебным плащом.

О сексуальности древнегреческой поэтессы Сапфо ведутся споры уже две с половиной тысячи лет — настолько тревожит одну цивилизацию за другой мысль о том, что некоторых женщин не интересуют мужчины, несмотря на то, что они так бесконечно интересны. Сапфо писала чувственные стихи о своей страсти к женщинам, но говорят, что она бросилась со скалы, когда ей разбил сердце какой-то парень с лодкой. Однако не стоит исключать вероятность того, что она просто пыталась убежать от него и его скучной лодки в том числе.

О Сапфо, ее родителях, роде занятий и внешности почти ничего не известно — согласно противоречащим друг другу рассказам, она была либо «прекрасна», либо «ужасно страшна», а это можно сказать почти о любом человеке в зависимости от времени суток и угла, под которым он сделал селфи. При столь ничтожном количестве информации о поэтессе было бы безответственно озвучить дикую мысль о том, что она была гетеросексуальна.

Сапфо родилась примерно в 630 году до нашей эры и прожила достаточно долго, судя по тому, что в лирическом стихотворении жаловалась на больные колени. Она жила в Митилене, столице Лесбоса — этот остров давно ассоциируется с женщинами, которые просто были хорошими подругами. Сапфо жила в мире острых политических баталий между кланами и, может быть, у нее была своя школа, где обучались (греческие) хористки, а может, и нет. Но независимо от того, какая работа оплачивала Сапфо древнегреческую коммуналку, в свободное время она занималась тем, что сделало ее одним из самых одаренных поэтов всех времен.

Сапфо заслужила широкое признание при жизни, ей восхищались Аристотель и Платон, и она была на равных с Гомером. Александрийские ученые включили ее в список «Топ-9 лирических поэтов, которых нужно обязательно прочитать в жизни» и собрали девять папирусовых списков ее работ, которые походили на старые книжки, только их было труднее читать, загорая на пляже. Всего она написала около 10 тысяч лирических стихов. (Лирическую поэзию обычно поют под музыку, которую кто-нибудь наяривает на лире.)

Плоды мужского гения, такие как «Одиссея» и «Илиада» Гомера, сохранились до наших дней, чтобы скучающие старшеклассники на уроках литературы притворялись, что читали их, а почти все работы Сапфо утеряны из-за наводнений, пожаров и фанатиков тех времен. Приложила ранняя христианская церковь руку к уничтожению ее работ или нет, также остается неизвестным, но, по крайней мере, один христианский критик назвал ее «помешанной на сексе и поющей о собственном распутстве», и, кстати, это определение отлично подходит для моего профиля в «Тиндере».

Из всего творчества величайшей античной женщины искусства до наших дней дожили 650 фрагментов, в которых всего 70 полных стихов, Это значит, что мы можем прочитать отзывы множества людей, которые считают, что она была чертовски хороша, но из самих ее работ нам остались лишь крошечные отрывки, Зато время от времени кто-нибудь находит новый кусочек папируса с еще одним фрагментом, и это все равно что пытаться поговорить по телефону, когда сеть плохо ловит, а человек, которому ты звонишь, умер пару тысяч лет назад.

Попробуй на вкус ее сильную любовную поэзию, которая, вероятно, написана для хорового исполнения:

А дальше — НИЧЕГО! Что там с этим нищим?? Что произошло? У него все в порядке? Когда следующая серия?

В другом отрывке, дошедшем до нас, Сапфо впервые выразила горько-сладкое любовное чувство:

В следующий раз, когда будешь ощущать нечто горькое и одновременно сладкое, злись и радуйся за Сапфо и ее подруг.

Страшный сон писателя: из всех твоих работ уцелеют лишь 70 строк. А что, если единственные 70 строк, которые останутся после целой жизни трудов, будут частью злобного обсуждения в твоем Твиттере, где ты жалуешься на «Ryanair» за задержку рейса? Что ж, остается только надеяться, что в один прекрасный день весь интернет будет уничтожен каким-нибудь немыслимым пожаром, который унесет с собой все эти неловкие моменты.

Я хочу лишь сказать, что Сапфо была лесбиянкой. Смирись с этим, а еще всегда сохраняй резервную копию своей работы.

Королева Сондок — первая женщина-суверен в Корее, она правила королевством Силлой с 632 по 647 г. н. э., и это время известно как один из стабильных периодов в корейской истории. Образ Сондок опутан множеством легенд. Она стала первой королевой эпохи Силлы, когда женщины наследовали престол в том же порядке, что и мужчины.

Как-то раз. когда Сондок посещала храм, молодой поклонник по имени Джигви приехал встретить ее и мельком взглянуть на любимую королеву. Но, прежде чем она пришла в храм, он уснул под пагодой и пропустил ее приход. Классический Джигви! К счастью парня, Сондок отнеслась к этому спокойно и положила ему на грудь браслет, пока он спал. Легенда гласит, что, когда он проснулся и увидел браслет, его сердце воспылало настолько ослепительно, что пагода буквально сгорела дотла, и это очень романтично, хотя и звучит как настоящий кошмар для докторов и пожарных. А ведь это была чья-то пагода! Мужчины совершенно не уважают чужую частную собственность. Они считают, что, если влюблены, то могут взять и запросто спалить любую пагоду на свой вкус.

Помимо того, что Сондок сжигала сердца, за 15 лет правления она заложила основу будущего единого союза корейских королевств путем осторожной дипломатии. Она была правителем широких взглядов, мыслила логически, была способна к состраданию, а еще явила свою мудрость народу в трех основных пророчествах, в ответ на первое из которых ты, скорее всего, недоуменно скажешь: «Хм-м-м».

Когда танский император Тай-цзун прислал ее семье семена пионов из Китая, Сондок сказала: «О, очень мило, только жаль, что они не будут пахнуть», — а люди спросили ее: «ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?» — на что она ответила: «Ну, ребят, на конверте вокруг цветов не нарисованы пчелы». Когда пионы выросли и распустились, то они и правда не пахли, а она такая: «Ну я же, блин, говорила».

М-м-м.

Второе пророчество имело большее значение в военном отношении (если только ты не пчела). Как-то раз зимой нефритовый зеленый пруд в храме Ёнмёса битком забили лягушки, которые неистово квакали, по-видимому, перепутав время года. Люди такие: «Что с ними?» — А Содок такая: «Близко враги». Она сразу же выдвинула войска, те обнаружили в долине у столицы вражеские силы и убили 500 врагов. Сондок такая: «Земля пухом».

Третьим фокусом Сондок стало предсказание даты своей смерти, несмотря на то, что в то время она еще прекрасно себя чувствовала. Королева попросила похоронить ее в месте, которое несколько десятилетий спустя стало местом пророчеств в буддийской традиции.

За годы своего правления Сондок повысила уровень культуры и благосостояния в своем королевстве, построила важные буддийские храмы и пагоду Хваннёнса высотой в девять этажей и 80 метров — тогда это было самое высокое деревянное сооружение в мире. Сегодня сохранились только камни его основания. Наверное, какой-то парень снова воспылал любовью поблизости от пагоды, и она сгорела дотла. Мужчины, что с них взять!

Аль-Хайзуран родилась в Йемене, потом ее взяли в рабство и привезли во дворец халифа аль-Махди в Багдад, где Аббасидский халифат правил исламским миром с VIII века по 1258 год, в котором город захватили монголы. Если почти ничего не знаешь о Багдаде, кроме того, что говорят о нем в новостях последние несколько лет, то освободи свой разум от этих представлений и начни сначала, с 77 года, когда аль-Махди, третий халиф Аббасидов, пришел к власти.

Багдад в то время был очень крутым. Хорошо управляемые рынки предлагали товары из Индии, Китая и, в общем, со всего мира. В город отовсюду стекались люди и обменивались научными и литературными знаниями. Багдад всегда был одержим книгами. Образованные граждане Багдада постоянно ходили в библиотеки и книжные магазины, читали работы со всего света, которые адаптировались на арабский в одной из переводческих школ города.

А теперь забудь все, что, как тебе кажется, ты знаешь о гаремах. Ес ли смутно помнишь это слово или какие-нибудь картинки, с которых на тебя смотрят полуголые женщины, то знай, что эти образы — плод воображения похотливых европейских мужчин, которые ездили в страну Ближнего Востока на неделю и потом на всех вечеринках выступали экспертами в тайнах Востока. На самом деле гарем был частной территорией женщин при императорском дворе и местом в высшей степени политическим. В этой книге мы встретимся с немалым количеством сильных женщин, которые начинали со скромной рабской службы в гареме, а в итоге стали управлять империями благодаря своей сообразительности, верно выбранным союзникам, образованию, искусным политическим интригам и, конечно, красоте.

Когда Аль-Хайзуран привезли во дворец в Багдаде, ее бедная семья приехала вместе с ней, и их судьба перевернулась сильнее, чем они предполагали в своих самых смелых фантазиях, Аль-Хайзуран вышла замуж за аль-Махди и сделала так, чтобы его наследниками стали ее сыновья, а не дети старшей жены. Аль-Хайзуран как жена халифа активно участвовала в делах государства, а своих везучих родственников устроила на потрясающие должности в правительстве.

Когда в 785 году умер аль-Махди, сыновей аль-Хайзуран не было в Багдаде, но она действовала быстро и отстояла право своей семьи на власть. Чтобы подавить любые волнения в период междувластия, она заплатила армии на два года вперед. Тебя уже не интересуют государственные перевороты, если тебе только что выдали зарплату за два года, верно? Аль-Хайзуран дождалась своих сыновей и заставила высокопоставленных лиц и политиков присягнуть своему старшему сыну аль-Хади.

К сожалению для всех участников этих событий, аль-Хади оказался тем, про кого говорят «в семье не без урода». (Если не знаешь, кто урод в твоей семье, то, скорее всего, это ты.) Он завидовал своему младшему брату, который, очевидно, был не таким подонком и которого все любили больше. Он ужасно боялся своей матери, создавшей мощную сеть советников и чиновников, регулярно посещавших ее во дворце. «Не женское дело вмешиваться, — осмелился сказать он собственной матери, которая его родила, — в дела правителя.

Обратись к молитвам и четкам».

В итоге вместо того, чтобы обращаться к четкам, аль-Хайзуран возможно участвовала в убийстве своего непутевого сына. Она ли его убила? Кто знает! Кто бы то ни был, он вероятно прислал к нему в комнату сексуальных девочек, которые по-девчачьи задушили его подушками и вот так вот сексуально положили конец правлению аль-Хади, которое продлилось чуть больше года. Кажется, непутевый сынок замышлял убить свою мать и брата. Как-то раз он прислал аль-Хайзуран еду с указанием «съесть скорее, потому что ням-ням-нямка!», а она сначала дала еду собаке, которая тут же сдохла. Так что в игре с убийствами выигрывает тот, кто быстрее понимает правила.

После к власти пришел Харун, второй сын аль-Хайзуран, который не был таким уродом. Сама она спокойно продолжила заниматься делами государства, а Харун доверял матери в политических вопросах. Он охотно делился с ней обязанностями и властью и правил славным двором.

Мораль этой истории, детки: слушай маму или сдохнешь.

Субх захватили в рабство в Баскских землях во время сражений за консолидацию власти западной части халифата Омейядов в Андалузской Испании. Она родилась в 900-е годы нашей эры. Точная дата ее рождения неизвестна, а спрашивать такие вещи у девушек невежливо. При рождении ее звали Аврора, а Субх — это перевод того же имени на арабский, что значит «заря». Как и в истории с аль-Хайзуран, женщины во дворце халифа устанавливали свою власть, поднимаясь по карьерной лестнице в гареме, рожая непутевых сыновей халифу и водружая их на трон, где потом ими можно легко управлять и/или попросту убить. Ну знаешь, стандартный такой сюжет всех этих сказок про принцев и принцесс.

Субх вышла замуж за халифа аль-Хакама, который был ботаником. Как и все ботаники при деньгах, аль-Хакам тратил огромные состояния на книги, собирал, переписывал и переплетал их и, возможно, наполнял ими огромную ванну, а потом в них купался. В эпоху, когда не было электронных читалок, увлечение книгами означало, что ты рассылаешь эмиссаров по всему миру, а они ищут книги и покупают их за огромные деньги. Так как аль-Хакам был ботаником, он уничтожил все вино в Кордове (фу-у-у!), зато поощрял интерес народа к учебе, поэзии и науке, чтобы они не тратили свою жизнь понапрасну, а это, честно говоря, железный житейский совет. Он построил Университет Кордовы — возможно, самый лучший в мире. Заведение получило очень высокий рейтинг среди университетов на основе степени удовлетворенности студентов.

Субх привлекла внимание аль-Хакама не только тем, что была красоткой, но и благодаря своей остроумной игре слов и знанию истории и религии. С возрастом аль-Хакам захотел откисать в своей ванне с книжками и дела государства передал Субх. И это довольно справедливо, ведь управление огромной империей дается не всем, Субх погрузилась в политические махинации и управление империей, Чтобы было чуть проще, она наняла себе секретаря аль-Мансура, 26-летнего горячего парня, который был очень умен и во всем помогал Субх. Возможно, между ними что-то было. Сколько ей тогда было лет? Эй, полегче, это очень невежливый вопрос, оставь ее уже в покое. Ну, так было или не было? Может, это всего лишь слухи, которые распустили ее враги. Мы этого не знаем, но в любом случае не одним же мужчинам спать с секретаршами, верно? Девочки, мы не достигнем абсолютного равенства с мужчинами до тех пор, пока все не начнут спать со своими горячими секретарями.

Аль-Мансур, кроме того, что был классным любовником, отличался честолюбием. Как и девушки-карьеристки во всех фильмах, когда-либо снятых о карьеристках, он решил проложить себе путь наверх и так и сделал, став хаджибом, или старшим советником. Тем временем Субх удалось изменить законы наследования власти и добиться того, что ее сын Хишам, которому было то ли девять, то ли одиннадцать лет, когда умер аль-Хакам (спрашивать невежливо), стал халифом в обход брата аль-Хакама, а она могла править в качестве регента, пока тот еще мал. Она правила открыто, а не где-то в кулуарах гарема. Юный Хишам, настоящий сын своего отца, тоже был ботаником. Субх и аль-Мансур поощряли его тягу к знаниям и всяким мистическим религиозным штукам и сами правили Кордовой.

Но достаточно скоро отношения Субх и ее любовничка перестали быть гладкими, как это обычно и бывает. Он захотел пробить стеклянный потолок, который так долго ограничивал мужчин-секретарей, и сам управлять империей. Борьба за власть между двумя коллегами и/или страстными любовниками достигла своего апогея. Аль-Мансур убедил Хишама подписать документ, в котором говорилось: «Я всего лишь маленький ботаник и не могу ничем управлять!» — или что-то такое, и сам стал править. Это первый случай за историю исламского мира, когда государством управлял не халиф (несмотря на то, что он был невероятным красавчиком). Субх таким образом как бы создала прецедент, утвердив свою роль регента. Я хочу сказать, не доверяй красавчикам.

После двух десятилетий правления Кордовой, пока любовничек ее не предал, Субх исчезла из политической жизни и последние свои годы провела так же, как и большинство бабушек, — вводила в эксплуатацию крупные инфраструктурные проекты. Она руководила строительством мостов, мечетей, больниц и других сооружений. В 999 году она умерла и, вероятно, выглядела здорово для своего возраста, каким бы он там ни был.

Хильдегарда Бингенская жила в XII веке и была эрудитом, композитором и монахиней-хулиганкой. Ну ладно-ладно, на самом деле она была очень религиозной, консервативной, серьезно относилась к девственности и все такое, но ведь все любят монашек-хулиганок, а она как минимум писала непристойные вещи, так что давайте начнем с того, как она описывала женский оргазм: «Когда женщина занимается любовью с мужчиной, ощущение жара в ее мозге, которое приносят с собой чувственные наслаждения, диктует вкус этих наслаждений во время акта и провоцирует выброс мужского семени, а когда семя попадает в нужное место, этот неистовый жар притягивает семя и удерживает его». Ого-о-о-о-о! Прям так и сказала!

У Хильдегарды было много времени на то, чтобы созерцать, если не испытывать самой, этот призыв к выбросу мужского семени, потому что жизнь монахини в Германии XII века была отделена от мирской суеты.

Хильдегарда родилась в 1098 году, а в возрасте 14 лет ее отдали в монастырь. Тогда так поступали с детьми. Похоже на программу лояльности в кафе. Девять детей оставь себе, десятого отдай Богу. Заверни его в саван, устрой фальшивые похороны и подари младенца Иисусу, чтобы ребенок больше никогда не увидел этого грешного общества[4].

Строгий режим монастыря предписывал монахиням ежедневно восемь часов спать, четыре часа молиться, четыре часа учиться и восемь часов заниматься ручным трудом, типа, не знаю, возведения стен или чего-то в этом роде, Зато по воскресеньям им разрешали смотреть реалити-шоу. У Хильдегарды все шло замечательно, она спокойно жила своей монашеской жизнью, занималась монашескими делами и думала монашеские мысли, как вдруг ни с того ни с сего ей пришло ясное видение: «Это произошло, когда мне было 42 года и 7 месяцев от роду, небеса разверзлись, и ослепительный свет необычайной силы наполнил весь мой мозг. Он зажег мое сердце и грудь, как пламя, не обжигающее, но согревающее, и вдруг я поняла смысл написанного в книгах».

Звучит очень похоже на описание женского оргазма, о котором Хильдегарда размышляла выше, но здесь она имела в виду внезапное осознание записей в книгах об Иисусе. Пройдет еще какое-то время, пока ей наконец станет до лампочки, что о ней думают другие, и она окажется гением международного масштаба. Потому что, несмотря на то, что Хильдегарда получила недвусмысленное видение от Бога, что уже круто, она по-прежнему страдала синдромом самозванца:

«Хотя я все это слышала и видела, — объясняла она, — из-за сомнений и низкого мнения о себе, а также из-за высказываний мужчин я долгое время противилась зову писательства. Не из упрямства, а из смирения», — и это показывает, что никому не стоит слушать высказывания мужчин.

Наконец Хильдегарда преодолела неуверенность в себе и отправилась в путь, или, по крайней мере, отправила в путь свои мысли, записывая их, интерпретируя и делясь ими с другими, сама при этом оставаясь в заточении монастыря. Так она стала церковной селебрити и начала принимать посланников от епископов и раздавать благословенные советы всем, кто в них нуждался. Она даже основывала собственные монастыри, как настоящая сильная и успешная карьеристка.

Но Хильдегарда не позволила духовной славе отвлечь ее от других многочисленных талантов. Сегодня Хильдегарда наиболее известна как минимум среди поклонников классической музыки своими музыкальными сочинениями, Ее музыку можно послушать в интернете или, если случайно встретишься с хором ангелов, во время религиозного экстаза, Кстати, одна из ее самых известных работ называется «Песни экстаза», Старушка Хилди знала толк в экстазе.

Но нет, — горячей линии с Богом, политических советов правящему духовенству XII века и сочинения огромного количества средневековых музыкальных произведений оказалось недостаточно, чтобы занять отведенные Хилди четыре часа на учебу. Она также считается одним из основателей естественных наук и медицины, в которые сделала свой вклад благодаря работе в садах монастыря и наблюдению за больными и их исцелением.

В ее книге по медицине «Причины заболеваний и их лечение» можно найти много полезных средств, которые помогут справиться и с современными болезнями. Например, если тебя вдруг поразит чрезмерное возбуждение, то нужно попариться в бане с зеленым салатом. И все пройдет.

Если сляжешь от «желтухи», под которой имеется в виду ИППП, то Хильдегарда дает такой совет: «Если привязать летучую мышь к чреслам человека и оставить ее умирать, то она гарантированно избавит от желтухи». Гарантия результата, в противном случае мы вернем вам деньги!

Теперь понятно, почему средняя продолжительность жизни человека в средневековой Германии составляла минус двадцать пять лет. А у летучих мышей и того меньше! Но мы не можем ее винить: Хильдегарда совершила прорыв в медицине и науке XII века.

Надеюсь, что описание женского наслаждения, приведенное Хильдегардой, основывалось на каком-никаком личном опыте, пережитом, вероятно, с другой несносной монахиней, как полагают некоторые историки и поклонники Хильдегарды, потому что уж она-то как никто заслужила перерыв в работе, пока писала книги по науке и медицине, вела дневник божественных явлений, сочиняла стихи и 77 песен, давала советы епископам, и, конечно, привязывала летучих мышей к зараженным членам.

Загадочная Марджери Кемпе жила в 1373–1438 годы, а это, как знает даже маленький ребенок, период настоящего хаоса в религиозной жизни Англии. Видишь ли, Римская католическая церковь в Англии устраивала всяческие драмы с еретиками, этими великими смутьянами мировой истории. Но Марджери подкинет им гораздо больше проблем, чем все еретики вместе взятые.

Марджери жила совершенно нормальной жизнью 14-летней девчонки, занималась своими делами в местечке, которое сейчас называется Кингс-Линн, и наслаждалась благополучием, как вдруг у ее постели появился не кто иной, как сам Иисус Христос, подобный прохладному глотку воды. Увидеть Иисуса в собственной спальне — потрясение для каждого, независимо от религиозных убеждений, но Марджери он явился как раз вовремя.

Видишь ли, у нее были неприятности с демонами. Марджери только что родила своего первенца и нервничала из-за пары грехов, в которых не созналась. Конечно, она боялась, что умрет и отправится прямиком в пекло ада. (Неясно, о каком именно грехе она так волновалась, так что предположим, что это было как-то связано с сексом.)

Так вот, ее мучили демоны, которые говорили ей, что она будет вечно гореть в аду, как вдруг ей явился Иисус, уверил: «Все норм, я тебя не оставил», — и снова вознесся на небеса. Марджери такая: «Ну ок», — и спокойно жила еще пятнадцать лет.

Марджери занималась своими делами и попутно родила еще 13 детей от своего любимого мужа Джона Кемпе. Только после сорока Марджери вновь посетили видения, и тогда ее карьера религиозной плакальщицы по-настоящему взлетела, что доказывает: никогда не поздно прославиться своим плачем. На этот раз видения были еще более реалистичными: в них Иисус вступал в связь с ее душой и все такое. По словам моего приятеля Тима, который знает все о сексуальной средневековой мистике, «женщины тогда воспринимались как более склонные к чувственности и „плотскому“, поэтому они особенно эмоционально выражали духовность, Это также давало им особую связь с Христом, который принял человеческое воплощение». Секси.

Марджери, которая и до этого была фанатично религиозна, стала носить кольцо и говорить всем, что она замужем за Иисусом. И не просто как монахиня. А по-настоящему замужем. В своих видениях она ощущала боль от его распятия, и ей от этого было плохо. Там же она общалась с Марией, Богом и другими христианскими селебрити. Все было реально, и Марджери поняла, что пора изменить свою жизнь. Она перестала есть мясо, а также заключила договор со своим прежним мужем, который не Иисус, о том, что у них больше не будет секса. (ТИПА БРАЧНОГО ДОГОВОРА, ДА, РЕБЯТ?!) В общем, теперь она была замужем за Иисусом, и все у них шло хорошо.

Марджери начала проповедовать — тогда женщины этим не занимались — и рассказывать свои иногда пугающие видения. Еще она внештатно творила добро, плача на праздниках вроде Вербного воскресенья и Страстной пятницы, и отправилась со своей плач-программой в большое турне. Она проехала всю Европу и добралась до Иерусалима. Типа как в «Ешь, молись, люби», только в основном «молись». Хотя, кажется, она знала толк и в хороших ужинах, так что «ешь» там тоже было. И, конечно, у нее и дальше были связи с Иисусом. Так что да, в точности как в «Ешь, молись, люби».

Марджери путешествовала в группе, как это тогда делалось, но у нее были неприятности из-за того, что она всех чертовски бесила, потому что постоянно указывала людям на их нечестивые деяния и, конечно, из-за ее плача. Еще ее сопровождающих раздражало, что она одевалась в белое, утверждая, что девственница, при том что все знали о ее 14 детях. Так что они вели себя с ней по-уродски, не позволяли ей с ними есть, воровали у нее и бросали ее где ни попадя. Но, в конце концов, мы же не историю о всяких уродах рассказываем, так что черт с ними.

Чтобы еще больше осложнить себе паломничество, но при этом повысить репутацию, Марджери направо и налево раздавала свои деньги. Когда кто-то другой давал ей денег, она раздавала и их. Как детишки, которые решили отдохнуть год после школы, утверждают, что подцепили вирус зика, чтобы приукрасить свой рассказ.

Верховное духовенство стало беспокоиться о Марджери, которая скакала галопом по Европам и выплакала все глаза, и решило отправить ее на суд в Лестере за нечто под названием «лоллардизм»[5] (3). Так называлась секта, основанная Джоном Уиклифом, которого вышибли из Оксфорда за критику Римской католической церкви. Он считал, что все слова и действия представителей церкви являются идолопоклонничеством и, следовательно, злом. Он не одобрял власть и коррупцию среди духовенства и полагал, что мирянам можно и нужно учиться читать священные писания и проповедовать. Не стоит и говорить, что католическая церковь не собиралась этого терпеть ни от Джона, ни от Марджери, ни от кого-либо другого. Даже мысль о женских видениях или о том, что мирская женщина может обладать духовной властью, вызывала у них страшный зуд. Кроме того, что они сомневались в религиозных идеях Марджери и ее наглых женских проповедях, им также претила мысль о том, что чья-то жена может вот так запросто перестать заниматься сексом с мужем и поехать по миру плакать. Что, если она надоумит и других жен поступить так же? Тогда в мире воцарится хаос. К счастью поклонников плача, Марджери удалось убедить церковь, что она не такая уж хулиганка, как они думали, опровергнуть обвинения и избежать сожжения на костре.

Остаток своих дней Марджери зарабатывала на жизнь тем, что молилась за других, совершала паломничества, завела подружку Юлиану Норвичскую, такую же мистическую женщину, и, конечно, продолжала совершенствовать технику плача. В последние годы она наняла священника, который записал ее мемуары в книгу, ставшую, возможно, первой автобиографией на английском языке, — «Книгу Марджери Кемпе». Сначала священник скептически относился к ее видениям, видимо, до того момента, пока сам не стал плакать каждый раз, читая Библию. Плач может оказаться заразным.

Но сейчас мы бы ничего не знали о Марджери, если бы не произошло одно наишикарнейшее событие. В 1930 году какие-то английские весельчаки рылись в шкафу своего чудесного загородного дома в поисках шарика для пинг-понга и обнаружили там единственный экземпляр «Книги Марджери Кемпе». Однако так и неизвестно, нашли ли они свой шарик. В любом случае богачам стоит почаще убираться в шкафах.

«Книга Марджери Кемпе» содержит, вероятно, не на 100 %, но довольно точное описание жизни позднего Средневековья с мягким фильтром «Valencia», который на нее наложила, конечно, Марджери. Несмотря на то, что ее так и не возвели в лик святых, благодаря книге, которая пару столетий собирала пыль в шкафу у каких-то богачей, сохранилась ее история.

Ты, возможно, помнишь Артемисию по фильму «300 спартанцев: Расцвет империи», сиквелу величайшего гипермаскулинного сосисочного фильма «300 спартанцев». Если не помнишь сюжет, то он состоит в том, что 300 мужчин из древнегреческого полиса Спарты тычут друг в друга своими накачанными грудаками и принимают плохие военные решения. Во втором фильме, «Расцвет империи», мы видим чуть меньше кубиков пресса греческих солдат, которых окружили в морском сражении через 10 лет после событий, во время которых так по-идиотски умерли герои Спарты. На этот раз их противником становится Артемисия. По ней сразу видно, что она злодейка, потому что у нее жирная подводка, а волосы на оттенок темнее, чем у спартанских женщин, и также сразу видно, что она требует того же уважения, что и «свой парень» и полноценный солдат, потому что в начале показывают целый эпизод про то, какая она кровожадная.

Артемисия жила в V веке до нашей эры в царстве Карии на западе современной Турции. Она стала правительницей Карии после смерти мужа (в этой книге умерло немало мужей, светлая им память). Несмотря на греческое происхождение, Артемисия вступила в союз с Ксерксом и Персидской империей в V веке до н. э. Ксеркса легко узнать в фильме «300 спартанцев» по пирсингу на лице, странному голосу и великолепным бровям.

Артемисия была искусным военным тактиком, не то что те ребята в первом фильме, и единственной женщиной-командиром в греко-персидских войнах. Она была настолько хитра, что меняла персидские флаги на своих кораблях на греческие. Греки так мечтали ее поймать, что назначили награду в 10 тысяч драхм за ее голову, по нашим деньгам это равно как минимум пятерке фунтов.

В фильме напуганные греческие солдаты шепчутся, что Артемисия «продала душу самой Смерти», и исторически это нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Также неясно, правда ли она предложила командиру греческого флота Фео-кому-то-там объединиться с ней и убедила его в этом силой своего обольщения и сексуальной прыгающей груди, от чего он отказался после того, как они сделали это по-быстрому, а она поклялась в кровавой мести, Вот этого уже, думаю, на самом деле не было, но кто знает. Ведь люди в Древней Греции занимались этим, так почему бы и не на корабле в середине переговоров?

Самым крупным сражением Артемисии стала Битва при Саламине в 480 г. до н. э., в которой греки и персы боролись за тарелку салями[6]. Артемисия отговаривала Ксеркса от участия в этом сражении и оказалась права, когда персов заманили в пролив Саламина, где их окружили более маленькие и ловкие греческие корабли. Ей самой удалось остаться невредимой, вероятно, из-за того, что она протаранила корабль союзников-персов и греки решили, что она на их стороне. По крайней мере, так пишет греческий историк Геродот, известная наглая женщина легкого поведения и любитель драм, Что бы там ни было, Ксеркс остался ей доволен и сказал: «Мои мужчины превратились в женщин, а женщины в мужчин!» Забавно, да, Ксеркс.

Такова Артемисия, Она добилась своего благодаря жирной подводке, хитрой военно-морской тактике и, возможно, амурным делам, и нам всем нужно у нее поучиться.

Список женщин-хулиганок был бы неполным без рассказа о средневековой английской королеве, которая, в принципе, изобрела понятие женщины-хулиганки, — Этельфледы Мерсийской.

Нет, я не понажимала лишних кнопок на клавиатуре своими толстыми пальцами-сосисками — ее реально так звали, потому что в Средневековье люди не скупились на количество слогов в именах. Чтобы правильно произнести это имя, представь, что собираешься залезть в душ и, как раз перед тем, как поставить туда ногу, видишь у слива паука. Вот правильный звук «э».

Этельфледа родилась примерно в 870 году и была старшим ребенком короля Альфреда Великого, которого история помнит потому, что он просто был великим. Одной из великих заслуг дорогого Альфреда можно считать то, что он научил свою дочь всему, что нужно знать, чтобы править средневековым королевством: военной стратегии, всякой экономике и законам, собирать налоги и тусоваться с монахами и, самое главное, показал ей, как убить викинга большим острым копьем.

Этот последний навык частенько пригождался Этельфледе в жизни, в том числе в тот день, когда на ее свадебную процессию напали викинги, и ей пришлось отбиваться от них до тех пор, пока в живых не остались только она, телохранитель и служанка. К счастью, Этельфледа поняла, что в жизни важно сохранять позитивный настрой, и не позволила этой кровавой резне испортить ее отношения с женихом. Ее брак с Этельредом Мерсийским скрепил союз королевств Уэссекса и Мерсии, это стало важным шагом на пути объединения многочисленных королевств англо-саксонской Англии в единое королевство, — что, по всей видимости, викинги хотели предотвратить. Вот почему никто не любит викингов.

Если знаешь сериал «Игра престолов», то, наверное, понимаешь, какая это морока — пытаться объединить несколько враждующих королевств, особенно если у тебя нет лишних драконов и тебя постоянно отвлекает чья-то грудь, Несмотря на то что у Этельфледы не было драконов, насколько нам известно, она обладала значительной политической и военной властью в возрасте, когда женщины обычно этим еще не занимаются.

Когда ее великий отец умер, а обычный муж заболел, Этельфледе пришлось взять на себя еще больше обязанностей по управлению, в том числе командование войсками и участие в важных сражениях, В 905 году проклятые викинги напали на Честер, и она сражалась плечом к плечу со своими солдатами и заманила врагов в город, изобразив отступление, а потом закрыла за ними ворота и поразила их свирепой атакой. Этельфледа отточила навык владения своим верным мечом, убивая викингов направо и налево. Ничего себе, это как нужно любить Честер.

В 911 году умер муж Этельфледы (да покоится он с миром). Что необычно, аристократия так уважала ее за военное и политическое мастерство, что ей удалось остаться единоличной правительницей Мерсии в титуле Леди Мерсийской — девчачьем варианте титула ее почившего супруга — Лорда Мерсийского. В конце концов, они знали, что она и так правит бал последние десять лет.

За время своего правления Этельфледа выиграла еще несколько важных сражений, а еще занималась объединением королевств Англии вместе со своим младшим братишкой Эдуардом. Она снова сражалась с викингами и выдворила их из Уэльса в 915 году, а потом захватила Уэльс, потому что валлийцы убили какого-то английского аббата, и ее это выбесило. В 917 году она отбила Дерби у датчан, и потому сегодня мы наслаждаемся тем, что у нас есть Дерби, Королевства Лестера и Йорка присягнули ее власти. Еще она перестроила римские дороги и собор в Глостере, который стоит и по сей день.

Этельфледа довольно успешно справлялась с викингами, пока, увы, не скончалась в 918 году. Примечательно, что от нее власть перешла к ее дочери Эльфвине, которая сначала правила вместе с матерью, как и любая хорошая дочь. Это первый во всей Европе случай передачи власти от женщины к женщине, который не повторится еще 600 лет, пока леди Джейн Грей не передаст престол Марии, а та Елизавете I.

Но в итоге Эдуард, брат Этельфледы, сверг Эльфвину. Его сын Этельстан, воспитанный при дворе Этельфледы, в 927 году наконец объединит королевства англо-саксов.

Так что вот, друзья, откуда взялась Англия.

Перейдем к Эльфтрите. Правильно, сразу две англо-саксонские королевы по одной цене. Эта книга вообще очень выгодное предложение. Но то, что они обе — средневековые английские королевы с созвучными именами, еще не значит, что они похожи. Во-первых, они жили с разницей примерно в целый век, а представь, что кто-то через тысячу лет подумает, что люди, родившиеся в 1890 году и в 1990 году, почти одинаковые, Конечно, если через тысячу лет еще будут существовать книги по истории, да и вообще наш мир.

В общем, Эльфтрита родилась примерно в 945 году в королевстве Уэссекса, которое сейчас является южным регионом Англии, Она стала женой короля Эдгара Миролюбивого, который известен тем, что был миролюбивым, Но Эльфтрита была не какой-нибудь там обычной королевой. Она была работящей королевой. Карьеристкой. Женщиной, которая доказала, что можно получить все. Можно быть женой и матерью, можно стать адвокатом в мире мужчин, а еще можно сделать своего сына наследником трона, убив его соперника. Вперед, дамочки!

Начнем с адвокатской практики. В X веке в Англии не было адвокатов в современном понимании, то есть таких, как Алисия Флоррик из «Хорошей жены». Зато были так называемые forespeca, только это не то же самое, что foreskin («крайняя плоть» — Прим. пер.) в spectacles («очках» — Прим. пер.), это, скорее, полуофициальный адвокат и посредник тех, кто участвует в спорах. Этим Эльфтрита и занималась, в основном представляя интересы вдов и незамужних женщин в различных юридических драмах.

В продолжение темы о юридических драмах: почему никто до сих пор не снял телесериал о судебных тяжбах Эльфтриты? Вот вам, директора телеканалов, немного бесплатного сценария:

Ключ к счастливому браку — взаимное уважение и справедливое распределение обязанностей. По крайней мере, так однажды сказала мне бабушка спустя 60 лет брака, наливая себе лимонад с виски в полдень (лимонад с виски в полдень, вероятно, также способствует счастливому браку.) В любом случае такую стратегию избрали царь Оденат и царица Зенобия, которые правили в сирийской Пальмире в III веке нашей эры. Так вот, Оденат выносил мусор и внезапно одержал победу над Персидской империей на востоке, а Зенобия мыла посуду и так же неожиданно завоевала Восточную Римскую империю на западе.

У царицы Пальмиры было много имен. Греки называли ее Зенобией. Арабы — аль-Заббой. Римляне нарекли Августой. Враги знали ее как «Вот-дерьмо-это-она-мы-все-умрем!». А приятели кликали Зинулькой. Зенобия была эллинизированной (значит: воспитанной в греческой культуре) арабкой, и, вероятно, все же отзывалась на свое греческое имя, так что остановимся на нем.

Зенобия родилась в 240 году, а в 255 году вышла замуж за Одената. Говорят, она была роскошной красоткой с большими темными глазами и белоснежными зубами, похожими на жемчужины. Что еще более важно, она была доминантной стервой, участвовала в сражениях и охотилась вместе с Оденатом, а позже отправлялась в свои военные походы в качестве генерала во главе собственной армии.

В 267 году Одената предали и убили римляне за то, что он получил слишком большую власть, и Зенобия такая: «Ну все, ребят, вам труба». Она завоевала Египет, как это обычно делается, распространив слух, что она наследница Клеопатры, и легко взяла Александрию с 70-тысячным войском. Она контролировала торговые пути в Индию по Нилу, а также другие маршруты с востока на запад. Оденат уже завоевал Пальмире Аравию, Сирию, Месопотамию и не только, а Зенобия добавила в коллекцию Египет и Малую Азию — классический пример командной работы.

Зенобия пришла к какому-никакому соглашению с римским императором Клавдием, который был занят сражениями в западной части империи и потому просто не обратил на нее внимания и ответил: «Египет? Пф-ф, да забирай», — только на латыни, Так что несколько прекрасных лет Зенобия была царицей половины мира, управляла огромной империей и пожинала плоды богатой караванной торговли, Она заполнила двор учеными и интеллектуалами, которые вели дебаты на темы философии, наук и злободневных вопросов, например, античных подкастов при поддержке древнеримского конструктора сайтов[9].

Но вскоре в Риме появился новый император — Аврелий, Ему не очень нравилось, что какая-то девчонка из пустыни управляет половиной его империи. Но Зенобия была честолюбива. Ей хотелось, чтобы ее империя была на равных с Персией и Римом, Она была намерена властвовать над огромной утопией. В действительности, она хотела управлять не только Восточной Римской империей — ей нужно было завоевать и сам Рим, Давай, Зенобия! Ты сильна и красива и можешь все! Она даже придумала, как будет выглядеть колесница, на которой она когда-нибудь въедет в Рим, — это словно придумывать, что наденешь на церемонию вручения «Оскара», еще до того, как пришел на первый урок актерского мастерства.

Так вот, если хочешь взбесить римского императора (давай посмотрим правде в глаза, ты его уже бесишь), то лучшее, что можно сделать, — поместить его изображение на задней стороне монеты, а не на передней. Если хочешь разозлить его еще сильнее, то вообще убери его с монет, помести портрет своего сына на передней стороне, а на задней — свой собственный. Как определить, где у древнеримской монеты перед, а где зад? Не знаю, придется спросить у древних римлян. Но именно так поступила Зенобия. Она поместила изображение своего сына Вабаллата впереди, а лицо Аврелия сзади, а потом вообще убрала этого дурацкого мальчишку и стала чеканить там свой портрет. Она изображала себя в облике Селены, богини луны, чтобы выглядеть как ведьма. В общем, Аврелий был глубоко оскорблен. Мол, что эта выскочка о себе думает? Но он еще какое-то время занимался проблемами империи на западе, боролся с готами, вандалами и прочими трудными подростками.

В конце концов Аврелий вернулся в Рим и убедил Сенат снова отдать ему Египет и другие земли, которые находились во власти Зенобии. Египет был для Рима важным источником пшеницы, а Аврелий очень любил бегать по пшеничным полям. К сожалению для Зенобии, ее войска растянулись на слишком большое расстояние, а арабских племен с армянскими союзниками, которые составляли основу ее военного могущества, не хватило для спасения Пальмиры. Кроме того, она не обратила внимания на дурные предзнаменования перед тем, как ввязаться в битву, а это, если честно, глуповато для богини луны.

Аврелий вытеснил войска Зенобии из Александрии и Антиохии, затем гнал их по городам и пустыням и наконец осадил саму Пальмиру и ее 200 тысяч жителей. Зенобия попыталась сбежать из города, отправиться на восток и искать поддержки у персов, но Аврелий захватил ее. Потом он хотел отвезти Зенобию в Рим, чтобы она поучаствовала в его триумфальной процессии. Он хотел ткнуть сенаторов носом в то, что они посмеялись над ним, когда его победила девчонка, и унизить ее на глазах у плебса, чтобы почувствовать, какая у него большая и сильная пиписька. Праздновать какой-то «триумф» было совершенно бессмысленно, потому что обычно это означает победу над другим государством, а Пальмира и так принадлежала Римской империи.

Или, по крайней мере, Римская империя так считала. Что произошло дальше — неясно, но, вероятно, Зенобия предпочла покончить с собой вместо того, чтобы поехать в Рим и предстать на обозрение плебеям в триумфальной процессии. Аврелий разграбил город, и спустя шесть веков Арабской империи в Сирии пришел конец (а еще через четыре столетия ее завоевали мусульмане). В последующие годы Пальмиру разрушали и отстраивали заново много раз, но она так и не достигла того культурного и экономического пика, который был при правлении Зенобии. Сегодня в стране, оставшейся от Сирии, Зенобию изображают на 500-фунтовой банкноте, а впечатляющие руины Пальмиры, которые когда-то были популярной достопримечательностью, практически разрушены после того, как город захватила ИГИЛ (организация, запрещенная в России — Прим. ред.) и взорвала их, сочтя переоцененными. Так держать, ребята! Покажем всем этим 2000-летним богам.

О жизни Томоэ Годзэн, японской женщины-воина XII века, известно не так много. В исторической записи XIV века говорится, что она была «особенно прекрасна», но такое можно увидеть в каждой исторической записи о той или иной устрашающей женщине-воительнице. Быть может, в женщине, которая может открутить мужчине голову в пылу сражения, и есть что-то такое, из-за чего все потом громко и часто будут восхвалять ее красоту и грацию.

Личная жизнь этой легендарной личности тоже покрыта тайной, зато она может похвастаться впечатляющим военным резюме. Согласно тому же летописцу, который указал, что она красотка, Томоэ «готова была сражаться и с демонами, и с богами» и была «воином, который стоит тысячи мужчин», как и все женщины. Она обладала невероятной силой, была опытной наездницей и несравненной лучницей и врывалась в битву со здоровенным мечом и большущим луком. Среди ее хобби были катание на неприрученных лошадях на бешеной скорости, кроме того, она вела в бой огромные армии. Томоэ сражалась в Войне Гэмпэй — гражданской войне между двумя японскими кланами, которая продолжалась с 1180 по 1185 год. В своей первой битве Томоэ в одиночку разгромила всего семерых вооруженных всадников, подумаешь, В другом сражении в 1183 году она командовала 100-тысячной кавалерией, благодаря чему добавила еще одну строчку о себе как о хорошем руководителе в резюме, В своем последнем бою в 1184 году, перед тем как уйти на пенсию и заняться, ну, не знаю, вязанием и садоводством, Томоэ направилась прямо к напуганному воину по имени Онда но Хатиро, мускулистому гиганту, которого прикрывали 30 конных бойцов, легко схватила его, стащила с лошади, приколола к своему седлу под удобным углом, открутила его голову от туловища и выбросила ее, как вишневую косточку. Этот прием стал известен как «твой новый постоянный кошмар»!

Думаю, последними словами Онды но Хатиро было что-то вроде: «Ого, она и правда потрясающе красива, но была бы еще красивее, если бы улыб…» — Хрясь!

Земля ему пухом.

Сорхахтани-беки взяла на себя обязанности правительницы монгольской императорской семьи, когда в 1232 году умер ее супруг Толуй. Думаю, мы все скорбим об этом и по сей день. (Покойся с миром, Толуй, мы никогда тебя не забудем, и пусть ангелы приведут тебя к воротам рая.) Сорхахтани, как и все женщины, была искусной политической интриганкой с неутолимой жаждой власти и была готова на все, чтобы посадить на трон своего сына Мункэ. Сорхахтани оберегала свою семью от всяких распрей между разными императорскими семьями в 1230–1240-е гг., таких, когда твои родители, братья и сестры все перессорились, а ты вежливо отказываешься принять чью-либо сторону, чтобы остаться героем всей семьи и единственным наследником состояния двоюродного деда.

Кроме того, Сорхахтани-беки устроила своих родственников на должности, приближенные к императорской семье, вне зависимости от того, кто правит в данный момент, спонсировала их военные кампании и, наверное, разослала всем подарочные корзинки с деликатесными сырами, фруктами и джемом.

Сорхахтани восхищала весь мир своим умом и искусной политикой. Персидский историк Рашид ад-Дин восхвалял ее «удивительные способности, необычайную мудрость и проницательность», а сирийский ученый Бар-Эбрей посвятил ей стихи: «Если бы среди женщин я нашел еще одну подобную, то сказал бы, что женщины намного превосходят мужчин». В XIII веке это было примерно то же, что сейчас сказать: «Ты не такая, как другие девушки…»

Как бы там ни было, Сорхахтани манипулировала врагами, настраивая их друг против друга, и при этом сама оставалась им лучшей подружкой, и ей удалось сделать так, чтобы ее семья оказалась у власти. «Ой, думаю нам не сложно вмешаться и все разрулить, если вы, ребята, не справляетесь!» Конкурирующие ветви королевской семьи объединились и сделали Мункэ новым ханом, или императором. Но на престол претендовали еще два кандидата, которые решили убить Мункэ на его коронации. И им бы это удалось, если бы не вмешался сокольничий, который искал какое-то животное (держу пари, это был сокол) и внезапно наткнулся на брошенную повозку заговорщиков, которая была вся набита оружием. Их нашли и заставили заплатить. Земля им пухом.

Мункэ решил, что единственно верное решение — провести зачистку, и обшарил всю Монголию в поисках заговорщиков и конспираторов. Сорхахтани даже нашла матерей заговорщиков, виновных в государственной измене, обвинила их в черной магии, чтобы придать суду дополнительного шарма, и те тоже встретили свой печальный конец. Сорхахтани сделала своего сына ханом и не могла позволить никому снова угрожать ее семье. Конечно, ведь уже столько денег потрачено на фруктовые корзинки.

А мораль, детишки, в том, что не надо строить заговоров против хана. Просто откажитесь, если вам предложат!

Пять старейшин Шаолиня, может быть, реальны, а может, и нет, а если да, то они жили, а может, и нет, в Шаолиньском храме, который разрушила, а может, и нет, китайская династия Цин в 1647, 1674 или 1732 годах. Если что-то из этого все-таки реальное событие, то одной из пяти старейшин была, а может, и нет, By Мей, также известная как Нг Муй, и если это правда, то она изобрела несколько мощных смертоносных боевых искусств.

Спора ради давайте предположим, что все, о чем я сейчас расскажу, на самом деле было.

Однажды молодая женщина по имени Йим Вин Чунь заявила, что выйдет замуж за какого-то паршивого военачальника, чье предложение о браке она до этого отвергла, только если он победит ее в бою. Он ей явно не нравился, поэтому она пришла к нашей By Мей, чтобы научиться бить мужиков в лицо ногой с разворота, а это, как всем известно, лучшая мотивация начать заниматься спортом. By Мей говорила, что создала свою систему, вдохновившись поединком змеи и журавля. Она владела настолько смертоносным методом, что держала его при себе, но решила научить ему Йим Вин Чунь, потому что подружайки важнее мужиков.

Так вот, юная Вин Чунь надрала зад тому полководцу, а такой стиль боевых искусств стал называться «вин-чунь». В этой системе защита и нападение соединяются в одно движение, это похоже на то, когда ты тусуешься в клубе и избегаешь приставаний какого-нибудь урода, начиная флиртовать с другим парнем, который вполне ничего. Если наша By Мей все-таки существовала, то она, возможно, отрубила голову императору-тирану, а может, и нет, а потом стала буддийской монахиней, которая, к слову, боролась за справедливость, раскладывая мужиков направо и налево ударами ногой в лицо. Как-то раз она, вероятно, ударила по шее мастера кунг-фу, защищая 14-летнего мальчика. А может, и нет. Кто знает?

Вот и все, что нам известно о By Мей, но, честно говоря, это даже больше, чем мы заслуживаем.

Кёсем-султан — одна из самых властных женщин за всю 600-летнюю историю Османской империи — сначала была рабыней. Она родилась примерно в 1590 году на греческом острове, а потом ее продали в рабство османскому чиновнику, который жил на месте современной Боснии. Потом тот отправил ее в императорский гарем в стамбульском дворце Топкапы.

Как мы уже поняли по истории об аль-Хайзуран, европейцы, которые бывали в Османской империи и которых не пускали во дворец, представляли его себе как место, где «экзотические» женщины постоянно возлегают голышом. Но давай забудем, что там себе надумали похотливые белые мужчины, потому что императорский гарем был местом намного более важным, чем им казалось. В женской части 400-комнатного дворца, где жили родственники, наложницы, жены и слуги султана, Кёсем обучалась теологии, математике, музыке и литературе. Гарем был центром политической власти в императорском правительстве, а самой влиятельной из его обитательниц была мать правящего султана, валиде-султан. Кёсем быстро продвигалась по карьерной лестнице в гареме и стала законной женой султана Ахмеда I, а потом и вал и де-султан, матерью нового султана и величественным матриархом.

Кёсем-султан правила, прямо или косвенно, почти пять десятилетий, в период, известный в османской истории как «женский султанат». Это 130-летний отрезок времени, когда многие влиятельные жены и матери из императорского гарема де-факто управляли империей через своих слабых мужей и непутевых сыновей. Кёсем установила влияние с помощью своего мужа Ахмеда, двоих сыновей, Мурада и Ибрагима, и внука Мехмета, умело пользуясь коктейлем из молока с ядом. Пять лет ее собственного правления, когда Мурад был еще мал, стали первым случаем в истории, когда валиде-султан была официальным регентом и напрямую управляла империей.

История жизни Кёсем — которая легла в основу сюжета популярной турецкой мыльной оперы и которую я бы с большим удовольствием посмотрела, если бы не писала эту замечательную книгу, — показывает две разных стороны ее личности, Кёсем сама говорила: «Свой яд я решила пролить во дворце, а народ напоить молоком».

Она поила народ молоком следующим образом: жертвовала свои богатства на благотворительность, помогала сиротам, особенно девочкам, найти мужей и получить образование, основывала приюты и столовые для неимущих по всей империи. Также она основала красивую мечеть, которая и по сей день стоит в Стамбуле, и прославилась как великодушная и щедрая правительница.

Но сохранять политическую власть, а особенно неофициальную политическую власть, столько времени — настоящий подвиг, Кёсем искусно плела интриги, и, конечно, не обошлось и без парочки убийств.

Пока она правила империей вместе со своим сыном Мурадом, они вдвоем занимались такими семейными хобби, как казнь главного юриста империи, повторное завоевание Багдада в 1638 году и подавление нескольких мятежей. Словом, всем тем же, чем и по сей день матери занимаются со своими сыновьями, чтобы сблизиться.

В Османской империи до правления султана Ахмеда I любой сын, независимо от старшинства, мог унаследовать власть и стать следующим султаном, если получит достаточную поддержку. Так что быть чьим-то братом было очень рискованно, тем более что многие султаны пришли к власти, убив своих братьев.

Понятно, что широкой общественности такое положение дел не очень-то нравилось, поэтому султан Ахмет ввел новый закон, по которому братьев наследника держали в «золотой клетке» — запирали в уединенной части замка, чтобы они не могли снискать чью-либо поддержку и угрожать жизни будущего султана.

Это значит, что, пока у власти был Мурад, то Ибрагим, младший сын Ахмеда I и Кёсем, оказался изолирован от мира. Это нанесло серьезный ущерб его здоровью, из-за чего впоследствии его назовут Ибрагимом Безумным.

Ибрагим настолько не годился на роль правителя, что старший брат, умирая, пожелал, чтобы Ибрагима казнили, дабы не дать ему править и продолжить династию. Но Кёсем не позволила этого сделать и нашла возможность продолжить править скрыто с помощью своего несведущего младшего сына.

Во время правления Ибрагима Кёсем пришлось бороться с целым гаремом голодных до власти жен и наложниц, прежде всего с Сечир Пара, «сахарным кубиком», — армянской женщиной, которую наняли после того, как Ибрагим приказал своим советникам «найти самую пышную женщину в империи». Она стала абсолютной фавориткой султана и убедила его убить остальных наложниц.

Когда все вышло из-под контроля, Кёсем устроила заговор, чтобы свергнуть и казнить Ибрагима и заменить его семилетним внуком Мехметом. Тогда ее заговор провалился, но в конечном итоге мятежники свергли Ибрагима, после чего безжалостно его задушили. Как только к власти пришел Мехмет, Кёсем стокнулась с соперницей, не уступавшей ей в честолюбии, — Турхан Хатидже-султан, матерью Мехмета и ее невесткой. Кёсем устроила заговор, чтобы убить Мехмета и посадить на трон другого своего внука — Сулеймана, чья мать не питала больших амбиций и, честно говоря, была рада уже тому, что вообще попала туда, где сейчас находится. Но Турхан ее опередила, и Кёсем тоже задушили.

Она умерла в 1651 году в возрасте 61 или 62 лет после беспрецедентно долгого правления гаремом и всей империей. Из этой истории мы можем сделать вывод, что женщины, как правило, слишком кроткие и покорные, поэтому в Америке женщина не может стать президентом.

Когда мужчина преуспевает в политике и отношениях с врагами и союзниками и поднимается на самую вершину власти, его называют великим политиком и снимают про него целую драму на «Нетфликсе». Когда этим занимается женщина, ее называют властолюбивой интриганкой, манипуляторшей, тираншей и, кроме того, ведьмой. Такова судьба императрицы У Цзэтянь, единственного полноправного суверена женского пола в истории Китая, которая правила под своим именем, а не в качестве регента какого-нибудь бестолкового ребенка или «реальной властительницы» за спиной никчемного муженька. Давай сразу проясним: тираншей она была точно. У нее на счету очень впечатляющее количество убийств. Я хочу сказать, что мы не познаем подлинного равенства, пока не сможем спокойно убивать людей и держать гарем мужчин, как У Цзэтянь. Более того, нас за это еще и должны вспоминать с любовью.

Чем же именно занималась У в VII веке? Она прошла путь с самого низа. Сначала у нее был самый низкий рейтинг среди всех 122 жен во дворце императора Тай-цзуна, который взошел на престол в 626 году, убив своих братьев. Мальчишки, такие мальчишки! По сути, в иерархии наложниц У занимала место благородной горничной. Но ей удалось привлечь внимание императора, когда она ухаживала за его конюшнями и завела с ним разговор на его любимую тему — о лошадях. Похоже на то, как мужчины пытаются флиртовать с тобой, рассуждая о феминизме. Все удалось, потому что она была красавицей, а ведь согласись, ты тоже не возражаешь по поводу разговора с мужчиной о феминизме, если этот мужчина достаточно горяч[10].

В Китае династии Тан, великой исторической рулетке произвольных стандартов красоты, шарик выпал на слово «тучный», так что У считалась одной из самых красивых женщин в стране. Она поднялась на вершину среди фавориток Тай-цзуна, но после его смерти ее положение стало опасным. Мужчины вечно все портят! К счастью, У приглянулась и одному из сыновей императора — Гао-цзуну, пока ухаживала за его больным отцом, Важно отметить, что Гао-цзун не был каким-нибудь там бестолковым сыном Тай-цзуна. Еще до его смерти Гао-цзун ликвидировал за разные заговоры четырех своих непутевых братьев, а вместе с ними и их женщин. Гао-цзун был как раз норм, и им было легко манипулировать, к радости советников двора и самой У, которая пережила зачистку наследников и наложниц.

В VII веке при правлении династии Тан девчонки совсем одичали. Насмотревшись на тюркских соседей, они лихо скакали на лошадях, укорачивали одежду и совершили самое страшное женское преступление — стали носить штаны. Ну, точно девушки легкого поведения! Пришло время У обрести такую мощную власть, какой никогда не достигала и более не достигнет ни одна женщина в Китае. Дело было не только в том, что она вышла замуж за Гао-цзуна. После смерти императора его жены обычно брили головы и доживали свою жизнь в смиренных размышлениях и молитвах вдали от императорского двора. Но У была дерзкой шалуньей и завела роман с Гао-цзуном, когда еще носила траур по его отцу как хорошая благочестивая женщина. Гао-цзун на нее сильно запал, так что ей, вопреки традициям, позволили вернуться во дворец и выйти замуж за сына первого мужа, что, если честно, довольно жестко.

Проблема только в том, что у Гао-цзуна уже была старшая жена, императрица Вень, которой У прислуживала как фрейлина, У придумала план, как ее заменить, и, че-че-черт побери, как он был страшен, У уже родила Гао-цзуну несколько детей, а Вень до сих пор не дала ему официального наследника, Судьба императрицы Вень была предрешена в тот день, когда она пришла посмотреть на девочку, которая недавно родилась у У. Она оказалась с малышкой наедине, вероятно, просто сказала ей: «Эй, че как?» (или что там люди говорят младенцам), — и ушла, но, когда вернулась У, она закричала, что девочка МЕРТВА. У приказала разузнать, кто последний оставался с малышкой наедине, и — да неужели! — это оказалась императрица Вень, которую все теперь считали детоубийцей. Потом императрица Вень только все усугубила, попытавшись отомстить У колдовством, а это в тех краях было совершенным табу. После тщательного обсуждения дела между У, Гао-цзуном и императорскими советниками, императрицу Вень понизили, и в 655 году У стала новой старшей женой и императрицей.

Как, черт возьми, умер младенец? Я даже знать не хочу, потому что, боже мой, это ужасно. Даже если она сама умерла, как это часто делали младенцы, У ведь все равно сыграла на ее смерти в политических целях. Фу на тебя, У!

В общем, У позаботилась о том, чтобы императрицу Вень вместе с еще одной наложницей, которая помогала той в колдовстве, отправили под домашний арест, а впоследствии жестоко убили, сначала подвергнув пыткам, а потом бросив живьем вариться в чанах с вином на несколько дней, пока они не умерли. Отличный план на вечер пятницы, да?!

За это императрица У получила прозвище Коварная Лиса и долго и счастливо жила с Гао-цзуном как старшая жена. Они коротали дни за политическими интригами, выдумыванием наказаний родственникам-изменникам и какими-то странными любовными утехами. Очевидно, одной из причин, по которым У стала любимицей Гао-цзуна, было то, что она единственная соглашалась на какое-то неизвестное сексуальное извращение, которое остается загадкой, но, вероятно, уже случайно попало на страницы «Космо». Что бы там ни было, предположительно они любили заниматься этим на постели в окружении зеркал, чтобы смотреть на свои горячие тучные тела. Придворных советников беспокоило, что супруги слишком моногамны, ведь это считалось вредным для мужского здоровья — тратить все свое семя и энергию лишь на одну утробу вместо того, чтобы получать жизненную силу от десятков молодых женщин, как предполагает «природа»[11].

У достигла больших высот и в политике, и в сексе, но в обеих областях позже поднялась еще выше. В 660 году Гао-цзун перенес инсульт и доверил У управлять делами государства. Все шло по плану. После смерти мужа У Цзэтянь оказалась единоличной правительницей. Пришлось, правда, отравить пару человек и еще пару изгнать, издать несколько указов, чтобы успокоить народ, и получить несколько благоприятных предзнаменований, и вскоре У снова поднялась по лестнице власти. Единственной неприятностью в ее жизни был страх, что ее будут преследовать духи замученных и убитых врагов, потому что после фокуса с вином эта навязчивая мысль просто повергает в ужас, черт побери!

Когда в 683 году умер Гао-цзун, у У осталось двое сыновей. Одного из них, Чжун-цзуна, она вроде как ненавидела, но, как старший наследник, он стал императором. Другой же, Жуй-цзун, был мамочкиным-ути-пути-наследничком и очередным мужчиной, которым У могла легко управлять в своих целях. А если мамочка чего-то хочет, то она это получит, так что Чжун-цзун провел у власти всего полтора месяца, а потом У Цзэтянь объявила его предателем и свергла. Как только Жуй-цзун взошел на трон, У сообщила всем, что у него дефект речи и говорить за него будет, конечно, она. Спустя шесть лет мощного, впечатляющего и конечно-никак-не-связанного-с-его-матерью правления Жуй-цзун заявил, по своему собственному желанию, что было бы здорово отречься от престола и что его место займет У.

Так в 690 году У стала править официально. Она была не просто императрицей, она была императором, сувереном, Мудрой матерью всего человечества и богиней во плоти. Так она правила 15 лет, фактически ничем не примечательных, кроме того, что она продолжала практиковать всякие сексуальные извращения. В 699 году У Цзэтянь создала так называемый Кабинет Журавля, который получил задание придумывать зелья и эликсиры, которые помогут ей избежать смерти. Кроме того, в нем состояли горячие молодые парни, которые прохлаждались в шелковых одеяниях и носили макияж, чтобы подчеркнуть свою красоту, В конце концов, если секс с молодыми женщинами продлевает жизнь императора, то почему бы У не воспользоваться такими же преимуществами для здоровья? Среди ее фаворитов самыми любимыми были братья Чжан, единственные, кого императрица допускала к себе, когда к ней пришла старость. Несмотря на то что ей было уже за 70, У Цзэ-тянь оставалась дерзкой шалуньей, Но, в конце концов, она сама хлебнула своего лекарственного зелья, Чжун-цзун, свергнутый сын, которому надоел странный сексуальный двор матери, однажды ночью привел заговорщиков к братьям Чжан, обезглавил тех (да покоятся они с миром) и организовал переворот. Через несколько дней У покинула дворец, после того как почти пятьдесят лет правила Китаем тем или иным путем. Говори что хочешь о ее убийственных методах, но справилась она неплохо.

Наследие У Цзэтянь получило противоречивые отзывы. Она стала героиней порноромана XVI века под названием «Властелин совершенного удовлетворения», в котором пожилая У крутит роман с красивым парнем, которого называет «папочкой». Много веков спустя она фигурировала и в менее пикантных романах и биографиях, а также в фильмах. У биографии Хиллари Клинтон, вышедшей в 1996 году на китайском языке, есть подзаголовок «Императрица У в Белом доме», что довольно забавно, учитывая все вышесказанное.

Можно ли считать У злой-презлой злодейкой, учитывая все ее придворные махинации? Или это совершенно нормально для императорского дома? Но — ничего себе! — она же убивала людей, Коне-е-ечно, убивала.

По крайней мере, мы все согласимся, что У Цзэтянь заслуживает биографического фильма с «Оскаром», Может, Скарлетт Йоханссон сыграет главную роль? Или любая другая белая женщина, которой придется сыграть азиатку, — если, конечно, Голливуд однажды не решит уйти со своего белоснежного пути.

Ласкарина Бубулина доказала, что никогда не поздно стать военно-морским командиром. Ей было 40 лет, она дважды овдовела, у нее было семеро детей, она была в активном поиске, — и тогда она начала строить свою собственную мореходную империю.

Ласкарина родилась в 1771 году в стамбульской тюрьме, когда ее мать навещала отца, участвовавшего в мятеже за независимость против Османской империи в 1770 году. Ее семья была родом с греческого острова Гидры, и, как и большинство греков в морских сообществах, эти люди были искусными мореплавателями. Ласкарина была пьяницей и, как рассказывают, настолько страшной, что единственным способом с кем-то переспать для нее было приставить пистолет к голове мужчины и угрожать ему смертью, Что из этого — правда, а что сплетни, посеянные отвергнутыми ей мужчинами, мы никогда не узнаем.

Второй муж Ласкарины Димитрий Бубулис, от которого она получила фамилию Бубулина, умер в 1811 году в бою с пиратами, что тогда служило основной причиной смерти людей.

У него было четыре собственных корабля, которыми занялась Ласкарина и которые положили начало грозному флоту во главе с массивным военным судном, названным «Агамемнон» в память о Троянской войне. Ласкарина и ее греческие товарищи несколько лет готовились к очередному восстанию за независимость в составе подпольной организации с невинным названием «Дружеское общество». Она наняла частную армию мужчин с острова Спецес и состояние, которое унаследовала от своих мужей, потратила на то, чтобы кормить их и платить им жалование. Кроме того, Ласкарина тайно собирала оружие и хранила в своем доме. Представь, как какой-нибудь османский чиновник приезжает осмотреть дом немолодой греческой матери-одиночки и находит там боеприпасы армии наемников. «Ах, это? Да просто хобби, не обращайте внимания на старую глупую женщину!»

Когда греки поднялись на кровавую борьбу за независимость, Ласкарина повела свои корабли на греческие острова, затем сражалась в важнейших блокадах, боях и осадах турецких крепостей и помогала грекам, где бы они ни находились. Греки, хотя и уступали в количестве, были очень искусными моряками и достойными соперниками османам. Потом морских сражений Ласкарине оказалось мало, и она сошла на берег, где сражалась за революцию на коне.

Когда греки захватили город Триполи, Ласкарина договорилась об обмене пленниками с побежденным турецким командиром, чтобы спасти жизни турецких женщин и детей в гареме османского губернатора Хуршида-паши. За несколько лет до этого она пообещала матери султана, что защитит турецких женщин в беде в обмен на возврат конфискованного у нее имущества. Так что в разгар войны, отмеченной жестокими массовыми убийствами мирных граждан, она приказала своим солдатам не причинять вреда этим женщинам и детям и пригрозила им: «Вы прикоснетесь к ним только через мой труп». Женщин и детей благополучно эвакуировали.

Греческая война за независимость продолжалась с 1821 по 1832 год и в итоге таки привела греческое государство к независимости, но Ласкарина не дожила до этого события. После всех ее смелых подвигов на море и на поле битвы Ласкарину убили в 1825 году в результате семейной ссоры, когда ее сын сбежал с девушкой из другой семьи, и Ласкарину кто-то подстрелил. Это наглядно демонстрирует, что никакой революционный дух и боевой опыт не могут спасти человека от семейных драм.

Послушай. Самое главное, что нужно знать о Чжэн Ши, или Чин Си, — это то, что она была не просто пираткой, которая терроризировала огромные морские регионы в XIX веке, но и самым успешным пиратом за всю гребаную историю. Она снесла тот стеклянный потолок, который долго сдерживал женщин-пираток. Она командовала чертовой флотилией гребаных десятков тысяч пиратских рядовых.

Она надрала зад англичанам. Надрала зад португальцам. А ведь англичане и португальцы сами были еще теми ублюдками на море! Она увидела династию Цин, подумала: «Ну, привет», — и им тоже надрала зад.

Чжэн Ши родилась в 1775 году в китайском Гуандуне и начинала свой путь проституткой в борделе. Это важно? Нет, черт побери. Неважно, кто ты и с чего начинаешь, если ты усердно трудишься и становишься самым страшным пиратом всех времен.

Она вышла замуж за своего дружка-пирата и тоже втянулась в пиратство. Однажды он, черт возьми, умер. Мужчины вечно всех подводят.

Чжэн Ши продолжила командовать флотилией кораблей да еще и увеличила ее. У ее флота было все. У них были награбленные богатства. У них были мужчины. У них были большие крутые корабли. Они были грозой всего чертова океана. Флот был настолько богатым и успешным, что превратился в полноценную бизнес-империю и процветал на дани, которую вымогал у прибрежных городов. Чжэн Ши обложила налогом награбленные сокровища своих подчиненных пиратов (лол) и чертовски разбогатела. В пиратской империи Чжэн Ши были гребаные жесткие законы. Если нарушаешь закон, земля тебе пухом. Если ты украл жену, но не был ей верен, мир твоему праху. Если кого-нибудь изнасиловал — ты покойник. Это был хорошо смазанный механизм, и Чжэн Ши называли «Ужасом Южного Китая», что довольно брутально.

Китайское правительство так устало от ее дерьма, что предложило ей и ее пиратам амнистию, если она хоть на секундочку перестанет надирать им зад. Они даже оставили бы ей ее добычу. Она была чертовски хорошим пиратом, дожила до пиратской пенсии и занялась бинго или чем-то таким. (На самом деле, она вышла замуж, родила и открыла игорный дом.)

Где в детских сказках женщины-пиратки? Где сильные, властные леди-пиратки, которым даже мужчины-пираты не нужны?

Нам нужно больше леди-пираток. Нам нужно отправиться в море. ДЕВОЧКИ, ИЗУЧАЙТЕ МОРЕХОДНОЕ ДЕЛО, ПОРА ОТПРАВИТЬСЯ В МОРЕ. Почему мы не знаем, что самым успешным пиратом в истории была женщина? Почему, когда мы думаем о пиратах, то одеваемся как чертов Джонни Депп, а не как дерзкая и неукротимая Чжэн Ши? Я просто в ярости. Вот вопросы, на которые когда-нибудь кто-то должен ответить.

Вот что нужно знать о Чжэн Ши.

Гипатия жила за тысячи лет до появления интернет-троллей, так что, к несчастью, никто не сообщил ей, что девчонкам не дается математика, потому что у них слишком эмоциональный мозг, полный рюшечек и оборочек, а также что она уродливая и глупая. Так что, без всех этих важных замечаний, она стала величайшим математиком и астрономом своего времени.

Гипатия родилась в 355 году н, э, в Александрии, в Египте. Она писала труды по геометрии и теории чисел, в которых я не разбираюсь, потому что, увы, мне сказали, что у меня слишком мягкий рюшечный клубничный мозг, и мне ни за что не понять таких сложных вещей, Отец Гипатии тоже был математиком и астрономом, а также последним известным членом Александрийского музея, большой образовательной и научной организации с красивыми аллеями, которая когда-то находилась при Александрийской библиотеке. Гипатия вместе с отцом занималась сохранением работ древнегреческих ботаников в то непростое для Александрии время, когда христиане, иудеи и язычники выясняли, кого из них Бог (или боги) любит больше.

Слушай, нас всех бесит, что они сожгли Александрийскую библиотеку. Как они посмели! Там были хорошие книги. Кто-то же должен был хотя бы сделать резервную копию александрийских электронных книг на «Kindle»[12]. Эти античные люди такие тупые!

Библиотека была основана в 295 году до н. э. с целью сбора всех книг в мире, чисто ради ачивки. Основную библиотеку с сотнями тысяч книг уничтожили в ходе какой-то потасовки с Цезарем в 48 году до н. э., а «избыточная» секция библиотеки, в которой были еще десятки тысяч книг, до времен Гипатии помещалась в храме Серапеум, пока не произошла очередная потасовка.

В 385 году нашей эры Святой Феофил стал епископом Александрии. Очевидно, сам по себе он был одаренным студентом и ученым, но, к сожалению, оказался еще и безмозглым придурком. Он яростно выступал против всех не-христиан и решил уничтожить все не-христианские святыни в Северной Африке с благословения римского императора Феодосия II. С этой целью в 391 году Феофил сравнял с землей храм Серапеум, посвященный греко-египетскому богу Серапису, так называемому неправильному богу, а с ним уничтожил и последние книги легендарной Александрийской библиотеки. Ага, Иисус был бы счастлив. Он бы сказал: «Да, именно этого я и хочу, спасибо, чувак, ну-ка, сделаю тебя святым».

В общем, такая участь ждала все книги. Да покоятся с миром столетиями накопленные знания. Если бы не все эти потасовки, сейчас у нас бы уже была телепортация, и нам бы больше никогда не пришлось писать в туалете самолета и волноваться, что при сливе тебя высосет наружу и выбросит на высоте 9 тысяч метров в спущенных штанах.

Если тебе по работе нужно быть знаменитым интеллектуалом, то не очень хорошо, если общество, в котором ты живешь, решило уничтожить все свои книги. Но, так как Гипатию очень любили ученики, один из которых был корешем самого Феофила-дебила, то какое-то время ее никто не трогал, несмотря на то, что она была язычницей и интересовалась наукой. Так что она продолжала свои ведьминские математические исследования, а также преподавала, философствовала и разгуливала по Александрии вся такая умная, при этом, конечно, не пропуская пилатес два раза в неделю. Правда, в конце концов христианские фанатики совсем зафанатели и жестоко убили Гипатию при правлении нового епископа Кирилла, безграмотного дебила.

Иисус бы, конечно, одобрил убийство математика, он ведь такой кровожадный парень. «Как раз как я хотел! — сказал бы он той шайке христианских фанатиков. — Славно работаете, увидимся в раю!»

Если ты фанатеешь от знаний, медицины, чисел, образования и прогресса, то благодарить за это надо женщину. (Сюрприз! Уверена, это было неожиданно.)

Фатима аль-Фихри жила в IX веке. Ее семья переехала из современного Туниса в Фес — город в Марокко с растущим населением, богатством и значением в средневековом мусульманском мире. Ее отец был богатым торговцем, а когда он умер, оставил Фатиме и ее сестре Мариам большое состояние. Во всем мире известно, что женщина с хорошим состоянием обязательно захочет вложить его в огромный инфраструктурный проект, так что девчонки взялись за строительство собственного города. Девочки и папочкины деньги, так?

Мариам построила мечеть Аль-Андалус, которая и по сей день стоит в Фесе. Как сказал один пользователь «Трипэдвайзора» Дейв Расс об этой прекрасной и до сих пор работающей древней мечети: «Не стоит того!» В 859 году Фатима решила основать старейший из непрерывно работающих университетов в мире — Аль-Карауин.

И больше о Фатиме и ее семье почти ничего не известно. Подробности затерялись в песках времени, как и истории жизни многих других женщин. Но это не значит, что она не может занять достойное место в исторической книге. Так что вот, Фатима, немного места для тебя:

Ван Женьи была одной из тех девушек, которая любого может заставить чувствовать себя никчемным. Это не ее вина, она просто посвятила свою жизнь учебе и писала немыслимое количество работ еще с раннего возраста. Она не виновата в том, что мы все никчемны. Почему мы не можем так же просто садиться, учить всякое и усердно трудиться? Почему мы постоянно болтаемся без дела, пялимся в телефон, а часы неумолимо проносятся мимо, приближая нашу смерть?

Но, как я уже сказала, Ван здесь ни при чем. Она родилась в 1768 году и стала одной из самых известных ученых китайской династии Цин. Ее дедушка был заядлым коллекционером книг. Говорят, у него в доме было 75 книжных шкафов, благодаря чему, держу пари, какая-нибудь китайская ИКЕА XVIII века заметно обогатилась. Когда дедушка Ван умер, ее семья отправилась на похороны и пять лет прожила в его доме, а у Ван было достаточно времени почитать. Она училась верховой езде и стрельбе из лука и признавалась, что ей нравится «заниматься единоборствами верхом на коне в галопе», а это, как известно, лучший способ добраться до офиса утром понедельника.

Вскоре Ван создала себе имя первоклассного ученого. Она сосредоточилась на естественных науках и астрономии и пришла к важным объяснениям лунных и солнечных затмений, а также дней равноденствия и количества звезд на небе (их там куча). Она проводила эксперименты у себя дома и благодаря им доказала, что земля круглая. Также Ван воспроизвела движение планет и солнца с помощью лампы, которая изображала солнце, стола вместо земли и зеркала вместо луны, чтобы наглядно представить, как они движутся относительно друг друга. Она выступала за введение западного календаря, в котором ей нравилась концепция, основанная на движении солнца, или на ее лампе.

В свободное время она писала десятки книг. Среди них — 13 томов поэзии и серия учебников математики, благодаря которым основы математики стали доступны более широкой аудитории. Иногда самые простые концепции труднее всего объяснить доступно, и я поняла это, когда ребенок однажды спросил меня, что такое числа. Я не смогла этого объяснить, так что где-то в мире сейчас живет подросток, который до сих пор не знает, что это. Прости!

Ван настойчиво выступала против традиционных ценностей, из-за которых женщины не могли получать образование. Она утверждала, что мужчины и женщины — «в равной степени люди, и у них одни и те же причины учиться», которые, как все мы знаем, состоят в том, чтобы как можно дольше откладывать выход на работу, ездить на общественном транспорте со скидкой и спать почти каждый день. Почему бы женщинам тоже не быть студентами?

В одном из своих многочисленных стихотворений в классическом стиле цы, характеризующемся строгой закономерностью размера, рифмы и числа символов, Ван задает вопрос:

Ван умерла очень рано, в 29 лет, и при этом оставила после себя немыслимое количество работ. Большинство людей к 29 годам не успевают даже с постели встать. Респект тебе, Ван, и спасибо, что заставила нас почувствовать себя никчемными.

Чан Гым — первая известная женщина-врач в истории Кореи, которая жила в начале XVI века, когда о женщинах, изучающих медицину, и слыхом не слыхивали, не говоря уже о женщинах, которые бы лечили короля. Полагаю, если ты единственная, кто может вылечить мужчину, то мужчины готовы нарушать правила. «Хм-м, с одной стороны, я очень болен, и только ты можешь меня спасти. С другой стороны, у тебя, похоже, есть вагина. Что же мне делать?» И правда, такая дилемма.

Чан Гым стала королевским доктором и оказалась настолько важна для короля, что обрела статус третьего по значению лица при дворе. Как и в каждой истории о крутой женщине, и здесь нашлись хейтеры с крошками от сырных чипсов на одежде, которые утверждают, что она и вовсе не существовала, зато ученые без крошек на одежде указывают на многочисленные отсылки к «женщине-врачу» в «Анналах династии Чосон» — отличном пляжном чтиве XVI века, кстати, если ты как раз такое ищешь. В одном из подобных упоминаний король Чунджон, правивший с 1506 по 1544 год, говорит: «Никто не знает мои болезни лучше Чан Гым».

К счастью, одной этой строчки о женщине-враче хватило для создания популярного корейского драматического сериала в 2003 году. Картина «Великая Чан Гым», или «Жемчужина дворца» (забавно, но у меня когда-то было такое прозвище), повествует о том, как смиренная простолюдинка Чан Гым поднялась до высокой должности, в которой владела самыми сокровенными знаниями о короле и всех его телесных недугах. Благодаря сериалу Чан Гым обрела новую жизнь, а ее имя стало в Корее нарицательным. Так что, девчонки, если хотите, чтобы о вас помнили еще долго после смерти, то узнайте самые страшные тайны о человеке, обладающем властью, и обеспокойтесь тем, чтобы вас упомянули в «Анналах династии Чосон».

Одна ужасно гламурная женщина как-то сказала мне, что очень жаль, что, когда мы говорим о женщинах-художницах, то упоминаем только Артемизию Джентилески, забывая об остальных итальянских барочных художницах. О да, согласно закивала я, как будто наизусть знала имена всех итальянских барочных художниц. И правда, очень жаль! Но мы все равно снова поговорим о ней. Приношу свои извинения всем ужасно гламурным женщинам, но ведь Артемизия так хороша! И я не потрудилась узнать о тех остальных. Но приятно знать, что таких художниц была целая куча, хотя о них никто ни слухом, ни духом.

Артемизию обычно описывают, в первую очередь, как жертву изнасилования, чье искусство, очевидно, отражает ее лютую ненависть к мужчинам. Когда Артемизии было 17, ее изнасиловал один из приятелей отца, а потом попытался заявить в суде, о котором было много разговоров, что на момент совершения преступления она уже не была девственницей. Он так поступил для того, чтобы навредить ее репутации, ведь известно, что ничто так не вредит репутации человека, как если у него что-то украсть или убить его. (Можем ли мы быть уверены, что жертву убийства не убивали и прежде?) Тогда Артемизия написала одну из своих самых известных работ, «Юдифь, обезглавливающую Олоферна», которая изображает, как женщина отпиливает голову мужчине. Не стоит полагать, что это полотно — прямой ответ на то, что случилось с Артемизией, потому что нелепо думать, что изнасилование — единственная причина, по которой женщине может захотеться написать картину, на которой мужчине отрезают голову, и особенно внимательно поработать над брызгами крови.

Эта картина иллюстрирует историю из своего рода библейской книги Юдифи, в которой старушка Джуди убивает ассирийского генерала, чуть не разрушившего ее родной город, перед этим напоив его допьяна, из-за чего встает логичный вопрос: как мы можем быть уверены, что Олоферн сам не хотел, чтобы его убили? Если он не хотел, чтобы его убивали, не нужно было столько пить. В любом случае, если сравнить картину Артемизии с той же сценой у Караваджо, то у него мы видим, как Юдифь очень неохотно и даже испуганно совершает сие действие, и мужчина подумал бы именно так — что Юдифь не понравились брызги крови. Зато на полотне Артемизии Юдифь наслаждается каждой минутой происходящего. Она делает это потому, что она классный уверенный профессионал, у которого есть задача, и ничто не может ее остановить — уж точно не река горячей пузырящейся крови. В эпоху, когда еще не было боевиков, способных утолить жажду людей к кровопролитию, Артемизия, в общем-то, давала им то, чего они хотят. И была невероятно хороша.

Артемизия была настолько успешной художницей, что жила на доходы от своих картин, о чем мечтает каждый студент-художник. И, в отличие от мужчин-художников того времени, которые, очевидно, никогда не видели грудь вживую, Артемизия рисовала настоящие сиськи во всей их красе, качающимися на ветру, а не похожими на маленькие твердые миски на столе.

Вместо того чтобы думать об Артемизии как жертве, нам стоит думать о ней как об альфа-женщине, которая стала одним из величайших художников Италии, как мужчин, так и женщин. Если она и хотела отомстить, то всем известно, что лучший способ — стать богатой и знаменитой благодаря своим непревзойденным талантам, что она и сделала.

Раден Адженг Картини родилась 21 апреля 1879 года в Майонге на острове Ява в Индонезии. Сегодня в Индонезии 21 апреля отмечают День Картини, и, как можно догадаться, она довольно много значит для индонезийцев, Эта женщина родом из аристократической семьи: «Раден Адженг Картини» значит примерно то же, что «леди Картини», — а ее отец работал с голландским колониальным правительством, Но Картини полностью отвергала концепцию и обычаи яванской артистократии.

«Я не знаю ничего более смехотворного и глупого, чем люди, которые позволяют себя почитать за одно лишь так называемое „высокое рождение“, — писала она своей подруге по переписке, голландской феминистке Стелле Зеханделар. — Какова ценность звания графа или барона? Своим примитивным умом я не могу этого понять». (Девочки, давайте включим эту фразу в список своих повседневных саркастических замечаний.)

С 12 лет Картини держали взаперти внутри семьи целых четыре года, как полагалось любой девушке ее статуса. Она была совершенно несчастна, но занимала время чтением и самообразованием. С самого детства Картини намеренно не оправдывала ожиданий, которые родители привыкли пытать по отношению к высокородной девочке, особенно когда поняла, что определенные традиции яванской аристократии вроде полигамии и браков по расчету вредят женщинам. Она писала Стелле: «Я была „kuda коге“, дикой лошадкой, потому что редко ходила и постоянно прыгала и резвилась. За что еще меня ругали? За то, что я часто громко смеялась и бесстыдно (!!!) показывала зубы». Пунктуация автора сохранена. Картини всего этого терпеть не могла.

Но Картини возмущало не только традиционное воспитание. Она также отвергала голландский колониализм и расизм, на котором он был основан, — из ее писем об этом можно узнать даже больше, чем из статей и публичных заявлений: «Почему многим голландцам неприятно разговаривать с нами на своем языке? — спрашивала она Стеллу. — О, теперь понятно, ведь голландский слишком красив для того, чтобы произносить его темнокожим ртом».

Картини считала, что верный путь для индонезийцев всех сословий — прогрессивное образование. В 1903 году Картини написала голландскому колониальному правительству меморандум под названием «Образование яванцам!», в котором выступила за массовое образование и образование для женщин. Она была настоящей интеллектуалкой и не позволила ограничивающим обстоятельствам классового и гендерного разделения помешать ей выступать перед власть имущими.

Картини много сделала за свою жизнь, как она признавалась Стелле: «Иногда я мечтаю о том, чтобы у меня было две пары рук, чтобы сделать все, что я хочу сделать». Картини выступала и за улучшение качества медицины и акушерства, но сама умерла при родах в 1904 году, в возрасте всего 25 лет. Зато работы Картини ее пережили. Ее идеи легли в основу будущих индонезийских националистических движений, а ее рассуждения о гендерном разделении намного опередили время. Она знала, что переход к национализму, к сильному беспокойству мужчин, будет сопровождаться борьбой женщин за свои права: «Когда битва за эмансипацию наших мужчин будет в самом разгаре, — писала она, — на борьбу поднимутся и женщины. Бедные мужчины, вам придется со многим мириться». И правда, бедные мужчины.

Но самой большой страстью Картини было образование, а ее самая большая мечта — школа для коренных яванских девочек, которых не дискриминируют по классовой принадлежности, — не умерла вместе с ней. После ее смерти такие школы стали открываться, а назвали их в ее честь — Школами Картини. В 1901 году Картини писала Стелле о своей мечте когда-нибудь открыть такие школы: «Каким идеальным заведением был бы такой интернат для местных юных леди: искусство, академические предметы, кулинария, домоводство, рукоделие, гигиена и профессиональная подготовка, — и он будет и обязан существовать. Мечтай, мечтай, если это приносит счастье, почему нет?»

Если сможешь назвать выдающуюся женщину в истории математики, то, вероятно, это Ада Лавлейс. Как раз поэтому эта глава не об Аде Лавлейс. Респект тебе, Ада, шальная императрица алгоритмов, да будут вечно о тебе помнить, но не прямо сейчас. Нет, эта глава посвящена другой женщине-математику, несравненному гению, чьи работы способствовали лучшему пониманию устройства Вселенной и о которой, вероятно, мало кто слышал, потому что история — отстой. Ее звали Эмми Нётер.

Эмми Нётер родилась в 1882 году в Баварии в семье математика. Она не делала блестящих успехов в учебе, но однажды решила сложную логическую задачу на детском утреннике. Очевидно, задавать детям сложные логические задачи было обычным делом для взрослых на детских праздниках в Баварии 1890-х годов.

Эмми училась на преподавателя английского и французского, но решила поступить в университет и изучать математику. Этим занимался ее отец, так почему бы и ей не попробовать? И вышло совсем неплохо! Ее приняли в университет наравне с мужчинами, а потом она сделала успешную академическую карьеру и состояние.

Ха-ха, шучу. Все оказалось не так просто, потому что, СЮРПРИЗ, мужчины злы и коварны, и ей не разрешили записаться в университет Эрлангена. По причине того, что она женщина. По господствовавшему в то время всеобщему убеждению, математикой могли заниматься только люди с пиписьками, потому что пиписька и способности к математике напрямую связаны. Как ни странно, некоторые очень одинокие люди верят в это и по сей день.

Так как Эмми не могла официально стать студенткой, ей пришлось посещать занятия в качестве вольного слушателя и с особого разрешения каждого профессора. И это отстой. В конце концов Эмми сдала экзамен в докторантуру, легко расправившись с ним своим большим математическим мозгом. Тогда университет такой: «Ну ладно». Она получила докторскую степень, написав диссертацию, которую впоследствии сама называла «полной фигней».

Фигней она была или нет. но Эмми осталась в Эрлангене и преподавала там еще семь лет. за что получила почет, уважение и замечательную зарплату.

Ха-ха, шучу. Снова подловила! Ты забываешь, что мир злой и всегда таким был. Университет позволил ей преподавать, но при одном небольшом условии — ей не будут за это платить. Вообще. Семь лет. Да, за сто лет до книги Шерил Сэндберг «Не бойся действовать. Женщина, работа и воля к лидерству» была другая, менее вдохновляющая, книга «Преподавай семь лет без зарплаты из любви к работе и благодарности за то, что тебе вообще разрешили работать».

Потом математик Давид Гильберт пригласил ее поработать с ним в университете Гёттингена, но, СЮРПРИЗ, университет этого не разрешил, и все потому же — из-за старой доброй вагины. Милые ботаники с математического факультета были бы счастливы, если бы она поработала с ними, потому что они знали, что она такой же большой математический мозг, как и они, а вот остальные факультеты оказались решительно против того, чтобы в университете работала женщина. Один профессор, чье имя вообще не имеет значения, по-видимому, спросил Гильберта: «Что подумают наши солдаты, когда вернутся в университет и обнаружат, что им придется учиться у ног женщины?»

Да уж, профессор. Хороший аргумент. Что может быть хуже, чем вернуться из ада войны и обнаружить, что у твоего профессора математики есть ГРУДЬ? Что может быть хуже, чем пережить невообразимые ужасы Первой мировой и возлечь к ногам леди, чтобы получить немного знаний! (Кстати, у них что, не было парт?)

Гильберт ответил тому профессору, что Гёттинген — университет, а не баня, так что совершенно без разницы, будет профессор женщиной или мужчиной.

И университет такой: «Ну, ок», — и разрешил ей преподавать. Вроде как. Ей пришлось вести курсы под именем Гильберта, чтобы те, кто читает расписание, думали, что лекции ведет мужчина.

И ей по-прежнему не платили зарплату. Разве это не самая женская проблема в мире?

По крайней мере, Эмми посчастливилось продолжать работать хотя бы таким образом, а на что она жила, остается загадкой. Несмотря на то что ей приходилось прыгать через все эти нелепые обручи, лишь бы заниматься тем, что у нее прекрасно получается, она сохранила свой веселый характер. Такой способностью обладают многие женщины на этих страницах — прыгать сквозь огромные горящие обручи всякого дерьма, сохраняя улыбку на лице.

В Гёттингене Эмми подолгу гуляла со своими студентами, обсуждая математику, и разработала всеобъемлющую теорию мироздания, попутно разминаясь и получая заряд бодрости. (Прошу прощения у тех, кто лениво нежится в постели, читая это предложение.) Группа ее студентов стала известна как «Мальчики Нётер» — кстати, очень подходящее название для панк-группы.

В 1918 году Эмми опубликовала теорему Нётер. Что такое теорема Нётер? Не знаю, я ведь не Эмми Нётер, правда? К счастью, моя приятельница Келли, королева естественных наук, все мне объяснила: «Она заключается в том, что, если объект подчиняется определенному закону симметрии, то он также подчиняется соответствующему закону сохранения. Например, если какой-то процесс проходит одинаково, независимо от того, когда он проходит, то он обладает симметрией во времени, и энергия сохраняется, то есть во время этого процесса она не создается и не пропадает».

Работа Эмми стала фундаментальной для теоретической физики, дополнила теорию относительности Эйнштейна, а в свободное время эта женщина изобрела нечто ужасное под названием «абстрактная алгебра».

Так что после того, как она опубликовала одну из величайших математических теорем всех времен и заручилась поддержкой классных парней — Гильберта и самого Альберта Эйнштейна, — университет наконец такой: «Ну ладно», — и в 1919 году хотя бы позволил Эмми читать лекции под своим именем. В 1922 году они даже впервые назначили ей маленькое жалование и дали звание «доцента без постоянной должности». С таким же успехом они могли дать ей звание «Фу-у-у, девчонка-профессор! Жесть! Не позволяйте ей к вам прикасаться, а то у вас будут девчачьи микробы!»

К счастью, Эмми Нетер действительно любила математику и сосредоточилась на работе, а не на фонтане дерьма, которым ее пытался забросать окружающий мир.

Но только представь, чего бы она могла достичь, если бы мужчины не были так ужасны, а? Представь, каково это — пытаться убедить мужчин, что наличие вагины вместо пениса никак не влияет на математические способности? Представь, каково это — смотреть, как твои менее талантливые коллеги-мужчины получают более высокие должности и зарплату в университете, а ты всего лишь хочешь спокойно разгадывать математические загадки вселенной?

Как же много энергии расходуется на это впустую.

А Нётер многое знала о том, что энергия не создается и не исчезает. Уверена, где-то здесь отличная метафора — так что, пожалуйста, попроси местного физика-теоретика или мою приятельницу Келли тебе ее объяснить.

Истории Эмми кончается, как и многие другие, на гребаных нацистах. Не тех, что в «Твиттере», и не неонацистах-девственниках, не тех нацистах, что ходят в грязных трениках, и даже не тех, которые работают старшими советниками президента США.

He-а, то были настоящие нацисты 1930-х годов, которые уволили всех женщин и евреев с академических должностей, — так что Эмми попала дважды, и как женщина, и как еврейка. Так как она все равно привыкла работать без зарплаты, то продолжила преподавать тайно. Однажды какой-то студент пришел в нацистской форме. Она продолжила вести лекцию, и, очевидно, потом только посмеялась над этим. Потому что, ну, это же очень смешно — быть нацистом.

В 1933 году Эмми переехала в США и получила должность в женском университете Брин-Мар, где продолжила вести свои математические прогулки, но уже с группой «Девочек Нетер» (тоже неплохое название для панк-группы).

Всего через пару лет, в 1935 году, она умерла от осложнений после хирургической операции на кисте яичника. Так что нацисты и некачественная женская медицина ее все-таки доконали. В письме, которое написал Эйнштейн в «Нью-Йорк таймс» вскоре после ее смерти, он назвал ее гением и пока что лучшим примером того, что может дать нам образование для женщин.

Сколько еще Эмми Нётер мог бы увидеть мир? Сколько еще женщин могли бы повлиять на ход развития человеческих знаний, но не могли себе позволить работать бесплатно, многим же помешали еще до того, как они начали работать, люди, которые истово верили в то, что наличие пениса что-то решает? Чтобы посчитать это число, явно нужен великий математик.

Нана Асмау родилась в 1793 году в многодетной семье Усмана дан Фодио, основателя халифата Сокото, на севере современной Нигерии. Усман дан Фодио был большим сторонником образования мусульманских женщин, поэтому благодаря отцу, братьям, сестрам и мачехе Нана получила прекрасное образование. Она отлично говорила на четырех языках и была одним из тех вундеркиндов, о которых все боятся узнать из рождественского письма других людей о достижениях за прошедший год.

К 14 годам Нана стала учительницей и вела лекции для женщин и детей в своем доме, а потом и для женщин из соседних деревень. У нее было столько энтузиазма, что она создала целую сеть женщин-учителей, которые ездили по самым отдаленным уголкам Сокото и обучали людей. Дети, молодые женщины и женщины среднего возраста с удовольствием учились в образовательной системе Наны, которая позволяла им заниматься без отрыва от домашних дел и семьи.

Любой, у кого в семье есть учитель, знает, что они постоянно получают тонны подарков, вот и женщины посылали Нане, главной учительнице всего региона, мед, зерно, масло, ткани и другие подарки. Так как она была, ну, богата и полна энтузиазма, как мы уже говорили, то отдавала эти подарки людям с ограниченными возможностями, больным и нуждающимся. Да уж, она была не тем человеком, о котором хочется читать на «Фейсбуке» в моменты, когда у тебя упала самооценка.

Но в образовательную реформу Нана вложила далеко не всю свою энергию. Еще она любила откинуться в кресле, расслабиться и писать какие-нибудь мудреные стихи на одном из языков, которыми свободно владела. Нана приспособила классические арабские поэтические формы к языкам Сокото — хауса и фула. Она становилась старше, и ее все больше уважали за живой прекрасный ум, так что даже эмиры и халифы просили у нее совета.

По сей день ее помнят в Нигерии как женщину, на которую каждому стоит стараться быть похожим, и как одного из первых борцов за права и образование для женщин. В основном она была молодцом на 10 из 10 и, когда сталкивалась с какими-нибудь консервативными хейтерами, несогласными с тем, что женщинам вообще стоит получать образование, она невероятно хорошо объясняла им на всех четырех языках, почему они идиоты. Это умение необходимо практиковать и развивать.

Чтобы стать хорошим сексистом, нужно проделать немалое количество интеллектуальных упражнений и найти причины, почему женщины не могут или не должны что-то делать. Один из хороших примеров такой аргументации в истории — причина, по которой многие годы женщины не могли работать врачами в Мельбурне в начале XX века. Потому что они могут упасть в обморок при виде крови? Потому что во время менструации зальют все полы в больнице, и там станет ужасно скользко? Нет, причина, которую привели Джин Макнамара в 1923 году в Королевской детской больнице Мельбурна, когда объясняли, что не могут взять ее, женщину, на работу, была такая: «Детка, здесь же нет женских туалетов». Ну, может, не совсем такими словами. А может и такими — мы ведь говорим об идиотах.

В общем, в итоге они разрешили ей там работать, и это хорошо, потому что она пошла дальше и придумала, как лечить полиомиелит. Видимо, она же изобрела женский туалет.

Во время эпидемии полиомиелита Джин проводила исследования и обнаружила, что у вируса полиомиелита более одного штамма. Это был важный шаг на пути создания вакцины против этого заболевания, которую придумал в 1955 году Джонас Солк и благодаря которой сейчас мы с вами даже не знаем, что такое полиомиелит. Некоторые другие теории Джин о лечении полиомиелита позже подвергались сомнениям, но, если тебе захочется ее за это покритиковать, пожалуйста, сначала произведи революцию в медицине, и тогда вперед.

Джин родилась в 1899 году в Бичворте австралийской Виктории и была остроумной и крошечной, в своем стиле и при росте 152 см. Она работала без отдыха, и ей настолько доверяли как врачу — особенно дети, — что семьи готовы были ждать столько, сколько потребуется, лишь бы ими занималась именно она. Она специализировалась на ортопедии и придумала новые способы накладывать шины на разные части тела, а также разработала ряд методов ухода за людьми с ограниченными возможностями, особенно детьми. Ее приглашали в Белый дом на встречу с Франклином Д, Рузвельтом, которого сразил полиомиелит.

Другая часть наследия Джин Макнамара немного мрачная, особенно если тебе нравятся кролики. Видишь ли, в 1880-е гг. английские охотники привезли в Австралию кроликов, и было бы здорово, если бы они пристрелили их там и тогда. Но нет, кролики разбежались и занялись тем, что у них получается лучше всего, — совокуплением — так что к 1950 году австралийское сельское хозяйство страдало уже от миллиарда кроликов, которые шкодили всеми кроличьими способами: съедали овечий корм, всюду гадили, всюду совокуплялись и разыгрывали свои кроличьи шуточки.

Джин призвала правительство воспользоваться вирусом миксомы, от которого гибли кролики, чтобы сократить их популяцию, Вначале это не сработало, но она убедила власти не бросать эксперименты. Когда миксоматоз наконец начал распространяться благодаря комарам и стал вирусным, как говорят детишки, Джин увидела, что права. Популяции кроликов пришлось несладко, и заголовок газеты «Хроники графства Линдхерст» 1952 года гласил:

Овцеводы, которые сохранили около 30 миллионов фунтов благодаря прекращению нашествия кроликов, подарили ей шерстяное пальто за 800 фунтов и красивые часы в знак благодарности.

В следующий раз, когда тебе будет угрожать кролик, или ты почувствуешь благодарность за то, что в детстве тебя не настигла смерть от полиомиелита, вспомни о Джин и, как и овцеводы,

Исследуя жизнь и работу астронома Энни Джамп Кэннон, я быстро поняла, что не могу как следует рассказать о жизни женщин-астрономов в Гарвардской обсерватории на рубеже XX века без упоминания о Сесилии Хелене Пейн-Гапошкиной, которая пошла по стопам Энни и даже превзошла ее в научных достижениях. Так что тебе повезло, потому что мы будем тусоваться с дамочками из обсерватории в Кембридже штата Массачусетс целых две главы.

Если я что-то и знаю о космосе, а я почти не знаю, так это то, что его очень много. Если меня спросить, сколько звезд во вселенной, то я отвечу: «Куча». Если попросить меня классифицировать звезды в ночном небе, то я скажу: «Нет, спасибо, я лучше полежу в постели и посмотрю шоу „Холостячка“».

Просто, когда Энни пришла работать в Гарвардскую обсерваторию в 1894 году, «Холостячки» еще не было, поэтому она стала изобретать систему классификации звезд, которая была НАСТОЛЬКО звездной, что ее используют и по сей день — и по ней смогли записать и классифицировать 400 тысяч звезд. А это, если ты тоже не знаком с предметом, очень и очень много звезд.

Энни интересовалась звездами с детства, когда еще жила в Делавере, где они с мамой смотрели в ночное небо из своей самодельной обсерватории на чердаке. Родители поддержали интерес Энни и отправили изучать физику в Уэлсли, женский гуманитарный колледж, после чего она еще десять лет болталась туда-сюда и занималась фотографией и музыкой, как любит молодежь любой эпохи.

Когда она присоединилась к команде Эдварда Пикеринга в Гарварде[13], то стала одной из многих женщин, которых он нанимал в обсерваторию на роль компьютеров. В то время функции компьютера выполняли люди, и на них нельзя было посмотреть «Холостячку» в постели. Пикеринг нанимал женщин, потому что им можно было платить меньше, чем мужчинам, что просто нелепо и, к счастью, со временем, прекратилось, так что не повлияло лично на меня и на моих знакомых женщин. Та группа женщин носила довольно жуткое название «Гарем Пикеринга».

Так в чем же заключалась работа Энни и других женщин, за которую им платили чуть больше, чем неквалифицированным рабочим, и намного меньше, чем мужчинам-ученым? На рубеже веков насчитывалось около 20 различных систем классификации звезд, и никто не мог создать систему лучше. Энни разработала систему буквенно-цифровых обозначений на основе спектра света звезд: в общем, если пропустить свет звезды сквозь призму, то какая радуга получится? Фотографии спектра каждой звезды не годились для «Инстаграма», потому что были похожи не на миленькие радуги, а, скорее, на стеклянные пластины с размытыми пятнами и точками.

Энни всю жизнь была глухой и читала по губам, а во время работы снимала слуховой аппарат, чтобы как следует сосредоточиться. Она понимала, какого типа звезда в какой части спектра находится, с одного взгляда на эти пластины. «Она не думала о спектре, когда классифицировала звезды, — объяснила одна из ее коллег. — Она их просто узнавала». Таким образом она классифицировала более 200 тысяч звезд, которые видно с земли, вплоть до девятой звездной величины с очень тусклым светом (не в обиду звездам девятой величины). Затем Энни продолжила работу и дошла до звезд одиннадцатой величины, самых идиотских звезд из всех. Наше солнце, наиболее популярная звезда у землян, принадлежит категории G2. Это второй по теплоте тип желтых звезд. (Не волнуйся, солнце, зато у тебя более богатый внутренний мир, чем у звезд первого типа.)

Ее работу опубликовали в девяти томах с 1918 по 1924 год. Ее система называлась методом Кэннон? Методом Энни Джей? Методом Энни Кэн(-нон) Джамп? (игра слов. «Annie can jump» — «Энни умеет прыгать» — Прим. пер.) He-а, ее назвали Гарвардской системой. Что, как сказала бы Аланис Мориссетт, довольно иронично, учитывая, что Энни не считали официальным сотрудником (и не платили соответственно) Гарварда до 1938 года, когда ей было уже за 70. за три года до ее смерти.

Многие годы Энни даже не разрешали самостоятельно пользоваться телескопом, потому что это очень опасно для женщины. Что, конечно, очень разумно. А вдруг она увидит в небе что-то такое, из-за чего упадет в обморок, или поранится, или получит Нобелевскую премию? А если женщина будет пользоваться телескопом вместе с мужчиной ночью, при свете звезд, то так и до скандала недалеко. Женщин не допускали к лучшему телескопу в мире в Паломарской обсерватории в Южной Калифорнии до 1960-х годов.

И ни одну женщину-астронома — несмотря на то, что в этой области с XIX века около трети ученых были женщинами, — не избирали в Национальную академию наук до 1978 года. (Один профессор, Джонс Хопкинс, голосовал против избрания Энни в академию, потому что… она была глухой. Я даже не могу понять его логику в достаточной степени, чтобы об этом пошутить. Просто — какого хрена?)

Как сказал один придурок другой женщине-астроному Саре Уайтинг в конце XIX века: «Если все дамы начнут разбираться в спектроскопах и катодных лучах, то кто будет пришивать пуговицы и готовить завтрак?» Этот парень, важный европейский астроном, который считал себя очень умным, хотя не знал, как самостоятельно поджарить тосты, вскоре после этого изречения скончался, споткнувшись о коробку с пуговицами и приземлившись лицом прямо в сковороду[14].

Дело в том, что работу Энни Кэннон, как и работу всех низкооплачиваемых женщин-компьютеров и астрономов в Гарвардской обсерватории и других учреждениях, считали в первую очередь женской. Даже если женщины хотели выдвигать свои собственные теории и заниматься веселыми научными экспериментами, то огромное количество времени им приходилось тратить на механический труд, сбор и классификацию данных, которые мужчины потом использовали для публикации работ уже под своим именем, конечно. Женщинам вроде Энни давали задания типа планирования мероприятий и благотворительных акций, заботы о других, и так происходило в каждом учреждении на планете Земля, которая мчится и мчится вокруг нашей любимой звезды по имени Солнце класса G2.

Вот что написал репортер газеты «Кэмден дейли курьер» в 1931 году, когда Энни Кэннон получила важную награду за свою работу: «Домохозяйки, может, и не очень сильны в астрономической физике. Но они поймут, что чувствовала мисс Кэнон. На этом небе кто-то ДОЛЖЕН был прибраться». Вскоре после выхода этой заметки журналист скончался, споткнувшись о кучу белья, которую не постирала его жена[15].

Энни так и не завела семью, она жила и дышала работой в обсерватории. Ее любили и женщины, и мужчины-астрономы, мужчины не видели в ней соперницы в своей серьезной мужской работе. Она и в самом деле обо всех заботилась, а за классификационную работу получила множество наград. Она стала первой женщиной, которой было присвоено звание почетного доктора Оксфордского университета, в который, если ты вдруг не знаешь, люди идут учиться, чтобы потом всю оставшуюся жизнь быть просто невыносимыми.

Энни рушила границы и всю жизнь поддерживала женщин в науке, а также работала на движение суфражисток в США, но в то же время была довольно консервативна и соглашалась с тем, что некоторые области науки подходят женщинам больше других.

А другие женщины в лаборатории были настроены еще радикальнее и боролись против плохих условий труда. Вильямину Флеминг, которая учила Энни Кэннон, возмущал тот факт, что ей платили на тысячу долларов в год меньше, чем ее коллегам-мужчинам, что по тем временам было огромными деньгами. Да и сейчас это приличная сумма, черт побери. Флеминг писала, что Пикеринг, «похоже, думает, что работа не бывает для меня слишком сложной и ее не бывает слишком много, независимо от ее ответственности и продолжительности. Но стоит мне только поднять вопрос о заработной плате, как мне тут же отвечают, что я получаю приличную для женщины зарплату». Остерегайтесь начальников, которые утверждают, что нужно быть благодарной уже за то, что тебе вообще позволяют работать.

Еще одна женщина, которая работала в обсерватории, Атония Мори, хотела признания за свою работу. Она хотела уважения, и, в конце концов, ей удалось наскрести немного. Еще одна, Генриетта Ливитт, упахалась до смерти, работая на Пикеринга, а он опубликовал результаты ее работы под своим именем в 1912 году. Наблюдения Ливитт за явлением, которое называется отношением яркости ко времени, привели к тому, что ученые впервые в истории смогли рассчитать расстояние до звезд и, следовательно, размеры всей вселенной.

Но никто из этих женщин не боролся так упорно и не достиг большего, чем Сесилия Пейн-Гапошкина, героиня следующей главы, которая утверждала, что Пикеринг, который нанял Ливитт «работать, а не думать, затормозил процесс изучения переменных звезд на несколько десятилетий». А теперь давайте побольше узнаем о Сесилии.

Из прошлой главы тебе уже знакомы условия, в которых работала Сесилия Пейн-Гапошкина, женщина-астроном Гарвардской обсерватории. Я знаю, что ты помнишь прошлую главу, потому что ты точно не тот человек, который сидит на толчке и, как животное, открывает книгу на любой случайной странице, куда его приведет любопытство. Ты ведь не тот, кто невнимательно пролистывает эту книжку, сидя на унитазе. Ты сидишь в каком-нибудь красивом кожаном кресле у потрескивающего камина и хорошо помнишь по предыдущим страницам, что Сесилия Пейн-Гапошкина была одной из многих женщин, работавших в Гарвардской обсерватории в начале XX века. Сесилия блестяще начала свою академическую карьеру, предположив в своей докторской диссертации — которая и по сей день считается одной из самых блестящих диссертаций по астрономии всех времен, — что звезды состоят не из тех же элементов, что земля и другие планеты, а в основном из водорода с небольшой примесью гелия. Она продемонстрировала это на основе работы индийского ученого Мегнада Сахи и доказала, что различные участки спектра, которые до этого классифицировала Энни Джамп Кэннон и компания, на самом деле связаны с относительной температурой звезд, то есть участок спектра зависит от того, насколько они горячие.

Наука ведь не про то, чтобы все время быть правым. Прежде чем расширить огромный спектр человеческих знаний, ты, вероятно, сначала будешь много раз ошибаться. И все же, друзья, перед нами молодая Сесилия, которая забила гол прямо из противоположных ворот. Ее диссертация не просто была лучшей, это была первая докторская диссертация по астрономии в Гарварде — ей не дали докторскую степень по физике, а вместо этого наскоро слепили ученый совет и создали докторантуру по астрономии для нее одной. И технически степень она получила в Радклиффском колледже, отделении Гарварда, которое присуждало докторскую степень женщинам, потому что сам Гарвард этого не делал, С тех пор Гарвардский университет немного преуспел, по крайней мере по этому показателю.

Кстати, о совете. Сесилия получила неодобрение от двух руководителей, Артура Эддингтона и Генри Норриса Рассела, которые прочитали ее идею о том, что звезды в основном состоят из водорода, и им не зашло. Они посоветовали ей умолчать об этой части работы, и она так и сделала, Однако спустя несколько лет Рассел самостоятельно пришел к тому же выводу и решил, что она была права. Будучи мужчиной, он предложил ей стать соавтором этого открытия, но Сесилия все же добилась международной славы. Она стала самым молодым астрономом, которого когда-либо упоминали в научном издании под названием «Американские мужчины в науке», что довольно иронично, потому что она была родом из Англии.

Получив докторскую степень, Сесилия начала читать лекции в Гарвардском университете, но ее курсы не числились в каталоге еще целых 20 лет. Президент университета, А. Л. Лоуэлл, человек, в честь которого назвали много улиц и библиотек, сообщил ей, что только через его труп женщина получит место преподавателя университета. К сожалению, после этого заявления он погиб от того, что на него с большой высоты упал каталог университетских курсов[16].

Сесилия получит звание профессора только в 1958 году, когда ей будет за 50, и станет первой женщиной с официальной должностью в Гарварде, Платили ей все равно ужасно, и почти всю жизнь ей приходилось едва сводить концы с концами и закладывать свои украшения в ломбард.

Во время работы Энни Джамп Кэннон обсерваторию возглавлял Пикеринг, а Сесилия трудилась там под начальством Харлоу Шепли. Этого человека она шокировала тем, что выступала в университете Брауна, когда была беременна, и неудивительно, что он был поражен, ведь всем известно, что беременные женщины лишены дара речи.

За несколько лет до этого, в 1944 году, ей отказали в профессорской должности из-за ее «семейных обстоятельств». Одно дело быть почтенной бездетной женщиной вроде Энни Джамп Кэннон, и другое — быть женой и матерью и в то же время продолжать работать. Ей удалось поднять троих детей и при этом построить карьеру, что в те времена было чем-то из ряда вон выходящим. Она приводила детей в обсерваторию, где они бегали и выводили людей из себя, пока она работала. В жизни у Сесилии были еще и хобби, в том числе выкуривание нескольких сигарет подряд и сочинение каламбуров на разных языках.

Несмотря на материальные трудности, обременение общественной работой и делами в обсерватории из-за того, что она была женщиной, Сесилии все же удалось заработать репутацию ученого высшего порядка и стать главой своего факультета.

В следующий раз, когда будешь смотреть на ночное небо, обязательно напомни тому, кто будет с тобой в этот романтический момент, что многое из того, что мы знаем о звездах, открыли нам низкооплачиваемые и недооцененные женщины-ученые. Если этот кто-то не будет отрицать сей факт, можете поцеловаться.

Девочки могут быть либо красивыми, либо умными. Если бы женщина была и красивой, и умной одновременно, общество бы слишком запуталось и не смогло этого принять. Если женщина и красива, и умна, то как ты узнаешь, возбудиться тебе или просто разозлиться? Так что одновременное обладание красотой и умом правомерно запрещалось. Но Хеди Ламарр нагло нарушила это правило, так как была гламурной кинозвездой и одновременно изобретательницей. Ишь ты, коварная блудница!

Хеди родилась в Вене в Австро-Венгрии в 1914 году, и ее настоящее имя Хедвиг Ева Мария Кислер. В 1930-х она играла на сцене в Вене и прославилась как «самая красивая девушка в мире». Сейчас это звание носит моя подруга Джина. В 1931 году она снялась в своем первом кинофильме под названием «Экстаз», который, как видно по названию, был ужасно скандальным, и в нем есть сцены, где люди бегают голышом, плавают голышом и изображают секс. В Германии фильм запретили, но не из-за скандальности, а потому, что среди актеров и съемочной команды было много евреев, в том числе Хеди, хотя она и воспитывалась в католической традиции. Даже Папа Римский осудил фильм, в котором показана симуляция женского оргазма, который, как мы все знаем, не что иное как изобретение дьявола.

Первый супруг Хеди был жестоким и богатым оружейным магнатом, который продавал боеприпасы самым отъявленным мерзавцам своего времени. Ему нравился фашизм как европейский, так и домашний, и он контролировал финансы Хеди и каждый ее шаг. Она вспоминала о себе 19-летней как о живущей «в золотой тюрьме». Когда скандальный фильм Хеди представили американским цензорам для рассмотрения его возможного выхода на экраны, ее муж купил и сжег все копии фильма, какие смог найти.

Хеди знала, что ей нужно бежать, если она хочет выжить и продолжить карьеру в кино. «Я была как кукла, — рассказывала она, — Как вещь, произведение искусства, которое нужно охранять и держать под замком — без своего мнения и самостоятельной жизни», Позднее она рассказывала, как сбежала, переодевшись горничной, и отправилась в Париж, где супруг не смог ее преследовать, Потом она поехала в Лондон, и ей удалось устроить встречу с президентом компании «Метро-Голдвин-Майер» Луисом Б. Майером, Но он счел, что ее работа слишком смелая для американской публики, и сказал, что «ей такое никогда не сойдет с рук в Голливуде», а еще, что «задница женщины — для мужа». Вообще-то, Луис, задница женщине нужна для того, чтобы сидеть, какать, трясти ей под песни Шакиры и передвигать ноги женщины в зал суда, чтобы она могла спокойно развестись с мужем и доить его на алименты, потому что только этого он и стоит. Он предложил ей пробный контракт с «Метро-Голдвин-Майер» при условии, что она сама оплатит себе дорогу в Голливуд, но Хеди хотела гораздо большего. Поэтому она пробралась на его корабль, притворившись гувернанткой какого-то мальчика, чтобы продолжить переговоры на пути в Америку. Когда они причалили к берегам Соединенных Штатов, у нее уже был контракт новой звезды «Метро-Голдвин-Майер» и сценическое имя Хеди Ламарр.

Прорывом Хеди стала роль в фильме «Алжир» 1938 года, где она сыграла загадочную красотку с небольшим количеством реплик, потому что тогда она еще только начала заниматься английским и работать над устранением австрийского акцента. Фильм был очень популярен, Хеди стала новой звездой, а женщины подражали ей: делали такую же прическу из темных вьющихся волос с пробором посередине и носили строгие костюмы с юбками.

Но Хеди не считала, что стала знаменитой благодаря своей красоте, «Любая девушка может выглядеть гламурно, — говорила она. — Просто нужно стоять смирно с глупым взглядом». Такого в женских журналах не посоветуют, да? Хеди было неинтересно тусоваться с голливудской элитой. Вместо этого она предпочитала сидеть дома и делать наброски будущих изобретений за чертежным столом.

Ее самым важным изобретением стала технология прыгающих частот. Когда она еще была замужем за оружейным магнатом-ублюдком, то узнала, что большая проблема торпед состоит в том, что радиоуправление могут перехватить враги. Так вот, вместе с другом Джорджем Антейлом они разработали технологию прыгающих частот, которая решала эту проблему. В 1942 году они получили на нее патент, но армия США начнет пользоваться этой технологией лишь спустя несколько десятилетий.

В наше время технология прыгающих частот лежит в основе вай-фая и сотовой связи, без которых любой современный человек буквально погибнет в течение двух часов. Кто знает, сколько подростков спасло изобретение Хеди?

Так как Голливуду эрекции зрителей важнее своих людей, с возрастом у Хеди становилось все меньше ролей. Во время Второй мировой войны Хеди хотела переехать в Вашингтон и войти в Совет изобретателей, чтобы помогать государству на войне, но ей сказали, что от нее будет больше пользы как от кинозвезды, если она будет ездить по стране и продавать военные облигации. Таким образом она собрала 25 миллионов долларов, а, кроме того, выступала перед солдатами. Во время войны Хеди выступала по пятницам в клубе Hollywood Canteen, где солдатам устраивали проводы перед отъездом за границу. Она старалась успеть потанцевать с каждым солдатом из многих тысяч, которые бесплатно проходили в клуб в военной форме.

Свои более поздние годы она провела за типичными занятиями пожилых: воровала в магазинах, ходила по судам и вообще переехала во Флориду. Она выходила замуж и разводилась шесть раз. Она была не из тех, кто задерживается в отношениях, которые ее не устраивают. Как-то раз ей было лень идти в суд на слушание дела о собственном разводе, так что она отправила туда свою дублершу из кино.

Еще до своей смерти в 2000 году Хеди наконец получила признание за множество изобретений, основанных на ее технологии прыгающих частот, а также актерские гонорары. Девочки, убедитесь, что вам платят столько, сколько вы заслуживаете, и неважно, с кем придется судиться. Так хотела бы Хеди.

Кэролайн Луиза Аткинсон, которую друзья звали просто Луизой, родилась в 1834 году в австралийском Новом Южном Уэльсе и с юных лет интересовалась ботаникой и зоологией, Австралия — замечательное место для человека, который интересуется природой, ведь она славится своими трехметровыми пауками, говорящими кенгуру, ненасытными похотливыми кроликами и бешеными кровожадными коалами, которые неожиданно падают с деревьев и убивают ничего не подозревающих прохожих, или, по крайней мере, такое у меня сложилось впечатление об Австралии по рассказам.

Луиза была хиленьким ребенком, как и 100 % детей в XIX веке, но ей очень нравилось учиться всему у своей матери Шарлотты, бывшей учительницы, которая сама занималась домашним образованием Луизы. Когда умер отец Луизы, они с матерью переехали в Курраджонг-Хайтс к западу от Сиднея к новому мужчине матери. Там Луиза изучала леса вокруг нового дома. Она начала писать статьи и делать зарисовки растений (и говорящих кенгуру), которые встречались ей на прогулках. Луиза отправляла экземпляры растений разным рок-звездам ботаники того времени, и таким образом ее именем назвали несколько новых видов растений, которые она открыла, например, Erechtites atkinsoniae и Epacris calvertiana (по фамилии мужа, которую она взяла, — Кальверт), и которые сегодня все знают и любят.

Луиза получила известность благодаря работам по естественной истории и ботанике и открытию новых растений. Кроме того, она писала популярные романы и серии рассказов для газет Сиднея в 1860–1870-х годах, потому что подработка еще никогда никому не вредила. Как и многие начинающие ученые и авантюристки XIX века, Луиза вызвала вокруг себя ажиотаж, променяв громоздкие юбки на брюки — гораздо более практичную одежду для прогулок по лесам. За это ее, конечно, осуждали — люди, которые, как мы можем с уверенностью предположить, никогда в жизни не делали ничего интересного. Ты можешь найти их биографии в моей следующей книге «Люди, которые за всю свою жизнь не сделали ничего интересного», ищи во всех книжных магазинах своего города.

Лора Редден Сиринг была журналисткой и писала о событиях Гражданской войны в США — все верно, журналистки способны на большее, чем модные и кулинарные заметки, что бы там ни прочили им мужчины-редакторы. Помимо карьеры в журналистике Лора была поэтессой, глухой, а еще ей выпала странная и неловкая честь дружить и с Авраамом Линкольном, и с его будущим убийцей Джоном Уилксом Бутом, а также с Улиссом С. Грантом, очевидно, потому, что в Вашингтоне в 1860-е годы жили всего пять человек, Думаю, если ты дружишь с двумя людьми, а потом один из них убивает другого, то нужно просто незаметно удалить убийцу из друзей на «Фейсбуке» и не поднимать эту тему на похоронах.

Лора окончила среднюю школу Миссури для глухих в 1858 году и на выпускном прочитала свое стихотворение «Прощание» на языке жестов. В то время шли споры об образовании глухих, и некоторые считали, что обучение их языку жестов вместо речи мешает им овладеть английским языком и даже абстрактным мышлением. Лора писала стихи сообразно стихотворным размерам и рифме, а также декламировала их на языке жестов, и тем самым доказала, что подобные убеждения о глухих ошибочны.

Вскоре после окончания школы Лора устроилась на работу в «Республиканец Сент-Луиса», и это не человек, который живет в Миссури и поддерживает ограниченную форму правительства, а, скорее, газета. Редакция отправила ее в Вашингтон писать о Гражданской войне, политике и важных личностях того времени. Она писала под псевдонимом Говард Глиндон, может, для того, чтобы скрыть, что она женщина, а может, чтобы отделить свои репортажи от своих прошлых профсоюзных статей и сохранить нейтралитет, или просто потому что имя Говард Глиндон красиво звучит.

На самом деле, когда ее соперник — репортер газеты южан, — решил «раскрыть» Говарда Глиндона и написал, что Говард вовсе не сильный представительный мужчина, а молодая глухая женщина, людям было все равно. Благодаря этому Лора с Говардом только получили еще большую известность. Лора стала настолько знаменита, что ее стихи и репортажи читали по всей стране, а какой-то парень в Миннесоте основал в честь Говарда город Глиндон в 1872 году. Как раз в тот момент, когда в честь тебя начинают называть города, ты можешь пожалеть о том, что работаешь под псевдонимом. Более поздние свои работы Лора издавала под именем ГОВАРДА ГЛИНДОНА, а ниже, помельче и в скобочках, было написано «(Лора К. Редден)» — по девичьей фамилии. Неизвестно, называют ли жители города Глиндон в Миннесоте свой город «Глиндон в скобочках Лора К. Редден».

В то время не было колледжей для глухих женщин, так что после войны Лора поехала в Европу и сама выучила немецкий, французский, испанский и итальянский, как это обычно и бывает. Она устроилась на работу корреспондентом «Нью-Йорк таймс» в Европе, а потом также писала статьи для журнала «Харпер». Она публиковала книги о политике и сборники стихов и получала письма от поклонников со всей страны. В конце концов она ушла на пенсию, и, как всем и следует поступать, переехала в Калифорнию, оставив позади свою блестящую карьеру и, вероятно, пытаясь забыть о том, что когда-то тусовалась с Джоном Уилкисом Бутом.

Габриэла Бриммер, или, если короче, Габи, родилась в 1947 году в Мехико, всего на несколько лет раньше моей матери, которая не согласится с тем, что человек, родившийся в 1947 году, может попасть в книгу об исторических людях. Прости, мама, но время летит!

Родители Габи переехали в Мексику из Австрии как еврейские беженцы в 1930-х годах. Габи родилась с тяжелой формой ДЦП и не могла разговаривать. Единственная часть тела, которой она могла как следует пользоваться, была ее левая ступня. Но с помощью Флоренсии Санчес Моралес, которая всю жизнь за ней ухаживала, Габи научилась общаться, показывая пальцем ноги на буквы алфавитной доски, а также печатать на машинке. Габи не просто научилась писать, она научилась писать лучше, чем большинство людей.

Габи начала свое образование в начальной школе для детей с ограниченными возможностями, но ее мать Сари решила убедить местную общеобразовательную школу, что ограниченные возможности Габи никак не связаны с ее интеллектуальными способностями. Сари показала администрации школы стихи своей дочери, и после нескольких вступительных испытаний им пришлось ее взять. Врачи сказали Сари, что Габи не доживет до десяти лет, но все сложилось иначе: она не только превзошла своих одноклассников с обычными возможностями в старшей школе, но и поступила в элитный Национальный автономный университет в Мехико, где изучала социологию и политику. После этого она стала журналисткой и автором бестселлеров, а также возглавила движение за права людей с ограниченными возможностями в Мехико. Когда люди сомневались в ее интеллекте, видя ее ДЦП, она сразу же осаждала их каким-нибудь остроумным замечанием. В 1980 году в своей автобиографии, написанной в соавторстве с известной франко-мексиканской писательницей Еленой Понятовской, Габи рассказала об учебе в университете:

«О’кей. Я поступила в УНАМ. Ну и придурки! Что преподы, что студенты. Здесь так много курсов, которые могли бы быть интересными, но не были, потому что на некоторых преподы боялись вступать в интересные политические дискуссии, а на других не обсуждалось ничего кроме сплошной теории. На черта нам — студентам — рот и какие-то мысли?»

Габи писала стихи всю жизнь — на своей печатной машинке, которую она называла «Че» в честь Че Гевары, — и иногда вдохновением ей, как и многим из нас, служила ее тревога за мальчишек. Например, в одном стихотворении она (с любовью) жалуется на то, что один из ее друзей-джентльменов слишком много ноет:

Ее автобиография была настолько популярна, что принесла ей славу по всей Мексике, а также легла в основу фильма 1987 года «Габи, правдивая история», в котором показан ее путь к карьере известной писательницы и кокетливые взгляды на этом пути. В центре сюжета отношения между Габи и Флоренсией — мексиканкой, которая всю жизнь ухаживала за Габи и сопровождала ее всю ее учебу, поднимала и спускала по лестнице в университете и озвучивала ее речь на лекциях. Когда Габи удочерила девочку, Флоренсия ухаживала и за ней. Флоренсия помогла Габи осуществить ее мечту завести ребенка, чтобы нарушить тихое однообразие взрослой жизни. «Тишина — вот что такое взрослая жизнь, а мы, взрослые, скучны», — писала она в автобиографии.

Габи стала знаменитостью в Мексике благодаря своему литературному творчеству, а еще биографическому фильму, и сегодня в Мехико в ее честь называют школы и улицы. Она основала организацию «Аде-пам» — акроним названия «Asociacion para los Derechos de Personas con Alteraciones Motoras», или «Ассоциация по правам людей с двигательными нарушениями», чтобы бороться за права людей с ограниченными возможностями по трем основным направлениям, как рассказано в ее автобиографии:

«Нас не должны изолировать или маргинализировать от „нормального“ мира. Мы должны иметь возможность получить работу, чтобы быть хотя бы частично финансово независимыми. Проблему ДЦП следует освещать, чтобы мы могли требовать у властей соблюдения своих прав, как и каждый гражданин»

Габи умерла в 2000 году в возрасте 52 лет, осуществив так много своих желаний, о которых писала еще маленькой девочкой, в том числе мечту «написать книгу о своей паршивой жизни, которую мне удалось прожить, — как она говорит в автобиографии. — Тогда люди увидят, что может сделать человеческое существо, чье тело практически не работает и у которого остался лишь мозг и левая ступня, чтобы хоть как-то жить, или, скорее, выживать в безумном обществе, которое маргинализирует всех, кто не может „производить“ осязаемые предметы, которые другие покупали бы без причины».

Вот последние строчки еще одного стихотворения Габи, которыми мы закончим рассказ о ней:

Мурасаки Сикибу родилась в японском Киото в 978 году. В начале XI века она написала «Повесть о Гэндзи», которая в переводе на английский занимает более 1000 страниц и считается старейшим полноценным романом в мире. Так что давайте начнем с благодарности Мурасаки за то, что она изобрела роман, без которого нам нечем было бы заняться на пляже, кроме выковыривания песка из ушей. «Повесть о Гэндзи» был популярна и в свое время, но получила еще большее распространение с появлением печатного станка в XVII–XVIII вв. Этот роман полон романтики и интриг, за что Мурасаки не раз за многие годы подвергалась осуждению моралистов. Некоторые в XVII веке считали, что она была целомудренной набожной женщиной, которая в своей книге осуждает романтику и интриги, в то время как другие были уверены, что она блудница и за этот роман горит в аду. Кое-кому нужно просто расслабиться и насладиться романтикой и интригами.

Мурасаки Сикибу написала «Повесть о Гэндзи», когда была фрейлиной японской императрицы. По преданию, дочери императора надоели все книги, какие у нее были, и она приказала Мурасаки написать нечто великолепное, так что та удалилась в храм Исияма и занялась сочинительством. Она понимала и китайский, и японский, что необычно для женщины, и своими знаниями наполнила 54 главы книги, в которых описаны романтические завоевания главного героя Гэндзи — придворного, любовника и вообще красавчика по жизни.

Вполне возможно, что Мурасаки попала на службу при дворе, когда ее муж скончался всего через два года после свадьбы и она могла либо снова выйти замуж, либо присоединиться к женскому литературному салону императрицы. Хм, что же из этого выбрать?

Вот как описывал Мурасаки какой-то явно недолюбленный мужчина в 1658 году:

«Во времена правления императора Итидзе в Йотомоньине была фрейлина по имени Марасаки Сикибу, очень умная женщина. У нее была необычайно красивая фигура, как стройная ива на ветру… Губы ее были подобны лепесткам лотоса, а груди словно драгоценные камни. Она была прекрасна, как цвет сливы и вишни в лучах заката.»

Ну почему мужчины все время себя так ведут? Почему нельзя было остановиться на «очень умной женщине»? Увы.

Даже если об исторической женщине известно немного, все равно ее стоит уважать, а уж тем более, когда она писала пылкие любовные стихи. Среди арабских женщин так много поэтесс, что обо всех и не расскажешь, но я бы хотела особо упомянуть одну анонимную поэтессу, которая написала следующее указание для мужчин-натуралов всех времен:

Вот это да!

А как насчет Дахны бин Масхал из VII века, которая пожаловалась правителю (как это обычно и делается), что ее муж-поэт не прикасался к ней и не консумировал их брак, а потом упрекала мужа за несколько слабых попыток заняться любовью:

О-о-о да!

А вот поэтесса XII века Сафийя аль-Багхадийя пишет о своем горячем теле:

Да-а-а, Сафийя!

Или, наконец, женщина, известная как Юхаифа Аддибабийя, которая жалуется на своего никчемного супруга:

Как она его! А на арабском там еще и рифма есть.

В общем, это возвращает нас к рассказу об Улайе бин аль-Махди, о которой известно всего ничего. Она жила с 777 по 825 год и была дочерью аль-Махди, третьего халифа Аббасидов, который правил исламским миром с императорского трона в Багдаде. Она пела и сочиняла музыку, как и ее мать, а также писала стихи, а воспитал ее брат халиф Харун Аррашид, ведь ее отец умер, когда она была еще маленькой. Брат поощрял увлечение Улайи музыкой, пением и поэзией, но ему не очень нравилось, как нагло она писала о своих любовниках в стихах, поэтому он попросил ее быть немного тактичнее и заменять их имена на женские.

В одном из таких стихотворений она писала:

А в другом:

В общем, брату пришлось смириться и разрешить ей называть своих любовников по имени, если ей это по душе. Очевидно, нельзя запретить поэту называть какое-нибудь имя. Когда брат Улайи умер, она пришла в отчаяние и забывалась в музыке и вине, упиваясь своим горем, а потом ее племянник халиф Амин пришел к власти и заскучал по ее музыке на вечеринках, так что она снова вернулась к жизни придворного поэта.

Ну ладно, еще кое-что из творчества Улайи перед тем, как мы закончим. Но не забывай, что на каждую классную историческую женщину, о которой мы знаем, приходится огромное количество других женщин, о которых мы не знаем, но которые тоже делали что-то крутое и писали пылкие стихи.

Каждая женщина знает, что самое сильное оскорбление, которое юная леди может нанести другим — это если она будет умнее окружающих ее мужчин, Именно в этом преступлении повинна мексиканская монахиня Хуана Инес, которая жила в XVII веке. Как смела она получить признание своего гения в Испании и Новом Свете и критиковать такие мелочи, как церковь и положение женщин? Как она могла быть настолько эгоистична, чтобы производить на свет блестящие литературные произведения, в то время как мужчины заняты работой на благо испанской инквизиции? Неудивительно, что членам духовенства пришлось сообщить Хуане печальную новость, что ее произведения являются причиной стихийных бедствий. Сорри, сестра Хуана. Это все наука.

Когда испанцы впервые прибыли на место современного Мехико в начале XVI века, то обнаружили процветающую образованную цивилизацию. Естественно, они взглянули на все это, подумали: «Это никуда не годится», — и начали уничтожать местное население своим классическим европейским коктейлем из рабства, болезней, изнасилований и голода. Сестра Хуана родилась в Мехико в 1651 году. Она была креолкой — испанкой, рожденной в Новом Свете, смешанного испанского и местного происхождения. Она принадлежала привилегированному классу в иерархии Новой Испании, но ее семья была небогата. Ее мать, которая не была замужем за ее отцом, заслужила себе уважение в обществе тем, что успешно управляла имениями. Но к тому времени, как сестра Хуана выросла, для одинокой женщины ее класса не было другого достойного будущего, кроме брака или службы в монастыре. Какое-то время она тусовалась при дворе в должности фрейлины, а потом все-таки выбрала монастырь.

Монашеская жизнь, возможно, выглядит не очень гламурным выбором, но во времена сестры Хуаны монастырь представлял собой женскую благотворительную организацию, которая была практически независима от церкви, Как женский клуб, только без фотосессий в одинаковых мини-платьях. Зато с богослужениями, Хуана оказалась в монастыре Святого Иеронима и Святой Полы — роскошном монастыре, где у нее было время и пространство для учебы и где она создала самую большую библиотеку в Латинской Америке. Плюс, так как она была невестой Христа, ей не пришлось выходить замуж за какого-нибудь мирянина, что, как мы знаем, может иметь ужасные последствия.

Но никакая женская автономия во времена сестры Хуаны не могла избежать зоркого ока огромного средоточия мужской глупости — испанской инквизиции. Церковь XVII века считала, что, если ты не вписываешься в строго ограниченные рамки жизни, которую следует вести женщине, то ты, скорее всего, ведьма, Семьдесят пять процентов из всех допрошенных или убитых инквизицией Латинской Америки были женщинами, потому что женщины, как известно, гораздо большие ведьмы, чем мужчины, А если ты не слушаешь окружающих мужчин и не следуешь строгим религиозным заповедям духовенства, то ты точно ведьма, А если ты становишься известной поэтессой, писательницей и философом, то это определенно вызывает у мужчин подозрения. Сестра Хуана совершила все эти преступления, и, конечно, кучка вшивых священнослужителей публично заявила, что, даже если она и не ведьма, то по меньшей мере она позор всей церкви.

Давай внесем ясность: она не носилась голышом, не заводила бурных романов, не курила и не напивалась посреди Мехико (насколько нам известно). Она и правда была очень религиозна. Сестра Хуана верила, что быть хорошим христианином и следовать слову Иисуса Христа, значит не вести себя как урод. Подумаешь, написала она немножко эротических стихов, а кто их не писал, в самом-то деле? Нет! Самым позорным ее проступком была смелость открыто писать на такие светские темы, как философия и наука. Так что духовенство логично предположило: «О нет, ей нравится наука, она точно ведьма!»

Но у Хуаны не всегда были такие отношения с церковью. Хуана родилась в 1648 или в 1651 году и какое-то время выглядела в глазах церкви настоящим сокровищем. Она была способным ребенком и так сильно хотела ходить в школу, что в три года увязалась за своей сестрой и пришла к ней на урок, а учительнице соврала, что мама ей разрешила. Учительница поняла, что девочка это выдумала, но решила, что это очень мило, и все равно с ней занималась, так что маленькая Хуана научилась читать еще до того, как ее мать узнала, что происходит. Потом она стала писать церковные гимны и другие религиозные произведения и получила награду от церкви. Когда Хуана выросла, то не смогла пойти учиться в университет из-за того, что была женщиной, поэтому занялась самообразованием, Когда она решила стать женой Христа, а не какого-нибудь бестолкового мужчины, церковь действительно получила настоящее сокровище. Но это не продлится долго, потому что скоро Хуана пошатнет религиозную систему тем, что у нее есть собственное мнение.

В тишине и спокойствии женского монастыря сестра Хуана продолжила писать стихи, пьесы, сатиры, трактаты и многое другое. Она стала критиковать поведение священнослужителей и поставила под сомнение идею о том, что они равны Богу, а также имела смелость утверждать, что у каждого человека могут быть отношения с Господом. Она переосмыслила доктрину, которую сочла сексистской, чтобы та больше соответствовала ее пониманию равенства женщин перед Богом. Она также утверждала, что женщины, по сути, не уступают мужчинам по интеллекту, — и даже это многие до сих пор не могут осмыслить в наши смутные времена, Она писала песнопения (гимны) в честь великих исторических женщин, вроде Святой Екатерины Александрийской. Но, пожалуй, лучшим ее поэтическим произведением стало знаменитое стихотворение «Глупые мужчины», в котором рассказывается о том, какие мужчины глупые. В ответ на публичное осуждение она даже написала, что, несмотря на то, что Иисус был мужчиной, виноваты в его смерти другие невежественные мужчины, такие же, как те, кто теперь ее несправедливо преследует, и это, если честно, очень неприятно. «О, скольких бед могли бы избежать эти земли, если бы женщины тоже могли получать образование», — писала она.

Сестра Хуана искусно защищалась от угроз инквизиции. Будучи гораздо умнее всех священнослужителей в своем окружении, она писала убедительные доказательства того, что она рассуждает на светские темы, а не на религиозные, по той причине, что — внимание — недостаточно умна, чтобы понять такие важные потусторонние предметы. Да, она выучила латынь за несколько недель и написала мифическую поэму на 975 строк об эпических пропорциях, которую в Испании признали литературным шедевром. Просто она недостойна со своим простым девчачьим умом писать обо всяких божественных вещах, о которых хотела бы от нее слышать церковь.

Несмотря на блестящую красноречивую защиту, единственным способом избежать пыток было подписать декларацию, в которой она раскаивается в своих прошлых позорных проступках и которая написана ее собственной кровью и подписана «Yo, la peor de todas», что значит «Я, худшая из них всех», или даже «Я, худшая из всех женщин». (Что одно и то же, конечно.) Церковь забрала и распродала ее огромную коллекцию, в которой насчитывалось от 1000 до 2000 книг, а также музыкальные инструменты и научные приборы, а когда в 40 с лишним лет она умерла от болезни в монастыре, ее рукописи были сожжены, чтобы ее идеи не бросали непристойной тени на историю церкви и Новой Испании.

К счастью для нас всех и к большому разочарованию поклонников испанской инквизиции, ее работы находили и публиковали в 1950-х годах и далее. В современном Мехико сестру Хуану провозгласили матерью мексиканского и латиноамериканского феминизма, а в 1974 году на праздновании в Мехико ее назвали «первой феминисткой Нового Света». Как прекрасно выразился мексиканский поэт Октавио Пас: «Недостаточно сказать, что работа сестры Хуаны имеет историческую ценность; стоит добавить, что сама история является результатом ее работы».

Если ты леди, женщина, чика, девчонка или человек, который считает себя феминистом или феминисткой, то возможно, что в какой-то момент жизни ты ощущаешь неуправляемую ярость, праведный гнев, возмущение, пылающую злость и негодование из-за действий того или иного мужчины. Когда это происходит, не остается почти ничего кроме как излечить страдания своей души громким криком в бездну, метафорическим или буквальным.

А Тарабай Шинде в 1882 году справилась со своим гневом, выразив его в свирепом, саркастическом, язвительном, кричащем феминистском декламационном буклете. Он назывался «Сравнение мужчин и женщин», подзаголовок — «Эссе, в котором рассказывается, кто на самом деле безнравственный и аморальный, женщины или мужчины?» Осторожно, спойлер: мужчины.

Тарабай родилась в аристократической семье в маленьком индийском городке Булдхане, где сейчас находится Махараштра. Особую ярость в 1882 году у нее вызвала новость, что женщину приговорили к повешению за убийство ребенка, которого та родила вне брака. Женщина была вдовой, а женщины ее класса не могли снова выходить замуж и рожать детей после смерти первого мужа. Наказание этой женщины и последующее публичное обсуждение, в котором женщины назывались безнравственными и аморальными, довели Тарабай до белого каления.

Она устала от мужчин. Мужчин, которые продались британским колонизаторам, религиозным лидерам, которые составляли строгие правила для женщин, да и всего мужского общества, запрещавшего женщинам получать образование или хотя бы свободно передвигаться и вынуждавшего их вступать в ужасные браки. Она устала от того, что у нее нет права голоса, от обычаев, которые приковывали ее к дому, от того, как о женщинах пишут в романах, пьесах и газетах, и от того, что женщин винят в событиях, происходящих не по их вине. Все это она изложила на бумаге в гневном полемическом памфлете «Сравнение мужчин и женщин», одном из первых феминистских трактатов в Индии, но кто докажет, что в Индии XIX века не было полно других феминистских трактатов, о которых мы просто еще не знаем? А ну быстро посмотрели у себя в старинных шкафах!

Ладно, давайте посмакуем несколько моментов из ее работы, да? Тарабай восхитительно смелая:

«Каждый день нам приходится наблюдать новые и все более ужасные примеры безнравственных мужчин и их бесстыдной лжи и хитрости.

И никто об этом и слова не говорит, — пишет она в предисловии. — Вместо этого люди постоянно обвиняют во всем женщин, как будто все беды на земле происходят из-за них! Когда я увидела это, у меня даже мозг закипел и завибрировал от чувства гордости за женскую половину человечества. И так я избавилась от страха. Я стала писать обо всем этом весьма язвительными словами и не могла остановиться. И действительно, если бы я нашла еще более сильные слова для описания того, как вы, мужчины, постоянно держитесь вместе и прикрываете друг друга, у меня получилось бы, как обычно, неуклюже. Потому что вы, мужчины, все одинаковые, как и ваша ложь, и ваши хитрые уловки».

Тарабай пишет, что она «всего лишь бедная женщина без особых интеллектуальных способностей», и, обращаясь прямо к мужчинам, которых она хочет призвать к ответственности, прибегает к старому доброму сарказму, который не теряет остроты и 140 лет спустя: «Обладая таким мощным интеллектом, вы не упускаете любой возможности опровергнуть его наличие и вместо этого петь дифирамбы каким-то другим качествам…»

В другом отрывке, где живо описан офис, похожий на тот, где я когда-то работала, Тарабай уничтожает мужчин, которые говорят о великом, но при этом едва ли могут похвастаться реальными результатами своих действий. Она критикует своих соотечественников, которые мнят, что занимаются модернизацией Индии и борются с британцами, но на самом деле никчемны:

«… А кто на самом деле хоть что-то делает? Вы проводите большие заседания, являетесь на них в модных шалях и расшитых тюрбанах, съедаете целую тонну орехов супари, целый воз листьев бетеля, раздаете всякие гирлянды, изводите чан розовой воды, а потом расходитесь по домам. И все. Вот все, чем вы занимаетесь. Эти ваши странные общества по реформированию существуют уже тридцать — тридцать пять лет. И в чем их польза? Вы все там одобрительно похлопываете друг друга по спине, но, если присмотреться, ваша деятельность — как козлу лишняя сиська».

А мы все знаем, что козлу от лишней сиськи никакого толку.

Один мальчик, который жил в том же городе, что и Тарабай, вспоминал ее в ее поздние годы как сварливую старуху. Ну, знаете, такую, которая слишком много читает и не похожа на нежную заботливую мать, какими должны быть все женщины. «У нее очень вспыльчивая натура, — сказал он. (Еще бы, базаришь!) — Когда она видела маленьких детей, то гонялась за ними и била их клюкой». Были ли дети, за которыми гонялась Тарабай, противными шкодниками, неизвестно.

Тарабай много критиковали за то, что она написала, и больше она ничего не опубликовала, насколько известно историкам. Может, она просто уже высказала все, что хотела. Может, тысяча протокомментаторов из интернета пришли к ее дому и своими особыми интеллектуальными способностями доказали, что, вообще-то, козлу лишняя сиська ну очень нужна. В любом случае трактат свой она закончила на позитивной ноте, в которой нет и тени от той самой сварливой старухи: «Я молюсь, чтобы жизнь женщин в этом мире стала сладкой и чтобы каждая женщина обрела счастье как в этом мире, так и в другом». Потом она благодарит Бога и подписывается, закончив на этом свою короткую, но безупречную писательскую карьеру, чтобы больше времени уделять соседским детям.

Я понимаю, что в этом вроде как и смысл всей книги, но почему не все до сих пор знают Филлис Уитли? Почему я никогда не слышала о ней до того, как взяться за эту работу? Почему я знаю слова всех песен из фильма «Южный Парк» 1999 года, когда этот квадратный миллиметр территории памяти можно было заполнить стихами Филлис Уитли? Почему нельзя было всего на одну неделю меньше потратить на «Повелителя мух» в школе, если все и так знают, что дети непутевые, и вместо этого изучать творчество Уитли?

Чтобы осознать значение Филлис, стоит начать с Томаса Джефферсона, который озаботился целью донести до людей, что Филлис Уитли не имеет значения. В 1781 году в своей книге «Заметки о штате Вирджиния» он подчеркнул, что Филлис Уитли НАСТОЛЬКО не важна, что «религия породила Филлис Уитли; но породить поэта не смогла… Сочинения, опубликованные под ее именем, даже не достойны критики».

Да, он считал, что ее произведения «недостойны критики», и по иронии сам критиковал ее в своей книге. «Она мне даже не НРАВИТСЯ, — написал Джефферсон перед тем, как залиться слезами. — Я о ней ВООБЩЕ не думаю. Это не я на ней помешался, а ВЫ. Боже мой, — продолжал он, пока сопля из носа текла ему в рот. — ЭТО Я единственный гений, вот почему когда-нибудь меня нарисуют на двухдолларовой банкноте, самой лучшей банкноте!!!! МАМА, Я ХОЧУ БУТЕРБРОД С ЖАРЕНЫМ СЫРОМ, ДАЙ МНЕ БУТЕРБРОД, МАМА, Я ГЕНИЙ!!»

В чем причина страха Джефферсона? Филлис Уитли была чернокожей рабыней, которая случайно оказалась гением. Само ее существование угрожало его мировоззрению и убеждению в ущербности ее расы, на котором строилось рабовладельческое общество. Так откуда взялась эта предположительно опасная молодая женщина?

Филлис Уитли захватили в рабство в Западной Африке, когда ей было где-то от семи до десяти лет, и в июле 1761 года она прибыла в Бостон на корабле. (Привет самодовольным типам с Восточного побережья: быстренько напомню, что рабство было распространено не только на американском юге.)

Филлис купил богатый торговец Джон Уитли для своей жены Сюзанны, В семье Уитли Филлис получила классическое образование. Она изучала английский, латынь и древнегреческий и уже через несколько месяцев стала читать и сочинять стихи, наизусть знала Библию и начала писать письма религиозным лидерам.

Ее первое стихотворение было опубликовано в 1767 году, когда она была еще подростком. Ее хозяева помогли ей опубликовать работу, познакомив ее с интеллектуальным обществом Бостона, но печеньку за это они от нас не получат, потому что неважно, учишь ты раба латыни или нет, ты по-прежнему остаешься рабовладельцем.

Вскоре сочинения Филлис и ее мастерство ведения беседы превратили ее в местную знаменитость, Она обрела влияние в Бостоне в невероятные для этого времена — все же это были годы перед Войной за независимость, и, помимо нытья Джефферсона, ей доводилось иметь дело со всякими отцами-основателями, которых школьники, по мнению их учителей, почему-то обязаны почитать как богов.

Несмотря на признание поэтессы в белом интеллектуальном обществе Бостона, Уитли не могли найти Филлис издателя для первого сборника стихов из-за — сюрприз — расизма. Вместо этого Филлис отправили к издателю в Лондон. Там она познакомилась, в числе прочих, с Бенджамином Франклином.

Филлис прибыла в Лондон всего за год до знаменитого судебного дела Сомерсета, по которому отменят рабство хотя бы в Англии и Уэльсе, если не во всей империи, потому что, ну, богатство и само существование империи зависели от рабства. Так вот, Филлис приехала в Лондон и из местной знаменитости превратилась в знаменитость международного масштаба, хотя и осталась при этом рабыней, Филлис писала, что в Лондоне ее приняли с такой любезностью, что это «наполнило ее изумлением».

Помнишь, как мы не дали Уиллисам печеньку? Отлично, Их сын Натаниэль запретил Филлис снова встречаться с Бенджамином Франклином, потому что она была рабыней и принадлежала их семье, а Бен мог внушить ей мысли об освобождении.

Наконец, в 1773 году — в том же году, когда вышла ее книга, — Филлис освободили: «Мой хозяин удовлетворил желание моих друзей в Англии и подарил мне свободу», — писала она. Члены английского общества должным образом осудили ее американских хозяев за то, что те освободили рабыню.

Филлис указывала на лицемерие американских революционеров, которые говорят о свободе, но в то же время преуспевают за счет рабовладения, Однажды она написала об этом лицемерии священнику и указала на «странную абсурдность поведения, при котором их слова диаметрально противоположны действиям. Насколько разнятся между собой призыв к освобождению и обратное ему применение репрессивной власти к другим, — по моему скромному мнению, не нужно быть проницательным философом, чтобы об этом судить». В XVIII веке таким витиеватым слогом она хотела сказать: «Вы все кучка жалких лицемеров».

Жизнь и достижения Филлис сильно повлияли на общество, в котором она вращалась. За свою короткую жизнь (она дожила всего до 31 года) она стала первым опубликованным чернокожим автором в Америке, познакомилась с Джорджем Вашингтоном, которому посвятила хвалебную оду, а сама даже заслужила похвалу Вольтера, который сравнил ее творчество с работами Екатерины Великой, российской императрицы.

В стихотворении «Гимн утру» Филлис писала:

Эти строки гораздо красивее, чем мысли большинства людей по утрам, которые обычно находятся где-то между «Заткнись!», «Еще пять минуточек!» и «Но я не хочу идти в школу».

В первые годы существования Американской республики Филлис Уитли писала трактаты на тему свободы и религии, которые оказали огромное влияние на общество, и общалась с величайшими мыслителями того времени, так что ее вполне можно было бы рассматривать как одного из основателей Американского государства, если бы история не подсунула ей Томаса Джефферсона.

Но отцам-основателям не могло быть дела до Филлис Уитли. Она не могла быть гением, несмотря на выдающиеся способности к литературному творчеству и учебе. Она не могла добиться всего этого, не перечеркнув идеологии, на которой зиждились Соединенные Штаты, — морального оправдания рабства — идеей о неполноценности чернокожих народов, а концепция американской свободы и справедливости не подразумевала, что свобода и справедливость будут распространяться и на многочисленное порабощенное население.

Самим своим существованием Филлис угрожала всему американскому проекту.

Нам всем стоит больше знать о Филлис Уитли. Это ее портрет должен быть на 50-долларовой банкноте. По всей земле в каждый день зарплаты люди, почувствовав себя богачами, будут говорить друг другу: «У меня полный кошелек Уитли». Помимо того, что это отлично звучит, подумай, как бы это выбесило Томаса Джефферсона.

Нелли Блай — идеальное имя для бессистемной, бескомпромиссной, бесстыдной журналистки, которая кладет сигарету за ухо и говорит: «Клянусь, мистер, я добуду сенсацию!» На самом деле это название популярной песни XIX века, которое послужило псевдонимом Элизабет Джейн Кокран, родившейся в Пенсильвании в 1864 году. Здесь мы будем называть ее Нелли, потому что так круче. Когда отец Нелли умер, в своем завещании он не оставил своей второй жене и ее семье никакого наследства, завещав все первой семье, так что Нелли с матерью остались в нищете. Нелли знала, что должна найти способ обеспечить себя и мать. Она пошла учиться на педагога, как в XIX веке поступали почти все амбициозные женщины в этой книге, — преподавание тогда было единственной профессией, открытой для женщин, — но у нее хватило денег всего на один семестр. Нелли отчаянно нуждалась в работе и наконец нашла свое призвание, когда прочла колонку в газете «Питсбург диспэтч» под заголовком «В чем хороши девушки». В этой колонке популярный журналист называл работающих женщин «чудовищами», вероятно потому, что ему было грустно и одиноко и приходилось есть отстойные бараньи отбивные. Нелли поступила так, как и следует всем, кому приходится иметь дело с сексистами и скотами, — написала в газету о том, что журналист этот сексист и скотина и что женщины вынуждены работать, чтобы выжить. В газете оценили драматизм и предложили ей работу.

И Нелли, конечно, бросилась с головой в работу своей мечты. Она писала о том, в каких условиях трудятся женщины на заводах в Питсбурге, о том, как ужасны и несправедливы законы к разведенным женщинам в штате Пенсильвания. Когда редакторы поняли, что женщина, которую они так неосмотрительно взяли на работу, хочет заниматься настоящей журналистикой, они определили ее в женский отдел газеты. К счастью, в истории журналистики такого больше никогда не происходило, нет, сэ-э-эр, и смотреть нечего.

Хорошо, что они так поступили, правда. Девчонкам не нравятся суровые новости! Им нравится мода, кексики и маленькие миленькие котята. Честно говоря, все эти вещи и правда классные, но Нелли не согласилась работать в женском отделе и убедила начальников, что будет иностранным корреспондентом в Мексике. Так вот, поехала она туда, стала писать о повседневной жизни мексиканцев, критиковать мексиканское правительство, и из Мексики ее выдворили, так что она вернулась в Питсбург, и редакторы такие: «О, миленько. Отправляйся в отдел моды!»

Нелли поняла, что так у нее ничего не выйдет, и просто ушла, оставив записку: «Я еду в Нью-Йорк. Вы обо мне еще услышите. Удачи». Жаль, что в наше время люди разучились красиво уходить с работы.

Шесть месяцев просидев без работы, хотя это было меньше похоже на сидение и больше на бесконечное таскание по Нью-Йорку и вымаливание работы в газетах, Нелли получила место в «Нью-Йорк ворлд», которую редактировал Джозеф Пулитцер[18].

Нелли хотела быть настоящей журналисткой. Она хотела с головой погружаться в свои истории и явно стремилась улучшить жизнь рабочих. Пулитцер предложил ей испытание, чтобы это доказать: ей нужно было получить доступ в печально известную психиатрическую лечебницу на Блэквелл-айленде, что, как оказалось, практически невозможно. Но как ей туда попасть? Не могла же она просто подойти к воротам и заявить: «Привет, я ужасно сумасшедшая, пожалуйста, пустите меня в свое учреждение!».

С другой стороны, это же 1880-е, и в то время, если женщина выражала свое мнение, этого было уже достаточно для того, чтобы упечь ее «на лечение». Женщина с идеями была опасна, и, конечно, ради ее же собственной безопасности и спокойствия общества, ее стоило держать взаперти. «Я начала свою карьеру в качестве Нелли Браун, безумной барышни, — позднее писала она. — Когда я шла по улице, то старалась принять такой же вид, как у девушек в кино под названием „Мечтательница“. Этот „отсутствующий“ взгляд довольно безумен». На самом деле Нелли всего лишь пришлось изобразить безумие и притвориться, что она не знает, кто она такая, и этого хватило для того, чтобы попасть в психушку, после чего она снова стала собой, а это уже достаточно потревожило чувствительное общество XIX века.

Десять дней Нелли испытывала на себе ужасы психиатрической лечебницы: гнилую пищу, жестоких работников и отвратительное обращение с пациентами. Вместо душа ей на голову выливали ведро ледяной воды, повсюду бегали крысы, работники били пациентов и связывали веревками, а еще она обнаружила, что многие из женщин, находившихся там, вполне в своем уме, а отправили их туда по непонятным причинам собственные мужья. В конечном итоге по требованию редакции газеты ее оттуда выпустили, и отчет, который она опубликовала, вызвал огромный общественный резонанс. Она даже написала книгу под названием «Десять дней в сумасшедшем доме», в которой выразила радость, что в результате ее работы «власти Нью-Йорка теперь выделяют на I миллион долларов в год больше на уход за сумасшедшими». Сейчас эта сумма составляет около 25 миллионов долларов в год.

В 1889 году в гораздо более веселом репортаже Нелли решила побить рекорд путешественника Филеаса Фогга из романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней». Она объехала вокруг света за 72 дня и вернулась в Нью-Йорк под шум ликующей толпы. (Кстати, если кто-то хочет проспонсировать меня, чтобы я побила этот рекорд, я буду счастлива рискнуть.)

Нелли открыла совершенно новый подход к журналистике. Как женщине в мужском бизнесе, ей удавалось незамеченной попадать в такие места, куда бы никогда не зашли ее коллеги-мужчины. Некоторые из них, именно те, кому приходилось есть отстойные отбивные, явно завидовали и называли ее работу «второсортной журналистикой». Конечно, ребята. Вы ведь такие умные и важные и, должно быть, знаете, о чем говорите.

Что бы ты там ни думал о «второсортной журналистике» и какие бы дерьмовые волосы не росли у тебя на лице, неоспоримо то, что стиль репортажей Нелли привлек большую аудиторию, пролил свет на страшную несправедливость и привел к ощутимым изменениям. Если не это настоящая журналистика, то что?

Элизабет Харт, также известная как Элизабет Харт Твэйтс после того, как окольцевала своего мужчину, — одна из двух выдающихся сестер, которые жили в конце XVIII — начале XIX века на карибском острове Антигуа.

Сестры были свободными мулатками с некоторым состоянием и социальным положением и жили незадолго до прекращения рабовладельческого строя на британских Карибах. Обе были замужем за белыми методистами, так что мужья у них хорошо сочетались по цвету. Обе занимались образованием и социальной работой, вместе основали общество для поддержки порабощенных и освобожденных женщин в нужде и управляли школами с 1810-х до 1830-х годов. И, конечно, обе любили методизм. В методистской церкви они просто души не чаяли. И кто бы устоял?

О сестрах Харт мы в основном узнаем из писем, которые они писали методистскому священнику о том, как они любят методизм (классическое времяпровождение сестер Харт). В своих письмах они рассуждали об ужасах рабства и осуждали практику внебрачного сожительства и страдания порабощенных женщин.

Эта глава посвящена Элизабет, а не ее старшей сестре Энн, потому что письма Энн звучат слишком прилично, а Элизабет кажется большей грешницей, и потому рассказывать о ней веселее.

В числе грехов, изложенных в 11-страничном письме проповеднику, следующие:

— Колебалась в вере в молодости.

— Ей «внушили безопасность плотских отношений». (А кому этого не внушали?)

— Наслаждалась «компанией, разговором и книгами не во славу Господа».

— Наслаждалась «очарованием музыки».

— Танцевала.

— Вообще была глупой по молодости.

Танцы представляются настоящей слабостью Элизабет, потому что она пишет о чувстве вины, которое испытывает за это, слушая одного британского проповедника, который приехал на Карибы поговорить об Иисусе. Она призналась, что испытала «настоящий стыд за [свое] поведение, когда слушала проповедь доктора… в которой он упомянул, в частности, о негативных последствиях танцев». О нет.

Кроме того, в жизни Элизабет, вероятно, был эмоциональный период, когда она написала поэму о мучительных душевных страданиях после смерти другого миссионера, некоего мистера Макдональда, который ей, вероятно, нравился, и, предположим, был тем еще красавчиком.

Старшая сестра Энн тем временем ничего не писала о своих плотских стремлениях. Если они и были, то их унесли пески времени. А может, она просто была милой и скучной.

Кроме того, что Элизабет испытывала запретную любовь к танцам, хорошим разговорам и нечестивым книгам и обществу, они с сестрой писали свои доводы против расовых стереотипов того времени. В своем письме Элизабет утверждала, что порабощенные люди никоим образом не являются менее развитыми, что они просто страдают под гнетом рабства. Помимо писем сестры писали исторические книги, биографии и манифесты и вели полемику против рабства. Они были одними из первых африканских женщин-писателей в Карибском бассейне.

Обе сестры работали первыми учителями свободных и порабощенных чернокожих людей в Антигуа и сосредоточили свою энергию на улучшении условий жизни на острове. Они обе находились в несколько неустойчивом социальном положении и пытались добиться признания в методистском обществе во времена, когда межрасовые браки оставались табу для христиан. Они высказались за то, чтобы позволить свободным цветным женщинам вроде них самих занимать ведущее положение в методистской церкви, и подчеркивали, что замечательно справятся с проповедями против расовых предрассудков на острове.

Элизабет умерла в 1833 году, а ее скучная сестра Энн — в 1834 году. Мы можем лишь предполагать, что сейчас они обе кайфуют в методистском раю, где Энн, возможно, убедили попробовать потанцевать, а Элизабет, вероятно, встретилась с миссионером, о котором втайне мечтала, — мистером Макдональдом.

Когда техасские рейнджеры из армии Соединенных Штатов пришли в газету, где в 1913 году работала Джовита, то столкнулись с непредвиденными неприятностями. В редакционной статье, опубликованной газетой El Progreso, критиковали вмешательство президента Вудро Вильсона в мексиканскую революцию, поэтому рейнджеры хотели закрыть газету, а заодно уничтожить офис и печатный станок. К сожалению для рейнджеров, у них на пути оказалась Джовита, которая хорошо знала, что их намерения незаконны. (На заметку всем заинтересованным сторонам/президентам: уничтожать газеты, которые сказали о вас что-то плохое, незаконно уже довольно давно.) Так что она встала в дверях, отказавшись их пускать, и им пришлось уйти восвояси.

Поэтому обозленные рейнджеры пробрались в офис рано утром, когда Джовиты там не было, выломали дверь и разгромили печатный станок кувалдой, да еще побили окна и разбросали оборудование по полу. Но, как оказалось, вести себя как сердитый карапуз, сломав печатный станок и разбросав оборудование по полу, недостаточно для того, чтобы помешать такой женщине, как Джовита, говорить то, что она хочет, — семья Идар продолжала издавать все новые и новые газеты.

Джовита родилась в 1885 году в городе Ларедо штата Техас. Семья Идар состояла из учителей, активистов и, главное, дотошных журналистов-расследователей. Если не знаешь, что значит «дотошный», доверься интуиции, — это значит, что они копались в грязном белье влиятельных людей и организаций. Для мексиканско-американской семьи в Южном Техасе эта работа была опасна, так как навлекала расистскую и экономическую несправедливость на семью и все сообщество.

Семейная газета называлась La Cronica, и целью ее было «промышленное, нравственное и интеллектуальное развитие мексиканцев, живущих в Техасе». Руководил газетой отец Джовиты, такой парень, каких обычно называют «столпами общества». В каждом обществе, если ему повезет, есть столп. Джовита, ее отец и братья готовили репортажи о худших проблемах, с которыми сталкивались мексиканцы Техаса, от сегрегации до линчевания, а после смерти отца Джовита сама возглавила газету.

Когда она не занималась расследованиями и не стояла в дверях, отпугивая здоровенных офицеров, девушка выступала за лучшее образование для американцев мексиканского происхождения в Техасе. В государстве, где людям, имеющим влияние в сельском хозяйстве, было выгодно, чтобы мексиканские дети работали в полях, а не учились читать, школы для мексиканских детей были гораздо хуже, а учителям платили меньше. К счастью, сегодня в Америке неравенство в системе образования давно искоренили[19], а учителям государственных школ платят прилично[20].

Джовита считала, что решением проблемы образования техасцев мексиканского происхождения станет не полная ассимиляция со школами для белых, а качественное образование в двуязычных или испаноязычных школах, чтобы дети изучали и хранили свою культуру, язык и историю.

Еще одним большим направлением деятельности семьи Идар была организация Первого мексиканского конгресса, который прошел в 1911 году в Ларедо и где встретились активисты со всего Техаса, чтобы обсудить гражданские и человеческие права. Из этого конгресса вырастет Лига мексиканских женщин, президентом которой станет Джовита и которая займется благотворительными проектами по развитию образования и борьбе с бедностью.

«Женщина всегда должна стремиться приобретать полезные знания, потому что теперь перед ней открываются новые горизонты», — писала Джовита. Она считала, что женщины должны получать образование и обретать влияние во всех сферах деятельности, а не тратить всю жизнь на «предательские сплетни и жуткие россказни», как бы весело это ни звучало.

Джовита участвовала в Мексиканской революции 1910 года и работала медсестрой в обществе «La Cruz Blanca», типа Красного Креста. Еще она добровольно работала медсестрой и в настоящем американском обществе Красного Креста во время Второй мировой войны.

Так что Джовита, помимо того, что была классной и смелой, еще и работала учительницей, журналисткой, медсестрой, попробовала себя в качестве лидера сообщества и побывала во всех остальных ролях, какие могут пригодиться сообществу. Перед своей смертью в 1946 году она основала бесплатный детский сад и продолжала создавать и издавать газеты. Она даже отложила собственную свадьбу, как настоящая невестозилла, чтобы сосредоточиться на развитии новой газеты Evolution.

Что до техасских рейнджеров, то они больше не ломали ее печатные станки. Это было бы почти так же бессмысленно, как пытаться прорваться в офис, если она стоит в дверях.

Как и многие женщины из этой книги, австралийская журналистка и романистка Луиза Мак оставила такие остроумные и очаровательные литературные труды, что по сей день ее слова вызывают у читателей желание пронестись сквозь пространство и время и подружиться с ней. Так она когда-то подружилась с Этель Тернер, другой знаменитой австралийской писательницей и автором романов и книг для детей. Эти две женщины соревновались и поддерживали друг друга в стремлении ко все большим достижениям на протяжении крепкой нежной дружбы, которую смогли сохранить до конца жизни. Найди и себе лучшего друга, который занимается тем же, чем ты.

Луиза родилась в 1870 году в Хобарте, в Тасмании. Ее семья была большой и настолько же шумной, насколько бедной. Хотя Луиза и обладала живым умом, долгое время занималась редактурой школьной газеты в старших классах, развлекалась с друзьями и писала любовные стихи, она не поступила в университет, хотя очень на это надеялась.

Вместо этого Луизе пришлось стать гувернанткой, и она терпеть не могла эту работу. «Преподавание — ужасное занятие, — писала она. — От этого кудри перестают виться, а тело становится бесхребетным, ногти пачкаются, а сама ты начинаешь относиться ко всему с презрением и постоянно ворчать». В свободное от преподавания и «завивания» кудрей время Луиза писала или подслушивала разговоры незнакомых людей. Это помогало ей создавать новых персонажей.

В 1896 году она опубликовала свой первый роман под названием «Земля круглая». В нем содержится сатирический взгляд на сиднейское общество, за который Луизе стало неловко находиться в компании своих более привилегированных друзей. Поэтому она решила отправиться в Лондон и попробовать сделать карьеру писательницы.

Во время путешествия на корабле из Австралии в Лондон Луиза писала уморительные письма свой семье. В этих посланиях она выражала свое разочарование другими пассажирами, наводившими на нее скуку, в то время как она ожидала от них интриг и интересных разговоров. Также Луиза описывала, как те же самые пассажиры сводят друг друга с ума в этом долгом путешествии.

«В третью неделю плавания вся неприглядность человеческой расы становится наиболее очевидна, — писала она. — Каждый раз, когда женщины проходят мимо друг друга, они улыбаются. Никогда они не проходят мимо без улыбки. Вскоре улыбка „натирает“, и они начинают болезненно сжимать губы. Как только видишь, что кто-то к тебе приближается, начинаешь ужасно бояться». Для тех, кто работает в офисе, это знакомая ситуация.

Когда корабль остановился в Неаполе, Луиза сошла на берег и умудрилась опоздать к отправлению. Ей пришлось помчаться в Марсель и догнать свой корабль на следующей остановке. Луиза насладилась приключением одинокой бедной женщины в чужой стране: «Я одна среди всех этих итальянцев. Подобные опьяняющие моменты — и есть то, к чему должен стремиться каждый настоящий путешественник. Без них можно было бы и дома остаться. Но с ними мир становится потрясающим местом».

Прибыв в Лондон, Луиза мгновенно влюбилась в этот город. Она написала письмо своей семье, в котором рассказала о своем путешествии в полном неверии, что ей посчастливилось оказаться в Лондоне:

Эта глава не о Беатрикс Поттер, любимом всеми авторе «Кролика Питера», а о Беатрисе Поттер Вебб, которая была социологом. Знаю, прости! Но мы здесь затем, чтобы узнать немного жестких голых фактов об эмпирическом изучении бедности, а не фактиков обо всяких лесных существах, какими бы милыми они ни были.

Беатриса родилась в 1858 году в графстве Глостершир и была восьмой из девяти дочерей богатого железнодорожного магната, а это была работа мечты любого викторианского отца. Можно ли было стать богатым викторианским отцом, если ты не железнодорожный магнат? Нет. У Беатрисы был еще брат, который умер в детстве, отчего их мать совершенно расстроилась, потому что всего-навсего хотела мальчика. Беатриса была семейным отшельником, ей нравилось прятаться от родных и читать книги где-нибудь в стоге сена в компании кошки, как и всем нам. Она не любила «Джен Эйр», и она жаловалась, что «авторская концепция любви — лихорадочная животная страсть», а это лучшее, что есть в этой книге, и многое говорит о личности Беатрис. Будущие мужья всей гурьбы сестер Беатрисы называли их «чудовищным женским полком» — так в XIX веке говорили о девчачьей банде. Во времена, когда считалось, что женщины вообще не бывают умными, потому что матка затуманивает им мозг, Беатриса и ее сестры получили хорошее образование. Однако девушка все равно сомневалась в себе, когда пыталась самостоятельно освоить высшую математику и естествознание, и думала: «Зачем мне, несчастному лягушонку, пыжиться и надуваться, чтобы стать профессионалом?» Беатрису доводила до отчаяния абсурдность ярмарки невест, которая проходила каждый сезон, когда ее сестры выходили замуж одна за другой. Что до личной жизни самой Беатрисы, то она сделала выбор между двумя парнями: крепким грубым парнем и умным, но страшненьким маленьким парнем. Крепким грубым парнем был Джозеф Чемберлен, будущий известный политик и будущий отец будущего известного премьер-министра Невилла Чемберлена. Он был на 20 лет старше Беатрисы и поверг ее мир в хаос. Она говорила, что он разжег в ней «смертельную борьбу между интеллектом и чувственностью», лол. Беатриса загрустила и называла встречу с ним «величайшей катастрофой в своей жизни». Если бы Беатриса Поттер Вебб жила в 2005 году, то она бы красила волосы в черный цвет, носила длинную челку на пол-лица и жирно обводила глаза подводкой в стиле эмо.

На другой стороне кольца находился Сидней Вебб. По его фамилии понятно, кто же выиграл состязание за сердце Беатрисы, но благодаря ее фанатичному ведению дневника, сегодня мы можем насладиться несколькими винтажными язвительными замечаниями о внешности Сиднея, которые совершенны и спустя столетие. Она записала, что «его крошечное тело головастика, нездоровая кожа, акцент кокни и нищета — все это говорит не в его пользу». Да, она была снобом, но в итоге поняла, что работяга Джозеф слишком сильно контролирует жизнь женщин в своей семье, и предпочла Сиднея. В конце концов, подумала она, «я выхожу замуж только за его ум». Ой-ой. Хотя, полагаю, это разумный выбор, потому что с возрастом мы все стареем и сморщиваемся, и никто горячим красавцем уже не будет, зато будет с кем поговорить[21].

Чтобы пожениться, им пришлось ждать, когда умрет ее отец, потому что жених из среднего класса — это уж слишком для железнодорожного магната. В одном из их многочисленных пылких любовных писем друг другу Беатриса писала Сиднею, что «постоянство и ценность отношений зависят от осознанности обоих партнеров, которая поддерживает их духовный и интеллектуальный рост». Фух! Чувствуешь, как здесь становится жарко?

Ладно, перейду к рассказу о мозге Беатрисы, чтобы не попасть в неприятности, когда я встречусь с ее призраком, за то, что я увлеклась рассказом о ее всепоглощающей любовной истории. Короче говоря, мозг у нее был огромный! Ого, да ты посмотри, какой у нее здоровенный мозг, ниче себе, А у него-то какой! Большой толстый мозг на крошечном теле головастика. Это был мощнейший интеллектуальный союз всех времен. Они были настоящими партнерами, несмотря на такие разные характеры (Сидней был спокойным и, бывало, говаривал ей: «Поправь прическу, дорогая!» — когда она распалялась, но при этом оставалась милашкой). Они вдвоем составляли мозговой центр общества, а за их обеденным столом собирались интеллектуалы, власть имущие и политики того времени, У них не было детей (удивительно, ага), зато они дали жизнь 18 большим совместным книгам и еще нескольким небольшим, «Те книги, что мы написали, стоят (в обществе) тех детей, которых мы могли бы родить?» — спрашивает Беатриса в своем дневнике.

Беатриса и Сидней вместе сделали много удивительного. Во время медового месяца они занимались исследованием торговых профсоюзов в Ирландии и написали о них массивную работу — одну из десятков своих книг-детей. Они хотели основать новый современный университет в городском центре, который бы не занимал место так бессмысленно, как Оксбридж, поэтому открыли Лондонскую школу экономики — место, куда до сих пор отправляются богатые люди за степенью магистра, потому что не знают, что делать со своей жизнью. Эти двое оживили Фабианское общество, один из инкубаторов британского социализма, и помогли Лейбористской партии быть не такой отстойной. «Лейбористская партия существует, и нам нужно над ней работать», — как-то жаловалась Беатриса в одном из своих фирменных пассажей, называя ее «слабенькой, зато нашей». Еще Беатриса и ее муж основали журнал «Нью-Стейтсмен», хорошо это или плохо, и много лет развивали образование в Лондоне для людей всех возрастов. Клемент Эттли вспоминал об их деятельности с похвалой: «Миллионы людей проживают гораздо более полную и свободную жизнь благодаря работе Сиднея и Беатрисы Вебб».

Беатриса начала свою деятельность, как только приехала в Лондон, как и все серьезные богатые девушки, и занялась благотворительной деятельностью в Ист-Энде, Благодаря этой работе она поняла, что не благотворительность, а строгая социальная наука и социалистическая политика улучшат положение лондонских бедняков. Беатриса интересовалась кооперативами, которые были не симпатичными супермаркетами среднего звена, а чем-то вроде профсоюзов, только для потребителей, а не для производителей.

Во время работы в королевской комиссии по сокращению масштабов бедности Беатриса выразила свое мнение о том, что следует сделать, и обозначила прожиточный минимум, который станет неотъемлемой составляющей будущего благополучия Британии. Она утверждала, что такое государство «обеспечит прожиточный минимум цивилизованной жизни… доступной всем в равной степени, независимо от пола и классовой принадлежности, под которой мы подразумеваем достаточное питание и обучение детей и молодежи, достойную заработную плату трудоспособного населения, здравоохранение и скромное, но стабильное обеспечение пенсионеров и инвалидов». Как видишь, Беатриса была рьяной социалисткой.

Поначалу она не поддерживала суфражисток и больше внимания уделяла идее экономической демократии. Она высоко оценивала роль женщин в новой Советской России, где, как они с супругом описывали в одной из своих многочисленных книг-детей, «эмансипацию никогда не рассматривали как простое устранение юридических ограничений», то есть завоевание женщинами личных прав, а представляли как «отмену подчиненной роли женщин в быту и в экономике». (Чтобы узнать об этом больше, посмотри абзац в главе об Александре Коллонтай, в котором рассказывается об отмене семьи.) В конечном итоге Веббы занялись вопросом политической представленности женщин в Британии и видели в этом борьбу против «мужского капитализма», когда движение суфражисток распространилось за пределы общества богатых девушек, которые изначально его поддерживали.

Веббы оказались в ловушке между двумя противоборствующими системами: им не нравился и недостаточно испытанный американский капитализм, о котором в 1913 году Беатриса писала в журнале «Нью-Стейтсмен», что он приведет к «постоянному росту вооружений и периодическим войнам с такими масштабными разрушениями, каких еще не видел мир», что определенно плохо; и диктаторский характер русского большевизма. Однако они оба были принципиальными коллективистами и выступали за радикальные реформы, а в середине 1920-х годов посетили Советский Союз и написали пропаганду на 1000 страниц под названием «Советский коммунизм: Новая цивилизация?». Они поддерживали Сталина (по крайней мере, до тех пор, пока он не заключил пакт с нацистами), за что получили открытое неодобрение британских левых, которые с меньшим энтузиазмом относились к сталинским репрессиям и гулагам. Веббы умерли раньше, чем Британия успела стать государством всеобщего благосостояния после войны, предназначенным уже не для них. Но без них оно и вовсе могло бы не существовать — Веббы способствовали формированию нужных личностей, идей и партии, которая его создала.

В общем, если все еще хочешь узнать побольше о Беатрикс Поттер и ее лесных зверях, то ее чудесные книги можно найти во всех хороших детских книжных магазинах.

А я на этом остановлюсь, пока случайно не вызвала интеллектуальных духов обоих Веббов, разозленных тем, что я могла неправильно истолковать многочисленные плоды их огромных мозгов.

Ты заметишь, что в этой книге много поэтесс. В поэзии примечательно то, что нельзя помешать человеку ее писать. Можно жить в нищете, можно быть изгоем, можно сидеть взаперти у себя дома, можно не получить образования и работы, потому что ты женщина, но никто не помешает тебе сочинять стихи. Конечно, только если кто-нибудь не станет подбегать к тебе каждый раз, когда ты находишься в процессе поэтической мысли и кричать: «Бу!»

Поэтом может стать любой, но не каждый может стать хорошим поэтом. Что до Хулии де Бургос, то она сейчас считается одной из величайших поэтесс в истории Латинской Америки и самым значимым поэтом XX века в Пуэрто-Рико. Тем не менее умерла она всего в 39 лет, в полном одиночестве в Нью-Йорке, а похоронили ее на кладбище для бедняков, имен которых никто не знал.

Хулия родилась в 1914 в году в Каролине в Пуэрто-Рико и была старшей из 13 детей в семье. Ее семья страшно страдала от нищеты и недоедания, поэтому шестеро братьев и сестер Хулии погибли. В 1935 году она стала учительницей и хотела получить докторскую степень, но у нее не было на это денег. В 1936 году она отправилась во Вьехо Сан-Хуан и стала публиковать стихи в газетах и журналах. Она писала произведения на тему независимости Пуэрто-Рико, империализма США и гендерного неравенства, а также стихи и эссе для митингов Националистической партии Пуэрто-Рико.

В 1930-е годы государство Пуэрто-Рико ужасно пострадало от Великой депрессии, которая началась в США в 1929 году с краха фондового рынка и распространилась на весь мир, из-за чего все вокруг стало ужасно депрессивным. Остров поглотили протесты и забастовки, в том числе женские. В 1936 году Хулия опубликовала стихотворение «Es Nuestra la Hora» («Настал наш час»), в котором призывала пуэрториканских рабочих объединиться в борьбе с американским империализмом.

В 1940 году Хулия покинула остров и переехала в Нью-Йорк, где жила и работала в Гарлеме с афроамериканскими художниками и активистами (кстати, сама Хулия была африканского происхождения). Она писала для пуэрториканской националистической газеты Pueblos Hispanos в Нью-Йорке, а потом переехала в город Вашингтон и работала секретарем на государственной службе. Как-то раз к ней пришли агенты ФБР и допросили о работе в Pueblos Hispanos. Она отрицала, что принадлежит левым политическим течениям, и заявила агентам: «Pueblos Hispanos стала слишком коммунистической. Я просто хочу, чтобы государство Пуэрто-Рико стало независимым и свободным». В тот же день ее уволили, потому что, хотя она и заявила, что настроена антикоммунистически, они решили, что ее взгляды все равно слишком левые. Особенно на вкус общества 1950-х годов, когда человека подозревали в социалистических взглядах, если он не относился к типу людей с белым заборчиком у дома, коротающим время за стрельбой по яблочным пирогам.

Она переехала обратно в Нью-Йорк и страдала там от депрессии и алкоголизма, а последние годы своей жизни провела в больнице. Однажды Хулия заполняла приемную анкету в больнице и в графе «Деятельность» написала «писательница», а работник больницы это зачеркнул и написал «страдает от амнезии». Но могли ли они стереть ее произведения? Конечно, нет. Работы Хулии послужили фундаментом для будущего творчества пуэрто-риканских и других латиноамериканских поэтов и феминистских авторов. В одном из ее последних стихотворений «Прощание острову благоденствия» прозвучало предвестие ее смерти вдали от острова Пуэрто-Рико. В конце такие строки: «Оно должно прозвучать отсюда, где я забыта, но неколебима, среди товарищей по тишине, — прощание моему острову благоденствия и всему миру».

Пришло время добавить еще одного очень плохого мужчину в наш растущий список очень плохих мужчин в истории. Согласна, отстойно, что в такой чудесной книжке приходится даже думать об очень плохих мужчинах, но во многих случаях, чтобы лучше понять личность по-настоящему крутой девчонки, приходится познакомиться с ну очень плохими мужчинами в ее жизни, которые совершали ну очень плохие поступки.

Так вот, очень плохим мужчиной в этой главе станет Франсуа Дювалье из Гаити. Гаити известна как первая независимая республика чернокожих. Порабощенные гаитяне добились независимости от Франции в 1804 году — ТЫСЯЧА ВОСЕМЬСОТ ЧЕТВЕРТОМ — более чем за полвека до начала Гражданской войны в Америке. Дювалье жил спустя век после Гаитянской революции и завоевания независимости. Услышав его прозвище «Папа Док», мы, скорее, представим себе добродушного владельца провинциальной пиццерии, чем жестокого диктатора. Но он был именно жестоким диктатором, и его правление в Гаити с 1957 по 1971 год помнят как ужасные времена.

Это дерьмовое пятно позора на всем мужском роде применяло насилие к своим же гражданам с полной разнузданностью. Он учредил добровольческую милицию из верных головорезов — Тонтон-макутов, которые получали автоматическое прощение за любые преступления, совершенные ими за время службы. Идеология Дювалье, если у чудовища вообще может быть какая-то идеология, кроме той, чтобы «быть чудовищем», основывалась на народном недовольстве более светлокожей элитой смешанной расы, которую он объявил врагами государства, пытаясь таким образом оправдать свой авторитаризм. Но жертвой его произвольного насилия мог стать кто угодно. Религиозные деятели, спортивные клубы, писатели, художники и преподаватели жили под вечной угрозой цензуры, преследования и даже убийства.

Так вот. теперь ты знаешь, с чем придется бороться романистке Мари Шове.

Мари родилась в 1916 году и принадлежала к гаитянской элите смешанной расы. Она проводила встречи важных поэтов у себя в доме в Порт-о-Пренсе и писала романы на темы расового, классового и гендерного деления. В своих работах она критиковала и коррупцию в рядах элиты, к которой принадлежала, и противопоставленную ей жестокость государства, так что, в общем-то, она бесила и тех и других.

В 1968 году Мари написала свою самую важную работу — «Amour, Colere et Folie», что можно перевести как «Любовь, гнев и безумие». В ней содержится сокрушительная критика тоталитарного дювальеризма, и, конечно, это навлекло на Мари огромную опасность.

Помнишь тот последний момент, когда ты решаешь не раскачивать лодку? «Хм-м, лучше не упоминать моего двоюродного деда Мартина за сексизм, который он только что произнес. Я не хочу никого обидеть. Лучше просто оставить как есть». А теперь представь, как принимаешь прямо противоположное решение и упоминаешь не только своего двоюродного деда Мартина, но и всех своих друзей и семью, да еще и диктатора, который не колеблясь убьет тебя. Вот на что была готова Мари Шове ради своих убеждений.

«Не стесняйтесь как следует прокричаться, если когда-нибудь увидите эту рукопись, — писала она о книге „Любовь, гнев и безумие“. — Назовите меня непристойной, аморальной. Осыпьте меня язвительными эпитетами, если вам от этого радостнее, но вам меня больше не запугать».

Она отправила свою работу самой роскошной из первых феминисток — Симоне де Бовуар, которая высоко оценила эту работу и помогла опубликовать ее в престижном парижском издательстве. Как раз тогда все должно было сложиться замечательно. Мари Шове должна была стать знаменитостью с мировым именем, но все испортил один очень плохой мужчина.

Семья Мари была в ужасе от того, к каким последствиям может привести публикация ее романа при режиме, за осуждение которого даже вполголоса могли легко убить всю семью.

Поэтому Пьер, муж Мари, убедил ее выкупить весь тираж этой книги у парижского издательства, как только его напечатали, и отменить последующие тиражи. Она согласилась. Ее родственники — которые уже насмотрелись на пытки, тюремные заключения, убийства и исчезновения близких при Дювалье, — уничтожили все экземпляры книги, но несколько книг кто-то спрятал в Париже и где-то еще.

После всего этого Мари решила развестись с мужем, переехала в Нью-Йорк, снова вышла замуж и продолжила писать романы. «Любовь, гнев и безумие» снова напечатают лишь в 2005 году, спустя многие годы после смерти Мари в 1973 году.

В 1971 году после 24-летнего правления, пыток и угнетения, умер Дювалье. Власть унаследовал его не менее ужасный сын, который правил до народного восстания 1986 года, после чего ему пришлось бежать из страны.

Послушай. В этой книге столько сорванных планов и упущенных возможностей женщин, которые их заслуживали. Всякий раз, когда сталкиваешься с подобным разочарованием в истории жизни женщины, воспользуйся моментом и потряси кулаком в праведном гневе и разочаровании. Прокричись в подушку, как дикая банши. Крикни прохожему, что «ЭТО НЕ ДОЛЖНО БЫЛО ТАК СЛОЖИТЬСЯ!». А потом, пожалуйста, возьми себя в руки и живи дальше, потому что, если даже Мари Шове не сдалась, когда уничтожили ее величайшую работу, а стала писать дальше, то у тебя точно нет оправданий сдаваться.

Забел Есаян — еще одна блестящая женщина, жившая в то время и в том месте, где обладать мозгами и иметь свое мнение было опаснее всего. На самом деле, ей довелось пожить не в одном, а даже в двух таких местах за свой недолгий век.

Забел была армянкой, а родилась в Стамбуле в 1878 году. Она опубликовала свое первое стихотворение в еженедельной газете, когда ей было 16 лет, а к 17 годам решила стать профессиональной писательницей. Так она и поступила. И все. Не было никаких десяти лет сомнений и колебаний, никаких громких заявлений о романе, который «крутится у нее в голове», — она просто взяла и сделала это.

Когда Забел ступила в эту стезю, она получила предупреждение от Ср-буи Тюсаб, первой армянской романистки. «Когда мадам Тюсаб узнала, что я хочу заниматься литературой, — вспоминала позднее Забел, — то предупредила меня, что на пути женщины, решившей стать писательницей, будет больше терний, чем лавров. Она объяснила, что наше общество по-прежнему нетерпимо к женщинам, которые появляются в обществе и пытаются найти себе в нем место. Чтобы это преодолеть, самой Тюсаб пришлось превзойти посредственность. К мужчине, едва он получал образование, сразу же легко приходил успех, но для женщины-интеллектуалки ставки были выше».

Забел отправилась во Францию изучать литературу и в 19 лет вышла замуж за художника, как это обычно и бывает, когда переезжаешь во Францию. Однако потом она вернулась в Стамбул, без мужа и против его воли, чтобы заслужить себе репутацию писательницы. По возвращении она столкнулась с одной из первых величайших трагедий в своей жизни: армянские беженцы спасались от резни в Адане, которая сейчас находится на юге Турции, и бежали в Стамбул. Забел решила отправиться в Адану, чтобы своими глазами увидеть, что там произошло, и то, что она увидела, превратилось в книгу под названием «Среди руин», Всеобъемлющее разрушение, ожидавшее ее в этом городе, навсегда ее изменило, и это будет не последнее османское преступление против армян, которое она застанет.

Как выдающаяся армянская интеллектуалка, публично осуждающая преступления против своего народа, Забел оказалась в опасности и знала это.

В 1915 году, в первый год геноцида армян, когда руки правящей партии Турции, Комитета союза и прогресса, обагрила кровь полутора миллионов людей, Забел однажды оказалась на волосок от смерти, Она выходила из здания, и к ней подошел представитель власти и спросил, зовут ли ее Забел Есаян, «Нет, — ответила она спокойно. — Она внутри», — а потом сбежала в Болгарию.

Из Болгарии она вернулась во Францию и нашла работу в армянской газете, где занималась мрачным документированием того, что происходило у нее на родине, собирала свидетельства о маршах смерти, депортации и уничтожении армян, которым удалось бежать, Забел писала под мужским псевдонимом, опасаясь за безопасность родных, которые остались в Стамбуле, В письмах она рассказывала, что эта работа доводит ее до безумия, но без этой работы история, какой бы ужасной она ни была, может быть забыта. Так и есть, ведь турецкое правительство по сей день отрицает тот факт, что геноцид армян вообще происходил, и ведет мощную пропаганду.

В 1932 году Забел пригласили в качестве лектора в Ереванский государственный университет в Армении, которая к тому времени вошла в состав СССР, Забел возлагала большие надежды на жизнь в Армении, но ужасы истории настигли ее и там. В 1934 году в Москве состоялся первый Конгресс советских писателей со всего СССР, неофициальной целью которого было узнать, за кем Сталину стоит присматривать, Забел посетила конгресс, и, несмотря на свой первоначальный энтузиазм по поводу советского проекта, оказалась в черном списке Сталина. Несколько лет спустя, когда Сталин начал активно преследовать армянских литературных деятелей и арестовывать писателей и их родных, Забел снова оказалась в опасности.

Ее арестовали и бросили в тюрьму, где не разрешалось читать книги и газеты и слушать радио, так что Забел стала устраивать тюремные литературные салоны, на которых обсуждала французскую литературу по памяти. Ничего особенного. Точно неизвестно, когда и где именно она умерла после своего заключения, но она оставила после себя десять книг, бесчисленные письма и статьи и, конечно, свидетельства о геноциде, которые ей удалось собрать.

Для Забел писательская деятельность стала политическим актом, а в своих романах, помимо прочей несправедливости, она поднимала тему положения женщины в обществе. «Литература — это не какое-нибудь украшение, — объясняла она, — а мощное оружие и средство борьбы со всем, что я считаю несправедливым».

Сестер Мирабаль было четыре, поэтому в этой главе мы поговорим о них всех. Так получается, что в этой книге уже больше ста женщин, что в очередной раз доказывает, что у женщин плохо с математикой. Минерва, Патрия и Мария Тереса Мирабаль отдали свои жизни, борясь против доминиканского диктатора Рафаэля Трухильо, который правил официально и неофициально с 1930 по 1961 год. Четвертая сестра, Деде, решила не принимать участие в их радикальной деятельности. Прежде чем осудить ее за это, пожалуйста, убедись, что живешь в условиях жестокой диктатуры.

Трухильо, у которого были идиотские гитлеровские усики и круглое жирное лицо, служил армейским курсантом, а затем стал главнокомандующим доминиканской армии и президентом. США оккупировали Доминиканскую Республику с 1916 по 1924 год под предлогом «борьбы за стабильность», как и в случае с Ираком и Афганистаном, где сейчас все и правда довольно стабильно. В 1930 году, когда Трухильо стал президентом, он понравился правительству США, так как не был коммунистом, и они решили, что он, как говорится, силен и — как вы думаете, что? — стабилен. Что представляла из себя стабильность при правлении Трухильо? Похищения, исчезновения, убийства, изнасилования. Ну, знаешь, обычная такая стабильность, очень похожая на… как там это называется? Ах да, коммунизм.

Трухильо ужасно обращался с женщинами. Он отправлял по всей стране «искателей красоток», которые приглашали женщин на вечеринки, а если это не получалось, то похищали их. Послушай, если тебе на поиск женщин приходится отправлять своих подчиненных, то с тобой что-то не так, не считая того, что ты сексуальный маньяк.

Как-то раз вторую по старшинству и самую свирепую из сестер Мирабаль, Минерву, нашли эти искатели и заставили вместе с сестрами прийти на вечеринку к Трухильо. Тот подкатывал к ней, а она ему отказала. Трухильо относился к той школе мысли, в которой, когда ты звезда, тебе все позволено, потому продолжил к ней приставать. И что же она сделала? Ну, по легенде, она дала ему пощечину. И это была не просто пощечина: это был удар по лицу, похожему на кусок старой ветчины, вырезанный из свиньи, которая ненавидела свою жизнь. Удар по лицу диктатора, который просто так убивал людей.

Минерва и ее сестры в тот вечер ушли с этой не очень классной вечеринки, но в отместку Трухильо посадил в тюрьму и потом пытал их отца, а после этого еще десять лет пытался отомстить за ущерб, нанесенный его эго. Он начал считать сестер Мирабаль своими врагами.

Минерва и ее сестры получили хорошее воспитание среднего класса, и им даже позволили учиться в университете во времена, когда просто так этого не разрешали, потому что мы все знаем, что, если женщины учатся в университете, то им на ум приходят мысли об убийстве диктаторов и социалистической революции. А эти вещи очень НЕстабильны, и Минерву они, естественно, особенно интересовали.

Когда Минерва вернулась к учебе на юридическом факультете после того случая с пощечиной, то обнаружила, что ей запретили посещать занятия до тех пор, пока она не произнесет речь о том, какой Трухильо классный, — такое вот мелочное желание мог изъявить лишь мужчина, который выглядит как помятый стоячий носок. В итоге ей разрешили закончить учебу, но не дали заниматься юридической практикой. В другой раз, когда Минерва с матерью остановилась в отеле, их заперли в номере и сообщили, что не выпустят, пока Минерва не согласится переспать с Трухильо. Можно ли себе представить что-то еще более жалкое? Но, думаю, такого и стоило ожидать от мужчины, который по характеру напоминает злого похотливого горностая. У Минервы с матерью получилось сбежать.

С Минервы хватило, и после этого она, естественно, возглавила движение по свержению диктатора. Мария Тереса и ее муж быстро к этому движению присоединились, а Патрия примкнула к ним после того, как стала свидетельницей резни 14 июня, когда доминиканские эмигранты пытались вернуться на остров и захватить власть, но их всех поубивали. До того события Патрия была не уверена, что хочет разделить со своими сестрами их небольшое хобби, но теперь поняла, что готова на все ради освобождения своей страны. «Мы не можем позволить своим детям расти в этом коррумпированном тираническом режиме, — произнесла она в знаменитой речи. — Мы должны с ним бороться, и я готова отдать ради этого все, даже свою жизнь, если будет необходимо».

Так женщины основали Движение памяти 14 июня в напоминание о той кровавой расправе, а кодовым именем сестер стало Las Mariposas, что значит «бабочки». Они вместе сели за стол в доме Патрии и стали планировать саботаж и заговор. Они собирались бросить в Трухильо бомбу на ярмарке скота, которую тот должен был посетить.

Но кто-то из заговорщиков оказался крысой и рассказал об их намерениях властям. Сестер арестовали и заключили под стражу. То, что Трухильо держал под арестом женщин, которые, в конце концов, были всего лишь невинными женами и матерями, выглядело не очень хорошо, так что спустя какое-то время он их отпустил, но продолжал держать под стражей их мужей. Он перевел тех в отдаленную тюрьму, чтобы заманить женщин в ловушку. В конце 1960 года сестры поехали навестить своих мужей, но их машину остановили, избили их до смерти, а тела затолкали обратно в машину и бросили с обрыва, чтобы все походило на несчастный случай.

Но люди не были идиотами. Из всех преступлений, которые Трухильо совершил за несколько десятков лет, именно это пробудило сознание народа, настроило против него и определило его судьбу. Даже Соединенным Штатам Трухильо больше не нравился, каким бы он ни был стабильным, а если честно, он был совершенно НЕстабильным. Смерть Las Mariposas вызвала ярость доминиканских женщин, и в мае 1961 года Трухильо в его собственной машине убили семеро доминиканцев. Они использовали оружие, которое было поставлено им с одобрения ЦРУ, так как США решили больше не поддерживать его кровавый режим.

Деде — единственная из четверых, кому удалось выжить, — взяла к себе в семью детей своих погибших сестер и всю оставшуюся жизнь до смерти в 2014 году рассказывала людям их историю. В 1999 году ООН почтила память сестер и учредила Международный день борьбы за ликвидацию насилия в отношении женщин, который отмечают каждый год 25 ноября. Некоторые из детей сестер сейчас работают в правительстве Доминиканской Республики.

Когда речь заходит о Мэри Уолстонкрафт, обычно обсуждают две темы: ее блестящую философию и ее бурную личную жизнь в Европе. Мы начнем с политики и философии, а потом уже перейдем к сексу, как и задумал Господь.

Мэри Уолстонкрафт родилась в Спитафилдсе в Лондоне в 1759 году. Ее семья принадлежала к среднему классу, но ужасный жестокий отец Мэри пропил все деньги, поэтому она, ее мать и шестеро братьев и сестер оказались в незавидном положении. Мэри была вторым по старшинству ребенком, а ее брат Эдвард — маминым любимчиком, и ему позволили получить образование гораздо лучше, чем было у Мэри, которая всего несколько лет проучилась в школе. Мэри по праву раздражала избалованность брата, а саму ее, когда она проявляла те же качества, что и он, называли проблемной: «Такова сила предрассудков — что называли духом и остроумием у него, — писала она позднее, — то у меня жестоко наказывали, считая бесцеремонностью». Родители, не стоит так жестоко подавлять силу духа и остроумие вашей дочери! Не надо.

Мэри и ее сестрам пришлось работать, чтобы содержать себя и свою семью, но в то время вся работа, доступная женщинам, была отстойной.

Можно было стать учительницей, гувернанткой и воспитывать чьих-нибудь бестолковых детей, ну или шить, но на этом все. Мэри не давалась работа гувернантки и учительницы. Они с сестрой даже пытались открыть школу в Ньюингтон Грин в Лондоне, но их дело потерпело неудачу. Зато на этом месте сейчас находится Покестоп, и это хорошая новость[22].

В XVIII веке женщины могли заработать еще одним способом — писать. Мэри устроилась на работу в периодическое издание со скучным названием «Аналитический обзор» и писала обо всем, от путешествий до сатиры и политики. В 1787 году она опубликовала свою первую работу «Размышления о воспитании дочерей» и была так довольна собой, что писала сестре: «Надеюсь, ты не забыла, что я писательница». (Я почти уверена, что право так хвастаться — единственная причина писать книгу.) К 1790-м годам она стала самой известной политической писательницей в Европе, пробив себе дорогу к славе колким ответом на «Размышления о революции во Франции» консервативного писателя Эдмунда Берка. Она критиковала его за оправдания перед французской аристократией, которой надрала зад в своей «Защите прав человека». Мэри была ярой сторонницей французской революции, по крайней мере, в годы ее начала, пока во время этого действа не стали обезглавливать людей. Она уловила настроения тех времен и дух оптимизма: «Наконец благоразумие показало свое пленительное лицо… и темной руке деспотизма больше не скрыть его сияния». В один прекрасный день Мэри не просто оказалась основательницей Покестопа — она стала одним из важнейших философов во времена, которые были и так напичканы всякими философами.

А теперь встанем в круг и дружно скажем: В ИСТОРИИ БЫЛИ ЖЕНЩИНЫ! ОНИ ДЕЛАЛИ ТАКИЕ ЖЕ КЛАССНЫЕ ВЕЩИ, КАК И МУЖЧИНЫ! ОНИ ИЗОБРЕЛИ ЭТОТ МИР! Нет никаких причин не знать о Мэри Уолстонкрафт, если в школе мы проходим Жан-Жака Руссо, Томаса Пейна и всяких других английских придурков, которые были друзьями и современниками Мэри и чьи имена мы послушно выучили вечером перед контрольной, а потом забыли. Имя Мэри Уолстонкрафт тоже заслуживает того, чтобы учить его перед контрольной, а потом забыть. Эта женщина заслуживает того, чтобы рассказывать о ней в школе скучающим старшеклассникам, которые в основном думают о том, как бы переспать друг с другом, но, по крайней мере, потом будут смутно припоминать ее имя. Вот для чего нужно образование. Вот чего хотела бы Мэри. Но нет, мы, конечно, не будем учить детей, что женщины могут играть и реально играли важную роль в истории. Вдруг от этого девочки начнут думать, что они тоже могут стать невероятно умными. Тогда в мире воцарится хаос.

Без сомнения, важнейшей работой Мэри стала «Защита прав человека». Мыслители просвещения все время что-нибудь защищали. «Цивилизованные женщины нашего столетия, за несколькими исключениями, — писала она, — думают лишь о том, чтобы внушать любовь, в то время как им стоит лелеять более благородные стремления и своими способностями и добродетелью заслуживать уважения». Мэри Уолстонкрафт вряд ли понравились бы реалити-шоу XXI века. Если только там не показывали бы, как женщины интеллектуально унижают друг друга своими добродетелями, а победительнице в награду достается не мускулистый красавец Брукс, а должность профессора в университете. Можно назвать такое шоу «Холостячкой гуманитарных наук».

«Защита прав женщины» стала международным бестселлером, а жены джентльменов читали ее по очереди и обсуждали идеи, изложенные в книге, о том, что — эй! — может, женщины тоже люди, а если и кажутся «слабыми и убогими», так это потому, что их такими сделало общество. Не всем женщинам понравилась критика гендерного разделения Мэри. Одна протестантская писательница Ханна Мор объясняла в письме, почему не стала читать книгу Мэри: «Есть что-то фантастическое и абсурдное в самом названии… нет животного более обязанного за подчинение своим хорошим поведением, чем женщина». Молодец, Ханна, хорошая девочка!

Другие критики осуждали внешний вид Мэри, потому что, как известно, именно твоя прическа определяет, хорошая ты писательница или нет. Мэри носила простую немодную одежду, а волосы распускала по плечам, за что некоторые называли ее «философом-неряхой», кстати, это прозвище сегодня превратилось бы в отличную надпись на футболке.

Прежде всего Мэри была привержена равенству, и не только между полами, но и между классами. Когда Англия переживала упадок феодальной системы и подъем капитализма, Мэри предупреждала, что «тирания богатства еще более возмутительна и унизительна, чем тирания высокого сословия».

Одним из крупнейших разочарований за карьеру Мэри стал Руссо, потому что она восхищалась его философией мысли, но решительно не принимала его представления о женщине. Он считал, что женщины от природы склонны к подчинению и рождаются для того, чтобы «подчиняться мужчине и терпеть от него даже несправедливость». Нужно всего лишь посмотреть, в какие игрушки играют дети, и все сразу же станет на свои места. Стоит отметить, что дети выбирают эти игрушки, конечно же, в вакууме, а окружающее общество никак не влияет на их решения о том, что их должно привлекать. Что мы получаем в итоге? «Мальчикам нравится движение и шум, барабаны, волчки, игрушечные повозки; девочки предпочитают то, что приятно на вид, и то, что можно использовать в наряде — зеркальца, украшения, кукол. Кукла занимает особое место в играх девочек; это показывает, что девочка инстинктивно склонна всю жизнь заниматься хозяйством». Да, все верно, именно поэтому из девочек вырастают мамы, а из мальчиков — барабаны.

Благодаря своей блестящей аргументации он также сделал вывод, что женщинам следует получать только то образование, которое поможет им заботиться о мужчинах дома, и, знаешь, может, если звезды сойдутся, даже скромненько и сдержанно поддержать беседу за ужином, Во всем остальном же им следует полностью полагаться на гениальность своих мужей.

«Идеи Руссо жизнеспособны в том случае, — отвечала Мэри, — если мужчина достиг совершенного интеллекта одновременно с тем, как зрелости достигло его тело, и тогда муж и жена станут едины и будут опираться только на его понимание; изящный плющ и крепкий дуб, который он обвивает, образуют единое целое, и их сила и красота будут одинаково видны. Но, увы! Мужья, как и их спутницы, — часто лишь не повзрослевшие дети; к тому же, благодаря дебоширству юности, мужчины редко пребывают в хорошей форме — а если слепой ведет слепого, то не нужно большого ума, чтобы осознать последствия…».

В просвещенных кругах XVIII века это прозвучало еще как язвительно!

ОТЛИЧНО, ПОРА ПЕРЕЙТИ К СЕКСУ!

Ты уже знаешь, что Мэри Уоллстонкрафт называли «философом-неряхой». Кроме того, оказывается, она была еще и немножко распутна — по крайней мере, по стандартам британского среднего класса XVIII века. На самом деле скандальную репутацию она заслужила лишь тем, что за всю жизнь у нее было всего трое мужчин, ну, может, еще одна женщина, так что нам ли, блудницам современности, ее судить?

Первой ее большой любовью был Генрих Фюссли, что звучит как «мюсли», но на самом деле так звали мужчину. Причем женатого, вот так вот. Они познакомились в 1788 году. Он был художником и писателем, и это уже могло бы стать тревожным звоночком, но Мэри страстно влюбилась в него на целых три года. Мэри больше не могла без него жить и попросила его жену Софию пожить в их доме и стать «духовной супругой Генриха». София не то чтобы была в восторге, так что Мэри пришлось одной переехать во Францию, как это обычно и бывает, когда пытаешься залечить разбитое сердце и завести друзей-радикалов.

Французская революция была в полном разгаре и как раз переживала конфетно-тюремный период, а букетно-гильотинный тогда еще не наступил, Мэри познакомилась с американским капитаном Гилбертом Имлеем, снова влюбилась и залетела, Когда все стало слишком гильотинно, Гилберт уехал из Франции «по делам» и оставил ее одну с животом. Она родила дочь, назвала ее Фанни (лол) и с гордостью писала своему другу: «Моя малышка начинает так МУЖЕСТВЕННО есть, что ее отец язвительно намекает, что она напишет вторую часть „Прав женщины“». Зачет.

Когда тебя бросили во время беременности, это должно стать еще одним тревожным звоночком, но сердцу не прикажешь, и Мэри по-прежнему была влюблена в Гилберта, Он отправил ее в Скандинавию, чтобы она помогла ему разобраться с какими-то делами, и Мэри с радостью на это согласилась, а когда вернулась, то обнаружила, что у него новая женщина, Мэри ничего не оставалось, кроме как броситься с моста в Темзу, но, к счастью, ее спасли.

Гребаный Гилберт. По крайней мере, из этой истории Мэри смогла создать блестящий литературный труд — «Краткое пребывание в Швеции, Норвегии и Дании», — основанный на письмах о ее разбитом сердце и отчаянии.

В конце концов Мэри нашла своего спутника в лице Уильяма Годвина, философа и историка. Они уже как-то встречались на званом ужине, где громко спорили о религии. Пять лет спустя после этой встречи Мэри нагло заявилась к нему домой, чтобы обсудить роман Руссо. Они стали любовниками и писали друг другу эротические письма, в которых в основном говорилось о том, как они краснеют от стыда, и в которых слишком много аллюзий и метафор (правда, в XXI веке они вряд ли вызовут у кого-то эрекцию). Но, видимо, для этих двоих писем было достаточно, и скоро Мэри снова забеременела. Они поженились, чем потрясли всех своих друзей, которые не знали, что Мэри так и не вышла замуж за Гилберта, этого бесполезного мужчину, который только зря занимал место в пространстве.

Супруги были очень счастливы, они наслаждались обществом друг друга, играли с первой дочкой Мэри, участвовали в интеллектуальных дебатах и занимались чем-то, после чего краснели от стыда. Все это закончилось, когда Мэри родила и после родов умерла от инфекции. Уильям был опустошен и писал своему другу: «У меня нет ни малейшей надежды, что когда-нибудь я буду снова счастлив». Вот бы они встретились раньше и провели побольше времени вдвоем, вместо того чтобы Мэри потратила годы на Гилберта. Вот бы женское здравоохранение не было таким отстойным, что тогда, что сейчас.

После смерти Мэри Уильям опубликовал мемуары о ее жизни, в том числе все скандальные подробности ее свободной сексуальности. Как только до этих мемуаров добрались ханжи, то сразу же стали использовать ее сексуальную свободу как доказательство того, что суфражистки, защитницы прав женщин, феминистки, да и вообще все женщины — просто шлюхи. Так что в XIX веке более консервативные борцы за права женщин отодвинули Мэри в сторону, посчитав троих мужчин слишком большим и скандальным числом на свой вкус, но к XX веку более смелые женщины снова стали почитать ее как героиню.

Дочь Мэри Уолстонкрафт, которую очень оригинально назвали Мэри Уолстонкрафт Годвин, стала писательницей и подарила миру «Франкенштейна», уже под фамилией мужа — Мэри Шелли. Как жаль, что Мэри и Мэри так толком и не пообщались.

Примечательно в Иде Уэллс то, что она совершила не один, не два и не три, а миллиард замечательных подвигов за 68 лет жизни. Каждого из этого миллиарда достижений хватило бы, чтобы заслужить ей право на вечную славу, но почему-то сегодня еще далеко не у каждого журналиста Америки есть татуировка с ее именем на теле, а, по идее, должна быть. Так что нам снова придется признать, что еще одна выдающаяся женщина не получила должного признания в истории.

Ида Уэллс родилась в 1862 году в Миссисипи. Ее родители Джеймс и Элизабет Уэллс получили свободу после Гражданской войны и стали участвовать в республиканской политике на освобожденном Юге. (Напомню, что в тот момент в американской истории республиканцы интересовались реконструкцией Юга и расширением прав ранее порабощенных людей, а не раздавали оружие зародышам, как сейчас.)

Сразу же после Гражданской войны для чернокожих Юга настало время больших надежд, ведь они оказались в центре политической жизни, потому что составляли большинство избирателей. С огромным энтузиазмом освобожденные люди вроде родителей Иды принялись за работу, чтобы стать полноправными гражданами спустя несколько веков лишения всех человеческих прав, не говоря уже о праве голоса. Родители Иды проводили кампанию по избранию чернокожих на политические должности, а своих восьмерых детей попутно учили пользоваться преимуществами образования. Позже Ида описывала свои занятия в детстве: «У нас была задача ходить в школу и учиться как можно лучше».

В 1878 году на плечи Иды ляжет еще большая ответственность, когда эпидемия желтой лихорадки заберет у нее родителей и брата. Ее родственники планировали разлучить детей, а Евгению, одну из сестер Иды, парализованную сколиозом, отправить в соответствующее учреждение, но Ида заявила, что родители «перевернутся в гробу, если узнают, что их детей разлучили», Так что в 16 лет, когда единственное, о чем нужно заботиться девочке, это то, как спрятать прыщи, чтобы их не увидел тот самый мальчик, Ида взяла на себя ответственность за всю семью.

Она солгала о своем возрасте, чтобы получить работу в сельской школе в десяти километрах езды на мулах от дома, а через несколько лет утомительной работы решила перевезти семью в Мемфис в Теннесси, где продолжила работать учительницей.

В 1884 году жизнь Иды изменилась навсегда. Она ехала в женском вагоне поезда из Мемфиса в Вудсток в Теннесси, где была уже много раз, К ней подошел проводник и попросил выйти из вагона, полного белых женщин, и перейти в другой, более дерьмовый. Ида отказалась. Он попытался применить силу, и она сделала то, что должна была, — укусила его за руку, Проводник в страхе убежал за подмогой, В итоге трое здоровых мужчин вытащили Иду из вагона под одобрительные возгласы других пассажиров.

Конечно, Иду эта история привела в бешенство, но то, как она поступила, большинству людей и не снилось — она подала в суд на железнодорожную компанию, И, что удивительно, выиграла дело, Ида была в восторге и написала о своем опыте в баптистском издании под названием «Живой путь», призывая чернокожих отстаивать свои права, дарованные им эпохой реконструкции, и таким образом утверждать их. Так она попала в мир активистской журналистики — и это не последний ее материал.

Со времен реконструкции прошли годы, но белые продолжали отбирать завоевания чернокожих на Юге, Их тактикой был откровенный обман избирателей, поиск новых «законных» способов лишить чернокожих избирательных прав, введение сегрегации и линчевание людей, которые, по их заявлениям, совершали преступления, В 1883 году, за год до того инцидента в поезде, Верховный суд США признал недействительным Закон о гражданских правах 1875 года, который, помимо прочего, гарантировал равные права афроамериканцев в общественном транспорте, Отменив этот закон, Верховный суд признал, что отдельные граждане, предприятия и организации МОГУТ дискриминировать людей по расовому признаку.

Случай с Идой стал первым примером обжалования чернокожими этого решения, так как Ида подверглась дискриминации со стороны железнодорожной компании. Когда Ида выиграла дело, то прецедент стал угрожать сегрегации в частной сфере, поэтому Верховный суд Теннесси обжаловал дело и оспорил ее победу в первой инстанции. Ида была в растерянности. Решение об обжаловании приговора стало ясным свидетельством того, что чернокожим на Юге не добиться правосудия. Системе нельзя было доверять.

Но Ида не прекратила борьбу. Она удвоила усилия в активистской журналистике и начала вести еженедельную колонку в «Живом пути» под псевдонимом Айола. Ее смелые политические статьи стали настолько популярны, что их подхватили около 200 изданий для чернокожих по всей стране. Может, она и проиграла то дело, но теперь ей было на что опереться. «Она такая стойкая, — писал о ней один из ее редакторов. — Она очень умна и опасна, как стальной капкан, и у нее нет сострадания к мошенникам». Полагаю, в 1880-е не иметь сострадания к мошенникам означало, что ей все было до лампочки. Мужчины-редакторы в газете «Вашингтон Би» описывали Иду как выдающуюся и талантливую училку ростом примерно метр тридцать семь, довольно хорошо сложенную и выдающую готовые решения. Полагаю, в 1880-е это означало, что она просто секси. В Иде было все: и стройность, и никакого сочувствия к мошенникам. Кроме того, у нее, казалось, был бесконечный запас энергии, и каждую ее каплю она готова была тратить на борьбу за права чернокожих и женщин.

По мере того как росла реакция белых на реконструкцию, рос и вес Иды в журналистике. Но не обошлось и без нескольких неудач. За разоблачение сегрегации в системе школьного образования Мемфиса Совет по образованию штата Теннесси уволил ее с должности учительницы. Она снова была обескуражена, но взяла себя в руки и с головой погрузилась в журналистику. Ее начали приглашать на лекции и конференции по всей стране, и она стала важной персоной в сфере борьбы за права женщин, получив общенациональную известность благодаря своим работам в журналистике.

Ида видела в этой деятельности потенциал, который мог привести к политическим изменениям. Самой важной и значительной ее работой стала документация, обсуждение и анализ явления линчевания на Юге, которое получало все большее распространение. Ей пришлось взяться за эту работу после того, как в 1889 году троих ее друзей жестоко убили. Группа белых владельцев магазинов напала на магазин чернокожих, обидевшись, что те забирают у них клиентов, и в стычке несколько белых получили ранения. Друзей Иды арестовали, но еще до суда банда белых совершила налет на тюрьму, забрала заключенных, пытала их, била и в итоге повесила.

Со скорбью и яростью Ида в прессе призвала чернокожих покинуть Мемфис, который, очевидно, не ценит их жизни. Тысячи людей последовали ее совету, что нанесло серьезный ущерб местной экономике. Кроме того, она организовала очень эффективный бойкот городского парка троллейбусов. Ида вела людей за собой.

Затем она взялась за свой самый амбициозный проект. Она путешествовала по Югу и задокументировала 728 случаев линчевания за последние десять лет. Она пришла к выводу, что линчевание — способ контролировать общество. Ее работа помогла доказать, что большинство «преступлений», за которые линчевали чернокожих, — особенно по заявлениям об изнасилованиях белых женщин — были сфабрикованы.

«Чем больше я изучала положение вещей, — писала она, — тем больше убеждалась: южане так и не смирились с мыслью, что негры больше не их игрушки, не их слуги и не источник дохода».

Ида находилась в поездке, когда опубликовали ее работу о линчевании, и узнала, что офис той газеты, которая осмелилась это сделать, оказался уничтожен в результате пожара. Женщина получала угрозы о том, что ее будут ждать на станции, если она попытается вернуться в Мемфис. Она знала, что больше не может приехать на Юг.

Поэтому она осталась там, где была, — в Нью-Йорке. В 1892 году она получила поддержку 250 выдающихся чернокожих женщин, которые собрались на мероприятии в нью-йоркском театре с целью сбора средств на публикацию ее работы о линчевании в памфлете под названием «Ужасы Юга: Закон о линчевании и все его фазы». В числе этих женщин была Фрэнсис Э. У. Харпер, о которой мы узнаем в следующей главе.

Даже после всего этого — угроз ее жизни, смерти друзей, переживаний из-за того, что страна, которая в 1870-е давала такие надежды чернокожим, теперь ее отвергала — Ида Б. Уэллс продолжила бороться, потому что осталась Идой Б. Уэллс. Она поехала в Лондон и основала первое английское общество против линчевания. Она стыдила Америку в международной прессе за обращение с чернокожими и превратила обсуждение линчевания из явления, которое южане «оправдывали» сфабрикованными обвинениями в преступлениях, в международные публичные политизированные дебаты. В «Нью-Йорк таймс» кто-то обвинил ее в «клевете и очернении» Соединенных Штатов. Хорошая попытка, «Нью-Йорк таймс».

Кроме того, Ида занималась организацией общин низших слоев населения в Чикаго и никогда не боялась запачкать руки. Она выступала в защиту чернокожих мужчин в Арканзасе, которых заключили в тюрьму за участие в митинге во время профсоюзного движения, и после их освободили. Она стала соучредителем Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, NAACP, которая работает и по сей день. Она даже встретилась с президентом Мак-Кинли и назвала его уродом. Правда, другими словами.

В 1895 году Ида вышла замуж за Фердинанда Л. Барнетта, адвоката, разделявшего с ней любовь к вставке инициалов между именем и фамилией, и стала Идой Б. Уэллс-Барнетт. Она стала одной из первых женщин в стране, которые оставили себе девичью фамилию после свадьбы, за что женщины и по сей день-то огребают, а представь, каким смелым поступком это было сто лет назад. Сьюзан Б. Энтони, еще один борец за права женщин, очевидно, осудила Иду за то, что та вышла замуж, утверждая, что Ида теперь будет уделять меньше времени своей борьбе. Но Иду, как оказалось, не очень волновали опасения Сьюзан Б. Энтони.

Ида Б. Уэллс сделала очень многое. В ее жизни были и небывалые победы, и душераздирающие трагедии и поражения. Но она никогда не сдавалась. Она никогда не говорила себе: «Ну все, с меня хватит», — и не лежала на полу, уставившись в потолок. Ну, может и лежала, просто обычно такие моменты не попадают в биографии. Но если Ида когда-нибудь и чувствовала, что не может продолжать свое дело, то вскоре она снова брала себя в руки и возвращалась к работе.

Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер замечательно справлялась со всем, за что бралась. Она родилась в Балтиморе в 1825 году в освобожденной семье и сделала карьеру на том, что в истории была на правой стороне, так что ее сочинения и стихи должны быть в школьной программе во всей Америке. Может ли кто-нибудь, кто готов за это взяться, уже взяться за это? Отлично.

Фрэнсис рано осиротела, а воспитывали ее тетя и дядя, учитель и аболиционист Уильям Уоткинс, взрастивший в ней глубокое чувство справедливости, которое она пронесет через всю жизнь. В 1845 году Фрэнсис опубликовала свой первый сборник стихов под названием «Лесные листья». В 1854 году вышел еще один сборник ее работ, с менее причудливым, но все равно очень точным названием — «Стихи на разные темы». Книга стала бестселлером и сделала ее звездой.

Одно из ее самых знаменитых стихотворений — «Похороните меня на свободной земле» — вышло в 1858 году, и в нем есть такие строки:

Так. Пришло время суровой правды. Начиная с XIX века известные белые суфражистки вроде Сьюзан Б. Энтони и Элизабет Кэди Стэнтон боролись за право голоса для женщин, но в процессе иногда прибегали к расистским штучкам. Несмотря на это Фрэнсис удалось заслужить видное положение в суфражистских организациях белых, в том числе в Национальной ассоциации женского избирательного права[23].

Напряженность в этой борьбе достигла своего пика во время дискуссии о 15-й поправке к Конституции США, которая дала право голоса чернокожим мужчинам. Стэнтон, Энтони и большинство других суфражисток выступали против предоставления права голоса каким-либо еще мужчинам, пока его не дадут женщинам.

Эти белые суфражистки утверждали, что являются достаточно зрелыми, а следовательно, имеют право голоса, основываясь на том, что эволюционно они более развиты, чем все чернокожие. Популярная тогда теория на стыке биологии и социологии утверждала, что развитие человека от юности к зрелости отражает прогресс всего человеческого вида. В теории постулировалось, что белые мужчины достигают свободы и независимости (а следовательно, получают право голоса) в 21 год, а белые женщины и все чернокожие вообще не достигают той же эволюционной зрелости.

Вместо того, чтобы предположить, что любой, кто может поверить в такую теорию, является абсолютным и неисправимым идиотом, белые суфражистки вроде Стэнтон и Энтони основывали свои доводы на том, что белые женщины эволюционно настолько же развиты, насколько и белые мужчины, и уж, конечно, более развиты, чем все чернокожие.

Фрэнсис, с другой стороны, опровергала эту теорию и утверждала, что все люди, согласно принципам демократии и христианства, равны, и потому заслуживают равных прав. Фрэнсис защищала чернокожих и не ставила под угрозу 15-ю поправку ради расистской идеологии, которой пользовались белые женщины. «Если проблема была в расе, — считала Фрэнсис, — то гендерное деление — меньшее из зол». Однако она критиковала чернокожих мужчин, которые отстаивали свои права и объединялись с белыми мужчинами против чернокожих женщин. «Нет чести в том, чтобы пожимать руки мужчинам, которые бьют женщин и крадут детей», — писала она в англо-африканском журнале в 1859 году.

Дебаты вокруг 15-й поправки привели к расколу Американской ассоциации равных прав, основателем которой была Фрэнсис и целью которой было добиться избирательного права и для чернокожих мужчин, и для всех женщин. Харпер и ее союзники основали Американскую ассоциацию прав женщин, а Стэнтон и Энтони основали Национальную ассоциацию прав женщины.

Вот высказывание Фрэнсис, которое стоит держать в рукаве на случай, если услышишь какую-нибудь расистскую или сексистскую чепуху, что, вероятно, неизбежно, потому что мир жесток: «Мы все связаны вместе в один большой человеческий узел, и общество не может топтать самых слабых своих членов, не навлекая проклятия на свою душу».

Фрэнсис Харпер глубоко верила во всеобщее равенство, которое не зависит от расы, класса и пола, и в то время ее идеи были революционными. Надеюсь, что сегодня всеобщее равенство всем и так очевидно. Кроме, наверное, каких-нибудь мутных дядек на семейных праздниках, которые составляют слой населения, в числе последних подхватывающий какие-либо новые идеи. В следующий раз, как встретишь такого мутного дядю, вспомни о Фрэнсис, и во всем, чем занимаешься, постарайся оказаться на правой стороне в истории.

Этель Пейн родилась и выросла в Чикаго, мечтая стать писательницей. Она училась на вечернем отделении факультета журналистики Северо-Западного университета, а в 1948 году устроилась на работу администратора в клубе для американских солдат, расквартированных в Японии. Там она вела дневник своих наблюдений и писала о том, каково чернокожим солдатам в сегрегированной армии, — генерал Дуглас Макартур проигнорировал указ президента Гарри Трумэна об отмене сегрегации в вооруженных силах. Этель поделилась своим творчеством с репортером газеты «Чикагский защитник». Они вместе написали статью о чернокожих служащих, а когда она вернулась в Штаты, ее пригласили на работу в эту газету, у которой, кстати, был очень подходящий слоган: «Американские расовые предрассудки пора уничтожить».

Этель работала корреспондентом «Защитника» в Вашингтоне в 1950–1960-х гг. и стала известна как «первая леди прессы чернокожих», которая находится на передовой борьбы за гражданские права. Этель была одной из всего трех афроамериканских репортеров с аккредитацией в пресс-службе Белого дома, и у нее была возможность напрямую задавать президентам неудобные вопросы на тему гражданских прав, так что свои вопросы она готовила очень тщательно, чтобы укладывать глав государств на обе лопатки. Как-то раз она спросила президента Эйзенхауэра, собирается ли он запретить сегрегацию на межгосударственном уровне, что не входило в компетенцию федерального правительства. Легко себе представить, что тот был не в восторге от этого вопроса, а его по-детски злой ответ попал в национальные новости: «Вы говорите, что вам нужна административная поддержка, — отрезал он. — Администрация старается делать то, что считает достойным и справедливым для этой страны и не собирается поддерживать какую-либо отдельную группу людей». В 1950-е такое высказывание очень напоминало современный слоган «Все жизни имеют значение», и президента за это раскритиковали. Эйзенхауэр, который сражался на войне, но боялся чернокожую журналистку, просто перестал звать ее на конференции. Пресс-секретарь даже подумывал лишить ее аккредитации и изучал ее жизнь, чтобы раскопать что-нибудь грязное. Но ничего такого в ее жизни не было — единственной ее проблемой было то, что она задавала вопросы кучке расистов о том, насколько они расисты. За прямые и безжалостные вопросы на «неудобные» темы она заслужила репутацию, — сюрприз, — «агрессивной» журналистки, и это очень интересно, учитывая, что, когда подобные вопросы задавали белые журналисты-мужчины, про них говорили только, что они «хорошо выполняют свою работу», и предлагали им виски и продвижение по службе.

Этель Пейн стала первой афроамериканкой, которая давала комментарии на национальном телевидении и радио, а Киссинджер назвал ее «женщиной, которая задает мне жару на „CBS“». За свою карьеру она посетила все уголки земного шара: вела репортажи о войсках чернокожих во Вьетнаме; брала интервью у Нельсона Манделы, Мартина Лютера Кинга-младшего и Джона Кеннеди. Этель была репортером, но в то же время она была убеждена, что ее предназначение как журналиста заключается в активной гражданской позиции. Как она объясняла за несколько лет до своей смерти в интервью, которое в 2011 году цитировали в статье в «Вашингтон пост» под названием «Этель Пейн, „первая леди прессы чернокожих“, задавала вопросы как никто»:

«Я придерживаюсь своей твердой непоколебимой веры в то, что пресса чернокожих — это пропагандистская пресса, а я как часть этой прессы не могу позволить себе роскошь быть беспристрастной… Особенно когда речь идет о проблемах, которые действительно влияют на мой народ, и я признаю свою вину, потому что считаю себя инструментом перемен».

По данным науки, в мозге есть маленький, но очень важный отдел, который дает человеку четкое указание бояться обрывистых скал, острых камней, скользких дорог, вертикальных ледяных склонов, больших разломов с неровными краями и сильных, смертельно опасных бурь. Этот отдел мозга обеспечил выживание человеческой расы.

Но в мозгу Энни Смит Пек, похоже, не было этого отдела, поэтому в конце XIX — начале XX века она прославилась тем, что залезала на смертельно опасные горы, смеялась в лицо ледяной смерти, а также другими чисто девчачьими развлечениями.

Энни родилась в Провиденсе в Род-Айленде в 1850 году. Ее семья была довольно обеспеченной, и в ранние годы Энни рьяно изучала классические предметы, целовалась со своим мечтательным парнем Уиллом (привет Уиллу) и фанатела от молодой суфражистки Анны Э. Дикинсон, которая ездила по стране с лекциями о том, что женщины, вообще-то, умницы.

В конце концов Энни захотела поступить в университет, как и ее старшие братья. Но, к сожалению, на дворе были 1870-е, когда многие великие мужчины из научной и образовательной среды свято верили своей логичной рациональной верой, что высшее образование женщин приводит к их бесплодию и ранней смерти. В 1873 году Эдвард X. Кларк, гарвардский профессор, вероятно, с очень большой и важной пиписькой, в своей книге утверждал, что, если бы женщина посещала университет, то от этого у нее «порталы матки закрылись бы сверху, а яд остался внутри, а потом открылись бы, и от этого наступила бы смерть». Сорри, девочки, это все наука.

Если бы Энни не была женщиной, а следовательно, крайне нелогичным созданием, то вняла бы столь мудрому и важному пиписечному совету. Но она удержалась от следования предупреждениям ученых мужей и написала президенту Мичиганского университета, который в 1870 году начал принимать женщин и даже обращаться с ними как с равными. Ее взяли в университет, и она с наслаждением погрузилась в изучение классических предметов.

После университета Энни снова предупредили о том, как опасно для леди ездить по стране и преподавать, не говоря уже о том, чтобы отправиться в Европу и продолжить учебу, как она хотела. Мать предупреждала ее о том, как будет выглядеть молодая женщина, которая разъезжает по Европам как женщина легкого поведения, но Энни ответила: «Я живу достаточно давно, чтобы перестать всеми своими действиями пытаться удовлетворить своих многочисленных друзей и знакомых». Напиши это на фоне заката и запости в «Инстаграме», дружок.

А теперь перейдем к ужасно опасным горам.

Энни любила проводить время на улице и вошла во вкус, когда отправилась в горы и поняла, что альпинизм не только хорошо ей дается, но и превосходно поднимает ей настроение. Она стала потихоньку покорять такие опасные горы, как Шаста в Калифорнии и Маттерхорн в Германии. Каждая ее попытка восхождения вызывала пристальное внимание прессы и делала ее еще более знаменитой, так что после каждого подъема в гору она давала серию лекций, и ими зарабатывала на жизнь. На лекциях она показывала элегантным леди и джентльменам в зале слайды из своих путешествий и описывала прекрасные горные виды, а также «пропасти неизвестной глубины, у которых, если проскользить пару лишних сантиметров, можно попрощаться со всеми восхитительными земными пейзажами».

Послушай. У всех нас есть сильные стороны. Энни залезала на опасные горы, когда ее руки и ноги немели от надвигающегося обморожения, сохраняла трезвый рассудок и твердость духа на головокружительных высотах, несмотря на то, что в любой момент могла умереть ужасной смертью. А я, например, могу очень долго терпеть, когда хочу писать.

Энни так хорошо пропиарила свое имя, что в прессе иногда преувеличивали высоту гор, которые она покоряла, или писали, что она первая женщина, которая достигла их вершины, хотя это было не так. (Как раз в последнее время мы с вами слышим много таких ФЕЙКОВЫХ НОВОСТЕЙ.) Энни не всегда прилагала усилия к тому, чтобы их опровергнуть, предпочитая зарабатывать много денег и приобретать все большую известность, и таким образом сделать свои лекции еще более популярными. Не стесняйся осудить ее за это, но сначала убедись, что за твоими плечами покорение 6654-метрового ледяного склона. А потом валяй.

Кружок альпинистов во времена Энни походил на сосисочную вечеринку. Как, полагаю, и в наше время. На протяжении всей карьеры Энни сталкивалась с мужчинами, которые сомневались в ее достижениях или обесценивали их. Во многих альпинистских клубах и походных обществах были женщины, но некоторые, вроде Британского альпинистского клуба, женщин не принимали, даже таких выдающихся, как Энни. «Мне сказали, что присутствие женщин испортит им ужин», — писала Энни о том клубе. Что довольно разумно. Ведь присутствие женщины за ужином приводит к массовой истерии и ранней смерти всех присутствующих, в этом нет сомнений.

Еще больше шокировала благочестивых господ XIX века широко распространенная фотография Энни, где она позирует в своем альпинистском костюме — в брюках, КАК КАКАЯ-НИБУДЬ БЛУДНИЦА. Такой модный наряд вызвал настоящий переполох во времена, когда американских женщин буквально арестовывали за то, что они носили брюки. Что тоже очень разумно. Представь, что тебя насильно заставляют узнать, что у женщин две отдельные ноги, а не один большой древесный ствол под объемной юбкой! Да, в XIX веке все было разумно.

Самое знаменитое свое восхождение Энни совершила в 1908 году, когда дошла до северного пика горы Уаскаран в Перу, где они с командой альпинистов побили свой рекорд высоты — 6654 метра (это высота, которую тебе нужно преодолеть, прежде чем что-то вякать об Энни).

Такая высота сделала ее абсолютной рекордсменкой во всем Западном полушарии. А сделала она это в бодром возрасте 58 лет.

Все свои высоты Энни покорила без высокотехнологичного снаряжения фирмы «Патагония», которое зачем-то берут с собой папы, когда отправляются в кемпинг на один день. У нее с собой были шерстяные носки, шерстяная маска для лица с нарисованными усами и несколько плиток шоколада. Она говорила, что «шоколад абсолютно необходим» для скалолазания. Слышите, дамы?! Нет, правда, он помогает от боязни высоты.

После покорения Уаскарана Энни на какое-то время решила, что побила мировой рекорд высоты, но одна женщина доказала, что она не права, и это была Фанни Буллок Уоркмен. Нет, я не придумала это имя. В один прекрасный день в начале 1800-х годов двое родителей посмотрели на новорожденную малышку и подумали: «Она похожа на Фанни Буллок».

Лирическое отступление: в 2011 году мы с моей лучшей подругой Эмили (привет, Эмили!) решили, что пора перестать называть других женщин грубыми словами. Теперь, когда нам так и хочется назвать какую-нибудь женщину грубо, мы одергиваем себя, затем делаем глубокий вдох, успокаиваемся и говорим: «Уверена, она очень милая».

Так как Эмили читает эту книгу (а ты ведь читаешь, правда, Эмили?), я просто скажу про Фанни Буллок Уоркмен, что она была, я уверена, очень милой женщиной. Может, даже самой милой на свете!

Фанни была на десять лет моложе Энни, она была родом из гораздо более богатой семьи с хорошими связями. Энни приходилось наскребать средства на каждое свое путешествие, а Фанни с мужем разъезжали по свету и залезали на самые высокие горы с лучшим оборудованием и лучшими проводниками. Фанни услышала, что Энни покорила гору Хуаскаран высотой, по ее собственным оценкам, от 6700 до 7300 метров, и наняла специальную команду инженеров, которые «произвели триангуляцию» (то бишь сделали математические вычисления) и рассчитали точную высоту горы, а достижение Энни назвали ФАЛЬСИФИКАЦИЕЙ. Фанни потратила около 300 тысяч долларов по современным деньгам только на то, чтобы доказать, что Энни — не королева альпинизма, а что королева она, Фанни.

Но Фанни было недостаточно огромных трат на всякие триангуляции. Нет, эта Фанни оказалась ненасытной. Она была Реджиной Джордж своего времени. Она говорила гадости в прессе о внешнем виде Энни и, конечно, о ее развратных брюках. Один интервьюер записал, что Фанни «говорила с улыбкой и легким презрением о том, что покорительница Анд (то есть НАША ЭННИ) неизменно занималась скалолазанием в своих панталонах». Фанни добавила: «Я никогда не считала необходимым избавляться от юбки». О’кей, Фанни. Ладно. Хорошо. Уверена, ты была очень милой женщиной.

Когда Энни узнала, что Уаскаран на самом деле ниже, чем Аконкагуа — которую Фанни покорила со своим сраным мужем, — то холодно ответила:

«Я всегда надеялась, что Уаскаран окажется самой высокой горой в Западном полушарии, но, кажется, самая высокая — Аконкагуа. Но на нее может подняться любой. Это просто прогулка. Там нет скал. Нет ледников».

После этого Фанни оставила Энни в покое.

Вторым соперником Энни станет Хайрам Бингем, богач из Йеля, по образу которого, говорят, создали персонаж Индианы Джонса. Хайрам не одобрял занятия женщин альпинизмом, особенно женщин среднего возраста в панталонах вроде Энни, и решил обойти ее, поднявшись на гору Коропуна в Перу, которая считалась выше Уаскарана. Энни покорила и ее. Заголовок «Нью-Йорк таймс» гласил: «МИСС ПЕК ПОКОРЯЕТ НОВЫЕ ВЫСОТЫ: Уаскаран — не вершина Америки, но она найдет вершину и взойдет на нее».

Конечно, гордость не позволила Хайраму признать, что он соревнуется с женщиной, которая на 25 лет его старше. Он писал своей жене: «Конечно же, мы не соревнуемся в покорении Коропуны, но она так думает, и это забавно». Ха-ха, да, очень забавно, дражайший Хайрам. Уверена, ты был бы очень милой женщиной.

Энни и Хайрам спешно отправились из Нью-Йорка в Перу и даже оказались в одной лодке на какую-то часть путешествия. После гонки через всю Южную Америку, которая, вероятно, послужила вдохновением для создателей очередного фильма об Индиане Джонсе, Энни и ее команда первыми добрались до горы. На вершине она установила флаг с надписью «ПРАВО ГОЛОСА ЖЕНЩИНАМ». С таким же успехом она могла бы написать «ИДИ ТЫ, ХАЙРАМ».

Весь остаток своих дней Энни активно поддерживала движение суфражисток. Как опытный эксперт в панамериканских связях, она также хотела стать дипломатом в какой-нибудь стране Южной Америки, но в то время женщинам, естественно, не разрешали становиться дипломатами. Однако было и хорошее — в старости она стала тусоваться с группой отчаянных смелых девчонок вроде Амелии Эрхарт, которая утверждала, что ее вдохновляют слова Энни. Эрхарт писала об Энни: «Я лишь иду по стопам той, кто шла впереди и оказалась достаточно храброй, чтобы носить панталоны, необходимые для восхождения в горы».

Энни занималась альпинизмом до 82 лет и, прожив жизнь, полную приключений и открытий, под девизом «дом там, где мой рюкзак», умерла в возрасте 84 лет. На ее надгробии в Провиденсе написано: «ТЫ ЗАСЛУЖИЛА НЕБЫВАЛУЮ СЛАВУ ЖЕНЩИНАМ ВСЕХ ВРЕМЕН».

Если ты летаешь на самолете, то, вероятно, знаешь, что в самолетах вообще ничего не понятно. Как они отрываются от земли? Откуда они знают, куда лететь? Как они держатся в воздухе? Они же такие тяжелые. Это лишь некоторые из вопросов, на которые человечество никогда не сможет ответить.

Но ни один из этих вопросов не волновал Джин Баттен, мегагламурную женщину-авиатора 1930-х гг. из Новой Зеландии, установившую много мировых рекордов в одиночных перелетах на длинные расстояния по всему миру. Джин родилась в Роторуа в Новой Зеландии в 1909 году. Она была одаренным музыкантом и балериной, но по-настоящему мечтала, естественно, как и все девочки-подростки, стать летчицей. Так что она переехала с матерью в Лондон, чтобы вступить в Лондонский авиационный клуб, научиться летать и узнать, как самолеты держатся в воздухе.

Джин с матерью сосредоточились на своей цели: Джин собиралась достичь международной славы, летая через океаны в крошечных жестянках, находясь в постоянной опасности. И все это, конечно же, не теряя своего гламурного очарования. О каком гламуре мы говорим? Ну, в своем крошечном аэроплане Джин держала сумочку с косметикой, чтобы подправлять помаду и эффектно позировать на камеру, как только выйдет из самолета после очередного героического подвига. Джин бы великолепно смотрелась в «Инстаграме», а ее мама всегда бы первой комментировала фотографии.

Первым подвигом Джин стало то, что она побила рекорд Эми Джонсон, британской летчицы и первой женщины, которая в одиночку совершила перелет из Англии в Австралию. Джин хотела сделать то же самое, но быстрее. Во время своей первой попытки она попала в песчаную бурю и вошла в штопор, но ей удалось из него выйти и благополучно приземлиться неподалеку от Багдада. Затем она снова поднялась в воздух, как будто не находилась прямо сейчас на волосок от смерти, и попала в ЕЩЕ ОДНУ песчаную бурю, из-за которой ей пришлось приземлиться в Белуджистане на территории современного Пакистана. На этот раз аэроплан сильно пострадал, а двигатель и вовсе вышел из строя. Она разбилась вблизи Карачи, но ей удалось выбраться из обломков невредимой и, предположительно, сохранить макияж на 10 из 10.

К слову о самолетах 1930-х годов: Джин летала на аэроплане под названием «Шелкопряд». Он даже не закрывался, ребят. Вспомни, что когда едешь по автомагистрали, приходится поднимать стекла в машине, потому что ветер слишком сильный? О’кей, а теперь представь, что в одиночку летишь в Австралию в открытом самолете сквозь песчаные бури. Кроме того, у тебя нет никакой связи с землей. Но при всем этом помада выглядит на все сто.

После первой неудачной попытки Джин не подумала, что ей неплохо живется и на земле, а решила попробовать еще раз. Во время второго раза Джин проигнорировала предупреждения, что не стоит лететь против сильного встречного ветра через Средиземное море, и у нее кончилось топливо. Она знала, что это ее собственная глупая ошибка, и вспоминала, что тогда подумала: «Умереть в воде — вот что я заслужила». Если даже она это и заслужила, то все равно в итоге не умерла и совершила аварийную посадку на окраинах Рима, не сломав ни косточки, а потом нашла любезного итальянского джентльмена, который одолжил ей запасные крылья, и полетела на них обратно в Англию.

И все же Джин подумала про себя, что очень хотела бы попробовать снова. В конце концов, она ведь еще не стала суперзвездой международного масштаба. Так вот, в 1934 году Джин наконец долетела из Англии до Австралии, несмотря на муссон в Бирме, всего за 15 дней и побила рекорд Эми на четыре с половиной дня, Она стала мировой рекордсменкой и сенсацией в СМИ. Заголовок в «Дейли экспресс» гласил: «ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ОБОШЛА ВСЕХ МУЖЧИН». Чтобы и дальше привлекать внимание прессы и спонсоров, Джин летала по Австралии и Новой Зеландии с маленьким котенком по кличке Бадди.

Следующим подвигом Джин был перелет через Южную Атлантику, и она стала первой женщиной, которая это сделала, а в 1936 году, ко всеобщему удивлению, она совершила первый почти прямой перелет из Англии в Новую Зеландию. Перелет из Англии в Новую Зеландию и сейчас-то довольно неприятный, только сейчас на борту можно посмотреть парочку фильмов и изучить средства по уходу за кожей из каталога товаров дьюти-фри. А Джин во время этого перелета всю дорогу фокусировалась на решении трудной задачи — не разбиться насмерть. По крайней мере, на этот раз ее самолет закрывался сверху.

Последний этап новозеландского подвига был самым опасным — нужно было перелететь Тасманово море между Австралией и Новой Зеландией. «Если я упаду в море, — сказала она, — не нужно лететь на поиски». Она совершила перелет длиной 2 тысячи километров с часами и компасом и благодаря своим навыкам навигации приземлилась в ста метрах от места, где планировала.

Подведем итог: Джин Баттен была безумной женщиной, снова и снова избегавшей смерти, летая на крошечных аэропланах сквозь опасные бури, от которых большинство людей обделались бы. Но наложить в штаны от страха негламурно, а Джин, напомню, была очень гламурна. Вот еще один факт о Джин, который упоминается везде, где рассказывают и пишут о ней. Помимо ее безбашенных одиночных полетов в крошечных жестянках, Джин знаменита тем, как очаровывала мужчин, покупала на их деньги самолеты, разбивала эти самолеты, возвращала поклонникам обломки, а потом бросала их. Это и еще тот факт, что она превратилась в отшельницу и умерла в одиночестве, так и не выйдя замуж, обычно звучит как позорная развязка истории ее жизни. Критики подчеркнут, что она была слишком тщеславна, слишком холодна и жестока к мужчинам, которые ее любили. И ее слишком волновала ее помада. Один мужчина отдал Джин все свои сбережения — 400 фунтов — на ее первый самолет. Он хотел жениться на ней и ясно представлял себе это как сделку, от которой она отказалась. Заметка для джентльменов, которые меня читают: если вы даете кому-то 400 фунтов на покупку самолета, это не обязывает человека выйти за вас замуж.

Джин любила летать. Она любила «пьянящий вкус скорости и свободу летать по миру». Если она хотела, чтобы ее помнили и любили как легенду, то предлагаю так и сделать. Может, это и не веский аргумент, но по правде, разве мир поскупится на славу мужчине, который хочет стать легендой? Будем ли мы судить мужчину за то, что он холоден, и считать, что он заслуживает смерти в одиночестве, или все-таки предпочтем помнить его как романтика и загадочного убежденного холостяка, если он оставил с носом пару любовниц, когда ему было 20 с небольшим?

Правда в том, что однажды Джин хотела выйти замуж за авиатора Беверли Шеферда. Но однажды его самолет пропал. Джин летала на поиски, но его так и не нашли. Некоторые из того самолета выжили, а Беверли нет. Джин вспоминала, как читала новости: «Я купила газету и заставила себя ее прочесть. Как будто нарочно вонзила кинжал себе в сердце».

Потом она влюбилась снова, в пилота компании «RAF». Он тоже погиб — на войне, и в эту войну карьера Джин тоже закончилась.

Разве женщине запрещается остыть после всего этого? Или ей продолжать улыбаться до самой смерти? Или великим женщинам — искательницам приключений нужно обязательно в конце заводить семью, чтобы заслужить хорошие отзывы в истории?

Погоди, не уходи! Вернись. Я закончила разглагольствовать. Почти. Я хочу сказать, что если Джин Баттен и была стервой, то пусть так. Никого ведь не волнует, что Уинстон Черчилль был мерзавцем. Очень многие известные люди в истории были полнейшими засранцами, но мы помним их засранство в том ключе, что они плевать хотели на все, что эти личности были романтическими отшельниками и питали неприятие к социальным любезностям, которые помешали бы им на пути к величию.

Ладно. Такая вот Джин. Теперь ты знаешь ее историю, а если хочешь покритиковать ее за то, что она не вышла замуж за нескольких мужчин, которые принимали плохие финансовые решения, то сначала установи, пожалуйста, мировой рекорд и соверши аварийную посадку в песчаную бурю. А потом валяй.

Если когда-нибудь окажешься на вечеринке, познакомишься с кем-нибудь, на кого захочешь произвести впечатление, и тебе будет совсем нечего сказать, то расскажи этому человеку о Хутулун. По реакции человека можно будет понять, стоит ли он или она еще секунды твоей жизни.

Хутулун была монгольской княжной и жила с 1260 по 1306 год, и вот в чем ее фишка: мужчине, который хотел на ней жениться, нужно было победить ее в борьбе. Если жених победит, то УРА! — они поженятся. А если проиграет, то должен раскошелиться на 100 лошадей. Не стоит и говорить, что за годы таких развлечений Хутулун собрала огромные стада великолепных лошадей, а монгольские степи завалила обломками разбитых мужских эго. В конце концов Хутулун решила остепениться, хотя в борьбе ее так никто и не победил. В какой-то момент у девушки заканчивается место для лошадей, понимаешь?

О Хутулун мы знаем в основном от парня, который придумал путешествовать по Азии летом после колледжа с одним рюкзаком, а потом хвастался об этом всю оставшуюся жизнь, — Марко Поло. Он рассказывал, что Хутулун была «так хорошо сложена, такая высокая и крепкая, что ее можно было принять за великаншу». Но неизвестно, насколько его рассказам можно верить, ведь все мы знаем, как мужчины любят приукрашивать истории своих приключений.

Хутулун была дочерью Хайду, который правил Чагатайским улусом — регионом Монгольской империи. В те времена монгольские царицы и княжны активно участвовали в политике и войнах, но, как женщина, Хутулун не могла унаследовать трон. Зато она продолжала заниматься политикой и после смерти отца, став советником и генералом своего брата Оруса, пока того не разбили в бою и для всей семьи не наступили темные времена.

Кстати, разве история Хутулун не стала бы замечательной романтической комедией, в которой Дженнифер Энистон борется с Райаном Гослингом и избивает его до полусмерти, а потом торжественно уносится прочь, забрав у него стадо прекрасных жеребцов? «Кажется, единственное, на чем я сегодня прокачусь, — произносит Хутулун, глядя в камеру, — это вон тот великолепный конь». Подмигивает и уезжает в закат.

Если что, Голливуд, я на связи. Нам уже хватит историй о том, как вялые белые мужчины встречаются с суперсексуальными женщинами. Дайте нам блокбастер о княжне, которая побеждает несостоявшихся женихов в борьбе, ну пожалуйста!

Панно Барнс любила выпивать, материться, заниматься любовью и разбивать аэропланы, а еще управляла военным клубом в пустыне Мохаве, который был, а может, и не был, по совместительству борделем. Панно родилась под именем Флоренс Леонтайм Лове в 1901 году и выросла в невероятно богатой и привилегированной семье в Южной Калифорнии, Они жили в огромном особняке с 32 комнатами. Что люди делают с 32 комнатами? Может быть, они знают 32 человек? Или в большинстве комнат стоят коробки со старыми школьными сочинениями, которые эти люди не хотят выбрасывать и хранят «на всякий случай»?

Чем бы они там ни занимались в своих 32 комнатах, Панчо нравилось проводить время на улице, ездить верхом и летать на аэропланах, а это, как мы знаем, мечта каждой маленькой девочки, Ее дедушка был изобретателем и одним из основателей Калифорнийского технологического института, который сегодня известен как КалТех, — места, куда отправляются студенты, чтобы навсегда попрощаться с солнцем, закрыться в лабораториях и превратиться в кротов во имя науки, Панчо никогда не нравилось имя Флоренс, а прозвище свое она получила, когда кто-то из друзей пытался вспомнить имя Санчо Пансы, компаньона Дон Кихота, и прозвище Панчо к ней привязалось.

Панчо должна была стать хорошей религиозной девушкой из высшего общества, поэтому вышла замуж за занудного мужчину по имени преподобный Реверенд С, Рэнкин Барнс, В первую брачную ночь они сделали попытку, но преподобный заявил: «Я не люблю секс. Я от этого нервничаю. Не вижу в нем ничего хорошего. Мы больше не будем этим заниматься». И на этом все. Но, к счастью, сексуальная жизнь Панчо на этом не кончилась, и она стала заводить одного любовника за другим и крутить дикие романы по всему Лос-Анджелесу и за его пределами, и большинство этих романов были великолепны, кроме одного случая, когда парень спер у нее самолет.

Еще когда Панчо только научилась летать, инструктор сказал ей: «У меня учились уже тридцать три женщины, и ни одна из них не смогла летать самостоятельно», то есть они не могли летать в одиночку без инструктора, который бы все исправил, если что-то пойдет не так, или вообще на дно. «Я уже было разочаровался, — продолжал он, — но, если ты хочешь научиться, то я попробую».

Панчо доказала этому нытику, что он неправ, и не только быстро научилась летать в одиночку, что называла «одним из лучших моментов в своей жизни», но даже стала летчицей-каскадером в Голливуде 1930-х годов и участвовала в таких фильмах, как, например, «Ангелы Ада». Она начала свою карьеру в кино с роли дублерши, затем работала сценаристкой, дрессировщицей и научила лошадей скакать рядом с движущимся поездом, чтобы ковбои выпрыгивали прямо в седло, и разным другим трюкам. Иногда Панчо и сама была дублером трусливых актеров-мужчин. (Честно говоря, на их месте я бы и сама, наверное, не стала выпрыгивать из движущегося поезда на лошадь.) В том же году Панчо основала Ассоциацию пилотов кинофильмов — первый в мире союз пилотов. Панчо создала его, потому что ее бесило, как мало она и другие асы получают за то, что рискуют своей жизнью на съемочной площадке.

Панчо облетела весь юго-запад и Мексику, где за 10 долларов катала любителей развлечений. Как-то раз инструктор устроил ей «проверочный полет», чтобы подтвердить ее лицензию пилота, а ее это возмутило, поэтому Панчо выключила двигатель посреди полета, чтобы напугать этого мужчину и показать, насколько она превосходит его в мастерстве. Она заслужила себе славу «леди-летчицы», что то же самое, что слава летчика, только при этом ты не мужчина. Она участвовала в соревнованиях женщин-летчиц, в том числе в первом женском состязании под названием «Пудровое дерби» в 1929 году. Она соревновалась с Амелией Эрхарт, которая станет ее соперницей, когда та в своей книге назовет Панчо «маргинальной» летчицей, В 1930 году Панчо побила рекорд Амелии по скорости. Типичные женщины — вечно они из-за зависти к рекордной скорости других женщин вцепляются им в глотки.

Во время Великой депрессии 1930-х годов Панчо, как и почти все, переживала тяжелые времена. Она купила кое-какую недвижимость в пустыне Мохаве и открыла там клуб, получивший известность как «Клуб счастливых наездников». Во время Второй мировой войны летчики и приятели Панчо из Голливуда приезжали в пустыню, чтобы забыть о своем статусе и военных званиях и развеяться, а Панчо снабжала их выпивкой. Однажды поступил сигнал о том, что приближаются федералы, и она закопала огромный ящик контрабандного мексиканского пойла в пустыне, но ночная буря засыпала то место, и его потом так и не нашли. Хорошая новость для тех, кто живет неподалеку от пустыни Мохаве и ищет предлог поиграть в кладоискателя.

Кроме выпивки Панчо обеспечивала клиентов молодыми восходящими голливудскими звездочками, за что многие обвиняли ее в том, что это место, скорее, бордель. В ответ на это в клубе она повесила табличку:

МЫ НЕ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ВЕСЬ ШУМ И ГАМ, ЧТО

ЗДЕСЬ ПРОИСХОДЯТ. МНОГИЕ ЛЮДИ ШУМЯТ, А НЕКОТОРЫЕ

БОЛЬШЕ ДРУГИХ, НО ЭТО ТОЛЬКО ИХ ДЕЛО.

Еще один критик, Билл Бриджмен, в своей книге осудил ее заведение словами о том, что «им управляет ужасно страшная старуха». Ответила она довольно язвительно, судя по ее биографии «Леди, которая приручила Пегаса»: «Страшная еще ладно, но ужасно страшная — это уж слишком. Я доберусь до него, когда напишу свою книгу. Дело в том, что Билл бегал за одной из моих девочек, но так и не поймал ее. Он попросил меня помочь ему, замолвить за него словечко, так сказать. Я ответила, что он взрослый мужчина и не нуждается в помощи, когда бегает за женщинами. Он не на шутку разозлился и с тех пор все дуется на меня за это». Панчо сохранила внутреннее хладнокровие и признала: «Билл — чертовски хороший летчик, и, как только я отвечу кровопролитием на его хитрые замечания, мы с ним вместе от души посмеемся, и все будет о’кей». А о критиках, читавших ей нравоучения о клубе, она отзывалась так: «За неделю мы веселимся больше, чем эти зануды за всю свою жизнь».

Панчо довольно расслабленно относилась ко всему, чем занималась. Она даже баллотировалась в члены окружного правления Лос-Анджелеса, но проиграла выборы, несмотря на то, что каждый день во время своей кампании писала свое имя в небе. Что еще нужно избирателям от кандидата? О своем оппоненте Вероне Фиттсе она говорила: «Раньше я дразнила Верона, потому что его было так легко заставить краснеть»[24]. Когда она проиграла выборы, то не сильно расстроилась и сказала, что «ни к чему не относится слишком серьезно, в том числе и в особенности — к политике». Может, она вообще занималась этим только ради того, чтобы писать свое имя в небе.

Верхушка военного сословия не одобряла ее клуба, поэтому власти пытались отобрать у нее землю и построить там военно-воздушную базу. Панчо долго боролась с ними в суде, и это противостояние даже назвали «Битвой за Мохаве», но еще до выигрыша Панчо в суде клуб сгорел по загадочным причинам. Его так и не восстановили, а земля сейчас принадлежит военно-воздушной базе «Эдвардс» — из-за чего, если вдуматься, поиски затерянного мексиканского сокровища станут немножко труднее.

Джули д’Обиньи жила во Франции XVII века, и среди ее интересов было поражение мужчин мечом, романы с горячими мужчинами и женщинами, а также оперное пение — предположительно, всем этим она занималась не одновременно.

Ее отец служил секретарем важного придворного Людовика XIV — графа д’Арманьяка, который отвечал за королевскую конницу. Отвечал ли он также за всю королевскую рать и собирал ли Шалтая-Болта я — неизвестно. История кишит педофилами, и Джули в возрасте 13 или 15 лет стала любовницей д’Арманьяка, что довольно жестко.

Джули учили королевские гувернеры, и она получила выдающееся образование для девушки своего положения. О ее отце мы знаем, что он любил мечи и женщин, а вот личность ее матери истории неизвестна. Любовь к мечам (и женщинам, как мы позже увидим) передалась и Джули, и ее отец настоял на том, чтобы она обучалась фехтованию — может, для самообороны, а может просто потому, что это круто. Ее описывают как женщину со вспыльчивым характером, хотя часто это всего лишь говорит о том, что у этой дамы вообще был характер.

Через два года нездоровых отношений Арманьяк нашел Джули какого-то вшивого мужа — Жана Мопена, чья фамилия позднее станет ее сценическим именем — Ля Мопен. Но Джули не собиралась становиться домохозяйкой. Примерно через пять минут после свадьбы она влюбилась в мечника Анри де Серанна, который увез ее в Марсель, где, как он сказал, у него есть жилье. Как только они приехали в Марсель или, может, даже по дороге туда, Анри повернулся к ней и сказал: «Детка, помнишь, я говорил, что у меня в Марселе есть жилье? Так вот, я имел в виду, что у меня в Марселе нет жилья». Дамы! Если ваш мужчина говорит, что у него есть жилье в Марселе, сначала перепроверьте это на всякий случай перед тем, как покупать билеты на самолет!

Так что вместо того, чтобы наслаждаться расслабленной жизнью владельцев недвижимости в Марселе, им пришлось работать — устраивать шоу с фехтованием и пением за деньги, Джули нередко одевалась в мужские наряды, отчасти ради практичности, а еще потому, что выглядела в них великолепно. Однажды Джули фехтовала перед толпой зрителей, и какой-то придурок выкрикнул, что он, как мужчина, считает, что Джули тоже мужчина, а не женщина, как заявлено в программе. Говорят, что Джули доказала обратное, просто показав сиськи. На что только не пойдешь, чтобы заткнуть мужчину.

Финансовое положение новоиспеченной пары улучшилось, когда их приняли в Марсельскую академию музыки, и из уличных артистов они превратились в законных исполнителей, на которых приходят посмотреть богачи. Но Джули упустила эту прекрасную возможность, потому что увлеклась молодой девушкой по имени Сесилия Бортигаль, вероятно, родом из Бортугалии. Родители Сесилии с опаской отнеслись к тому, что Джули ухаживает за их драгоценной Сесилькой, и отправили ее в монастырь, чтобы защитить от лесбийской угрозы. Не очень эффективный метод, конечно, ведь в монастыре полно женщин.

Джули решилась спасти свою прекрасную Сесилию, явилась в монастырь и заявила о своем твердом намерении стать монахиней. Призналась в любви к Иисусу и все такое. Сказала, что хочет стать его женой, потому и пришла. Как только Джули оказалась внутри, она спланировала ДИКИЙ ПОБЕГ, подложила ТРУП НЕДАВНО УМЕРШЕЙ МОНАХИНИ в келью Сесилии, а потом УСТРОИЛА В НЕЙ ПОДЖОГ, чтобы все решили, что Сесилия погибла. Затем они бежали из монастыря и праздновали свое воссоединение, а еще через какое-то время надоели друг другу и расстались. Было бы сложно поддерживать страсть в отношениях на том же уровне, как при сжигании трупа и побеге из монастыря.

Их заговор раскрылся, Джули предъявили обвинения, и ей пришлось бежать.

Какое-то время она пряталась от закона, чтобы не предстать перед судом за случай со сгоревшей монашкой, так что она залегла на дно и скиталась по городам Франции. Залечь на дно в ее случае означало петь, фехтовать и ввязываться в драки. Как-то раз в окрестностях Тура она ввязалась в потасовку в таверне с тремя мужчинами и одного уколола в плечо. Но ничего страшного, потому что потом они стали любовниками.

В конце концов Джули захотела вернуться в Париж. К счастью, Арманьяк, ее старый жуткий друг детства, дружил с королем и устроил так, чтобы ее помиловали. Благодаря тому, что этот педофил вращался в высшем свете, Джули вернулась в Париж и попала на прослушивание в Парижскую оперу со своим любовником дня Габриэлем-Винсентом Твенардом. Когда его приняли в труппу, он заявил, что будет выступать только при условии, что его странную сексуальную поющую подружку-фехтовальщицу тоже возьмут, так что взяли обоих, и они пришли к оперной славе.

Теперь давай сделаем паузу и оглянемся на свою собственную скучную жизнь. Да. Ого. Ладно, едем дальше.

Вспыльчивый характер Джули проявлялся во всей ее карьере и последующих романах. Однажды ее специально напугал один тенор из труппы, которому казалось, что он очень хорош собой. Джули решила свести счеты, переоделась в мужчину, вечером подстерегла его на улице, вызвала на дуэль и победила, после чего забрала его часы и табакерку. Он ее не узнал, что довольно смешно, потому что она была всего лишь в мужской одежде, так что на следующий день на работе рассказал небылицу о том, как на него напала шайка амбалов. В этот момент Джули такая: «Сюрприз!» — и достала его часы и табакерку.

Однако самая эпичная дуэль Джули состоялась на балу в Пале-Рояль в 1696 году. Джули, как обычно, оделась в горячего мужчину и приударила за молодой красивой маркизой, возможно, даже поцеловала ее, и тут трое ухажеров маркизы решили защитить ее честь и вызвали Джули на дуэль. Она такая: «О’кей, пойдем выйдем, лол», — а потом нанесла серьезные раны или даже убила галантных заступников маркизы. Джули вернулась в бальный зал, крикнула: «Эй, тем трем придуркам нужен доктор», — а потом отправилась в Брюссель, чтобы переждать, пока все успокоится. Иногда нужно просто убраться из горячей точки, пока все не остынет.

Несколько лет Джули каталась по Европе и спала со всеми подряд, как богатенький ребенок в свободный год после школы, пока страсти по случаю на балу улеглись и она смогла наконец вернуться в Париж и на сцену в 1698 году. Ее слава была безупречна, и она достигала все новых высот. Она сыграла 41 роль и много раз выступала перед королем и знатью. Когда какой-нибудь парень говорил гадости об одной из ее подруг-артисток, Джули протыкала ему руку шпагой. Джули умела дружить.

Джули снова влюбилась, на этот раз в маркизу де Флорансак, и все шло хорошо. Несколько лет они были счастливы вместе, но внезапно маркиза умерла от болезни, и Джули была опустошена. Джули стала настолько несчастна после смерти маркизы, что ушла со сцены и обратилась к жизни в молитвах и покаянии.

Она умерла несколько лет спустя, в 1707 году, в возрасте 37 лет. Вероятно, только в этот момент все мужчины, которых она проткнула шпагой, наконец почувствовали себя в безопасности.

На страницах этой книги много историй женщин, которые получали бесконечное удовольствие от полетов в крошечных опасных самолетах, так что мы просто обязаны уделить внимание той, кто, вероятно, сделал это первой, — Лилиан Бланд. Лилиан родилась в графстве Кент в 1878 году, а в возрасте 20 с лишним лет переехала к своему овдовевшему отцу в Карнмани, что на территории современной Северной Ирландии. Ее самолет, который она сама построила, назывался «Мейфлай» (в пер. с англ. «Поденка» — Прим. пер.) и был таким же хрупким, как и насекомое, от которого получил название. Когда ей наконец удалось оторвать его от земли, она поднялась на нем примерно на 9 метров в высоту и пролетела 400 метров, а потом в двигателе закончился пар, и она совершила посадку. Нас, обывателей, это, может, уже не впечатлит, но нужно признать, что вряд ли кто-то из нас поднимался выше на самодельном самолете[25].

Лилиан впервые попробовала смертельные полеты на вкус, когда была пассажиром в самолете своего парня, который даже не дал ей порулить, а это тревожный звоночек, дамы! Тогда она попросила Луи Блерио, летавшего через Ла-Манш из Франции в Англию, как-нибудь взять ее пассажиром. Он тоже ей отказал, и в тот момент Лилиан поняла, что, если ей хочется полететь навстречу приключениям и тяжким телесным повреждениям, то ей придется сделать это самой, так что в 1909 году она начала конструировать «Мейфлай». Сначала он представлял собой планер без двигателя, а потом она поставила в него мотор мощностью 20 лошадиных сил, которых, кажется, недостаточно для того, чтобы отправить девушку на седьмое небо. Бензобак застрял где-то в доставке, поэтому она соорудила самодельный из бутылки из-под виски, а слуховую трубку своей глухой тетушки использовала вместо воронки.

По-настоящему прекрасной Лилиан Бланд делает даже не то, что она стала первой женщиной-пилотом, а то, насколько до лампочки ей были повседневные проблемы. Она родилась в богатой семье, и, если быть честным, именно в такой семье и нужно родиться, чтобы в качестве хобби разбивать самолеты смеха ради, но ее едва ли можно назвать элегантной леди. Лилиан носила брюки, — ЕЩЕ ОДНА! КТО-НИБУДЬ, ВЫЗОВИТЕ УЖЕ ПОЛИЦИЮ! — стреляла из винтовки, курила, занималась боевыми искусствами, пила, играла в азартные игры, ездила верхом, но НЕ В КАКОМ-НИБУДЬ женском седле, а в обычном, и время от времени наслаждалась непринужденной матерщиной. Ее отец настолько нервничал из-за того, что она собралась летать, что, как и любой богатый папочка, предложил вместо этого купить ей автомобиль. К сожалению для него, Лилиан и машину водила очень лихо. В итоге она стала автомобильным дилером в компании «Форд», а еще фотографом и журналистом, что тоже круто, но все же не так круто, как летать на самолетах.

В конце концов она переехала в Канаду со своим мужем, который приходился ей двоюродным братом. Все, как говорится, в семью. Она умерла в 1971 году в возрасте 92 лет, прожив удивительно долгую жизнь для такой беззаботной женщины.

Слушай, я знаю, что в этой книге много девчонок-летчиц, но по-прежнему не понимаю, как самолетам удается держаться в воздухе, и меня слишком впечатляют женщины, которые не только в этом разобрались, но и могут сами этими самолетами управлять. Так что вот еще одна такая девчонка.

Лотфия эль Нади родилась в Каире в 1907 году. В юности она прочла о новой местной летной школе и сразу поняла, кем хочет быть. Она научилась летать за 67 дней, а по счетам платила благодаря зарплате секретаря в школе, и стала первой женщиной в Африке и на Ближнем Востоке с лицензией пилота. Сначала ее отец пришел в ярость, потому что она говорила ему, что два раза в неделю ходит на какие-то курсы, — ах, этот классический предлог, чтобы ходить целоваться с подружкой или парнем, когда ты подросток, — а на самом деле ходила в летную школу. Но, когда он увидел, что дочь получила мировое признание, то смирился с ее увлечением.

Когда Лотфии было уже за 80, она рассказала журналисту из авиационного журнала «Найнтинайн ньюс: Международный журнал женщин-пилотов» о своем первом сольном полете в 1933 году на «Джипси мот» (в пер. с англ, «шелкопряд» — Прим. пер.), открытом биплане: «Я не просто покружила над пирамидами в египетской пустыне, я еще и наклонила самолет набок и пролетела прямо между ними! Мне лишь бы покрасоваться, да?» Ну, слушай, если ты умеешь так делать, то надо быть идиотом, чтобы не покрасоваться этим. К счастью, она была опытной летчицей, потому что было бы очень неловко оставить зазубрину на самой ценной достопримечательности родины.

«Я испытала настоящую свободу, — пояснила Лотфия. — Самолет был открытым, и ветер обдувал мне лицо. Я полетала с огромным удовольствием», — рассказала она. Сейчас так летают пассажиры «Рейнейра» — с огромным удовольствием. Первым ее пассажиром стал отец. Позже он говорил, что «испугался, но потом решил довериться дочери, — вспоминала Лотфия. — Он знал, что, если мы разобьемся, то разобьемся вместе, поэтому расслабился и насладился полетом».

Да уж, такие мысли очень расслабляют. Наверное.

Лотфия стала знаменитостью государственного масштаба и летала по всей стране, а также вверх и вниз по течению Нила. Как-то раз ей пришлось совершить аварийную посадку посреди пустыни из-за отказавшего двигателя. Ее нашли какие-то бедуины и одолжили ей мула, чтобы она отправилась за помощью. В конечном итоге ей пришлось перестать летать из-за травмы, но она успела заслужить медали и почести как первая леди в небе Египта.

Да, среди этих женщин было много летчиц. В их символизме есть что-то удивительно манящее — в том, как они боролись с сексизмом и стереотипами и получали навыки, необходимые для того, чтобы улететь с этой чертовой земли и взять жизнь в свои руки. Дамы, нам всем нужно научиться летать, и только тогда мы сможем стать по-настоящему независимы. Увидимся в летной школе — скажите родителям, что идете «на курсы», это всегда срабатывает.

Бывает трудно что-либо выяснить о женщине, жившей за сотни лет до нас, особенно если все оставшиеся нам исторические записи вышли из-под пера мужчин-расистов, которым эта женщина надрала зад. Так вышло и с королевой Няней маронов с Подветренных островов. Большинство письменных свидетельств о жизни этой невероятной ямайской королевы записаны британскими колониальными солдатами, с которыми она сражалась в начале XVII века. Однако существует достаточно устных преданий, которыми можно дополнить эти сомнительные записи и из которых мы узнаем больше о жизни королевы Няни.

Испанцы заселили Ямайку в 1509 году, вскоре после того, как ее «открыл» в 1494 году один из самых дерьмовых мужчин в истории — Христофор Колумб. За 150 лет после его прибытия в эти земли колонизаторы практически стерли с лица земли коренной народ аварак и привезли на остров рабов из Западной Африки. В 1655 году британцы вторглись на Ямайку и решили отвоевать ее у испанцев, так что большинство испанцев бежали на Кубу и кто куда, расстроившись, что так и не нашли на острове золота. Пока две колониальные державы боролись между собой, рабы испанцев бежали на свободу в горы и леса Ямайки. Слово «марон» придумали англичане в 1730-е годы для описания сообществ освобожденных и беглых рабов.

Свободные мароны питались тем, чем их могла прокормить земля, и совершали набеги на плантации британцев, приехавших на Ямайку насладиться рабовладением и эксплуатацией, а в итоге за одну ночь оставшихся без оружия, еды и припасов. Присутствие маронов побудило многих работников огромных жестоких сахарных плантаций устраивать бунты и побеги — ведь известно, что ничто так не вдохновляет к восстанию, как успешное восстание по соседству. Беглецы присоединялись к свободным маронам, и их сообщество росло.

Британским чиновникам приходилось постоянно сообщать важным лицам в Англии, что дела плохи и что мароны «оказались занозой в заднице». Один британский губернатор по имени д’Ойли попытался остановить маронов (ой ли?), предложив каждому по 8 гектаров земли (на которой они и так жили) и свободу (которую они уже сами получили). Некоторые белые поселенцы просто сдались и вместе покинули остров, а многие остались и еще за сто лет привезли на Ямайку тысячи рабов. Сообществу Наветренных маронов, жившему в восточной части острова, удалось сохранять свою свободу и успешно выдворять британцев — чья страна сейчас не имеет такого значения, а тогда была самой могущественной империей в мире — на протяжении 83 лет. Королева Няня была одним из самых важных военных и политических лидеров.

Няня родилась в 1680-е годы в империи Ашанти, современной Гане, и, по всей вероятности, приехала на Ямайку свободной женщиной либо получила свободу вскоре после прибытия. Один британский солдат, который, возможно, встречался с ней, капитан Филипп Тикнесс, мужчина с нервным тиком, писал, что она носила на талии пояс с ножами, «многие из которых, без сомнения, обагряла человеческая кровь и плоть». Это точно она? Неясно. Кроме того, он называл ее «старой кошелкой», а это говорит о том, что не стоить верить ему в вопросах женщин.

Тем не менее о достижениях Няни повествуют и устные рассказы, с Тикнессом или без него.

Во-первых, как военный тактик Няня научила своих бойцов как следует пользоваться абенгом, или коровьим рогом. С помощью системы секретных кодов мароны обменивались сложными сообщениями на большие расстояния. Благодаря этим сообщениям, которые они передавали друг другу с одного холма на другой, они могли подготовиться к нападению британцев аж за шесть часов, пока те медленно подходили к ним и не могли общаться на большом расстоянии, так что просто ломились в лес в красных плащах как стадо кретинов.

Как только кретины добирались до места назначения, перед ними вставало еще одно препятствие: в городе был всего один узкий вход, так что независимо от численности британских войск им приходилось проходить друг за другом, и они напоминали очередь придурков, цыкающих друг на друга в супермаркете. Кроме того, Няня разработала систему камуфляжа, которая оказалась настолько эффективной, что британский солдат шел повесить плащ на дерево, а дерево оказывалось воином и убивало солдата. Камуфляж, эффективное руководство и система коммуникации на большом расстоянии — лишь три из многих методов Няни, которые она использовала в обороне.

В конце концов Наветренные мароны подписали с британцами мирное соглашение в обмен на землю и то, что их оставят, на хрен, в покое (по сей день!). Вот замечательный пример сопротивления, пусть и небольшого сообщества, на острове, испытавшем на себе всю мощь британского колониального зла.

Еще одна легенда о Няне гласит, что она умела ловить пули на лету. Говорят, что во время подписания мирного соглашения с британцами Няня поймала пули в воздухе и сказала: «Забери их, добрый друг, настал мир; теперь я могу показать тебе, что пули лишь одного человека могут навредить Няне», — и показала на небо, чтобы было ясно, какого человека.

Если тебе скучно и хочется послушать другую теорию для объяснения этой легенды, то она состоит в том, что Няня отправляла пули на переработку, что, конечно, уже не так круто, зато уж точно очень практично.

Зинга была королевой Нгонго и Матамбы (современной Анголы) на юге Африки, и я повторю еще раз: нет никакого оправдания тому, что до этого мы не слышали об этой невероятной могущественной королеве. Ни одного нерасистского оправдания. В XVII веке европейские летописцы и другие враги очерняли ее и называли кровожадным тираном, что довольно забавно, потому что сами они занимались чертовой работорговлей, да? И простите, конечно, но кто, черт побери, не был тираном в XVII веке?

Слушай мой рассказ. Зинга была большим боссом, так с чего бы начать? С ее рождения. Она родилась в 1583 году, и с самого ее детства ее отец, нгола (то есть лидер) обучал ее и ее брата искусствам правления и войны. Когда ее брат стал новым правителем, Зинга покинула королевство, так как он видел в сестре соперницу и вообще они не очень-то ладили. В итоге она его, вероятно, убила. Что бы там ни было, всем все равно, и мы до этого еще дойдем.

Прежде чем умереть (покойся с миром, братик), Мбанди вернул сестру и назначил своим послом к португальцам, которые высадились на территории и чье прибытие не сулило ничего хорошего. Он хотел, чтобы она провела с ними переговоры и заключила мирное соглашение, чтобы обеспечить Мбанди независимость. Зинга такая: «Конечно, бро», — и в 1622 году отправилась на переговоры с португальским губернатором и навстречу одному из самых легендарных событий в своей жизни. Она явилась вся разодетая и в драгоценностях, да еще и в сопровождении своих придворных дам, и увидела, что португальский ублюдок, который сам восседал на бархатном позолоченном кресле, постелил ей всего лишь коврик, чтобы Зинга села у его ног.

Учитывая, что португальцы рассчитывали полностью подчинить себе Нгонго, Зинга сообразила, что сидеть на коврике не пристало будущей королеве. Она тут же одним жестом приказала одному из своих слуг стать на четвереньки и послужить ей креслом на несколько часов переговоров. Этот шаг возымел желаемый эффект. Они заключили мирный договор, по которому Нгонго останется независимым государством, но, естественно, португальцы наплевали на договор и продолжали грабить территорию Нгонго, совершать набеги на деревни и уводить людей в рабство. Однако Зинга отказалась подчинить Нгонго власти португальцев.

Уступка, на которую она все же пошла на переговорах, оказалась умным дипломатическим ходом: она крестилась и приняла католическую веру. В этом регионе португальцы преследовали двоякие цели: обращать народ в христианство, при этом уводить людей в рабство и отправлять в Америку, как и велит Иисус всем добрым христианам. Приняв католичество, Зинга сразу же обратилась в Рим за политической защитой от португальцев. Была ли ее новая вера «искренней»? Пусть это останется между Зингой и Богом.

Если говорить о том, что еще осталось между Зингой и Богом, — она, возможно, приложила руку к убийству брата, а он, в свою очередь, вероятно, хотел совершить самоубийство. Может быть, она еще и убила его сына. Кто знает, кто там кого убил или не убил? Что бы там ни было, их силы сместились. Придворные избрали Зингу королевой, и ей удалось сохранить независимость Нгонго, а также королевства Матамба, от португальцев, и удерживать власть с 1646 года до своей смерти в 1663 году. До самой старости она сама возглавляла войска в битвах с португальцами. В основном при ее правлении португальцам приходилось несладко. Она отвоевала у них землю, и люди, которых они поработили, сбежали на ее территорию. Она заключила союзы с голландцами и королевством Конго против португальцев, а Папа Римский принял ее как официальную христианскую правительницу, из-за чего тем стало еще хуже.

Поговорим о королеве Зинге. Она иногда носила мужскую одежду и, как и многие, любила молодых мужчин и женщин в романтическом смысле, так что у нее, естественно, было что-то вроде гарема. Однако на одних из переговоров, так как она решила стать доброй христианкой, ей пришлось отказаться от своих наложников и наложниц и выбрать одного в супруги. Эх, ну ладно. Тогда она выбрала сексуального мужчину, который был значительно моложе ее, и вышла за него замуж.

Смерть Зинге застала людей врасплох. Она была одной из тех, о ком никогда не подумаешь, что они вообще умрут, как, например, моя бабушка. Но легенда о ней живет в Анголе и тех краях, куда увели в рабство ее людей; в Бразилии, Кубе и даже в США, потому что некоторых рабов привезли в Вирджинию британские пираты, которые отбили их у португальских работорговцев, плывших из Нгонго.

Ченнамма была рани, или королевой, Киттура — княжества на юге Индии в XVIII–XIX веках. Еще в детстве она получила образование и подготовку, которые следует получать всем девочкам и сегодня: она научилась ездить верхом, стрелять из лука в грудь врагу, а, если промахнешься, поражать его насмерть мечом. Все эти навыки пригодились ей в жизни. Когда умер сын рани Ченнаммы, пришли британцы и попытались захватить власть в Киттуре. Она пыталась усыновить наследника, который продолжил бы линию преемников трона ее отца, но британцы заявили, что это незаконно, если верить каким-то вздорным правилам, которые они только что придумали. По этим же законам британцы снова и снова отбирали власть у правителей по всей Индии, пока дерьмо наконец не попало в вентилятор, как мы увидим в главе о рани Джханси.

Англичане попытались изгнать рани Ченнамму и ее приемного сына. А она такая: «Идите к черту», — и решила сохранить независимость Киттура. Она пошла сражаться с британцами, которые напали на них войском численностью в 200 солдат и хотели конфисковать государственные драгоценности. Вот почему всех девочек стоит учить обращению с мечом и луком: рани Ченнамма была готова. Ее люди убили британского коллектора, а остальных офицеров взяли в плен. А чего они ждали, честно? Она согласилась освободить их при условии, что это приведет к миру; но британцы, которые вообще ни в чем не держали своего слова, соединились с другим войском и напали снова.

Когда рани Ченнамму схватили и убили, ее лейтенант продолжил сражаться, пока его тоже не схватили и не убили. Она была первой, но не последней женщиной, которая взяла в руки оружие в борьбе против британских колонизаторов. Ее наследие — посылать британцев к черту как словом, так и делом, — переняла следующая очаровательная женщина-воин, рани Джханси.

Лакшми Баи, также известная как рани (королева) Джханси, — возможно, самая известная индийская женщина-воин, которая боролась с британскими колонизаторами в Индии, но она была не первой, как мы уже увидели ранее. Ее часто изображают в образе, в котором она и провела большую часть своей жизни: на коне, в драгоценных украшениях и с огромным мечом в руке.

Когда махараджи, муж Лакшми, умер в 1853 году, государство Джханси оказалось под угрозой британской аннексии. Маркиз Дальхузи, британский генерал-губернатор колониальной Индии того времени и богатый придурок, учредил некую Доктрину выморочности. По сути, она была формализованной версией закона, который британцы пытались применить к рани Ченнамме в предыдущей главе. Согласно Доктрине, если правитель независимого индийского государства умирает, не оставив наследника, британцы могут просто-напросто забрать государство себе (хотя многими из этих княжеств уже и так управляли британские марионетки). Перед смертью муж Лакшми усыновил Дамодара Рао и отстаивал перед британцами его право на законное наследование трона и временное правление Лакшми до тех пор, пока наследник не достигнет совершеннолетия.

Дальхузи увидел в этом хорошую возможность и отказался признать усыновление Дамодара Рао, аннексировал Джханси, получил прибыль с земель и выгнал Лакшми из дворца. Она пришла в ярость. Подданные Джханси давно были в дружеских отношениях с британцами, они были независимы, но лояльны. Держа это в уме, Лакшми наняла эксцентричного австралийского адвоката Джона Лэнга, и как-то вечером в 1854 году они проговорили с шести вечера до двух часов ночи и составили апелляцию на постановление правительства со ссылками на многочисленные мирные соглашения, которые британцы подписали с Джханси, Позднее адвокат описывал самую важную часть их сотрудничества — внешность Лакшми: «Должно быть, в молодости у нее было очень красивое лицо, да оно и по-прежнему очаровательно, — но, по моим представлениям о красоте, оно чересчур круглое». Заткнись к чертовой матери и займись уже своим адвокатским делом, Джон.

Дальхузи, так как был мерзавцем, отклонил эту апелляцию, и Лакшми выступила против «грубого нарушения и пренебрежения британской верой и честью». Королевство Джханси официально вошло в состав Британии в 1854 году, а правление британцев в Индии постепенно становилось все более самовластным и все менее учитывало местные религии и обычаи. Спустя несколько десятков лет угнетения напряжение стало нарастать, и в 1857 году последней каплей стали слухи о том, что патроны для винтовок индийской армии, которые солдатам приходится кусать, покрыты коровьим и свиным жиром, что оскорбило сразу и индуистских, и мусульманских солдат. Британцы не ожидали, что «верные» войска поднимут бунт, но эти войска именно так и сделали, и это событие теперь известно как Индийское восстание 1857 года.

Лакшми прежде всего интересовала автономия Джханси, и даже во время восстания она старалась прийти к дипломатической договоренности с британцами. Она выстроила оборону города и наняла армию из 15 тысяч солдат, которую изначально планировала использовать в целях подавления восстания против британцев. Но в хаосе бунта британцы снова прокатили ее с автономией Джханси, и тогда и город, и королева увидели возможность побороться за независимость. Так что она подготовила провизию и боеприпасы и даже велела вырубить деревья вокруг крепости, чтобы, если британцы придут, они поджарились на солнце, прямо как британские же пенсионеры в Испании. Лакшми переоделась в война, но по-прежнему украшала себя бриллиантами и жемчугами, потому что, ну, она ведь королева.

Вскоре пришли британцы во главе с Хью Роузом, еще одним снобом. Они обстреляли стены крепости из пушек, а Лакшми скакала на лошади мимо воинов, которые держали осаду со своим древним оружием. Подкрепление не прибыло, и город Джханси пал и был разрушен британцами. У этой истории есть версия и получше: Лакшми бежала из крепости на лошади вместе с сыном на спине. Но, скорее всего, будем честны, она просто уехала ночью.

В июне 1858 года Лакшми погибла в битве с солдатами Хью Роуза. Когда она поднимала свои войска, то, должно быть, сказала: «Если мы погибнем в бою, то попадем на небеса, а если победим, то будем править миром».

Ой, глядите-ка, снова эти британцы. Куда на этот раз они сунутся?

В королевство Ашанти, что на территории современной Ганы. Мы в 1900 году, спустя всего несколько лет после того, как они захватили власть и свергли монархию и правительство Ашанти, чтобы им было чуть комфортнее. Но что это? Спустя пять лет гражданской войны королевство Ашанти разделилось, и некоторые его части приняли сторону британцев, а многие отказались — в том числе королева-мать Яаа Асантева. Яаа Асантева родилась примерно в 1840 году в центральной Гане, а ее младший брат стал правителем народа эдвису. После его смерти (светлая тебе память, младший братик) Яаа стала править как королева-мать своего внука и наследника, которого британцы сослали в 1896 году. Чтобы выглядеть еще большими уродами, британцы потребовали передать губернатору Золотой трон — символ народа Ашанти. Кроме того, они хотели перестать делиться прибылью, которую получали от добычи руды на территориях, арендованных у Ашанти. Пока оставшиеся не сосланные лидеры Ашанти мямлили и не могли решить, как поступить, Яаа Асантева выступила от их имени:

«Я должна сказать, если вы, мужчины Ашанти, не выступите против, то выступим мы. Мы, женщины. Я призываю женщин. Мы будем бороться против белых мужчин. Мы будем сражаться, пока последняя из нас не падет на поле битвы»

Мужчины такие: «Вот черт», — и так Яаа Асантева возглавила военное движение. Неизвестно, сражалась ли она сама вместе с воинами или только командовала войсками как генерал, но в любом случае она вела сражения почти два года. К примеру, она разрабатывала обманные маневры, вроде ниток, натянутых через кусты, чтобы британцы тратили патроны на пустые заросли, и сами сигнализировали о своем приближении с помощью колокольчиков и бутылок на деревьях. В XIX веке ашанти много раз сражались с британцами, но этот раз оказался для них последним.

Ашанти загнали британское войско в угол, осадили британский форт и отрезали его от поставок еды и припасов, но ему на подмогу прибыло еще одно и прорвало блокаду. Ходят слухи, что, когда британцы взяли Яаа Асантева в плен, она плюнула в лицо их командиру. Потом ее и еще более пятидесяти ее лейтенантов и советников сослали на Сейшелы, и там она и умерла в 1921 году. С тех пор она стала национальным героем Ганы и символом сопротивления и лидерства для всей Африки.

В 1839 году Джин Каур стала правительницей сихской империи Пенджаб, расположенной на территории современного Пакистана. Ее муж махараджа умер (земля пухом), и она стала регентом своего юного сына Далипа Сингха, который позже вырастет чересчур мечтательным. Но до этого матери и сыну придется иметь дело с любителями чаепитий да чудных нянь, летающих на зонтиках, и маленькими кровожадными убийцами — британцами.

В смерти махараджи британцы усмотрели возможность наконец запустить свои маленькие жадные розовые пальчики в казну Пенджаба и аннексировать государство. Однако планы их жадных розовых пальчиков столкнулись с препятствием в лице Джин Каур, которая боролась за независимость Пенджаба во время двух англо-сикхских войн в 1845–1846 и 1848–1849 годах. От этой женщины было не так легко избавиться, так что британцы отчаянно пытались подмочить ей репутацию и, называя ее Мессалиной Пенджабской, распускали слухи, что Джин якобы крутила романы со всеми своими министрами. Мессалина была римской императрицей, репутацию которой также подмочили обвинения в ненадлежащем сексуальном поведении. Правдивы эти слухи или нет, мы не знаем, зато можем с уверенностью утверждать, что те, кто их распространяет, что тогда, что сейчас, — одинокие девственники.

Джин Каур было едва за 20, когда она повела вооруженные силы в бой против британцев и наплевала на представления о надлежащем для девушки поведении, руководя двором и давая советы своим министрам и генералам. Когда британцам наконец удалось ее победить, они отлучили ее от девятилетнего сына и отправили того в Англию. Они опасались, что вместе мать с сыном представляют угрозу законности британского правления. Это очень забавно, учитывая, что правление это было незаконным. Но, знаешь ли, девятилетки бывают очень опасны.

Что до Джин Каур, то она побывала в плену в нескольких крепостях, а потом как-то раз переоделась слугой и сбежала. Она прошла около 1300 км по лесам, наконец нашла спасение в Катманду в Непале и написала британцам письмо, в котором утверждала, что сбежала с помощью магии. Ее сын, который получил настолько благородное образование в Англии, что состоял в переписке с самой королевой Викторией, наконец воссоединился с матерью спустя 13 лет после разлуки. Она приехала к нему в Лондон и умерла вдали от родины в 1863 году. Видишь ли, все рассказы, так или иначе затрагивающие Британскую империю, заканчиваются какими-нибудь лишениями и печалькой. Но зато у британцев такой милый акцент, и они все такие джентльмены!

Как коренная американка, которая жила в конце XIX века — в то время, когда войска Соединенных Штатов окружали племена и выгоняли их с родной земли, переселяя в переполненные резервации, — Лозен в своей жизни столкнулась с невероятным количеством всякого дерьма.

Она родилась в племени народа апачи, которое проживало в районе Уорм Спрингс на юго-западе Нью-Мексико, юго-востоке Аризоны, северо-западе Техаса и приграничных землях современной Мексики.

Апачи верят, что каждый человек наделен уникальным набором сил от верховного божества Уссена. Во времена Лозен девочки и мальчики народа апачи проходили суровую физическую подготовку, и, когда Лозен достигла совершеннолетия, она открыла в себе особые силы, которые были как нельзя кстати в битве: например, силу управления лошадьми, силу залечивать раны и, что самое важное, силу определять направление, в котором движется враг, и расстояние до него. Она совершала особый ритуал: вытягивала руки, разворачивалась по кругу, пела молитву и ориентировалась на покалывания в руках. Так что вместо того, чтобы выйти замуж и заниматься домашним хозяйством, она стала воином.

Апачи из Уорм Спрингс были окружены врагами со всех сторон. Несмотря на то что коренной народ прилагал все усилия к заключению перемирия, столкновения с мексиканцами и армией США становились все чаще, спасибо постоянному приросту числа старателей, прибывших на поиски золота. Когда США забрали у Мексики часть территории, они стали сгонять коренные народы в резервации, чтобы отнять у них более ценные земли. Этим людям было наплевать на племена, их происхождение и образ жизни.

По другой классической стратегии белых, правительство Штатов подписывало соглашения с разными племенами, чтобы потом их обмануть. В 1870 году апачи Уорм Спрингс согласились жить в резервации на своей родной земле на юго-западе Нью-Мексико в Охо Кальенте, но в 1875 году правительство США решило согнать все племена региона в резервацию Сан-Карлоса, которую один из апачи описывал как «худшее место на всей огромной территории, которую украли у апачи». Трава и дичь в этом месте были скудны, вода в реке солоновата, зато там было полно насекомых, гремучих змей и малярии.

К 1877 году племя Лозен достаточно натерпелось и захотело вернуться в Охо Кальенте. Их постоянно преследовала армия Штатов, и в 1879 году они бежали в горы и пришли со своим лидером, братом Лозен по имени Викторио, к свободной жизни. Им приходилось постоянно быть в движении, чтобы избегать властей, и они совершали набеги, угоняя лошадей, забирая еду и боеприпасы. И когда дело доходило до лошадей, никто не мог сравниться с Лозен. Один из членов ее племени Джеймс Кейвейкла вспоминал, что она была «экспертом по лассо» и что «ни один мужчина в племени не умел так искусно воровать лошадей и обращать стадо в паническое бегство, как она».

Это еще не все ее способности. По словам Кейвейкла, Лозен «ездила верхом, стреляла и дралась как мужчина» и, вероятно, «ее способности в военном планировании были выше, чем у Викторио». Она была единственной женщиной на военных советах, а другие воины и члены племени глубоко ее уважали, видели в ней равного и готовы были бесстрашно следовать за ней.

Коренным американцам не позволяли покидать резервации, что звучит довольно унизительно, если задуматься хоть на полсекунды и не быть при этом расистом. Так вот, в 1879 году племя Лозен бежало из резервации под покровом ночи. Они оказались в ловушке у реки, а Лозен, увидев, что женщины и дети боятся переходить бурный поток, показала им пример и завела свою лошадь прямо в воду, подняла винтовку над головой и переплыла на другой берег. Люди последовали за ней, а потом, после того как Лозен она спасла лошадь с наездником, попавших в беду, она сказала женщинам и детям: «Я должна вернуться к воинам».

Вместе Лозен с братом были неудержимы: он как вождь, а она — как военный стратег с блестящей интуицией и способностью издалека узнавать о приближении врага. И да, они оба были искусными воинами. Благодаря их совместным усилиям племени из 60 воинов и их семей удавалось избегать тысяч солдат американской армии.

В сентябре 1880 года Лозен пришлось проститься с Викторио и племенем, потому что одной женщине пришла пора родить. К счастью для будущей матери, Лозен была лучшей защитницей, потому что умела и принимать роды, и искать еду и воду, и убивать солдат, если придется. И, конечно, если вы вдруг забыли, она как никто умела воровать лошадей.

Лозен, роженице и ее малышу удавалось уходить от преследования американских солдат, висящих у них на хвосте, и находить себе пропитание несколько недель подряд. Лозен не могла воспользоваться винтовкой, потому что тогда привлекла бы внимание, поэтому забила длиннорогую корову одним лишь ножом, что было ОЧЕНЬ НЕПРОСТО, учитывая, что у длиннорогой коровы были, ну, длинные рога. Коровье мясо она высушила, и им они смогли питаться, пока пересекали пустыню; желудок коровы стал сосудом для воды, а шкура пошла на уздечку.

Потом, уже в Рио-Гранде, она обнаружила лагерь мексиканцев и как-то ночью переплыла реку, подождала, пока часовой отвернется от лошадей, отвязала большую сильную лошадь, легко запрыгнула на нее, повела прямо в реку и переплыла на другой берег, укрываясь от пуль. За несколько недель, пока они добирались до резервации, куда нужно было доставить молодую мать с ребенком, Лозен украла еще одну лошадь на всякий случай. Слушайте, если вы не охраняете своих лошадей как следует, то чего вы ждали? Ах да, еще она убила солдата и забрала его припасы. Земля пухом.

Когда Лозен наконец вернулась к своему племени, то получила сокрушительную новость о том, что Викторио погиб. Его отряд пересек границу с Мексикой, но солдаты армии США преследовали их и там, потому что тогда уже образовался новый союз двух государств, и в итоге они попали в засаду. Лозен жалела о том, что ее не было с племенем, ведь тогда бы этого, может, и не произошло.

Когда Лозен прибыла к своим, вождь Нана поведал ей, что «Викторио умер так же, как жил, — свободным и непокоренным».

«Мы не будем оплакивать его, — сказал Нана. — Он избавился от унижения тюремного заключения и рабства, и за это я воздам хвалу Уссену. Его мужество послужит вдохновением тем, кто продолжит нашу расу, и, к счастью, у нас достаточно женщин и детей, так что наш народ сможет расти. Мы должны сплотиться и продолжать борьбу».

Однако борьба становилась все тяжелее. Остальных апачи из племени Лозен — даже тех, кто покорился и остался в резервациях, и даже тех, кто служил в разведке армии США, — собрали и отправили в заключение в военные форты во Флориде, где многие умерли от жары, повышенной влажности и болезней. Войны апачи закончились. Затем их переселили в Алабаму, а оттуда в Оклахому, где дали им так называемую «свободу». Некоторые решили вернуться в Нью-Мексико на земли своих предков. Лозен дожила только до переселения в Алабаму, где умерла от туберкулеза.

Так что вспомни о Лозен, когда в следующий раз услышишь этот американский слоган:

«Свобода, равенство и справедливость для всех».

Запомни ее не за то, как она умерла, — пленницей американского правительства, — а за то, как она жила и какой ее помнил Кейвейкла, — «великолепной женщиной на красивой черной лошади». Женщиной, которая боролась за свободу до конца.

Надеюсь, ты с нетерпением ждешь нового рассказа о выдающейся личности, потому что пришло время поговорить о нигерийской националистке и борце за права женщин по имени Фунмилайо Рэнсем-Кути.

Налоги, как известно, скучная тема. Но оказывается, что женские налоговые бунты — прямая этому противоположность. Особенно если мы говорим о налоговом бунте женщин в Абеокуте 1947–1948 годов, а мы именно о нем и говорим. Сейчас Абеокута является городом в Нигерии и столицей штата Огун, но когда-то была скорее городом-государством на юго-западе Нигерии в Эгбаланде.

Не хотелось бы переоценивать значение этого налогового бунта, но он на самом деле был потрясающим историческим событием. В нем было все. Объединение женщин из разных классов общества? Да. Оскорбительные песни? Точно. Наследие, которое оставили женщины, собравшиеся вместе ради общих политических целей? Ага. Старушки, снимающие рубашки? И это тоже.

Так что же это за бунт такой? Ну, как и многие другие события, он связан с большим пятном кончи на брюках истории — Британской империей. Ну, знаешь, той самой империи, из-за которой пожилые англичане говорят: «В моем детстве все было по-другому», — а потом варят картошку на случай будущей простуды и голосуют за выход из ЕС. Вот этой империи.

В 1940 году империя находилась в состоянии войны. В 1942 году, когда дальневосточные колонии пали под натиском объединенных сил «оси», Британия обратилась за ресурсами к своим западно-африканским колониям. Колониальное правительство Нигерии начало активно вмешиваться в экономику и принимать меры вроде запрета на экспорт в Германию, установление квот и закупку риса по ценам ниже рыночных, или обыкновенную конфискацию.

Такая политика привела к хаосу в жизни работающих женщин, которые, очевидно, хотели продавать свой рис по хорошей цене, а не отдавать просто так колониальному правительству. Для женщин, продававших продукты сельского хозяйства, установили особые налоги, арендные ставки и штрафы, а кроме того, они страдали от идиотского и ужасного обращения со стороны сборщиков налогов. Например, некоторые сборщики налогов считали, что девушкам, достигшим 15 лет, уже пора платить своеобразный налог, — поэтому раздевали их и пялились им на грудь. Я бы и хотела попытаться объяснить тебе логику этих уродов, но боюсь, что это нанесет непоправимый ущерб и твоему мозгу, и моему.

По сути, торговки сталкивались с тремя видами морщинистых кретинов: сборщиками налогов, колониальными чиновниками и Алаке Адемолой II, королем Абеокуты, который служил марионеткой для колониальных властей. Всех этих кретинов тесно связывает — угадайте, что? — их общий кретинизм. Единственная настоящая власть, то есть британцы, наделили Алаке произвольными полномочиями, которыми он безнаказанно пользовался.

Здесь на сцену выходит Фунмилайо Рэнсем-Кути, которая не была торговкой и уж точно не относилась ни к одному из классов кретинов, — она была просто великолепна. Она была президентом Женского клуба Абеокуты — клуба великолепных женщин, которые собирались и обсуждали великолепные женские занятия и проблемы.

Видя несправедливость, с которой столкнулись торговки, и лично участвуя в защите продавцов риса, Рэнсем-Кути убедила женский клуб начать проводить встречи с торговками и расширить сферу их интересов так, чтобы та включала вопросы социальной справедливости вроде женской грамотности и лучшего образования для детей. Вновь собравшаяся и более многочисленная группа женщин решила создать Союз женщин Абеокуты, а Рэнсем-Кути избрать президентом. В документе об основании союза четко указано, что «ни одна из членов союза не должна считать себя лучше других, все должны действовать свободно и счастливо».

Это значит, что великолепным женщинам не стоит одеваться на собрания чересчур великолепно и смотреть свысока на торговок, которые, по крайней мере, очень организованны, Как только союз сформировался, он быстро превратился в силу, способную противостоять союзу кретинов.

Дело достигло апогея в 1947 году, когда женщины стали устраивать лагерь прямо перед царственными покоями Алаке. проводить демонстрации против повышения налогов и петь о нем обидные песни.

А теперь давай насладимся словами одной из таких оскорбительных песен — кстати, они приведены в мемуарах великого нигерийского драматурга и поэта Воле Шойинка, который тогда был юн, но, без сомнения, многому научился у протестующих женщин:

А теперь посмотри на этот «эмодзи»:

Протесты Союза женщин Абеокуты и всякие оскорбления продолжались целых девять месяцев. Когда одну из женщин арестовывали, другие приходили к зданию тюрьмы и устраивали там протест. Они закрывали целые рынки, демонстрируя свою единую силу. Они организовывали поставки воды и еды, чтобы женщины могли оставаться в лагере вокруг дворца Алаке, который оказывался в ловушке. К ним присоединялись мужчины, которые их поддерживали (заметь, #невсемужчины), и в общем и целом бастовал почти весь город. Они подписывали петиции и писали письма в прессу, упоминая имя Алаке. Оказалось, сам он почти бессилен, когда речь идет о таком большом количестве хорошо организованных вагин, жаждущих отмщения.

В какой-то момент злой член совета вышел и прокричал, пожалуй, самую опрометчивую фразу, которую только можно прокричать группе протестующих женщин: «Возвращайтесь домой на кухню и кормите своих детей, Что вы знаете об управлении делами государства? Вот еще — не платить налоги! Что вам действительно нужно, так это хороший пинок под ленивые задницы».

Ясно. Как думаешь, что было потом? Шойинка описывает последующие события: «Женщины взяли других членов совета, сняли с них штаны и отлупили в основном их же собственными причиндалами».

Добавим еще несколько этих малышей:

А то, что случилось потом, — самое эпичное во всем этом рассказе. Пожилые женщины из группы протестующих стали раздеваться и просто тусоваться у дворца, полуголые или совсем голые. В этот момент Алаке потерял поддержку совета. Он сдался, друзья. Он больше так не мог. Ему осточертели песни, травля в прессе и все эти голые старушки, которые не давали ему выйти из дворца.

Он снял с себя полномочия 29 июля 1948 года и отправился в ссылку. И это еще не все — протестующие заставили колониальное правительство отменить налоги для женщин, по крайней мере на время. Это показывает, девчонки, что при достаточном количестве хороших товарищей, должной организации и паре голых бабушек можно добиться чего угодно.

К концу акции протеста Фунмилайо знали уже по всей стране. И до чего же сказочное событие ее прославило. Нам всем стоит искать славы в чем-нибудь подобном. За ней прочно закрепилась роль главной активистки, а успех Союза женщин Абеокуты привел к основанию Нигерийского женского союза, потому что, раз женщины в одном городе могут собраться и заварить такую кашу, то чего тогда могут добиться женщины целой страны?

Рэнсем-Кути оказалась одной из немногих женщин на вершине нигерийской националистической политики и выступала за независимость от Британии. Она также боролась за право голоса для женщин и стала первой женщиной в Нигерии, которая водила автомобиль. Она писала, что «ни одна страна не может идти против своих женщин» и что женщины «должны знать о том, что они едины, и ценить друг друга, потому что только так они смогут освободиться от унижений и терроризма».

Когда она увидела, что националистические партии Нигерии не поддерживают женщин (но при этом хотят получить их голоса), то основала свою собственную — «Партию простого народа». Они с муженьком также создали множество союзов студентов и учителей и всю свою жизнь положили на профсоюзные, националистические и антиколониальные движения.

Кроме того, Фунмилайо подняла сыновей-активистов и музыкантов, среди которых Фела Кути, а ее внуки Феми Кути и Сеун Кути стали еще более известными музыкантами. В 1981 году в своей песне «Coffin for Head of State» («Гроб для главы государства» — Прим. пер.) Фела почтил смерть своей матери после жестокого налета на ее объединение в 1977 году. В следующем году она скончалась от тяжких телесных повреждений, когда солдаты выбросили ее из окна с высокого этажа. После трагической смерти Фунмилайо ее семья продолжила ее активистский путь и политические агитации.

С сожалением сообщаю, что это очередной рассказ, в котором ужасные белые мужчины ведут себя ужасно-ужасно. Похоже, в нашем путешествии без них никак не обойтись. Что еще хуже, здесь фигурируют бизнесмены. Как бы мне ни хотелось не упоминать их на страницах этой книги, увы, придется сделать это снова. Ведь у мужчин есть особый талант строить из себя пуп земли.

Белые люди пришли на Гавайи в конце XVIII века, и первым из них был легендарный капитан Джеймс Кук, которого тут же и убили за попытку похитить главного гавайского вождя в отместку за украденную лодку (светлая ему память). Не знаю, с чего вдруг он решил, что у него получится, но в любом случае все эти печальные события запечатлены на знаменитом полотне «Смерть капитана Джеймса Кука», любуйся. Первые миссионеры прибыли в 1820-х годах во главе с неким Хайрамом Бингемом, дедом злодея с тем же именем, который уже встречался нам на страницах этой книги.

Перенесемся на 70 лет вперед, когда европейские миссионеры и производители сахара, нескончаемым потоком прибывающие на острова, решили, что они шибко умны и хороши и потому будут здесь главными. Они создали Гавайскую лигу и принудили гавайского короля Кала-кауа подписать новую конституцию, ограничивающую его власть, а также лишили азиатов и коренных гавайцев, живущих на островах, права голоса и прав на землю всего-то по причине их безграмотности. В итоге всего 3 % населения обладали правом голоса и могли баллотироваться на выборах — и все они были богатыми образованными белыми мужчинами, хорошими и благородными и потому наделенными правом вести себя как уроды, потому что, ну, не знаю, им кажется, что они больше похожи на Бога. Этот закон получил название «Конституции штыка», и название прекрасно отражает склонность колонизаторов к применению насилия в своих интересах и иллюзорную легитимность. «Ну, вот здесь вот сказано, в документе, который мы сами написали, чтобы наделить себя властью, что мы обладаем властью, Попробуй поспорить с такой логикой!»

В 1891 году Калакауа умер, а его место заняла его сестра Лилиуокалани. Она была одаренным музыкантом и композитором и стала последней королевой Гавайев — монархии, образованной во время объединения островов в 1795 году, В надежде отменить дебильную «Конституцию штыка» Лилиуокалани вознамерилась восстановить свою власть и дать коренным гавайцам право голоса. Группа из 13 белых предпринимателей, которых до чертиков пугала такая перспектива, создала Комитет безопасности, и под «безопасностью» они понимали «организацию переворота с целью свержения королевы вооруженными силами». Вот еще один пример того, как белые мужчины стремятся к безопасности, прямо как маленькие беленькие снежинки.

Они хотели аннексировать Гавайи к территории Соединенных Штатов. Однако президент того времени, Гровер Кливленд, известный тем, что отслужил два президентских срока с перерывом, а также тем, что вместо лица у него был пудинг, приказал парням оставить власть королеве и вообще расслабиться.

В 1895 году гавайцы предприняли попытку контр-переворота, чтобы вернуть королеву на трон, но их заговор провалился, и королеву вместе с сотней людей арестовали. Правительство вновь объявленной Республики Гавайи, по военному закону, обвинило заговорщиков в измене. Ну, знаешь, в измене государству, которое они только что придумали, свергнув предыдущее. Ага. все это вполне логично, если опираться на вечную логику белых колонизаторов. Новым правительством руководил Сэнфорд Доул. Этот самый Доул, с длинной раздвоенной бородой, которую надо видеть, чтобы в это поверить, из семьи тех самых Доулов, чье имя написано на бананах, объявил всех виновными, а некоторых приговорил к смертной казни.

Королеве предложили подписать документ, по которому она формально отрекается от престола, и сообщили, что, если она его подпишет, то спасет жизни другим осужденным. И да, она его подписала в надежде спасти им жизни, но — сюрприз! За этим последовали новые суды и смертные приговоры, которые на фоне международных протестов позднее обжалуют. Что касается королевы, то у нее в клумбах нашли оружие и бомбы и признали ее также виновной в заговоре. В общем, это как если бы я придумала государство, например, Республику Мемов, и признала королеву Англии виновной в заговоре за то, что она не присягнула этому государству. Или как если бы я пришла к тебе домой и сказала: «Я объявляю этот дом своим», — а потом вызвала полицию, чтобы тебя арестовали за проникновение в собственный дом.

После домашнего ареста Лилиуокалани отправилась в Вашингтон, чтобы подать петицию в Белый дом против аннексии к Соединенным Штатам, но в 1898 году Гавайи вошли в состав США. Королева продолжила бороться за компенсацию и землю от правительства, и в итоге ей назначили небольшую пенсию. Она продолжала публичные выступления до своей смерти в 1917 году в возрасте 79 лет. В 1959 году Гавайи стали 50-м и последним штатом США, по крайней мере до тех пор, пока они не решат раз и навсегда присоединить к себе луну. Лишь в 1933 году, почти сто лет спустя после тех событий, Конгресс принес извинения за свержение гавайской монархии.

Мы живем во время, когда нужно подробно фотографировать и описывать любой обед, приготовленный лучше обычного, чтобы не лишать своих внуков этих драгоценных воспоминаний. Однако почти все воспоминания о жизни австралийских аборигенов Тасмании стерли британские колонизаторы, которые явились туда в 1803 году и привезли с собой фирменные сувениры в виде болезней, депортации, переселения, резни и невыполненных обещаний. Британцы такие чудные, с этими своими чаепитиями, миленькими акцентами и геноцидами!

Когда Фанни Кокрейн Смит, одна из австралийских аборигенов, записывала свой голос на большую латунную трубку эдисоновского фонографа с 1899 по 1903 год, она сохранила устную историю, традиционные песни, язык и художественное наследие своего народа. Фанни называла себя «последним тасманским аборигеном», которым не являлась, зато она была в числе последних людей, которые бегло говорили на исконном тасманском языке и которых было минимум девять, и помнила песни тех времен, когда белые еще не приперлись в Тасманию со своим дерьмом.

Фанни родилась в 1834 году на острове Флиндерс, в поселении, куда отправили выживших после болезней и войн на большом острове Тасмании, чтобы те жили в еще худших условиях. В детстве она переехала в Хобарт, где в учреждениях европейских поселенцев обучалась на домашнюю прислугу для ужасных жестоких хозяев. Когда выживших аборигенов снова переселили — в Ойстер Коув, — Фанни отправилась туда и вышла замуж за англичанина, которого сослали в Австралию за то, что он украл осла, что, по меркам британских преступлений, еще довольно безобидно. Семья жила за счет продажи древесины и держала пансион, также Фанни и ее муд приняли методизм. Она готовила традиционные блюда аборигенов, пела традиционные песни на методистских собраниях, и ее знали как остроумную хозяйку.

Фанни было уже за 70, когда ее голос записали с помощью хронографа на восковые цилиндры, которые работают примерно так же, как виниловые пластинки, но настолько хрупки, что каждый раз, когда их потом слушаешь, их состояние потихоньку ухудшается, что очень напоминает меня. Из-за этого их прослушивали всего шесть-десять раз, зато успели переписать на более современное оборудование, так что эти записи можно услышать и сейчас, 120 лет спустя. Качество звука плохое, но голос слышно довольно хорошо, если учесть, какая большая часть истории прошла между тем моментом, когда Фанни произносила эти самые слова, и тем, когда мы их слушаем. Они считаются первым записанным устным историческим свидетельством, в котором абориген вспоминает и рассказывает свою собственную историю, и самой старой записью одного из языков аборигенов. Оригинальные восковые цилиндры по-прежнему хранятся в Тасманском музее и художественной галерее и представляют собой редкий пример случая, когда коренной житель территории рассказал о себе и продолжает рассказывать 120 лет спустя.

Южноафриканский апартеид представляет собой один из наиболее вопиющих примеров идиотизма и насилия белых за всю историю старого доброго мира, а Лилиан Нгойи была одной из многих невероятных женщин, которые положили ему конец. Если не знаешь слово «апартеид», то рассказываю: оно означает официальную государственную политику сегрегации, которая осуществлялась в Южной Африке с 1948 до начала 1990-х годов — да, она закончилась совсем недавно — и включала в себя невероятно долбанутые законы, придуманные белым правительством. Жители Южной Африки делились на четыре группы по расовому признаку: там были «черные», «белые», «цветные» и «индейцы», и эта принадлежность определяла всю жизнь человека, начиная с того, с кем можно создать семью и где поселиться, и заканчивая тем, является ли он вообще гражданином Южной Африки, — к 1960-м годам правом голоса обладали только белые. Если задуматься, то просто невероятно, какое количество усилий нужно затратить на поддержание системы апартеида; время, деньги и бюрократия, которые требуются сегрегированному обществу, просто немыслимы, в то время как гораздо дешевле и проще не быть гребаными расистами. Но, понятное дело, некоторые настолько обожают свои глубокие исторически, экономически и политически обусловленные расистские взгляды, что пойдут на многое, лишь бы остаться в своем разрушительном невежестве. Между тем США и Великобритания успешно защищали и поддерживали государство апартеида и продавали ему оружие до победного конца, ведь они так любят свободу и вообще являются просвещенными западными государствами, которым лучше знать, каким следует быть миру.

Лилиан Нгойи родилась в 1911 году в очень бедной семье в столице Претории. Ее отец был шахтером и умер, когда она еще была маленькой, а мать работала по хозяйству на семьи белых. Одним из ранних и наиболее ярких воспоминаний Лилиан было время, когда они с братом ходили относить чистое белье домой к одной белой семье, на которую работала мать, и их не пускали в дом, а собаку пускали.

Лилиан окончила школу, вышла замуж, устроилась медсестрой-помощницей в Йоханнесбурге и работала там, пока ее муж не умер, а чернокожих африканцев не выселили с окраин города в переполненные сегрегированные «городки» вдали от больших городов, В итоге она оказалась в Суэто, где позже произойдет несколько важнейших волнений в борьбе против апартеида.

Лилиан устроилась работать швеей, вступила в швейный профсоюз и вскоре стала организатором труда среди женщин своей профессии. В 1950 году она вступила в Африканский национальный конгресс, или АНК, который сейчас является правящей партией ЮАР, а в начале XX века представлял собой движение сопротивления. Одной из многих идиотских составляющих апартеида были «законы о паспортах», по которым чернокожим жителям Южной Африки было предписано носить с собой внутренние паспорта, чтобы объяснить, почему они находятся на территории белых. В 1950-х годах правительство вознамерилось расширить действие этих законов и на женщин, и тогда АНК организовал против них Кампанию неповиновения. С июня по октябрь 1952 года 8000 человек арестовали за протесты против «законов о паспортах», и сотни людей погибли, когда офицеры полиции открыли огонь по протестующим. Это событие вошло в историю под названием «Расстрел в Шарпевиле».

Лилиан принимала участие в этих протестах и в акте гражданского неповиновения воспользовалась «удобствами для белых» в почтовом отделении.

Ее арестовали, зато она быстро поднялась по карьерной лестнице в АНК как талантливый руководитель и оратор. В течение года после вступления в конгресс она стала первой женщиной, которую избрали в национальный исполнительный комитет, а затем начала руководить Федерацией южноафриканских женщин. В 1956 году Лилиан и другие возглавили шествие из 20 тысяч женщин к кабинету премьер-министра, чтобы вручить ему петицию со 100 тысячами подписей против принятия «законов о паспортах» в отношении женщин. Это был крупнейший протест за всю историю Южной Африки, и именно Лилиан постучала в дверь премьер-министра Йоханнеса Герхардуса Стрейдома, который был настоящим ублюдком по шкале настоящих ублюдков в истории, и вручила ему петицию.

В одном из выпусков журнала Tomorrow’s Sun 1966 года Хелен Джозеф, активистка движения против апартеида, вспоминает, как Лилиан передала петицию премьер-министру, а затем полчаса молча простояла перед 20-тысячной толпой женщин, так как правительственный закон запрещал публичные выступления на митингах:

«Когда мы снова вышли на трибуну и предстали перед толпой с пустыми руками, тысячи женщин вдруг встали и подняли руки в знак приветствия Конгрессу… Прошло тридцать минут, а они все стояли с поднятыми руками. Лилиан запела».

На конференции женщин АНК в 1956 году Лилиан выступила с впечатляющей речью, в которой открыто высказала премьер-министру Стрейдому предупреждение:

«Стрейдом! Ваше правительство проповедует и осуществляет дискриминацию по цвету кожи. Оно может принимать самые жестокие и варварские законы, может депортировать лидеров и разрушать дома и семьи, но оно никогда не остановит женщин Африки на пути к свободе.

Я обращаюсь к вам, дочери Африки, славьте имя женщин, славьте их».

Лилиан умерла в 1980 году, не дожив до крушения апартеида, к которому привело международное движение, бойкотировавшее южноафриканский режим и открывшее миру многих смелых активистов, как мужчин, так и женщин, подобных Лилиан. Из этой борьбы можно извлечь множество уроков, и вот только два из них: первое — никогда не думай, что, если что-то является законом, то оно верно, справедливо и стоит уважения. А во-вторых, в другой раз, когда кто-то спросит тебя с ноткой скептицизма и ложной осведомленности: «Чего можно добиться протестами?», гони их прочь из своей жизни.

Если ты знаешь всего одну песню южноафриканской певицы Мириам Макеба, то, вероятно, это «Pata Pata» 1967 года. «Это песня вообще без смысла, — как-то смеясь призналась она журналисту. — Потому что в ней поется о танце. Танце под названием „пата пата“. Если бы я могла выбирать, то сделала бы популярной какую-нибудь другую песню. Но люди выбирают, что хотят». На самом деле творчество Мириам было гораздо более наполнено смыслом, чем хит «Pata Pata», ведь даже правительство апартеида в Южной Африке сочло песни этой женщины опасными и запретило, а саму Мириам приговорило к жизни вдали от родины. Мириам родилась в 1932 году в Йоханнесбурге. Ее отец умер, когда она была еще маленькой, и ей пришлось устроиться на работу прислугой, а ее мать работала на белую семью и вынуждена была жить вдали от собственных детей. Поначалу жизнь Мириам не щадила, и ей пришлось пройти три самых суровых испытания, в числе которых апартеид, ужасный муж и рак груди, но благодаря своему таланту она стала знаменитостью международного масштаба.

Ее большой прорыв произошел в 1950-е годы, когда она пела с несколькими группами, в том числе с женской группой Skylarks. Она получила международное признание, исполнив две песни в фильме 1959 года «Вернись, Африка», посвященном борьбе с апартеидом, снятом тайно и вывезенном из страны режиссером Лайонелом Рогозиным. Чернокожим артистам не разрешали выезжать из Южной Африки, но Лайонел подкупил нескольких чиновников, чтобы те позволили ему взять Мириам на премьеру фильма на Венецианском кинофестивале 1960 года. Фильм прославил Мириам. Она отправилась в турне по Европе и Америке и переехала в Нью-Йорк, где ее взял под свое крыло певец Гарри Белафонте.

В ее музыке сочетались американский джаз и южноафриканские мотивы, и она стала очень популярна, Мириам пела о любви и сердечных муках, а также о суровой реальности, в которой живут чернокожие в Южной Африке. У Мириам была широкая улыбка, и она выглядела просто восхитительно, а пела чистым пронзительным голосом с легким дрожащим вибрато, который усиливал глубокую эмоциональность песен. Карьера Мириам пошла в гору, но тут она получила известие о смерти матери. Она хотела вернуться в Южную Африку на похороны, но обнаружила, что правительство аннулировало ее паспорт, и попасть на родину она не может. Изгнание Мириам продлилось несколько десятков лет, как она с сожалением признавалась писателю Хэнку Бордовицу:

«Я всегда хотела сбежать из родного дома. Я и не думала, что потом они не дадут мне туда вернуться. Может, если бы я знала, то не уезжала бы. Очень больно жить вдали от всего, что тебе дорого, Нельзя прочувствовать всю боль изгнания, пока сам не окажешься в изгнании. Куда бы ты ни отправился, бывает так, что люди проявляют к тебе доброту и любовь, а бывает так, что они показывают, что ты с ними, но не один из них. Вот тогда становится больно».

В Нью-Йорке слава Мириам росла, а она знакомилась со знаменитостями того времени, такими как Луи Армстронг, Марлон Брандо, Сидни Пуатье и Рэй Чарльз. Со времен изгнания работа Мириам стала приобретать все более политический характер, но сама она этого не признавала. «Я не пою о политике, — объясняла она. — Я просто пою правду». Когда она жила в Америке, она критиковала местную сегрегацию и сравнивала ее с той борьбой, которая идет у нее на родине. «В Америке было почти то же самое, — признавалась она. — В этой стране отменили рабство, но апартеид в некоторой степени продолжался». Когда журналист попросил ее сравнить эти страны, она объяснила, что «разница между Южной Африкой и Америкой небольшая. Южная Африка, по крайней мере, не отрицает того, что является тем, чем является».

В 1960-х годах Мириам несколько раз давала свидетельские показания в ООН об апартеиде в Южной Африке. Она рассказала о расстреле в Шар-певилле 1960 года, когда полиция открыла огонь по тысячам выступающих против апартеида. Она осуждала массовые аресты активистов, таких как Лилиан Нгойи и Нельсон Мандела, и говорила: «Моя страна превратилась в огромную тюрьму». Она выступала в ООН с заявлением о том, что к Южной Африке необходимо применить экономические санкции и эмбарго на поставку оружия. За это правительство Южной Африки аннулировало ее гражданство, и она осталась вообще без гражданства. Однако к тому моменту она уже стала знаменитой во всем мире, так что многие страны предлагали ей паспорт и почетное гражданство.

А вот правительство Соединенных Штатов к ней так нежно не относилось. В 1968 году Мириам вышла замуж за лидера группы Black Panthers Стокли Кармайкла, тем самым отпугнув белых слушателей, раньше считавших ее «аутентичной» африканской певицей, слушать которую было очень престижным. Она потеряла белую аудиторию, по радио перестали крутить ее музыку, а правительство Штатов шпионило за ней. Когда они с мужем выехали из страны, ей снова запретили вернуться, на этот раз в Соединенные Штаты, аннулировав ее визу. Тогда супруги переехали в Гвинею, где прожили 15 лет.

Таким образом, Мириам изгнали и из Южной Африки, и из США, и она отправилась в турне по Европе и Африке со своей группой, став еще более популярной и еще больше осуждая оба государства. Цензура США начала вырезать политические отсылки и высказывания из ее концертов, которые показывали по телевидению, а в Южной Африке ее музыка оставалась под запретом. Чем больше США и Южная Африка давили на Мириам, тем больше критических замечаний она высказывала в их адрес, тем больше занималась активизмом и тем более популярной во всем мире становилась ее музыка. Она стала известна как Мама Африка.

Когда система апартеида начала разрушаться, Мириам наконец смогла вернуться в Южную Африку в 1990 году, через несколько месяцев после освобождения Нельсона Манделы из тюремного заключения. Первым местом, которое она посетила, стала могила ее матери, где она наконец смогла ее оплакать спустя несколько десятков лет.

Мириам выступала и пела до самой своей смерти в 2008 году, которая наступила внезапно вскоре после великолепного выступления в Италии, когда Мириам было 76 лет. Мандела так описывал влияние, которое она оказала на жителей Южной Африки, живущих под гнетом апартеида: «Ее музыка возродила в нас сильное чувство надежды». Оказывается, нельзя просто так взять и запретить чью-то музыку в стране. Люди найдут способ слушать песни, которые им запрещает слушать правительство, — особенно если они красивые, легко запоминающиеся и такие же популярные, как у Мириам Макеба.

Тем, кому даже друзей трудно собрать на встречу в чате «Вотсапа», рассказ о Те Пуэе Херанги покажется особенно унизительным, ведь в нем ясно видно, что значит быть настоящим лидером.

Те Пуэя родилась в регионе Вайкато на северном острове Новой Зеландии. Она возглавила движение короля, или кингитанги, который в 1850-е годы решил объединить несколько племен маори под своим началом. Поселенцы из Европы, которых на языке маори называли «пакеха», приплыли в Новую Зеландию и начали конфисковывать земли у местных жителей, а кингитанга помог народам маори региона Вайкато сплотиться и сохранить автономию и землю.

У Те Пуэи не было королевского титула и формальной должности в парламентском правительстве Новой Зеландии, но в первой половине XX века никто не сделал больше нее для кингитанга Вайкато и защиты прав маори.

Уже в детстве Те Пуэя проявляла лидерские качества и демонстрировала необычные интеллектуальные способности. В 1898 году умерла ее мать, и ее вернули из школы для более ответственных обязанностей в общине. Когда ее старшая сестра уехала из региона, Те Пуэя оказалась во главе своего племени.

Она была еще подростком, страдала от хронического туберкулеза и не рассчитывала прожить долгую жизнь. Те Пуэя считала, что жить ей осталось недолго, поэтому веселилась по полной: курила, пила и много занималась сексом. Она была невероятно красивой, смелой и очаровательной, а значит, могла лишь указать на любого мужчину на уи, собрании маори, и он был в ее распоряжении. (В более поздние годы Те Пуэя посвятила себя тому, чтобы держать молодых маори в ежовых рукавицах, чтобы они избежали эксцессов ее юности.)

По мере взросления Те Пуэя обратила свою безграничную энергию на организацию, управление и совершенствование народа Вайкато.

Те Пуэя верила в сотрудничество между племенами маори и была неистово предана своему народу и королям, которые тогда правили.

Сама она была внучкой короля Тови-ао Те Вероверо и племянницей короля Махуты.

В 1913 году эпидемия оспы выкосила многих представителей народа маори, которые оказались более восприимчивы к болезням пакеха и к тому же не хотели и не могли лечиться в больницах, куда маори не допускали, Тогда Те Пуэя открыла собственные больницы на открытом воздухе и стала сама ухаживать за людьми.

Когда разразилась Первая мировая война, ей пришлось пройти серьезное испытание лидерских способностей, потому что правительство Новой Зеландии попыталось ввести обязательный призыв маори региона Вайкато, как поступали британские колониальные власти с коренными народами по всей империи. Некоторые политики маори говорили, что их народ должен служить и доказать, что в бою маори не хуже европейцев, а Те Пуэя решительно выступала за пацифизм и не считала правильным и справедливым, что ее народ отдаст свои жизни за колониальное правительство, которое неоднократно нарушило свои обещания и забрало их земли, «Они велят нам сражаться за короля и страну, — сказала она. — Что ж, это верно. У нас есть король. Но у нас нет страны. Ее у нас забрали. Пусть вернут нам нашу землю, и тогда мы, может быть, подумаем еще».

Правительство рассердилось, что племена Вайкато отказались служить, и в 1917 году ввело обязательную воинскую повинность для маори, причем только в регионе Вайкато. Таким образом, мужчин Вайкато в возрасте от 17 до 30 лет попросту арестовывали. Те Пуэя собрала мужчин и пообещала прикрыть их. «Если мы умрем, — сказала она, — то все вместе», Когда полицейские пришли забирать мужчин силой, она заявила им: «Я не соглашусь отдать своих детей, чтобы они проливали кровь», Они забрали ее младшего брата, которому было всего 16, но всю эту встречу маори вели себя пассивно и не проявляли насилия. Настолько пассивно, что один очень тучный мужчина представлял для полиции непосильную задачу: «Один из них был невероятно жирным, — вспоминала Те Пуэя. — Он просто лег на землю. Полицейским пришлось попыхтеть, чтобы донести его до машины. Конечно же, им никто не помогал. Нам пришлось смеяться сквозь слезы».

Мужчин задержали и подвергли так называемому «диетическому наказанию» — им давали очень мало хлеба и воды, чтобы сломить их дух. Но даже в заключении они остались сильны, и Те Пуэя приходила к зданию тюрьмы, чтобы посидеть с ними.

Правительству не удалось разорвать узы солидарности племен Вайкато, и они испробовали другую тактику: обвинили Те Пуэю в немецком происхождении и в том, что ее пацифизм говорит о ее лояльности к немецким войскам в этой войне. (У ее деда, которого она не застала при жизни, была немецкая фамилия, но на самом деле он был англичанином.) На эти выпады она ответила красиво: «И что, если у меня немецкое происхождение? У британской королевской семьи тоже. Я не настроена ни против Британии, ни за Германию. Я только за маори». В 1919 году, после войны, всех заключенных маори выпустили.

Сильная позиция и борьба Те Пуэи против военного призыва прославила ее. Она подавала народу хороший пример и никогда не боялась грязной работы и того, что о ней подумают. Во время бедственной эпидемии испанского гриппа она снова ухаживала за больными и приютила много детей-сирот. Если где-то требовался ручной труд, она просто начинала работать сама, а остальные следовали за ней. Когда много лет спустя ее удостоили ордена Британской империи за службу маори и Новой Зеландии, она чуть не опоздала на церемонию награждения, потому что была на кухне и помогала готовить еду для этой самой церемонии. Она приняла награду в тех же шлепанцах, в которых работала.

К сообществу, которое создала Те Пуэя, присоединялось все больше и больше племен маори со всех уголков Новой Зеландии. У нее на родине случилось наводнение, и ее племени пришлось переселиться в новую деревню Турангавайвай, где она создала настолько организованное сообщество, что деревня превратилось в главный перевалочный пункт для важных гостей Новой Зеландии, Она основала труппу артистов, которые гастролировали по всей стране и собирали деньги для общины, исполняя традиционную музыку маори и хака, Ее слава, как и слава кингитанга, королевского движения, росла, а также увеличивалась легитимность короля, хотя и не все племена маори поддерживали движение, Те Пуэя выступала в роли дипломата на встречах с другими племенами, с политиками пакеха и даже с премьер-министрами, перед которыми она неустанно выступала от имени народа Вайкато. Она возродила традиционные духовные практики маори, а еще курировала строительство важных официальных зданий племени и каноэ.

Во время Второй мировой войны она снова придерживалась пацифизма, но приняла политику, по которой любой выходец из ее народа мог отправиться на войну по собственному желанию.

Она внесла свой вклад и в то, чтобы людям лучше жилось во время ВОЙНЫ: собирала средства для Красного Креста и развлекала американских солдат, расквартированных в Новой Зеландии, выступлениями своей труппы артистов. Год за годом она работала над улучшением образования и здравоохранения маори. Однако не одно десятилетие ее жизни в центре борьбы народа Вайкато находился нерешенный вопрос земли. В 1864 году у маори конфисковали более 300 гектаров земли, и Те Пуэя была ключевой фигурой в борьбе за репарацию. Этот вопрос был спорным тогда и остается таким по сей день.

Тэ Пуэя вела переговоры о денежной компенсации и приводила такие доводы: «Деньги никогда не смоют пролитой крови. Никакой договор не утрет пролитых слез. И те, кто больше всех страдал, уже не с нами. Нет, деньги — это еще не все. Но понимание, что мы правы, для нас многое значит». Гораздо важнее денег для Те Пуэи было признание правительством того факта, что оно идет на репарацию, это признание как бы подтверждало, что в отношении ее народа было соврешено историческое преступление.

О’кей, и как же, черт побери, она все это успела за одну-единственную жизнь? При том, что у нее с детства было очень слабое здоровье. Статья о ней от 1951 года в британском издании «Кто есть кто» поможет дать ответ на этот вопрос: «Никакого отдыха. Когда я не работаю, я сплю». Несмотря на это она жила полной жизнью — и не только в годы дикой юности. Она любила своих людей, а всех последователей называла своими детьми. Она была неизменно честной, любящей и решительной, хотя и очень строго относилась к чистоте, нравственности и алкоголю.

В 1952 году, когда она умерла в возрасте 68 лет, в течение недели выразить ей свое почтение пришли более 10 тысяч человек. Хоть Те Пуэя и умерла, все, что она создала, живет и по сей день. Стоят здания, которые она построила, работает движение, которое она так старательно взрастила, а сообщество, которое она защищала и развивала, процветает. И, конечно, помнит ее и чтит проделанную ею огромную работу.

Уина Купер, влиятельная старейшина-маори, известная как Те Фареа о те Моту (мать народа) в Новой Зеландии, с самого юного возраста сполна проявила свои организаторские способности. Она родилась в 1895 году под именем Фина Те Баке в регионе Хокианга северного острова. Когда Уина была подростком, один белый новозеландец, или пакеха, начал осушать 20 гектаров илистой земли, принадлежащей маори, чтобы возделывать ее. Он получил эту землю в аренду от правительства, которое распорядилось ей потому, что она якобы не использовалась. На самом же деле маори добывали там моллюсков и пасли лошадей летом, когда илистая почва высыхала. И в любом случае, если бы даже маори ничего не делали с этой землей кроме того, чтобы иногда отправляться туда погулять по болотам, эта земля все равно принадлежала им.

Местные маори собрались, чтобы решить, как поступить. Отец Фины Херемия Те Баке хотел найти решение путем переговоров с политиками, но юная Фина придумала способ, не требующий многих недель, за которые землю уже могут осушить. Она предложила отправить на болота группу работников, чтобы заполнить канавы, которые выкопал пакеха. Она была очаровательна и вежлива, независимо от того, насколько бесился фермер, и просто шла по его следам, наполняя его канавы. Фермер пришел в ярость и позвонил в полицию, чтобы их арестовали, — но хитрый план Фины дал ее отцу достаточно времени для того, чтобы убедить члена парламента аннулировать договор аренды. Все маори, которые приняли участие в этом дерзком протесте, предстали перед судом, кроме Фины. В конце концов, разве могла хрупкая девушка приложить к этому руку?

Смелость Фины сослужила ей хорошую службу. На танцевальной вечеринке для местных юношей и девушек Фина познакомилась с красивым молодым землемером Ричардом Гилбертом. После Первой мировой войны мужчины были в дефиците, так что Фина решила действовать быстро, пока до него не добрались другие девушки, и сделала ему предложение на следующий же день, «Что ж, — должно быть, подумал он, — живем один раз», — и они поженились. В старости Фина вспоминала об этом: «Я победила всех танцующих девчонок, которые положили на него глаз…» Она одолжила кольцо у продавца, чтобы пожениться на следующий день. Браво, Фина!

Следующие годы Фина посвятила своей местной общине, которая хотела создать на своей земле кооператив, В 1920-х годах маори наконец-то добились права брать займы на развитие земли, и Фина возглавила инициативу. Но после смерти мужа Фина подружилась с Уильямом Купером, который уже был женат, и из-за этого отдалилась от своей католической общины и временно прекратила свою работу.

В 1950-е маори массово мигрировали из сельской местности в города Новой Зеландии. Фина переехала в Окленд, и ее избрали главой Лиги благосостояния женщин, члены которой помогали женщинам, перебравшимся в города, и поддерживали их образование и развитие. Фина опрашивала жителей трущоб Окленда, чтобы выявить случаи эксплуатации семей маори домовладельцами пакеха. Она выступала за грудное вскармливание и боролась против женского алкоголизма в городах, а также за улучшение здравоохранения в общем, Она открыла первый городской марае, или общинный центр маори, продолжив наследие героини предыдущей главы Те Пуэя Херанги, с которой они близко общались.

На марше протеста за земли маори в 1975 году Фина, которой было уже 80 лет, подтвердила свою репутацию бесстрашного скандального лидера. Маори рассердились из-за ряда законов, по которым у них продолжали отбирать земли, и решили устроить марш протеста с севера северного острова до самого юга и прийти в столицу — Веллингтон. Марш растянулся на 1100 километров. Из почти 27 миллионов гектаров земель Новой Зеландии маори теперь принадлежал всего 1 миллион гектаров, по сравнению с 1,5 миллионами десятью годами ранее. В марше приняли участие около 5 тысяч человек во главе с великолепной 80-летней Финой, с артритом и тростью, которой она размахивала, выступая перед марширующими по пути.

В своей биографии, которую написал Майкл Кинг, она объяснила значение этого марша:

«Для меня в нем было несколько важных черт. Я хотела привлечь внимание к бедственному положению маори, оставшихся без земли. Я хотела указать на тот факт, что люди, теряющие землю, теряют и свою культуру. Я хотела остановить дальнейшую конфискацию собственности маори и убедить корону вернуть маори земли, которые очень важны для их традиций. Сам марш должен был привлечь внимание к этим проблемам, пробудить самосознание маори и совесть пакеха.

Я согласилась возглавить его потому, что великие лидеры прошлого умерли — Кэрролл, Нгата Бак, Те Пуэя, Тау Хенаре, Парер Паикеа.

Я была последней, кто знал всех этих людей. Я общалась с ними, смотрела на них и слушала их, и свою сокровищницу знаний я наполнила с их помощью. Я хотела применить эти знания с пользой»

Фину уже обвиняли в авторитарности, а во время марша она прогоняла всех, кто по вечерам ходил выпить. Это паломничество должно было стать глубоко духовным и символичным. Когда они пришли в парламент, Фина продемонстрировала участниками шествия единение племен маори и ловко перевела тему на конфискацию земель. Однако в конце марша более молодые и радикально настроенные протестующие разбили лагерь перед зданием парламента и потребовали от правительства конкретных результатов. Фина была более консервативной и неконфликтной (кроме той части рассказа, в которой она возглавила марш длиной в 1100 километров и размахивала тростью). Некоторых протестующих это разозлило, и они взбушевались еще больше, когда она приняла почести от британского правительства, присвоившего ей титул дамы. Несколько радикально настроенных маори прервали церемонию, полагая, что Фина продалась пакеха, приняв от них почести.

Тем не менее, нельзя отрицать, что Фина была выдающимся лидером и активистом, который рождается раз в поколение, особенно если учесть, что она лично посетила марае каждого маорийского племени и потрясла перед ним своей тростью, призывая присоединиться к маршу. Вначале она столкнулась с сопротивлением министра по делам маори в правительстве, который решил, что марш устроили в знак протеста против него и его представительства маори в правительстве Новой Зеландии. Он попросил Фину с ним встретиться, а она отказалась, потому что уже приняла решение провести марш. Тогда его секретарь сказал: «Очень хорошо. Мы закроем все марае на вашем маршруте», — чтобы им негде было остановиться по пути. Фина ответила: «Ничего страшного, пока не закрыта дорога, мы будем спать на ней», — и министр отступил.

Фине даже удалось добиться разрешения для участников марша стать первыми пешеходами, которые перейдут мост Окленд Харбор. Она вызвала сенсацию в СМИ и стала лицом всей Новой Зеландии. Во время шествия марширующие собирали подписи маорийских лидеров и старейшин по всему острову, а во главе колонны несли пувенуа, деревянный столб, которым обозначают границы своей земли. Протестующие ни разу за все шествие не опустили столб на землю, таким образом показывая, сколько земли потеряли маори.

До последнего дня своей жизни (а прожила она 98 лет) Фина всегда была впереди. Когда ей было 87 лет, один журналист писал: «Решительный голос Фины Купер в телефонной трубке по-прежнему заставляет сжиматься сердце любого госслужащего». Она была неумолима, и, если хотела чего-то добиться, то это было сделано, и неважно, соглашались ли с ней другие. Фина верила, что жители Новой Зеландии должны стать единым народом — и маори, и пакеха, — а другие маори хотели (и по-прежнему хотят) отделить нацию маори от остальных в Новой Зеландии. Ее наследие по-прежнему вызывает споры, зато ее лидерство задало направление диалогу о колониальном наследии нации.

Возможно, именно такой и стоит запомнить Фину, история которой сложна и противоречива. Как рассказывает ее биограф Майкл Кинг, она была «хе вахини рири, хе вахине авина, хе вахине ароха — сердитой женщиной, надежной женщиной, любящей женщиной».

В детстве Сьюзен Ляфлеш Пикотт увидела, как умирает женщина в резервации Омахи в Небраске. Эту женщину белый доктор отказался лечить, потому что предпочел оставаться злым расистом вместо того, чтобы спасти человеческую жизнь. Тогда Сьюзен решила сама стать врачом, чтобы члены ее общины не зависели от прихотей злых расистов, работавших в здравоохранении.

Когда ей было 14 лет, ее отец, вождь Джозеф Ляфлеш, или Железные глаза, поддержал ее желание продолжать образование, для чего ей нужно было на какое-то время уехать из резервации. Она поступила в Институт Хэмптона в Вирджинии — исторический колледж для темнокожих, где училось много коренных американцев, которых не очень-то жаловали в университетах для белых, по причине непостижимых страхов и предубеждений белых людей. Сьюзен отправилась в Женский медицинский колледж в Пенсильвании — одно из немногих мест, где женщины в то время могли изучать медицину, и легко закончила его первой на курсе. Она считается первой коренной американкой, получившей медицинское образование, и во многом была живым воплощением «эмодзи» с маникюром. Сьюзан вернулась в Небраску, где стала единственным доктором на население из 1300 человек во всей Омахе на территории 3500 квадратных километров. Она возглавляла здравоохранительные кампании против пьянства и в поддержку профилактики туберкулеза. Она работала день и ночь, не только помогая своему сообществу как врач, но и разрешая финансовые и семейные неурядицы. В 1894 году она вышла замуж и переехала в Бэнкрофт в Небраске, где в итоге открыла частную практику и лечила и белых, и цветных, потому что сама не была злым расистом.

В 1913 году она открыла больницу в резервации в Небраске. Когда умер ее муж, Сьюзен пришлось бодаться с федеральным правительством за право унаследовать его землю. Земля должна была перейти к наследнику мужского пола, а не к ней, потому что не может же такого быть, чтобы женщина сама справилась с мужской землей. Она стала выступать в защиту других жителей Омахи, которым приходилось бороться с бюро по делам индейцев за землю и деньги, которые им были должны. Она была не только врачом, но и лидером сообщества и одной из тех людей, у которых внутри светящийся шар бесконечной энергии, — и это при том, что сама она страдала от хронического заболевания. Во времена Сьюзен никто слыхом не слыхивал о том, чтобы женщина продолжала работать после вступления в брак, а особенно после рождения детей, но, к счастью, Сьюзен это было по барабану, и потому она спасла еще много жизней.

На «Ютьюбе» можно найти запись, на которой актриса Керри Вашингтон говорит знаменитую речь Соджорнер Трут под названием «Разве я не женщина?», которую она произнесла на Конвенции по правам женщин в Акроне в Огайо в 1851 году. Эта речь представляет собой великолепный образец дерзкого и остроумного публичного выступления аболиционистки против рабства и за права женщин, которое каждые несколько строк прерывается вопросом «Разве я не женщина?»

Это удивительный, драматичный, эмоциональный монолог, в котором она, бывшая рабыня, то и дело вопрошает, «считается» ли она той женщиной, которую якобы хочет освободить яростная толпа, собравшаяся на женской конференции.

Поэтому мы с разочарованием узнаем, что та речь, которая дошла до нас во всей своей красе, не имеет ничего общего со словами, на самом деле произнесенными Соджорнер Трут. По ироничному стечению обстоятельств, которое озадачивает, но не удивляет, транскрибация, которую исполнила Вашингтон, и не только она, на самом деле была записана через 12 лет после выступления суфражисткой Фрэнсис Дейна Гейдж, которая организовывала ту конференцию.

И — как шикарная белая женщина из тех, кто сейчас с энтузиазмом подпевает рэперам, — она опубликовала транскрибацию Соджорнер на выдуманном южном диалекте (в котором также дважды выдуманно используется расистское слово на «н»). Эту версию текста и знает большинство людей, и на ней основано выступление Керри Вашингтон. Вот отрывок:

«Вон тот мужчина говорит, что женщинам следует помогать подниматься по ступенькам, переносить их через канавки и уступать им лучшие места.

Но мне никто никогда не помогает переходить через лужи и не уступает места.

Так разве я не женщина?»

На самом же деле Соджорнер была северянкой из Нью-Йорка. Она родилась рабыней в 1797 году и до девяти лет говорила только по-голландски. Акцент у нее, если вообще был, был голландский, и в любом случае она с гордостью говорила с чистым английским произношением. В конце концов она стала путешествовать по всей стране, читать лекции и вести дебаты.

В 1826 году Соджорнер получила свободу, или, скорее, забрала ее силой. Штат Нью-Йорк готовился отменить рабство в 1827 году, и хозяин Соджорнер пообещал освободить ее за год до этого, но не сдержал обещания. Поэтому однажды утром она забрала своего новорожденного ребенка и ушла на рассвете. В мемуарах, которые под ее диктовку написали в 1850 году, «Рассказ Соджорнер Трут, рабыни северян», она вспоминала, как хозяин нашел ее и обвинил в побеге, на что она ответила: «Нет, я не сбежала. Я ушла при свете дня, и только потому, что вы обещали мне год моей жизни». Он потребовал, чтобы она вернулась, но женщина отказалась.

Как только Соджорнер освободилась, она обратилась в суд и попыталась вернуть одного из своих детей, которого продали на юг, — что в то время было незаконно. Она сказала своей бывшей хозяйке: «У меня нет денег, зато у Бога их достаточно, и не только их, но и чего получше! И я верну себе ребенка». В 1828 году она вернула своего сына и стала первой чернокожей женщиной, которая выиграла в суде дело подобного рода против белого мужчины.

Соджорнер стала известна, когда путешествовала по стране и согласно своим религиозным убеждениям высказывала свое мнение об аболиционизме, правах женщин, тюремной реформе и выступала против смертной казни. Она содействовала чернокожим солдатам во вступлении в Армию Союза в Гражданской войне, а потом стала помогать освобожденным рабам устроить свою новую жизнь. В течение семи лет она убеждала федеральное правительство предоставить землю эмансипированным людям и даже встречалась с президентом Улиссом С. Грантом, правда эта встреча и прошла неудачно.

Есть еще одна транскрибация энергичной речи Соджорнер под названием «Разве я не женщина?», которую записали всего через несколько недель после ее выступления и опубликовали совместно с самой Соджорнер в газете, выступающей за отмену рабства. В чем-то эти две версии совпадают, но версия 1851 года, вероятно, ближе по содержанию к оригинальному выступлению, в любом случае она была опубликована с ее согласия.

На веб-сайте под названием «Проект Соджорнер Трут» можно послушать эту оригинальную версию в озвучке современных женщин с афро-голландским акцентом, близким к произношению самой Трут. Вот отрывок:

«Я много слышала о равенстве полов. Я могу поднять столько же. сколько любой мужчина, и могу съесть столько же, если достану еды.

Я так же сильна, как любой мужчина сейчас.

Что касается интеллекта, то могу сказать только, что если у женщины пол-литровый сосуд, а у мужчины литровый, то почему нельзя заполнить все пол-литра целиком?

Не нужно бояться давать нам наши права из опасения, что мы возьмем слишком много, потому что мы все равно не возьмем больше, чем поместится в пол-литровом сосуде.

Бедные мужчины, кажется, совсем растерялись и не знают, что делать».

Действительно, бедные мужчины! Какое же это сокровище — сарказм, который так же хорош и 160 лет спустя.

Нам стоит воздержаться от заблуждения о самой знаменитой речи Соджорнер в стиле «вообще-то Франкенштейн — это имя ученого», и не превращать ее в палку, которой можно колошматить друг друга.

Какая досада и, все же, какая ирония, что ее оригинальная речь утеряна. Все сказанное выдающимися людьми до изобретения технологий, позволяющих записывать звук, зависит от туманных воспоминаний свидетелей, журналистов и этически ненадежных активистов. Даже «Геттисбергская речь» Авраама Линкольна, с которым, кстати, тоже встречалась Соджорнер, существует в нескольких версиях, но, думаю, действительно важна лишь та, что высечена в мраморе в Вашингтоне рядом с шестиметровой статуей президента. (Президента Линкольна, конечно. У нас пока нет статуи нынешнего президента, хотя это лишь вопрос времени.)

Так что послушай оба варианта речи «Разве я не женщина?» и получи заряд сил на то, чтобы встать, выйти на улицу, прокричаться в небо в праведном гневе, а потом вступить в какую-нибудь организацию или даже в целых две.

Полюбуемся на леди, которая совершила одно из самых впечатляющих преображений за тысячелетнюю историю Византийской империи, — императрицу Феодору. Если не знаешь, что такое преображение, то сейчас узнаешь.

Феодора родилась в 500 году нашей эры в довольно скромных условиях: мать была актрисой и танцовщицей, а отец держал медведя на ипподроме — средоточии дебоширства в Константинополе, — и эта работа, хотя и классная, не принесла семье огромного состояния.

Но на ипподроме занимались не только дебоширством с участием медведей, и именно там Феодора и ее сестры стали работать «артистками» после смерти отца-укротителя. В те времена работа актрисы была почти наравне с работой проститутки, хотя проституция была, возможно, не таким уж необычным родом деятельности, как сейчас.

К 15 годам Феодора стала звездой ипподрома. Помимо, э… частных выступлений, она танцевала перед залом зрителей в костюме из ленточек, которые едва прикрывали женские прелести, а также славилась своими, э… глазами. Не знаю, какие вкусы были у среднего византийского джентльмена, да и кто мы такие, чтобы судить о том, у кого на что стоял полторы тысячи лет назад? Времена были другие.

То, что нам о ней известно, в основном записано в разных произведениях Прокопия, историка того времени, который, возможно, ненавидел ее и ее будущего мужа. Он заявлял, что у Феодоры было множество любовников, причем одновременно, и что она хотела, чтобы у нее было еще больше отверстий, чтобы заниматься сексом с еще большим количеством мужчин сразу. Прокопий, слова которого звучат как откровенная ревность, может, хотел очернить ее имя посмертно, но шутка в том, что из-за этой клеветы она нравится нам еще больше.

После бурной юности, проведенной в оргиях и выступлениях сексуального характера со всякими гусями (мертвых нельзя оклеветать!), Феодора стала сожительствовать с сирийским чиновником и переехала в Александрию. В итоге этот мужчина ее бросил, а она обратилась в религию и в 522 году вернулась в Константинополь.

Она приехала обновленной, набожной женщиной, а свою прежнюю работу в сфере развлечений сменила на более сдержанное занятие — прядение шерсти, как бы уверяя людей: «ТЕПЕРЬ Я ПРЯДУ ШЕРСТЬ, РЕБЯТ, СОРРИ ЗА ГУСЕЙ И ВСЕ ТАКОЕ».

Но жизнь Феодоры только сейчас станет по-настоящему захватывающей. Видишь ли, то место, где она пряла шерсть, совершенно случайно оказалось близко к императорскому дворцу, и на нее обратил внимание будущий император Юстиниан, потому что она такая: «Эй, я всего лишь набожная прядильщица… с сексуальным прошлым». — А Юстиниан такой: «Ого, круто».

Феодора была, как говорили византийцы, в самом соку, В более добром расположении духа Прокопий писал, что «живописи и поэзии» было недостаточно, чтобы передать ее восхитительную красоту. Любой, кто выглядит мило, но неуклюже получается на фотографиях, поймет, о чем речь, Феодора стала наложницей Юстиниана, как это и бывало тогда. Но он так сильно влюбился, что захотел сделать ее своей женой. Тетушка Юстиниана, действующая императрица, знала о не совсем целомудренном прошлом Феодоры, и, чего уж говорить, не рассматривала ее как подходящую невесту. Но, к сожалению для нее, она умерла, так что эти двое все равно поженились. Земля пухом.

В 527 году Феодора стала императрицей и начала наряжаться в великолепные платья, меха и украшения. Она носила пурпур, ездила на горячие источники и совершала роскошные косметические процедуры, наслаждаясь необычными подарками, которые ей привозил Юстиниан со всей империи, Если чиновники забывали поцеловать ей ноги или как-то еще не проявляли должного уважения, то они рисковали отправиться в ссылку. Словом, она прошла долгий путь, начав его с прядения шерсти и — э… сценических выступлений.

Юстиниан советовался с Феодорой в делах государства и относился к ней как к равной. (Эй, Юстиниан, да ты продвинутый бойфренд!:)) Во время правления они выиграли несколько войн и отвоевали отдаленные земли у вандалов и остготов, а также у хэлс-готов, спорт-готов и всяких скейтбордистов-хулиганов. Они переписали римские правовые документы, и многие их аспекты легли в основу сегодняшних гражданских кодексов.

Во всей империи дела шли хорошо, но дома назревали проблемы. Чтобы иметь возможность содержать свои имперские завоевания, Юстадора (как мы будем называть Юстиниана и Феодору вместе) подняли налоги для богатых. А если богатые чего и не любят, так это платить.

В то время Константинополь разделился на два враждующих лагеря: «синих» (аристократов, которые считали, что происхождение Христа как человеческое, так и божественное) и «зеленых» (партию рабочих, которые верили в то, у Христа всего одно происхождение). Эти группы возникли из двух соперничающих команд римских гонщиков на колесницах, но к 500-м годам они в основном просто орали друг на друга об Иисусе. (Нужно было кому-нибудь просто спросить Иисуса о его происхождении, это бы уберегло нас от кучи неприятностей.)

Феодора болела за «синих», потому что в прошлом они помогли ее семье. Но «синих» не устраивало повышение налогов, а «зеленых», в свою очередь, не устраивало, что Юстадора в основном за «синих», поэтому все решили поднять бунт. Кроме того, что они устроили пожар, разъяренная толпа еще и взяла на себя смелость заявить, что императором должен быть какой-то парень по имени Ипатий и что Юстиниан должен умереть.

В общем, тучи сгущались, и Юстиниан уже приготовился свалить из города. Но постой-ка! Императрица буквально встала у него на пути и прочитала мораль о том, что не нужно быть маленьким жалким трусишкой.

«Если вы, мой господин, пожелаете спасти свою шкуру, — заявила она, — то это не составит вам труда. Мы богаты, есть море, и там стоят наши корабли. Но сначала подумайте, не будете ли вы, когда окажетесь в безопасном месте, жалеть о том, что не предпочли смерть. Что касается меня, то я последую древней поговорке: самый благородный саван — пурпурный».

Я понятия не имею, что такое пурпурный саван и почему он благородный, но, очевидно, ее речь достигла цели, потому что Юстиниан решил остаться и сражаться. Он приказал своим войскам проводить Ипатия в последний путь, а с ними, на всякий случай, еще 30 тысяч демонстрантов. Таким образом, на счету Феодоры косвенно оказалось самое большое число убийств в этой книге. (Слушай, это же величайшие хулиганки в истории, а не какие-нибудь милейшие пушистенькие зайчики истории, которые и мухи не обидят.)

В любом случае, если бы не вмешательство Феодоры, то Юстиниана бы наверняка свергли, и мы бы очень расстроились. За остаток своего правления Юстадора завершили строительство Собора Святой Софии, по правде первоклассной церкви, которая оставалась самой большой в мире еще около тысячи лет. Феодора также основала монастырь для 500 женщин, которые завязали с проституцией, и выступала за принятие закона, по которому женщинам будет легче подавать в суд на мужчин, разводиться и владеть собственным имуществом.

Феодора умерла в 48 лет. Ее жизнь, друзья, это пример величайшего из преображений. Если у тебя когда-нибудь наступят трудные времена, когда ты, может быть, будешь сидеть у озера, смотреть на гуся и взвешивать возможные варианты, — вспомни о Феодоре, которая поднялась с самых низов и стала одним из двух самых могущественных людей в империи в эпоху ее расцвета.

Балладе бинт аль-Мустакфи посчастливилось родиться в семье халифа Мохаммеда III в Кордове в 994 году и еще больше посчастливилось пережить убийство своего отца, унаследовать его состояние и обрести полную независимость. Что можно делать со свободой и независимостью в Кордове в разгар завоевания Испании мусульманами? В это время и в этом месте люди наслаждались плодами цивилизации: водопроводом, садами, общественными термами, университетом, книжными магазинами, высоким уровнем грамотности, — да и вообще там было приятно, в то время как остальная Европа по колено погрязла в своих заразных сточных водах, а люди лупили друг друга палками по голове.

Ну, Баллада поступила по классике — открыла литературный салон. Он служил школой для женщин из всех слоев общества, от рабынь до членов королевской семьи, и она приглашала евреев, христиан, мусульман — и, конечно, своих любовников — поучаствовать в жарких поэтических состязаниях. Сама она была блестящей поэтессой и мастером чувственной игры слов. А, как всем известно, это лучшая игра слов из всех существующих. Она так и не вышла замуж, но кому нужен муж, если есть литературный салон, под завязку забитый любовниками и развлечениями? Она воплотила в себе архетип хулиганки из высшего общества Андалузии XI века.

К слову о любовниках, одному мужчине посчастливилось пережить долгий и мучительный роман с Балладой. Его звали Ибн Зейдун, и он известен как один из самых знаменитых мастеров арабской поэзии всех времен, потому что бла-бла-бла… Мужчин вообще помнят в истории, все знают, какие они молодцы, о боже, как замечательно.

Когда у Баллады и Ибн Зейдуна все было хорошо, по ночам они гуляли по садам, Баллада писала об этих отношениях:

«Подожди темноты и приходи ко мне, Потому что, верю, ночь лучше всех хранит тайны. Моя любовь к тебе такова, что, если бы ее испытал свет небес, то солнце не светило бы, Луна не взошла, а звезды не отправились бы в свой ночной путь».

Зачем еще нужны тайны, как не затем, чтобы еще больше манить и возбуждать? Ну, Ибн Зейдун был политическим врагом ее семьи, и они с ее отцом друг друга просто ненавидели. Думаю, они очень крепко пожимали друг другу руки при встрече.

В любом случае стихи, прославившие Зейдуна, — не что иное, как мужское нытье с соплями о том, как он тоскует по Балладе после того, как она бросила его за измену. Неизвестно, в чем состояла измена: в том, что он критиковал ее работу, или в том, что он переспал с кем-то еще, хотя оба эти варианта поэтессе одинаково не понравятся.

После этих событий стихи стали хуже. Ибн Зейдун умолял ее: «Сними маску гнева, чтобы я смог первым поклониться тебе».

Баллада отвечала: «Ты слабак, мужеложец, развратник, скотина и вор. Если бы фаллос превратился в пальму, то ты был бы дятлом». Мило.

В итоге Баллада избрала классическую тактику мести, замутив со злейшим врагом Ибн Зейдуна по имени Ибн Абдус, с которым она оставалась до самой старости. И, черт побери, старость у нее была ого-го! Баллада умерла, чуть-чуть не дожив до 100 лет. В гребаном XI веке! Черт побери. В общем, Ибн Плакса-педрила Зейдун написал в адрес Баллады и Ибн Абдуса оскорбительные стихи, а они за это отправили его в ссылку. Тогда он стал Печальным человеком и написал знаменитую любовную поэму о том, как по ней скучает.

ГОВОРЯТ, что их поэтический поединок лег в основу будущих жанров европейской романтической поэзии, как только европейцы перестали лупить друг друга по голове палками и взялись за написание стихов. ГОВОРЯТ, что творчество Баллады и Ибн Зейдуна, а также работы литературного салона Баллады легли в основу таких произведений, как «Кентерберийские рассказы», «Божественная комедия», «Тристан и Изольда» и сказки о короле Артуре, — и особенно тот факт, что Баллада обладала более высоким социальным статусом, чем Ибн Нытик-шмытик Зейдун, отразился на основной теме более поздних сказок о рыцарях.

Несмотря на то что в Кордове хорошо относились к литературным салонам с чувственной игрой слов, были и хейтеры, которым не давали покоя образ жизни и поведение Баллады, а также ее привычка разгуливать по городу, ни о чем не волнуясь. К счастью, эти хейтеры отправились на свалку истории, в отличие от Баллады и ее друзей-поэтов.

Спустя сто лет после ее смерти андалузский писатель Абу-Аль-Хасан Ибн Бассам описывал влияние, которое оказала Баллада на культурную жизнь Кордовы. Он назвал ее «маяком в темной ночи» и заметил, что «величайшие поэты и прозаики стремились насладиться ее обществом, что было не так уж трудно».

Послушайте, читатели. Наверняка кто-то из вас очень умный. Наверняка кто-то из вас в ближайшие пятьдесят лет изобретет путешествия во времени. Может, ты? Да. Вот ты. Ты сидишь в поезде с пачкой чипсов. Я тебя вижу. Когда изобретешь путешествия во времени, дорогой мой умный читатель, пожалуйста, напиши мне в личку и дай знать. Мы можем вместе отправиться в литературный салон Баллады, послушать страдальческую поэзию и насладиться запретными прогулками в садах со своими новыми андалузскими любовниками. Хороший план? Отлично. А теперь займись своим изобретением, пожалуйста.

А пока еще один факт о Балладе напоследок. На каждом рукаве своего халата Баллада вышила по стиху. Переводы различаются, но основная мысль там такая:

На одном рукаве: «Я, по воле Бога, пригодна к жизни на вершине! И я с гордостью иду своей дорогой».

А на другом: «Пусть мой любовник коснется моей щеки, а я с радостью дарю поцелуй тому, кто жаждет его».

Она с радостью дарила поцелуи, друзья! И ты тоже дари свои поцелуи с радостью и гордо иди своей дорогой. А если на пути тебе встретится наглый обманщик, просто переспи с его политическим врагом, изгони его из своей жизни, насмехайся над ним с помощью чувственной игры слов и проживи свою лучшую жизнь, как Баллада.

Нелл Гвин была одной из величайших проституток в истории Англии, и нам всем следует принести ей за это дань уважения. Она родилась в 1650 году у матери-проститутки, которая управляла домом проституток, а потом пошла работать в этот великий рассадник проституции — театр. Англия как раз только пережила двадцать лет господства пуритан, выступающих против женщин легкого поведения, которые победили в Гражданской войне между теми, кто поддерживал парламентских[26], и монархистами, в которой погибло много людей, так что приготовься смеяться. Нелл Гвин была как раз той, в ком так нуждалась Англия, и она-то нас и рассмешит. Она поднялась по карьерной лестнице с самого низа театра — от девки, которая продает апельсины и ежедневно бранится с мужиками в партере, до настоящей звезды. На этой вершине ее заметил король Карл II, первый король, который посещал общественный театр. В свои 17 лет она стала любимой любовницей короля, и ее полюбили во всей стране.

В 1660-е годы Сэмюэл Пипс, мемуарист, отъявленная грязная шлюха и любитель драм, назвал Нелл «самой наглой бабой», что забавно, потому что тоже совпадает с моим студенческим прозвищем. Критик Карла II епископ Вернет назвал ее «самым несдержанным и диким созданием, когда-либо жившим при дворе», что снова совпадает уже с другим моим прозвищем. К женщинам из театра джентльмены периода Реформации в основном относились как к кускам мяса, и актрисам платили меньше, чем актерам (классика), В некоторых театрах специально нанимали профессиональных шлюх на работу, чтобы те отвлекали внимание похотливых покровителей от актрис, и актрисы не залетали и не уходили из театра.

Еще до работы в театре Нелл говорила, что «выросла в борделе, чтобы наполнять сильные воды джентльменов». Не уверена в значении этих слов, но звучит довольно по-шлюшески. Карьерный рост Нелл объясняется не только тем, что она была красоткой на 10 из 10, но и тем, что она при всем этом была остроумной комедийной актрисой. Во всех трех борделях: в самом борделе, в театре и при дворе, Нелл выделялась на фоне других тем, что была невероятно веселой и смышленой, во что трудно поверить, ведь все же знают, что женщины не бывают веселыми. Когда она работала девкой с апельсинами, то ее обязанностью было стоять в партере и орать: «Апельсины! Купите апельсины!» — потому что в те времена люди, вероятно, еще не знали о вкусных чипсах. Кроме того, апельсиновые девки зарабатывали чаевые на том, что передавали записки в зале между мужчинами и женщинами, которые обожали ходить в театр, чтобы кого-нибудь склеить.

С ее находчивостью и способностью браниться в партере, Нелл стала первой (хотя и не последней) апельсиновой девкой, которая получила должность актрисы. Нелл подружилась с драматургом Афрой Бен, которая была скандально известна тем, что является профессиональным писателем и женщиной одновременно, И это заслуженно: ДЕВЧОНКА писала ПЬЕСЫ в СЕМНАДЦАТОМ ВЕКЕ, Не рассказывайте Голливуду, что девчонки умеют писать сценарии, потому что ребят это опечалит и собьет с толку, а мы не хотим их расстраивать.

С нами снова Сэм Пипс, который любил захаживать за кулисы, потому что сам был тем еще проходимцем, и он расскажет нам, что же он там увидел:

«Нелл одевалась и была совершенно не готова, и она очень красива, красивее, чем я думал… — а затем он продолжает: — Но Боже мой! Видеть, как они обе раскрашиваются… это свело бы с ума любого мужчину, но у меня это вызвало чувство отвращения; и то, какая дурная компания мужчин их окружает, и то, как развязно они говорят!» Таким образом Пипс прошел полноценный путь типичного придурка из «Тиндера», начиная с «Ого, ты классная», продолжая «О Боже, ты такая развратная, что уже не кажешься такой красивой» и заканчивая «Эм, вообще-то, мне нравятся девушки, которые не красятся».

Что бы там ни было, Карл II был гитаристом-кобелюгой, у которого было больше любовниц, чем возможно перечислить в книге такого размера. Главной шлюхой Карла до Нелл была Барбара Вильерс, которая, очевидно, откусила пенис мертвому епископу. Но да, Карл же был королем-шлюхой и шлюховал не только в своих личных покоях, но и в округе — в тавернах и даже дома у Нелл, где он иногда принимал иностранных гостей. Кстати, есть вероятность, что Карл даже посещал бордель матери Нелл. Дело в том, что Карл был очень развратным, и они были идеальной парой.

Фактическая королева Екатерина так и не смогла родить ребенка, но Карл наделал кучу детей от своей команды наложниц, в том числе от Нелл. За это она даже получила симпатичный домик. Так что не отчаивайся, если никогда не сможешь себе позволить купить дом в Лондоне: просто будь со смекалочкой, и все образуется.

Закончим мы отрывком из дерьмового стихотворения, которое какой-то рандомный обожатель написал Нелл:

М-да, все стихи про любовь нужно запретить.

Французская писательница Амандина Аврора Люсиль Дюпен родилась в Париже в 1804 году у родителей, которые явно сомневались в выборе имени для ребенка. Зато, когда она выбирала псевдоним, то придумала нечто противоположное Амандине Авроре Люсиль — Жорж Санд. Сильное, сыпучее имя, безо всяких сомнений. Первый свой роман под этим именем, названный «Индиана», она опубликовала в 1832 году, и в нем рассказывается о женщине, которая бросает своего непутевого мужа, чтобы дать себе лучшую жизнь, — и это очень напоминает жизнь самой Жорж.

Она оставила своего мужа одного во французской деревне, а сама переехала в Париж, где создала сеть любовников и любовниц из мира литературы и искусства, как это и бывает в Париже. Одним из мальчиков для игр Жорж был композитор Фредерик Шопен. Спустя два года отношений они расстались, и Жорж публично высмеяла его в романе «Лукреция Флориани», взяв его за основу персонажа чахлого принца. А иначе какой смысл писать романы, если не пародировать в них своих бывших? Еще один любовник Жорж, писатель Альфред де Мюссе, описывал ее как «самую женственную женщину», доказывая тем самым, что из мужчин писатели получаются не очень.

В ее романах повествуется об отношениях, которые переходят классовые границы, что было обычным явлением для загородной жизни в Нормандии, где выросла писательница и где в полях колосятся багеты, а в реках течет камамбер, или что там они производят у себя в Нормандии. Жорж приобрела скандальную репутацию благодаря тому, что носила мужскую одежду, ссылаясь на то, что она дешевле и практичнее. Когда уже производители одежды поймут, что женщинам тоже нужны карманы? Еще больше скандалов вызывала ее привычка не просто курить табак, а делать это публично, что женщинам по традиции было запрещено. Жорж Санд плевать на это хотела и курила гигантские сигары, гуляя по городу и бесстыдно вторгаясь в святилища, предназначенные только для мужчин.

Французский суперэмо-поэт Шарль Бодлер не был поклонником Жорж и ее аморального поведения. Он писал: «Она глупая, грузная и болтливая. Ее идеи о нравственности имеют такую же глубину суждения и тонкость чувств, как у горничных и содержанок… Тот факт, что есть мужчины, которые влюбляются в нее, только доказывает, что мужчины в этом поколении обмельчали». Из вышеизложенной цитаты мы можем лишь сделать вывод, что Шарль Бодлер был печальным девственником, по уши влюбленным в Жорж Санд.

Помимо романов и бурных страстей Жорж занималась политическими текстами о правах женщин и рабочих. А ее самый известный афоризм из всех — невероятно французский и достоин подписи в «Инстаграме»: «Есть только одно счастье в жизни — любить и быть любимым». Бедный Бодлер, должно быть, у него никогда не было такого счастья.

Люси Хикс Андерсон родилась в 1886 году в штате Кентукки. Когда она была маленькой, родители отвели ее к врачу, чтобы узнать, почему их ребенок, который родился мальчиком, заявляет, что он девочка по имени Люси и будет носить в школу платья, Родители не знали, что делать, но доктор посоветовал воспитывать Люси как девочку, и все — и так они и поступили.

Или, по крайней мере, поначалу казалось, что это все, что нужно было сделать. Люси уже дожила до средних лет, когда впервые столкнулась с проблемами из-за того, что была трансгендером. В то же время она жила полной жизнью, и какая же это была жизнь!

В 15 лет Люси бросила школу и стала работать прислугой, в 34 года вышла замуж и поселилась в Окснарде в Калифорнии, чтобы насладиться калифорнийской жизнью. Люси устраивала изысканные вечеринки на несколько десятков человек и была известна как исключительный повар. Ее вечеринки попадали в светские хроники, а еще Люси выигрывала всевозможные награды за свои блюда. Она проводила митинги для Демократической партии и вообще стала звездой Окснарда. На другом конце города она держала «пансионат», где можно было достать нелегальную выпивку и женщин в разгар сухого закона. За эту подработку она несколько раз попадала в неприятности, а однажды ей повезло освободиться из-под ареста благодаря состоятельному банкиру, который в тот день отчаянно нуждался в ее стряпне для своей вечеринки. Вот почему каждому нужен хотя бы один богатый друг.

Все шло хорошо, пока в один прекрасный день в ее пансионат не явился врач, чтобы осмотреть женщин, потому что как раз тогда в том районе произошла вспышка венерических заболеваний. Люси было 59 лет, и она тогда состояла в своем уже втором браке, но врач настоял на том, чтобы осмотреть ее вместе с остальными девушками, и в результате разразился скандал, а Люси попала под суд за лжесвидетельство. Минутку, что-что? Да, Люси предъявили обвинение в «подделке документов о браке» (потому что по закону двое «мужчин» не могли пожениться) и «обмане правительства» (потому что, не состоя в законном браке, она не могла получать военное пособие мужа).

Только представь — «обманывать правительство» своими гениталиями. Потому что это же просто ужасно, что правительство не знает, как выглядят твои гениталии.

Так вот, Люси отправилась в суд и стала первым трансгендером, который боролся за свой брак в суде. Она утверждала, что ее гендерная принадлежность не имеет ничего общего с тем, какой у нее был пол при рождении, и рассуждала так:

«Пусть любой врач в мире докажет, что я не женщина. Я одеваюсь и веду себя согласно тому, кто я есть, — я женщина»

Тем не менее суд признал Люси виновной в самозванстве и мошенничестве. Ее брак аннулировали и, по искаженному толкованию правосудия, могли выпустить из тюрьмы только при условии, что она наденет мужскую одежду. В этой книге так много женщин, которые вызывали скандалы тем, что носили брюки. А Люси вызвала скандал тем, что не носила их, — и это после того, как несколько десятков лет она прожила как женщина, и никого вообще не волновала ее гендерная история, а волновало только то, удастся ли им уговорить знаменитую светскую львицу приготовить угощение у них на вечеринке.

Представь, насколько можно было бояться человека, который носит или не носит брюки.

Писатель Трумен Капоте играл в игру под названием «Международная цепочка». Она напоминает сексуальную версию теории шести рукопожатий, в которой нужно провести связь от одного человека до другого за как можно меньшее количество соитий. Так вот, он говорил, что Мерседес де Акоста, кубино-испано-американский драматург, — «лучшая карта» в этой игре. «Можно познакомиться с кем угодно, от кардинала Спеллмана до герцогини Виндзорской».

Мерседес, видишь ли, была пресловутой соблазнительницей звезд и прославилась как «та самая рьяная лесбиянка» и «величайшая звездная любовница всех времен», а еще, чуть более невинно, как «бабочка общества». Неизвестно, действительно ли она произносила фразу «Я могу отбить любую женщину у любого мужчины», но независимо от того, было это или нет, эта строчка идеально ее описывает.

Мерседес была известна тем, что расхаживала по улицам Нью-Йорка в лучшем из образов, в котором только можно расхаживать по улицам Нью-Йорка: в мужских брюках, остроносых башмаках с пряжками, треуголке и, конечно же, плаще. Зачем вообще идти гулять по городу, если не собираешься надевать плащ?

Свою первую пьесу она написала в 1916 году, и ее так и не поставили, возможно, потому, что в пьесе есть сильные женские персонажи, оспаривающие институт брака. Продюсеры не очень-то хотели работать с волевой женщиной вроде Мерседес — и, несомненно, сам факт ее работы их унижал. К счастью, сегодня во всех пьесах и фильмах много сильных, узнаваемых женских персонажей!

Наибольшего успеха в писательском деле Мерседес достигла в 1920–1930-е годы. К 35 годам Мерседес издала три сборника стихов и два романа, а четыре ее пьесы поставили на сцене во времена, когда, как сказала Марион Фэрфакс, другая драматург, которая была до нее, «лучшее и первое, что следует предпринять начинающему драматургу, — это родиться мужчиной».

Все стало еще сложнее, когда в 1927 году в штате Нью-Йорк был принят закон, по которому пьесам запрещалось быть интересными, А если конкретно, то постановки, в которых «изображается или упоминается сексуальная испорченность или сексуальные извращения», не проходили цензуру. Мерседес же писала именно об этом, хотя то, что считалось сексуальной испорченностью и извращениями в 1920-е, сегодня за пару минут легко найти на «Тумблере». А в 1930-е, когда Мерседес попробовала свои силы в написании киносценариев, этический кодекс киноиндустрии 1930 года запретил изображение гомосексуализма, а также межрасового секса и абортов.

В последующие десятилетия шоу-бизнес стал еще агрессивнее по отношению к женщинам, а особенно к странным женщинам, которым не хотелось поддаваться гомофобному мейнстриму. Мерседес совершенно открыто выражала свою сексуальность, несмотря на то, что общество все подозрительнее относилось к лесбиянкам, которые, как предполагалось, страдают от психического расстройства. Один психоаналитик, который рассуждает как откровенный девственник, заботливо пояснил в 1950-е годы, что лесбиянкам «доступно лишь поверхностное, или псевдосчастье. На самом же деле они одиноки и несчастны и боятся это признать». Так и есть, чувак. Да, я в этом уверена.

У Мерседес была невероятно роскошная старшая сестра по имени Рита, которая в то время была известна как «самая красивая молодая женщина в Нью-Йорке» (теперь этот титул носит моя подруга Шива. Привет, Шива!). На премьеру оперы в 1910 году Рита надела платье с открытой спиной, а сам композитор Пуччини в спешке «покинул свое место и расположился позади ложи Риты, где замер перед видом ее провокационной спины». Ну почему мужчины все время себя так ведут?

Когда Мерседес была маленькой и училась в школе, через нее передавали друг другу записки две влюбленные монахини. Когда монахинь разоблачили и разлучили, Мерседес так расстроилась, что стала бегать по коридорам и кричать: «Я не мальчик и не девочка, или я и то и другое — я не знаю… Я никогда не найду себе места и буду одинока всю жизнь». В конце концов Мерседес заключила брак в мужчиной — художником Абрамом Пулом, но в путешествие в Европу на медовый месяц взяла с собой стопку писем от своей любовницы и звезды Бродвея Евы Ле Гальенн, чтобы открывать по одному каждый день. А потом Ева приехала к счастливым молодоженам в Европу.

Однако самый известный роман у Мерседес был с гламурной звездой Гретой Гарбо. Насладись тем, как Мерседес описывала ножки Гарбо: «Ее ноги не были загорелыми или смуглыми, как часто бывает, — ее кожа приобрела золотистый оттенок, а стайка крошечных волосков у нее на ногах тоже была золотой. Классические ноги. У нее не такие ноги, как у девушек Зигфилда, и не такие, о каких мечтает американский мужчина. У нее ноги как у греческих скульптур». Ноги греческих скульптур должны стать новым недостижимым стандартом красоты.

По мере развития романа Мерседес и Греты, Грету все больше пугали разговоры о ее сексуальности. В прессе Грету Гарбо называли «самой обсуждаемой женщиной в Голливуде, которую не боятся чужие жены». Мерседес была собственницей, поэтому они расстались. Она была опустошена, но, как и полагается величайшим соблазнительницам в истории, быстро переключилась на Марлен Дитрих, которая носила цилиндры. Мерседес посылала ей так много цветов, что Марлен говорила: «Я хожу по цветам, падаю на цветы и сплю на цветах».

В 1930-е годы Голливуд стал консервативнее, и Мерседес было все труднее поддерживать свой успех 1920-х годов. Она пережила несколько смертей в семье, в том числе смерть любимой сестры Риты, самой красивой женщины в Нью-Йорке. Мерседес впала в депрессию, и в ее жизни наступило трудное время.

Чтобы как-то свести концы с концами, в 1960 году она написала автобиографию под названием «Здесь покоится сердце», в которой рассказала о своих деяниях в шоу-бизнесе и завуалированно упомянула о своих романах со звездами. Гарбо пришла в ярость, и она, и другие сочли, что в мемуарах о них рассказывается слишком явно. И они перестали общаться с Мерседес. Когда та умерла, рядом с ней лежала Библия, в обложку которой она вставила фотографии Греты, ведь Мерседес так и не смогла ее забыть. Да и кто смог бы?

Однажды в 1934 году полиция явилась в ночной клуб «Террас» в Среднем Манхэттене, чтобы его закрыть. Целью полицейских было защитить невинную публику от непристойной музыки одной «одетой в мужскую одежду и грязно поющей артистки» Глэди Бентли. «Главное и самое непристойное предложение этого вечера, — заявил обиженный хозяин, принесший формальные извинения полиции, — обход мисс Бентли каждого столика. Она останавливается у каждого столика и поет пару строк бесконечной песни, в которой используется вульгарное сквернословие».

Представь себе идиота, который заявил на это в полицию! Звучит просто потрясающе.

Вот пример песенки Глэдис из скандального музыкального ревю, которое комиссар полиции назвал слишком «низким» и запретил. Песенка называется «В Йеле чертов инцидент»:

Так и неясно, произошел ли на самом деле в Йеле чертов инцидент. Известно лишь то, что Средний Манхэттен не смог принять Глэдис Бентли, пианистку, блюзовую певицу и артистку. Она была чернокожей лесбиянкой из рабочего класса Филадельфии и носила только мужскую одежду. Зато в Гарлеме все было по-другому. В то время как пьесы на Бродвее проходили цензуру, в Гарлеме устраивались ночные тусовки, свободные от предрассудков, куда отлично вписывались неподобающие выступления Глэдис. Она была неотъемлемой частью этого района и собирала на свои шоу толпы зрителей всех рас, которые хотели послушать, как она своим хрипловато-звонким голосом поет всякие инсинуации.

Глэдис Бентли начала свою карьеру в 1920-е годы, выступая пианисткой на вечеринках, затем стала работать в роскошных ночных клубах и в итоге принялась ездить по стране с шоу, единственным в своем роде. Она носила белый смокинг, укладывала волосы назад и пела с группой женоподобных мужчин на подтанцовке. На одной фотографии, с подписью «Фавориты короля» она стоит перед шестью мужчинами в костюмах моряков, которые опустились перед ней на колени. Глэдис переписывала популярные песни на хулиганский манер и заставляла слушателей подпевать. Она была большой и мужеподобной и могла исполнять джазовые и блюзовые стандарты голосом в диапазоне от сиплого тенора до птичьего фальцета и скэта. Она также пела классику, а еще писала и записывала оригинальные песни. Глэдис могла исполнить балладу, от которой весь зал утопал в слезах, или заставить слушателей смеяться над ее грязными шутками так громко, что у полиции не оставалось иного выбора, кроме как прикрыть заведение.

В путеводителе по Гарлему 1931 года была заметка о «Клэм Хаусе», где она постоянно выступала, и в ней Глэдис называли «пианисткой и жаркой певчей птичкой» и предупреждали, что в клуб лучше всего приходить после часа ночи, а еще — что это шоу «не для впечатлительной молодежи». Поэт Лэнгстон Хьюз, будучи нормальным поэтом, описал ее очень стильно и рассказал, что она могла играть на пианино «всю ночь, буквально всю ночь напролет без перерыва… с десяти вечера и до рассвета, не делая пауз между нотами и быстро переходя от одной песни к другой». Она была «большой, темной, мужеподобной леди и стучала ногами по полу, а пальцами по пианино…» Ее концерт был только ее, а стиль ее незабываем: Глэдис Бентли изобрела белый смокинг. Во времена, когда странные женщины-артистки могли лишь тонко намекать на свою сексуальность, чтобы защититься, Глэдис нашла в ней опору и построила на ней карьеру. Она даже заключила брак с белой женщиной, чья личность неизвестна, на гражданской церемонии в Нью-Джерси. Глэдис была звездой, которая собирает аншлаги и которую любит публика, независимо от того, как громко критики унижают ее и ее коллег-исполнителей, «сексуальных извращенцев и любителей двусмысленных шуточек». Ее музыка стала саундтреком Гарлемского Ренессанса и жизни всех его поэтов, писателей и композиторов. Глэдис была королем, Иногда со временем жизнь не становится лучше. Глэдис переехала в Лос-Анджелес, и в 40–50-е годы он представлял собой более консервативное общество, чем Гарлем 20–30-х годов. Одному клубу, в котором она надеялась выступать, пришлось получать специальное разрешение, чтобы позволить ей носить брюки. Были ли это личностные изменения или естественная реакция на маккартизм и сопутствующую антигейскую истерию, — но Глэдис в прессе открестилась от своей прошлой жизни и предстала в образе уважаемой леди 1950-х, со всякими жемчугами и платьями в цветочек.

Она даже попробовала себя в гетеросексуальном браке и вышла замуж за одного или даже за двух мужчин подряд, но хранила в доме на видном месте фотографию своей загадочной жены и в итоге развелась. Даже начав новую, домашнюю жизнь, Глэдис с нежностью вспоминала о том, как одевалась в прежние годы: «Одежда на заказ, цилиндры и фраки, специальная трость под каждый костюм, рубашка с жестким воротничком, распашной воротник, галстук-бабочка и подходящие туфли». Послушай песню Глэдис «Worried Blues» и представь, как она всем своим телом отбивает ритм, сидя за пианино в таком роскошном костюме.

Мужчины и женщины-транссексуалы и сейчас-то сталкиваются с кучей всякого дерьма, а что им приходилось переживать в 1950-е годы, остается только воображать. Косинель — сценический псевдоним Жаклин Шарлот Дюфресной, французской клубной певицы, которая получила славу в Европе и во всем мире и до самой смерти прокладывала путь свободной жизни транссексуалов во Франции.

Косинель — по-французски «божья коровка» — не была какой-нибудь непонятной артисткой с трагической судьбой, она была настоящей звездой, которая дружила с самыми крупными звездами шоу-бизнеса. Она была бомбической блондинкой, похожей на Бриджит Бардо, Мэрилин Монро и других секс-символов той эпохи. На вершине своей карьеры она получила квартиру в Париже с видом на Сакре-Кер в подарок от поклонника. (Где берут таких поклонников? Я для подруги спрашиваю.)

Марио А. Коста, журналист (и будущий второй муж), писал о ее сногсшибательной красоте в 1959 году, когда впервые ее увидел: «Вдруг появилась она, и на нее устремились все взгляды, она была безупречно одета, ослепительно элегантна и потрясающе красива». В общем, как и все женщины, но Косинель была не такой, как другие.

Косинель родилась в 1935 году и пережила трудное время, когда в возрасте 12 лет ее отправили в школу для мальчиков и разлучили с подругами, с которыми ей было комфортнее. «Если и можно подытожить ранние годы моей жизни одним символичным словом, то это слово „одиночество“», — говорила она. Через много лет притеснений и издевательств со стороны учителей Косинель с радостью закончила школу в 16 лет и стала подмастерьем звездного парикмахера на Елисейских полях. Она училась у мастера, и ее любили почти все элитные клиенты, но как-то раз одна тупая корова (сорри, но это правда) так сильно оскорбилась женственностью Косинель, которая тогда еще выглядела как мужчина, что разразилась тирадой оскорблений. И это при том, что Косинель как раз осветляла ей волосы, Зачем так ужасно вести себя с кем-то, у кого в руках твои волосы? Но да, как я уже сказала, она была тупой коровой (и мне ее уже не жаль).

На протяжении всей своей жизни Косинель никогда не терпела неуважения и притеснения. А конкретно этой тупой корове (мне жаль еще меньше, чем до этого) она ответила: «Мадам, конечно, почувствует себя как дома — и привлечет больше внимания — в зоологическом парке. Антонио [ее босс] — парикмахер, а не волшебник!» Не стоит и говорить, что клиентка осталась недовольна. Но Антонио уволил Косинель, в духе «клиент всегда прав», и она была убита горем.

Повторюсь, Косинель была не из тех, кто позволит себя растоптать. Спустя годы она вернулась отомстить: пришла в своем элегантном наряде и попросила записать ее к знаменитому Антонио, который вдруг стал услужлив и старался угодить ей и позаботиться о ее длинных и густых светлых волосах. Косинель спросила у Антонио, узнает ли он ее, а потом рассказала, что она его бывшая помощница, чем повергла его в шок. «Тогда он просто вышвырнул меня. Теперь он ходил вокруг меня, готовый повиноваться и мечтавший услужить мне, — вспоминала она. — Это была такая сладкая месть…».

Между этими двумя встречами в парикмахерской произошло много событий. Косинель впервые осознала свою настоящую идентичность в 18 лет, когда гуляла по району Страсбург Сен-Дени в Париже, где ее окружили пятеро работников секс-индустрии и отвели в отель, где работали. Там они сделали ей прическу и макияж — а одна женщина даже одолжила ей большую накладную грудь — и впервые в жизни ее одели в женский наряд. «Она самая красивая из всех нас!» — решили они, и тогда все эти люди стали друзьями Косинель. Тогда она стала носить их одежду и макияж. Во время одного такого выхода она увидела на улице свою мать, а та ее не узнала. Косинель окликнула ее, и та остановилась и какое-то время смотрела на нее, пока не поняла, что это ее ребенок. Потом «она подошла ко мне, обняла и прижала меня к груди, утешая своей бесконечной нежностью, как маленького ребенка. „Теперь я все понимаю, все, мой дорогой Жак… Не плачь, все будет хорошо, потому что я всегда буду твоей матерью…“».

Косинель пришла домой и решила уничтожить все старые фотографии и свидетельства о Жаке Дюфресное. «О, как же я его ненавидела, это создание, которое было не моего пола!» — вспоминала Косинель.

Какое-то время она работала оператором коммутатора, а потом близкая подруга по работе предложила ей попробовать пройти прослушивание в кабаре. Косинель обратилась к своим друзьям из секс-индустрии, и те помогли ей преобразиться так, что она просто поразила владельца кабаре. Ее сразу взяли на работу.

Так начался путь Косинель к славе. Она выступала в известных ночных клубах вроде «Crazy Horse Saloon» и «Le Carrousel de Paris», а свой дебют в кино совершила в фильме «Ночи в Европе», который британский цензор пометил значком «X», доказав тем самым, что британцы не умеют развлекаться так, как это могут французы. Она отправилась на гастроли со своим шоу, каждый вечер выступала перед полным залом и стала лучшей подружкой легендарной голливудской звезды Марлен Дитрих.

Кроме того, у нее была ферма в Нормандии, и как-то раз она решила взять своих домашних животных в Париж и поселить у себя на балконе. Куры и свиньи на балконе квартиры наделали много шума, и, к сожалению, их пришлось убрать. Полиции вмешалась, когда помет животных стал падать на головы прохожим.

Несмотря на свою известность, знаменитых друзей и невероятно гламурную жизнь, Косинель испытывала трудности с путешествови-ями, потому что в паспорте у нее стояло имя Жака Шарля Дюфресноя, а не Жаклин Шарлот, и была фотография мужчины. Так что время от времени Косинель приходилось препираться с работниками таможни. Позднее она вспоминала один случай, когда пограничник спросил, почему она не одевается как мужчина, на что она ответила: «Одеваться как мужчина? С такой-то грудью? Это будет неправильно. Тогда я буду трансвеститом!»

Возникла еще одна проблема, когда Косинель получила повестку в армию. Она пришла в военкомат в своем великолепном гламурном наряде, чтобы офицеры передумали призывать ее. Так вот, она показала им стриптиз — досадуя на то, что обычно ей за это платят, — а потом вспоминала их реакцию: «В тот день я узнала, что лица офицеров постоянно краснеют. Не знаю, может, это было модно. Эти офицеры, закаленные воины с многолетним опытом службы, которые привыкли смотреть в лицо опасности и навидались ранений и смертей, застеснялись как школьники, когда увидели мужчину с женскими гормонами».

В итоге они отметили ее как «полностью непригодную к службе во французской армии», а Косинель это полностью устроило.

Еще одна ее битва состояла в защите прав трангендеров. Она основала фонд под названием «Devenir Femme» — «стать женщиной» — в поддержку людей, которым нужна операция по смене пола, и участвовала в создании организации по исследованию пола и гендерной идентичности. Когда она вышла замуж за французского журналиста Фрэнсиса Бонне, их брак стал первым известным во Франции браком трансгендера и создал юридический прецедент, благодаря которому в будущем и другие смогли заключать браки. Это был законный брак, закрепленный Римской католической церковью во Франции, поэтому Косинель нужно было повторно креститься под именем Жаклин. Под венец ее вел отец, и эта свадьба попала на первые полосы газет.

Кроме того, она прошла, хотя и не первую, но определенно самую громкую хирургическую операцию по смене пола в своем поколении в Касабланке. «Доктор Буро исправил ошибку природы, и я стала настоящей женщиной и внутри, и снаружи, — вспоминала она. — После операции доктор сказал: „Бонжур, мадемуазель“, — и я поняла, что все прошло успешно».

Благодаря известности Косинель и статусу любимой народной иконы государство Франции признало ее гражданкой женского пола. Положение Косинель позволяло ей проводить кампании по борьбе за права трансгендеров. Она была смелой и бесстрашной и не позволяла людям выпадов в свой адрес. Она воспользовалась привилегией своей невероятно сексуальной внешности самой светловолосой и «классической» европейской иконы красоты того времени — и направила энергию в нужное русло. Никогда не забывай, что нам всем тоже следует пользоваться привилегией своей невероятно сексуальной внешности на благо людей.

Умм Кульсум была легендарной египетской мегадивой 1950–1960-х годов, которую едва ли можно как следует понять, если сначала не послушать ее музыку. Иди. Послушай. Найди на «Ютьюбе» какой-нибудь живой концерт вроде «Enta Omri». Да, ее выступление представляет собой примерно час непрерывной музыки, и тебе не обязательно слушать весь концерт до конца, прежде чем продолжить читать, потому что, в конце концов, у тебя скоро та важная встреча.

То, что можно услышать в любой записи живого выступления, — чистая РАДОСТЬ слушателей. Свист, и крики, и обращения к Богу. В арабском языке есть слово — тараб, — которым можно описать такую реакцию на музыку Умм Кульсум, — экстаз, и транс, и, не знаю, классический арабский музыкальный эквивалент тому чувству, когда звучит бит.

Как ты можешь заметить, перед тем, когда она начинает петь, музыка звучит около десяти минут. Нужно как следует настроиться, понимаешь? Ты услышишь ее голос только тогда, когда она будет готова, когда будет готов оркестр, когда заткнется тот парень в первом ряду. Если ты настоящая дива, то точно знаешь, когда начать, а до тех пор одариваешь зрителей самим своим видом, с роскошной прической в стиле 60-х, гигантскими сверкающими сережками и шелковым шарфом, который висит на руке для пущей атмосферности.

Умм Кульсум родилась в 1898 или в 1904 году, насколько нам известно, и было бы невежливо спрашивать, в каком именно. Ее отец был имамом, который научил ее петь и читать Коран наизусть, и благодаря этому навыку она с удивительной четкостью произносит слова на литературном арабском языке в своих песнях. В 12 лет Умм Кульсум начала гастролировать со своим семейным ансамблем и сначала одевалась как мальчик, чтобы избежать хейтеров. Благодаря ее невероятным вокальным данным ее заметили видные египетские классические музыканты. В 1920-х она переехала в Каир, познакомилась с самыми выдающимися композиторами и прославилась. Многие элитные музыканты выступали перед небольшими частными аудиториями, а Умм Кульсум стала народной певицей и собирала большие залами, а потом стала каждый месяц давать на радио концерты, во время которых замирал весь Каир.

Умм Кульсум вела довольно скрытный для мегадивы образ жизни. И делала это наилучшим из возможных способов: она разбогатела и прославилась, а потом переехала на частный остров в середине Нила, в самом сердце города, но в то же время в уединенном месте, где ее никто не беспокоил. Она выросла в скромных условиях и всю жизнь оставалась скромной, какими следует быть и всем нам, как только мы разбогатеем и прославимся. Она была египетской националисткой и поддерживала первого президента страны Гамаля Абдель Насера, хотя и говорят, что на ее похороны в 1975 году пришло больше египтян, чем на похороны президента в 1970 году. Прости, Гамаль! Песни Умм Кульсум по-прежнему расходятся тиражами в несколько миллионов экземпляров каждый год, ее музыка звучит по радио во всем арабском мире, а люди продолжают испытывать тараб и после ее смерти.

С чего мне начать рассказ о Жозефине Бейкер? Она прожила настолько полную, парадоксальную и сложную жизнь, что это почти непостижимо. Ее история охватывает столько десятилетий, столько различных напряжений и столько борьбы в XX веке, что одна только ее жизнь тянет на целый учебник по истории. Если это и звучит скучно, то обещаю — скучно не будет.

Боюсь, эта глава будет далеко не такой веселой. Если ты рассчитываешь смеяться над каждым рассказом в этой книге, то мне жаль тебя разочаровывать: жизнь жестока, мир жесток, история в основном ужасна, а еще в ней были фашисты. Рассказ о Софи Шолль одновременно дико вдохновляет и полностью обескураживает. Вместе со своим братом Гансом Софи возглавляла Белую розу — небольшую группу молодых немцев, состоящую в основном из студентов Мюнхенского университета, а также их ворчливого профессора, которая вела работу по противостоянию Гитлеру во время Второй мировой войны. Вместе они олицетворяли юношеский максимализм и смелость, а их окончательное поражение показывает, на какую глубину готов опуститься фашистский режим для поддержания абсолютного контроля.

Софи родилась в Форхтенберге на юге Германии, затем ее семья переехала в Ульм, где дети и выросли. Семья была невероятно сплоченной и любящей. Отец Роберт презирал Гитлера и национал-социалистов с самого начала, и если сейчас такая позиция звучит как очевидный выбор, то для тех времен она необычна. Даже его детей поначалу увлекли идеи национал-социализма. Ганс, брат Софи, вступил в Гитлерюгенд еще до того, как это стало обязательным, а Софи вступила в похожую организацию для девочек, и это вызвало некоторые разногласия в семье.

В 1936 году Ганс, как представитель ульмского филиала Гитлерюгенда, отправился в Нюрнберг на огромный митинг, направленный на пробуждение еще более ярого национализма в рядах молодежи вроде Ганса. Но вернулся с мероприятия он в полном разочаровании от увиденного.

Когда началась война, Софи тоже стала разочаровываться от каждой новости, которую получала от друзей, сражающихся на Восточном фронте, в том числе от своего парня Фрица. В своих письмах он рассказывал о военных неудачах и о чудовищных зверствах по отношению к евреям, и эти рассказы шли вразрез с официальными новостями, которые передавали в Германии. Так Ганс и Софи пришли к тому же мнению, что и их отец, и отношения в семье вошли в мирное русло.

Софи писала Фрицу о любви своих родителей к детям: «Эта любовь, которая не требует ничего взамен, просто удивительна. Это один из самых прекрасных подарков, что я когда-либо получала». Это было ее последнее письмо Фрицу.

Софи очень любила природу и учебу и мечтала учиться в Мюнхенском университете вместе с Гансом. Но для начала ей нужно было пройти государственную службу в качестве воспитателя детского сада и работницы на заводе, что приводило ее в ярость, потому что она знала, что эта работа — ее вклад в войну. К тому же она терпеть не могла других девушек на заводе, которых интересовали только разговоры о мальчиках и об одежде и которые были кучкой фашисток.

В 1942 году Софи наконец поступила в университет, где изучала философию и биологию. В университете она случайно узнала, что Ганс с друзьями основал группу сопротивления Гитлеру. До того момента участникам группы удавалось сохранять это в тайне даже от своих собственных семей. Софи настояла на том, чтобы ее тоже взяли в группу.

Основным занятием объединения, которое называлось группой Белой розы, было распространение листовок, обличающих гитлеровский режим, по всему университету, по всему Мюнхену и по всей Германии. Члены группы печатали листовки в секретном ателье на печатной машинке и размножали с помощью старого копировального аппарата. Это и было все их оружие в борьбе против безжалостного государства.

Группа распространяла шесть разных видов листовок, в более ранних из которых содержались призывы к пассивному сопротивлению режиму и длинные философские интерлюдии вкупе с непонятными вычурными отсылками — ну, знаешь, всякая дребедень, о которой обожают говорить студенты университетов. Шли месяцы, и, благодаря профессору Курту Хуберу, информация в листовках стала излагаться более ясно и актуально.

Участникам группы пришлось научиться полностью доверять друг другу. Нужно учесть, что они жили в обществе, где друзья, соседи и даже члены семьи доносили друг на друга в гестапо за неправильные представления о Гитлере. Дети должны были доносить на собственных родителей, если слышали дома любые антифашистские разговоры. В 1939 году рабочий завода, который выступил против увольнения евреев, был тут же расстрелян в пример тому, что случится со всеми, кто не согласен, не готов подчиняться или нарушает идеологическую работу режима.

В 1942 году в Мюнхене создание листовок было непростым делом. Члены Белой розы покупали всего по несколько листов бумаги и несколько марок за раз, чтобы не вызвать подозрений в том, что эти вещи нужны им для каких-то «не тех» целей.

Потом они клали готовые листовки в чемодан, а это худший аксессуар, с которым можно ходить в нацистской Германии, за исключением огромного баннера с буквами «Гитлер — козел», — и по одному ехали на поезде в разные города, а чемодан оставляли на багажной полке подальше от того места, где сидели сами. Как только они прибывали на место, то опускали листовки в почтовые ящики и отправляли на другой конец страны. Таким образом гестапо не могло узнать, откуда идут письма. Во время таких невероятно опасных поездок им также удалось завербовать несколько сторонников в других городах и других университетах, которые тоже стали распространять листовки. Софи исполняла обязанности казначея группы, распространять листовки тоже помогала.

Члены группы жили в постоянном страхе, что их поймают, и постоянном отчаянии от того, в каком состоянии находится их страна, а в жизни им приходилось делать вид, что они всем довольны. Днем они гуляли, вечером ходили на концерты, а по ночам печатали провокационные листовки. Ганса и других юношей на какое-то время отправили в Россию на фронт лечить людей на войне, которую они ненавидели.

Шестую листовку Белой розы написал их профессор Хубер, который, в отличие от своих протеже, был довольно консервативен и ненавидел нацистов за то, что он считал неправомерным использованием армии и германского государства, которое любил. Он написал разгромную критику по случаю поражения немецких войск под Сталинградом 3 февраля 1943 года, от которой разошлась ударная война по всей нации, привыкшей к бесконечной пропаганде о славных победах Германии.

Это будет их последняя листовка.

Утром 18 февраля Ганс и Софи вместе пошли в Мюнхенский университет с чемоданом листовок и разложили их стопками в аудиториях и коридорах по всему главному зданию университета незадолго до начала занятий. Они как раз собирались покинуть место преступления, когда обнаружили, что у них в чемодане остались листовки, которые могут их скомпрометировать. Вспомнив, что они не положили листовок на верхнем этаже главного здания, они поднялись по лестнице.

Как раз в тот момент, когда прозвенел звонок и студенты стали выходить из аудиторий, Софи сбросила стопку листовок с верхнего этажа, и они полетели прямо на головы студентам и преподавателям. В консервативном университете города, где Гитлер получил поддержку в самом начале своего пути, провокационные листовки падали с потолка, как лепестки с деревьев весной.

Ганс и Софи, опустошив свой чемодан, попытались смешаться с толпой студентов, которые толпились в атриуме в шоке от того, что на них только что свалилось. Но прежде, чем им удалось уйти, их остановил уборщик, который заявил, что видел, как они сбросили листовки. Ректор университета вызвал гестапо, и те сначала не могли поверить, что эти тихие, респектабельные на вид студенты как-то связаны с такими опасными идеями.

Ганса и Софи доставили в участок и допросили по отдельности. Сначала они все отрицали, но гестаповцы нашли достаточно доказательств их виновности, и тогда каждый из них, чтобы защитить друзей, заявил, что он и только он представляет организацию Белой розы.

Следователь, который допрашивал Софи, пытался заставить ее сознаться в том, что она не несет ответственности за свои действия и что ее ввел в заблуждение собственный брат. Если бы она так и сделала, то, возможно, спасла бы себе жизнь, но она сделала другой выбор и заявила следователю, что рассчитывает получить тот же приговор, что и брат, «Я бы поступила так снова, потому что это было верным выбором, — сказала она, — У вас неправильный взгляд на мир».

Родители Ганса и Софи не знали о том, что их детей арестовали, и понятия не имели, что те организовали группу Белой розы для сопротивления режиму. Но, в конце концов, дети жили идеалами своих родителей, и это обошлось им очень дорого.

Подробности о последних днях жизни Софи дошли до нас благодаря ее сокамернице Эльзе Гебель, политической заключенной, которую подселили к Софи, чтобы та не совершила самоубийство. Эльза рассказала, что Софи оставалась абсолютно спокойной на всех допросах и в заключении и сломалась только тогда, когда узнала, что арестовали Кристофа, их товарища по Белой розе, который был мужем и отцом. Кристоф предупреждал молодых членов группы, что они становятся слишком безрассудными и совершают все более дерзкие действия против режима, вроде написания антигитлеровских граффити по всему городу по ночам. Кристофа обвинили в причастности к их деятельности, когда гестапо обнаружило седьмую листовку, написанную почерком Кристофа, — и эта улика дорого ему обошлась.

День накануне суда над Гансом, Софи и Кристофом был солнечным и теплым. «Какой прекрасный солнечный день, а мне пора уходить..» — сказала Софи Эльзе.

В понедельник, 22 февраля, Ганс, Софи и Кристоф предстали перед одним из самых ужасных и безумных судей времен Гитлера Роландом Фрайслером, который был известен тем, что кричал гневные тирады в адрес подсудимых. Судебный процесс подготовил сам Генрих Гиммлер, приказав быстро и незаметно казнить всех троих и не предавать дело огласке, потому что боялся, что они станут мучениками, чьи листовки разожгут искру страха в сердцах сторонников режима. Они должны были исчезнуть тихо.

Один за другим трое молодых людей предстали перед Фрайслером и выслушали издевательства зала, полного верных партийных чиновников.

Наконец, узнав о судьбе своих детей, родители Ганса и Софи ринулись в Мюнхен и пробились в зал суда, где Роберт крикнул партийным чиновникам, собравшимся на слушании: «Есть и высшая справедливость! Они войдут в историю!» — а потом его вытолкали из зала ждать вынесения приговора.

Приговор заключался, как и планировалось, в казни всех троих. Кристоф попросил пощады, так как был отцом, а жена его была больна, но ему отказали. Ганс объявил Фрайслеру и слушателям: «Скоро вы будете стоять на нашем месте!» — а Софи молчала.

Трое подсудимых не знали, что умрут не через несколько месяцев, когда союзным войскам удастся выиграть войну. Их казнят в тот же день, в 5 часов вечера, всего через три часа после оглашения приговора.

На стене своей камеры Ганс написал строчку из Гете: «Даже если все силы против тебя, не останавливайся». В последнем письме своей жене Ангелике Кристоф признавался: «Я умираю без ненависти в сердце».

Охранники нарушили правила и позволили Гансу и Софи в последний раз увидеться с родителями. Софи, в попытке как-то утешить свою мать, сказала ей: «Что бы изменили эти несколько лет?»

Перед казнью охранники разрешили заключенным выкурить одну сигарету на троих.

Идя на гильотину, Ганс прокричал: «Да здравствует свобода!» Софи молчала и оставалась совершенно спокойна до самого конца.

Уборщика, который сдал Ганса и Софи, наградили продвижением по службе и 3000 рейхсмарок, что сегодня составило бы около 130 тысяч фунтов стерлингов. Такова цена трех жизней — и жизней еще нескольких членов Белой розы, которые бежали, но которых выследили и арестовали одного за другим. А судья Роланд Фрайслер погиб при бомбардировке в народном суде в Берлине.

Во время тюремного заключения Софи сказала своей сокамернице Эльзе: «Что изменит моя смерть? А вот наши действия поднимут против режима тысячи людей. Студенты точно пойдут против системы».

Но они не пошли. На самом деле, несколько студентов Мюнхенского университета даже устроили праздник в честь уборщика, который сдал заговорщиков.

Зато новости о действиях Белой розы и убийстве ее членов попали во внешний мир. Листовка Белой розы, которую контрабандой вывезли из страны, оказалась в Америке и была опубликована в газете «Нью-Йорк таймс». Союзные войска распространили по Германии десятки тысяч экземпляров шестой и последней листовки.

Мы никогда не узнаем, стали бы мы такими же храбрыми и хорошими, как члены Белой розы, потому что можем лишь надеяться, что наша храбрость никогда не подвергнется подобному испытанию. Я же говорила, что эта глава будет невеселой! У меня сейчас болит душа. А у тебя? Да уж, эта глава была совсем-совсем не веселой.

Вряд ли можно еще что-то сказать, чтобы не чувствовать себя так плохо, говоря об одном из величайших ужасов в истории, но мы, по крайней мере, можем попытаться сделать так, чтобы это никогда не повторилось.

Ханна Арендт была одним из величайших философов XX века, и сегодня она имеет честь оставаться одной из немногих женщин, которые изучали философию в университете. Если это и правда честь — когда тебя тщательно изучают 18-летние будущие философы, которые обычно потные и утомительные.

Ханна родилась в 1906 году в Германии в еврейской семье. В 1920-е годы она училась у знаменитого философа Мартина Хайдеггера, и, когда ей было 19, а ему 36 (и он был женат), между ними завязался бурный роман. Примерно через год Ханна с ним порвала, ссылаясь на то, что ей нужно сосредоточиться на своей карьере философа, — словом, привела типичный аргумент, который всегда приводят девочки, когда бросают мальчиков. Однако всю свою жизнь они продолжали общаться по переписке как коллеги-философы. В 1930-е годы их отношения стали, мягко говоря, странными, потому что Хайдеггер ненадолго стал немножко нацистом, доказав тем самым, что блестящие философы тоже бывают идиотами. Позднее он называл свою симпатию к нацистской партии «величайшей глупостью» в своей жизни, но все равно за нее не извинился. Так что, если тебе неловко за своего бывшего или бывшую, то помни, что он или она, по крайней мере, (надеюсь) не нацист.

В начале 1930-х годов Ханна работала над сбором свидетельств о растущем антисемитизме, а в 1933 году, после ареста гестапо, сбежала из Германии во Францию. Когда немцы оккупировали Францию, ее заключили в лагерь в Гюрсе. Ее муж Генрих Блюхер получил визы в Соединенные Штаты, и, когда ее освободили, они бежали из страны. Их американские визы «незаконно» получил Хайрам Бингем IV, американский посол во Франции, чей отец, дед и прадед (причем всех их звали одинаково), по случайному совпадению попали в две другие истории о женщинах в этой книге. Что не так с этой семьей? Они повсюду. (Хайрам Бингем номер четыре, очевидно, лучший из Хайрамов Бингемов.)

Ханна преподавала во всех престижных американских университетах, какие только можно себе представить. В 1959 году она стала первой женщиной-лектором в Принстоне, месте, куда люди идут за тем, чтобы потом говорить, что они были в Принстоне, а потом оказалась в Новой школе в Манхэттене с не таким уж оригинальным названием. В ходе своей карьеры Ханна освещала самые важные вопросы века: тоталитаризм, зло, насилие и много других веселых тем для непринужденной беседы за ужином.

В 1951 году Ханна написала «Происхождение тоталитаризма», в которой анализировала режимы Гитлера и Сталина как новые формы правления, отличные от предыдущих видов тирании. В 1958 году в своей работе «Vita activa, или О деятельной жизни» она рассуждала о том, как различные политические и социальные структуры позволяют или не позволяют людям жить счастливой полноценной жизнью. Я попросила своего умного друга Тревора объяснить мне основной тезис этой книги, потому что я ленивая, а книга сложная: «В основном она излагает философскую историю всего мира, начиная с античности, а затем заключает, что основным условием современной жизни является отчуждение, так что философы в основном занимаются понятием Я. Но она считает, что утверждение о том, будто созерцательная жизнь лучше активной, ложно и делает „хорошую жизнь“ доступной лишь тем счастливчикам, кто целыми днями сидит и думает». Спасибо, Тревор! (Тревор как раз один из тех людей, которые целыми днями сидят и думают.)

В 1963 году в своей работе «О революции» Ханна утверждала, что причина провала большинства революций в том, что они просто-напросто заменяют одну власть на другую, вместо того чтобы махнуть рукой, сказать «живем один раз» и вообще избавиться от власти. Еще одна тема на случай, если ты когда-нибудь снова захочешь пофилософствовать.

Пожалуй, наиболее запомнился людям труд Ханны под названием «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». Эта книга, вышедшая в 1963 году, основана на репортажах Ханны в газете «Нью-Йоркер» о судебном процессе Адольфа Эйхмана, который занимался депортацией еврейского народа во время Холокоста. На суде Ханну потрясло то, насколько разочаровывал вид этого великого монстра века. Он сидел в стеклянной клетке, был немного холодным и защищался как обычный администратор, чьей единственной целью было следовать закону и приказам фюрера. Ханна пришла к выводу, что он был заурядным человеком, идиотским «клоуном», буквально клише, к тому же бюрократом — и что этот факт имеет важнейшее значение для понимания природы зла.

Она написала, что «зло исходит от неспособности мыслить». Именно эта неспособность произвела такого человека, как Эйхман. «Израильский судебный психиатр, который обследовал Эйхмана, — писала она, — нашел, что он „абсолютно нормальный человек, во всяком случае, более нормальный, чем я после его осмотра“, и это значит, что сосуществование нормы и неизмеримой жестокости подрывает наше обычное восприятие и представляет истинную загадку судебного процесса». Зло стало нормой в нацистской Германии: «В Третьем рейхе зло потеряло свою отличительную особенность, по которой люди раньше могли его распознать. Нацисты сделали его гражданской нормой».

В книге «Эйхман в Иерусалиме» Ханна писала о том, как нацистский режим использовал ложные убеждения, противоречащие друг другу, чтобы удержать власть, и как эта ложь отразилась на немецком народе: «Немецкое общество из восьмидесяти миллионов человек оградили от реальности и фактов теми же способами, таким же самообманом, ложью и глупостью, какие сейчас ясно прослеживаются в убеждениях Эйхмана, — писала она. — Год от года они кормили людей все новой ложью, и эта новая ложь часто противоречила старой; более того, для разных групп партийных людей и вообще людей ложь была разной. Но практика самообмана настолько вошла в привычку, что практически стала моральной предпосылкой для выживания, и даже сейчас, спустя восемнадцать лет после крушения нацистского режима, когда большую часть его конкретной лжи уже забыли, иногда трудно не верить, что ложь стала неотъемлемой частью немецкого национального характера».

Выход книги «Эйхман в Иерусалиме» вызвал жаркие споры. Менее чем через двадцать лет после окончания Второй мировой войны общество и выжившие члены европейского еврейского сообщества все еще не знали, как говорить о войне и Холокосте. Некоторым эта философская позиция показалась слишком холодной и преждевременной. В книге содержалась и критика еврейских лидеров, которые сотрудничали с режимом, и хейтеры Ханны решили, что та незаслуженно обвиняет жертв. Другие считали, что заявление о том, что Эйхман не безумен, не психопат и особенно не очень умен, оправдывает того в его преступлениях — и она яростно это отрицала, но все равно отдалилась из-за этого от многих своих друзей. Тем не менее идея зла как банального явления привела к радикально новому пониманию его происхождения и распространения в обществе в виде приемлемой нормы, которая «расползается как плесень по поверхности планеты и опустошает весь мир».

Книга «Эйхман в Иерусалиме» заканчивается следующим рассуждением о том, почему Эйхман должен умереть:

«Подобно тому, как вы поддерживали и осуществляли политику нежелания жить на земле с еврейским народом и несколькими другими народами — как будто у вас и ваших руководителей было право определять, кто должен и кто не должен населять этот мир, — мы считаем, что никто, а именно ни единый представитель человеческой расы, не захочет жить на земле с вами. Вот единственная причина, по которой вас следует повесить».

Прежде чем начнешь надеяться на лучшее, спешу предупредить, что у этой главы тоже печальный конец. Но не волнуйся, сначала ты услышишь рассказ о шпионаже старой школы, об упорстве и выживании наперекор всем невзгодам и о нескольких невероятных побегах от гестапо. Это история о Нур Инаят Хан, секретном агенте времен Второй мировой войны, которая заслужила величайшую гражданскую награду Британии — Георгиевский крест за доблестный труд в тылу врага в оккупированном немцами Париже.

Управление специальных операций, сокращенно УСО, было учреждено летом 1940 года для создания шпионской сети с заданием, если говорить словами Черчилля, «зажечь Европу!». Они зажгли Европу, занимаясь шпионажем и саботажем немецких военных действий и поставляя оружие, деньги и материалы силам сопротивления в оккупированных странах, а также устраивая пожары везде, где только можно.

Агентом УСО мог стать не каждый. Чтобы выжить в тылу врага во французском отделении УСО, агент должен был в совершенстве владеть языком. Это значит не только уметь непринужденно спрашивать: «Ой est la bibliotheque?» («Где находится библиотека?» (фр.) — Прим. ред.), хотя и это уже хорошее начало, но и быть экспертом во всех французских манерах и обычаях. Нужно было говорить по телефону по-французски, одеваться по-французски и даже причесываться по-французски. Как причесываться по-французски? Я вот не знаю, и поэтому я не шпионка. (Или все-таки шпионка?)

Нур прекрасно подходила на эту должность. Она родилась в Москве, несколько лет прожила в Англии, а большую часть жизни — с семьей в Париже. Франция была ее родиной. Ее отец был суфийским учителем и происходил из индийской мусульманской аристократии, а мать — белой американкой, которая приняла ислам. В их доме в Париже постоянно проходили религиозные и музыкальные вечера, а когда ее любимый отец умер, единственным утешением матери были Нур и другие. Нур стала детской писательницей и издавала свои книги, а еще она была тихой, музыкальной и чувствительной. Когда немецкие войска вошли во Францию, Нур с семьей бежала в Англию. Позже женщина решила вернуться во Францию, чтобы помочь своей стране. Она свободно говорила по-французски и, вероятно, причесывалась на таинственный французский манер, что бы это ни значило. Однако ей несколько раз отказывали в приеме на подготовку, потому что она готовила чай по-английски — сначала наливала молоко, — а не по-французски, когда молоко добавляют потом, и об этой банальной традиции англичане обожают долго и бессмысленно спорить[27], но в вопросах шпионажа даже такая банальность могла стоить жизни.

Прикрытие агента УСО в тылу врага должно было быть полностью пуленепробиваемым. Агентам приходилось целиком выучивать историю своей новой личности, которая, как правило, была родом из города, записи о жителях которого были уничтожены во время войны, так что немцы не смогли бы проверить, реально ли существовал этот человек. Агентам приходилось придумывать целые несуществующие семьи и наизусть заучивать разные подробности о них, и это меня особенно впечатляет, ведь мне трудно запомнить даже имена моих двоюродных братьев и сестер. Агенту давали вымышленное имя (Нур звали Жанна-Мари Ренье) и кодовое имя (Мадлен). Настоящее имя Нур скрывалось еще под одним именем — Нора. Она пришла работать в агентство под именем Нора, а не Нур, потому что у британцев, очевидно, были проблемы с «иностранными» именами, благослови Господь их неисповедимое невежество.

Нур приняли в УСО за ее французскую биографию и сильный характер, который она проявила в работе на сопротивление в других сферах.

За год подготовки Мадлен, она же Жанна-Мари, она же Нора, она же Нур, освоила шпионское ремесло во всей его полноте, от сложных кодов до распознавания и расшифровки секретных сообщений, которые разведчикам будут отправлять в программах французской службы «Би-Би-Си», и до физической борьбы, Нур также выучилась на радистку и отвечала за передачу зашифрованных сообщений между агентами на местах и штабом УСО на Бейкер-стрит в Лондоне, Она стала первой женщиной-радисткой, которую отправили в оккупированную Францию. Это было одно из самых опасных заданий, которое только могло достаться агенту, так как работа предполагала, что этот человек повезет с собой 14 килограммов радиоаппаратуры в тяжелом чемодане, и ее назначение будет очевидно любому немцу или сочувствующему. Хуже того, немцы постоянно искали источники и направление перехваченных радиосигналов. Радиооператору приходилось каждый день находить новое место и переносить туда свое оборудование, в которое входила 20-метровая антенна, затем передавать свои сообщения как можно скорее и сразу уходить, В Париже отслеживание передачи занимало у немцев всего полчаса.

Некоторые инструкторы сомневались, что Нур, нежная и тихая молодая девушка ростом 160 см, справится с заданием, Хотя Нур и была высококвалифицированной телеграфисткой, она испытывала сильный стресс от некоторых упражнений в УСО, например, когда инструкторы врывались в спальные помещения подопечных среди ночи и устраивали тренировочный допрос гестапо. Еще одним поводом для беспокойства служило то, что она была слишком красива для работы под прикрытием (та же фигня). «Если эта девушка — секретный агент, то я Уинстон Черчилль», — сказал один инструктор. Но за время своей службы Нур не раз доказала, что сомневающиеся в ней были неправы, Сама она никогда не сомневалась в том, что идеально подходит для этой работы, и прекрасно понимала, что, скорее всего, погибнет на службе, В среднем радист в оккупированном Париже жил около шести недель, пока его не вычисляли, а Нур побила этот мрачный рекорд и прожила гораздо дольше. Тем не менее каждый раз, когда погибал какой-нибудь агент, его нужно было немедленно заменить, а радисты служили единственным связующим звеном между агентами, французским Сопротивлением и Лондоном.

Зная, какая опасность ее подстерегает, Нур отправилась во Францию. Один друг вспоминал, как она волновалась за несколько дней до отъезда: «У нее в глазах горели звезды. Она очень хотела поехать». Вера Аткинс, служащая УСО, которая провожала агентов из Лондона, дала Нур с собой четыре таблетки: снотворное, которое можно подмешать кому-нибудь, если нужно, стимулятор, который помогает бодрствовать несколько часов или дней подряд, таблетка для имитации расстройства желудка и, наконец, смертельный яд.

Почти сразу же после прибытия Нур во Францию все пошло не так. Агент, который встречал ее самолет во Франции ранним утром 17 июня 1943 года, позднее оказался двойным агентом, работавшим на немцев. И это еще не последняя неудача. Нур попала в сеть шпионов, которых уже скомпрометировала поимка двух канадских агентов, неудачно высадившихся с парашютом. Работники гестапо их арестовали и обнаружили у них кодовые имена и адреса других шпионов сети. Членов так называемой сети «Проспер» арестовали одного за другим, а потом та же участь постигла французские семьи, которые им помогали и укрывали их.

Когда сеть разрушилась, штаб УСО попросил Нур вернуться в Лондон. Цепочка оборвалась, и ей было слишком опасно там находиться. Но Нур ответила, что останется в Париже. Она оказалась единственным оставшимся радистом и решила попытаться восстановить шпионскую сеть. В течение следующих трех месяцев Нур одна и по своему собственному разумению уходила от гестаповцев, которые постоянно охотились на неуловимую Мадлен. С помощью своей компрометирующей радиоаппаратуры ей удалось организовать поставку денег и оборудования для подготовки французского Сопротивления к вторжению союзных войск во Францию. Она спланировала успешный побег других агентов в безопасное место, достала фальшивые документы для шпионов и помогла 30 летчикам союзных войск, подбитым на вражеской территории, выбраться из ловушки. Она передавала сообщения самым разным получателям: и в штаб УСО, и Шарлю де Голлю из его штаба «Свободной Франции» в Лондоне. Ей приходилось постоянно перемещаться, чтобы избежать захвата, и полагаться на своих старых друзей невинных студенческих лет в Париже, когда она еще была музыкантом и детской писательницей, а друзья и подумать не могли, каким отважным агентом оно потом станет. Ей удавалось отправлять письма своей семье в Британию — письма, которые втайне от нее копировал тот придурок, двойной агент, и показывал немцам.

Ты уже знаешь, чем все это закончится, но до того давай насладимся рассказом о том, как Нур избежала ареста при минимальных шансах.

Как-то раз у Нур было мало времени, и ей не оставалось ничего иного, кроме как установить гигантскую антенну прямо у себя в окне. Она высунула ее из окна, а потом вышла на улицу, чтобы спрятать на дереве, где ее никто не увидит. К ужасу Нур, к ней подошел немецкий офицер и спросил: «Могу я вам помочь?» Вместо того, чтобы упасть в обморок, закричать, убежать или поддаться любой другой эмоциональной реакции на свой вкус, Нур согласилась принять помощь и добавила, что будет ему за это очень благодарна. Решив, что Нур — просто красивая девушка, которая хочет установить радиоантенну и послушать музыку, немецкий офицер помог ей установить радиоаппаратуру и ушел довольный собой и тем, как галантно оказал услугу такой очаровательной молодой француженке.

В другой раз Нур ехала с радиоаппаратурой в метро, что было опасно делать изо дня в день, потому что гестапо то и дело проверяли пассажиров и их багаж в общественном транспорте. Она заметила, что на нее смотрят двое немецких солдат, и не смогла взять и выйти на следующей станции, не вызвав подозрений. Когда немцы подошли к ней и спросили, что у нее в чемодане, она снова сохранила хладнокровие и ответила, что это «кинематографический аппарат». Она приоткрыла чемодан и наглядно показала им устройство кинематографического аппарата, а солдаты не захотели признать, что понятия не имеют о том, как выглядит кинематографический аппарат, и поверили ей, потому что, конечно, конечно же эта штука у нее в чемодане — самый что ни на есть кинематографический аппарат, и только идиоты не знают, как этот кинематографический аппарат выглядит. «Мы думали, это что-то другое», — сказали они, и отстали от нее и ее огромного чемодана, в котором лежало как раз то, что они думали.

А вот и хреновая часть рассказа: Нур удалось проработать под прикрытием целых три месяца и выжить, для чего она исправно красила волосы и постоянно перемещалась, но тут ее предала сестра члена Сопротивления, которая пошла в гестапо и потребовала денег в обмен на адрес британского секретного агента. В гестапо ей предложили 100 тысяч франков — десятую часть того, что им обычно приносил британский агент. Всего через несколько дней должен был прибыть агент на замену Нур. 14 октября она должна была наконец отправиться домой. Но 13 октября ее схватили и доставили в штаб гестапо на авеню Фош.

Были допущены ошибки. Нур неправильно поняла указания из Лондона о том, что она должна беречь свои сообщения. В Лондоне в слово «беречь» вкладывали смысл «передавать с осторожностью». А она поняла, что должна сохранить их у себя. Поэтому, когда ее арестовали, ее коды и старые сообщения у нее изъяли вместе с радиоаппаратурой, и немцы воспользовались таким подарком, чтобы выманить у Лондона деньги и оружие.

Лондон тоже совершил ошибку. Когда Нур отправила кодовое сообщение о том, что ее поймали, — специальной ключ ровно из 18 букв — они решили, что она ошиблась, хотя она никогда не ошибалась в своих сообщениях. Они еще несколько месяцев не знали, что ее поймали, — несколько месяцев допросов, на которых она ничего не рассказала, но немцам удалось нанести серьезный урон союзным войскам своими «радиоиграми».

Даже в заключении Нур не сдавалась и пыталась отделаться от гестапо. Как только ее доставили, она потребовала, чтобы ей дали принять ванну. Она вела себя настолько упрямо и абсурдно, что они ей разрешили это сделать и даже закрыли дверь, когда она потребовала уединения. Как только Нур осталась одна, она выбралась из окна на крышу. Ее быстро поймали и затащили внутрь через другое окно.

Но она не сдалась. Зная, что в соседних камерах сидят другие заключенные, она передавала сигналы азбукой Морзе, выстукивая их на стене, и ей удалось связаться с двумя другими агентами, которые находились там же в заключении. Нур и двое агентов-мужчин разработали план побега через окна с решетками в камерах, передавая друг другу сообщения и отвертку, которую они прятали в туалете. Ночью 25 ноября они достаточно ослабили решетки на окнах с помощью отвертки и выбрались на крышу. К несчастью, из-за нападения Фракции Красной армии включились сирены воздушной тревоги, и тюремщики обнаружили побег и оцепили район. Беглецы залезли в окно соседнего дома, но оказались в западне. Им удалось оттуда выбраться, но их снова поймали. (Возможно, что Нур сбежала от гестапо и в третий раз, но немцы этого не зафиксировали, видимо, от стыда.)

Троим беглецам предложили подписать заявление с обещанием о том, что они больше не будут пытаться сбежать. Один из них подписал его и пережил войну, чтобы рассказать о том, что произошло на авеню Фош. Нур заявления не подписала, и ее отправили в тюрьму Пфорцхайм для особо опасных заключенных, где держали в изоляции, закованной в цепи, и давали минимальное для выживания количество еды. Она стала первым британским агентом, которого отправили в Германию во время войны. Несмотря на полную изоляцию, в тюрьме Пфорцхайм Нур удавалось передавать короткие сообщения через группу французских политических заключенных, нацарапывая их на мисках с едой, которые через несколько дней попадали к нужному человеку. Женщины поднимали друг другу боевой дух, нацарапывая новости о победах союзных войск.

Таким образом Нур передала свою контактную информацию одной француженке Иоланде. Именно благодаря этому и тому, что Иоланде удалось отследить судьбу Нур после войны, мы знаем следующее: в 1944 году из Пфорцхайма Нур перевезли в концлагерь Дахау, где ее избили, расстреляли, а потом кремировали. Когда Германия стала осознавать, что грядет ее неминуемое поражение в войне, Гиммлер отдал приказ убить всех захваченных секретных агентов, потому что они слишком много знали о нацистах. Всего через семь месяцев после смерти Нур союзные войска освободили лагерь. И только спустя два года после окончания войны ее бывшие коллеги и члены семьи узнали о ее судьбе.

Во время войны погибло шестнадцать женщин-агентов французского отделения УСО. Президент Эйзенхауэр заявил, что работа УСО приблизила окончание войны на полгода. Нур посмертно наградили медалями за храбрость и французы, и британцы, которые отметили, что она настояла на том, чтобы остаться в Париже, несмотря на серьезную опасность, а также вспомнили про огромное количество жизней, которое она спасла, и про тот факт, что она никого не выдала даже под пыткой. Сегодня в Лондоне на Рассел-сквер стоит памятник Нур. Весной вокруг него расцветают маленькие фиолетовые крокусы.

Ты уже немного знаешь об УСО, если читаешь все главы по порядку, как и следует читать любую книгу. А если нет, то ты ужасный человек, и вот тебе много букв:

Управление специальных операций — это шпионская организация, которую учредил Уинстон Черчилль, премьер-министр Великобритании, известный тем, что управлял страной во время Второй мировой войны и был немножко козлом, чьей целью было «зажечь Европу!» путем саботажа и других секретных шпионских штук.

Мужчины и женщины, которые работали агентами УСО, напоминали персонажей фильмов о Джеймсе Бонде, но все ведь знают, что невозможно было бы снять такие фильмы с женщиной в главной роли, потому что, если в боевике появляется женщина и мелькает там дольше, чем нужно, чтобы снять майку, то заболевает какой-нибудь тяжелой болезнью и умирает. Так что лучше не рисковать.

Ну так вот. Нэнси Уэйк родилась в 1912 году в Рознете на окраине Веллингтона в Новой Зеландии, а потом переехала в Австралию и выросла на окраине Сиднея в Ньютрал Бэй, известном как очень нейтральное место. Нэнси была непоседливым подростком, какими обычно и бывают подростки, и в 16 лет сбежала из дома, устроилась на работу медсестрой и жила под вымышленным именем, что в ретроспективе выглядит очень по-шпионски. В 1932 году она уехала из Австралии и отправилась учиться журналистике в Лондон, а затем переехала в Париж, где получила работу и горячего французского мужа Анри. Она жила жизнью мечты, но тут разразилась война и разрушила всю ее жизнь, как и жизнь всех остальных.

Как только немцы вторглись во Францию в 1940 году, Нэнси и Анри сразу же начали работать во французском Сопротивлении. Нэнси была курьером и гидом около тысячи летчиков союзных войск, которые бежали через Пиренейские горы в нейтральную Испанию, Члены гестапо знали о ее деятельности, но не могли ее выследить. Они называли ее Белой мышью. Ее было невозможно поймать, и она часто флиртовала с охранниками, чтобы пройти мимо них, как она рассказала в интервью Australian News в 2011 году, незадолго до своей смерти:

«Я встречала немецкого офицера в поезде или еще где, иногда они одевались в штатское, но их можно было узнать. Так вот, чтобы не вызывать подозрений, я с ними флиртовала, просила огонька и говорила, что у меня в зажигалке закончился газ… Немного пудры, немного спиртного по пути, и я проходила их пост, подмигивала и говорила: „Хотите меня обыскать?“ Боже, какая же я была маленькая кокетливая чертовка».

В 1942 году немцы оккупировали юг Франции (Виши), и сеть Сопротивления предала Нэнси, не говоря уже о том, что за ее голову была назначена награда в пять миллионов франков. Тогда оставаться стало слишком опасно, и Нэнси пешком перешла через Пиренеи, а оттуда добралась до Англии. Ее муж отстал и был захвачен немцами и убит годом позже. Он отказался рассказать им о том, кто такая Нэнси и где ее найти. Она не узнает о его судьбе до самого конца войны.

Нэнси оказалась в Англии, но с немцами она еще не закончила. Она вступила в УСО и поразила своих инструкторов широким спектром шпионских навыков. Один инструктор отметил, что «она наслаждается жизнью по-своему, пьет и сквернословит как извозчик». Вера Аткинс, офицер разведки, которая руководила французским отделением УСО из Лондона, описывала Нэнси как «настоящую австралийскую бомбу. Невероятная жизненная энергия, горящие глаза».

Нэнси была готова действовать, и в конце апреля 1944 года она высадилась с парашютом во Франции. Нэнси любила рассказывать о том, что ее парашют застрял на дереве, а какой-то самодовольный француз, который должен был ее встретить, конечно, не упустил возможности сказать о том, как бы он хотел, чтобы на всех деревьях были такие прекрасные плоды. Она ответила со своим фирменным очарованием: «Не нужно мне этого французского дерьма». Послушайте, джентльмены всего мира! Не кормите дам этим французским дерьмом, пока вас четко об этом не попросят.

Задание Нэнси во Франции заключалось в том, чтобы помогать шпионской сети и силам Сопротивления в горном регионе Овернь в центральной части страны. Военные подвиги Нэнси были ужасно смешными. Она не только непосредственно участвовала в боях, но и завербовала 3 тысячи партизанских солдат из группы Маки в ряды Сопротивления и в итоге руководила 7 тысячами бойцов, которые занимались саботажем и отвлекали внимание немецких войск в преддверии вторжения в Нормандию по операции «Нептун».

Как-то раз во время нападения на оружейный завод Нэнси убила немецкого солдата голыми руками: «В УСО нас учили этим приемчикам из дзюдо, когда ребром ладони разбиваешь что-нибудь, и я много тренировалась. Но воспользовалась этим приемом только один раз — хрясь — и я его прикончила. Я так удивилась».

Любой бы удивился, правда?

Когда Нэнси вернулась в Англию, правительства Франции, Великобритании и Новой Зеландии обвешали ее медалями. Она снова вышла замуж и переехала в Австралию, где несколько раз баллотировалась в парламент от Либеральной партии, но не прошла.

Последний десяток лет своей жизни Нэнси прожила в отеле Стаффорд на Пикадилли в Лондоне, где попивала джин с тоником и рассказывала о войне всем, кто хотел об этом слушать. Когда у нее закончились деньги, принц Чарльз выписал ей пособие, потому что никто не хочет быть сволочью, которая выгоняет из бара в отеле 98-летнюю старушку, а уж тем более самую титулованную героиню Второй мировой войны. Это было бы не только грубо, но и опасно, ведь Нэнси однажды убила парня одним ударом из дзюдо.

Американская журналистка Дороти Томпсон стала первым иностранным корреспондентом, которого выгнали из нацистской Германии в 1934 году по причине того, что она глубоко оскорбила Гитлера своим репортажем.

В 1931 году она стала первым иностранным журналистом, кто взял у него интервью, и, вероятно, собственный портрет ему не понравился:

«Он бесформенный, почти безликий, он человек с почти карикатурным лицом, человек, который кажется бескостным и держится на одних хрящах. Он непоследовательный и многословный, нездоровый, неуверенный. Настоящий прототип маленького человека. Прядь тонких волос спадает на незначительный и слегка покатый лоб… Нос большой, но бесхарактерный и плохой формы. Его движения неуклюжие, почти недостойные и не бойкие… Примечательны только глаза. Темно-серые, гипертиреозные — в них есть этот особенный блеск, который часто отличает гениев, алкоголиков и истериков».

В интервью он рассказал ей, как планирует прийти к власти: «Я приду к власти законным путем. Потом я упраздню действующий парламент и Веймаровскую конституцию. Я сформирую авторитарное государство, с самого низа и до верха; всюду будет ответственность и власть сверху и дисциплина и послушание снизу».

Она не поверила, что у него получится, и сказала: «Представьте себе потенциального диктатора, который пытается убедить независимый народ проголосовать за отказ от собственных прав». В следующем году, когда Гитлер пришел к власти, она призналась, что допустила грубую ошибку в суждениях, и в первые годы его правления стала вести репортажи в своем прямолинейном стиле, пока ее наконец не выгнали из Германии. Один не имеющий значения литературный критик жаловался, что в текстах Дороти «эмоции одерживают верх над логическим рассуждением», — и это самое мужское, что только мог сказать критик. Если нельзя эмоционально писать о Германии 1930-х годов, то о чем тогда можно?

Когда Дороти вернулась в США, то только усилила критику и предупреждения о беспрецедентной опасности, которую представляет Гитлер.

Три раза в неделю она писала колонку в газете «Нью-Йорк Трибьюн», которую читали миллионы людей, работала радиоведующей на «Эн-Би-Эс», а также транслировала антигитлеровскую пропаганду, материалы которой вошли в книгу под названием «Послушай, Ганс», прямо в Германию. В 1939 году журнал «Тайм» назвал ее самой влиятельной женщиной в Америке после Элеанор Рузвельт за ее убедительный стиль, плодотворную работу и невероятный охват. «Дороти Томпсон — женщина женских клубов, — писали в журнале. — Ее читают, ей верят и ее цитируют миллионы женщин, которые раньше перенимали свое политическое мнение у мужей, а те, в свою очередь, у Уолтера Липпмана». А глава нацистской пропаганды Йозеф Геббельс, в свою очередь, назвал ее «отбросом Америки».

В 1935 году Дороти представила, что было бы, если бы в Соединенных Штатах к власти пришел диктатор. Вот что она сказала, согласно цитате в книге Хелен Томас 2006 года под названием «Сторожевые псы демократии? Угасающий пресс-корпус Вашингтона и как он подвел общественность»:

«Ни один народ не узнал в лидере диктатора до его прихода к власти. Он никогда не стоит на платформе диктатуры до избрания. Он всегда притворяется инструментом воплощенной воли народа… Когда появится наш диктатор, то можно точно сказать, что с виду он будет как свой парень и станет поддерживать все американские традиции. И никто не будет говорить ему „хайль“ и не будет называть его „фюрером“ или „дуче“. Его будут приветствовать громким, универсальным, демократичным овечьим блеянием вроде „О’кей, шеф! Сделай, как хочешь, шеф! О'ке-е-ей!“».

Ирена Сендлер не хотела, чтобы ее запомнили героиней. «Герои делают что-то невероятное, — говорила она в старости. — А я ничего такого не делала. То, что я делала, было нормально». А делала она вот что: она спасла как минимум 2500 еврейских детей из Варшавского гетто в Польше во время Второй мировой войны. Было ли это нормально?

С одной стороны, нет. Не было. Девяносто процентов польских евреев были убиты в ходе войны. За эти годы погибло 15 % населения всей Польши. Штрафом за помощь еврею была мгновенная смерть, твоя и твоей семьи. Всего лишь около 5 тысяч из миллиона польских еврейских детей дожили до конца войны. Ирена и созданная ей сеть спасли тысячи детей. В течение шести лет Ирена Сендлер вставала каждое утро и делала один и тот же выбор: рисковать своей жизнью ради других. Так что, извини, Ирена, но, если смотреть на цифры, то это не нормально, это героизм. С другой стороны, ведь так и должно быть, верно? Должно быть «нормально» хотеть спасать жизни и пользоваться всеми своими привилегиями, чтобы помогать жертвам величайшего преступления в человеческой истории. Нормально ли, что жители Варшавы веселились на пасхальном карнавале в 1943 году недалеко от стен гетто и видели, сидя в безопасности на колесе обозрения, как немецие войска подавляют еврейское восстание прямо за стеной? Вот это как раз не должно быть нормально.

Но мы все равно не будем называть Ирену героиней, потому что ей не нравилось это слово. «Позвольте мне подчеркнуть, что мы, те, кто спасал детей, не какие-нибудь герои, — объясняла она. — Меня очень раздражает это слово. Наоборот — я по-прежнему испытываю угрызения совести, что сделала так мало».

Может быть, на ее образ мыслей так повлияла ее профессия социального работника. Она родилась в 1910 году в семье врача с такой же твердой гражданской позицией, который с радостью лечил еврейских пациентов во времена, когда большинство католических врачей отказывались это делать. Вследствие этого Ирена выросла, общаясь с еврейской общиной деревни Отвоцк, и говорила с друзьями на идише, хотя сама была католичкой.

Ирена училась в Варшавском университете и хотела стать юристом, но разочаровалась в этой неженской профессии, переключилась на изучение литературы и стала учительницей. Правда, свое настоящее призвание она нашла, когда пошла учиться на социального работника в Свободном польском университете. Именно здесь в начале 1930-х годов Ирена обрела круг верных друзей во главе с профессором доктором Хеленой Радлинска, который ляжет в основу ее сети Сопротивления. За годы учебы Ирены в университете польские ультраправые становились все смелее, избивали людей на территории кампуса и заставляли еврейских студентов сидеть отдельно от одногруппников на лекциях. И все обещало стать только хуже.

Войска Гитлера вторглись в Польшу в сентябре 1939 года, и в первый год оккупации Варшавы Ирена и ее друзья-соцработники создали подпольную сеть для предоставления нелегальных социальных услуг еврейским семьям — подделки документов и поставки еды, денег и одежды.

В начале 1941 года, когда варшавских евреев заставили переселиться на 73 улицы в трущобах, которые образовали окруженное стеной Варшавское гетто, Ирена и ее сеть снова решили помочь. Еврейских беженцев со всей оккупированной немцами территории переселили в это гетто, и в нем помещалось до 400 тысяч человек. Семьи теснились в одной комнате, страдали от нищеты и болезней и жили на пайках, составлявших 184 килокалории в день на человека.

Как социальный работник, Ирена смогла получить пропуск на территорию гетто, чтобы контролировать эпидемии и не давать им распространяться за пределы стен. Ирена не могла сложа руки смотреть на агонию тех, кто оставался внутри. «Я знала о страданиях людей, которые гнили за стеной, и хотела помочь своим старым друзьям», — позднее рассказывала она. Среди ее еврейских друзей был ее парень Адам и другие одногруппники из Свободного польского университета, в том числе Алла Голуб-Гринберг, которая стала старшей медсестрой Варшавского гетто.

Ситуация в гетто становилась все страшнее, а последствия помощи евреям — все серьезнее, и Ирена стала предпринимать еще больше действий для оказания социальной помощи жителям гетто. Через немецкие контрольно-пропускные пункты она проносила еду, кукол для детей, вакцину от тифа, иногда прямо у себя в бюстгальтере. (Это довольно популярная тема у женщин, которые сопротивлялись фашистам, — прятать запрещенную информацию или вещи у себя в бюстгалтерах. Бюстгалтеры, может, и неудобные, зато они сослужили хорошую службу в борьбе с фашизмом.)

Кроме того, бюро Ирены обеспечивало жителей незаполненными документами вроде свидетельств о рождении, которые нужны были еврейским семьям, чтобы сбежать из гетто и от немцев под фальшивыми нееврейскими именами. Летом 1942 года немцы начали процесс депортации евреев из Варшавского гетто в лагеря смерти Треблинка, при этом сообщая тем, кого сажали в вагоны, что просто их «переселяют». Перепуганные родители в гетто стали принимать болезненное решение о расставании со своими маленькими детьми и оставлять их на попечение Ирене и ее сети, которая вывозила их и прятала в подполье под новыми именами и с поддельными документами.

Между тем Алла, подруга Ирены, спасла сотни людей от депортации, сделав вид, что получила разрешение на учреждение медицинской клиники на Умшлагплац — площади, с которой отправлялись поезда из гетто. Она подыграла немцам в их обмане, что жителей просто переселяют, и настаивала, что некоторые из них слишком больны и не могут совершить переезд. Немцев, естественно, не волновало, кто там был слишком болен и чем, а ей в течение нескольких недель удавалось забирать «больных» людей из поездов в больницу. Как только пациенты оказывались в больнице, Ирене и другим медсестрам приходилось ломать здоровым людям ноги, чтобы доказать их непригодность к переезду. Аллу стали называть в гетто «доброй феей».

Так Ирене и ее самым верным друзьям удавалось спасать детей и младенцев все более изощренными способами. Они прятали детей под грудами тряпок и в гробах, которые законно ввозили и вывозили из иетто под документами, по которым Ирена контролировала эпидемии. Алла давала младенцам транквилизаторы, чтобы они не издавали ни звука, и их тайно вывозили в мешках, ящиках для инструментов и в портфелях. Туннели, которые рыли дети, здания с секретными ходами по всему периметру гетто и токсичные канализации были опасными путями побега. Если людям удавалось бежать, Ирена или кто-то из ее друзей встречали их на другой стороне.

Но, как только дети оказывались снаружи, они попадали в еще большую опасность, чем раньше. Если еврея ловили за пределами стен гетто, то немедленно казнили. Первой крепостью для ребенка, которому удавалось сбежать, был один из безопасных домов Ирены. Дети, достаточно взрослые для того, чтобы понимать, что происходит, учили наизусть католические молитвы и иногда переделывали свою внешность, чтобы походить на арийцев. А вот малыши не понимали, что происходит, говорили на идише и случайно раскрывали себя, поэтому находились в самой рискованной группе. Трехлетние — и это легко понять, как только встречаешь трехлетнего, — не склонны делать то, что им говорят. Но Ирена не сдавалась, прокладывала новые маршруты побега и устраивала убежища за стенами гетто. Доктор Радлинска, их профессор из Свободного польского университета, сама была еврейкой и из своего убежища в монастыре помогала координировать работу нескольких секретных операций, как и Ирена.

Весной 1943 года 750 мужчин и женщин Варшавского гетто поднялись на вооруженное восстание против немцев. Восемьдесят пять процентов населения гетто тогда уже депортировали, а на остальных велась охота. У молодых людей, которые остались и решили сражаться, были только револьверы, самодельные бомбы и несколько контрабандных винтовок, но в первый день восстания им удалось застать немцев врасплох и вынудить их отступить. Алла находилась внутри и обеспечивала медицинскую помощь раненым бойцам, а Ирене удалось воспользоваться хаосом сражения и вывести наружу еще больше детей.

Восстание продолжалось около месяца, а гуляки на пасхальной ярмарке за стенами гетто за этим наблюдали. Разгневанные немцы позвали подкрепление и полностью разрушили гетто бомбежкой и огнем. Аллу и большинство остальных бойцов Сопротивления обнаружили в убежищах и арестовали. Аллу отправили в трудовой лагерь в Понятове, но ее борьба на этом не закончилась: она основала тайное молодежное общество и медицинскую клинику прямо в лагере, а затем возглавила восстание заключенных, в котором погибла. Алла боролась, сопротивлялась и помогала людям до самого конца.

Членов сети Ирены арестовали и убили, но список детей, которых она спасла, вырос с нескольких человек до десятков, сотен и тысяч имен. Она тщательно вела записи тонким карандашом на папиросной бумаге, которую хранила ценой собственной жизни. В этих записях остались настоящие имена детей и адреса семей, которые взяли их к себе. Эта информация была необходима Ирене, чтобы отправлять детям средства, одежду и другие необходимые вещи, но также для того, сказала она, «чтобы найти их после войны». Только Ирене было известно содержание этих списков, и только она могла связать старые и новые имена детей, но она знала, что, если погибнет, — а еще знала, что в любой момент гестаповцы могут постучать к ней в дверь, — то эта информация слишком ценна и не должна пропасть вместе с ней. Поэтому она записала имена и спрятала бумаги у себя в квартире.

Осенью 1943 года гестаповцы все же пришли и забрали Ирену за подозрительную деятельность и связь с польской группой Сопротивления под названием «Жегота». Группу основали две женщины в 1942 году, позже они приняли Ирену и ее сеть в свои ряды. Но, когда немцы взяли Ирену, они не знали, какой важный лидер оказался у них руках, — они годами охотились за таинственной женщиной с кодовым именем Иоланта и не знали, что это и есть Ирена. Ее доставили в тюрьму Павяк и пытали, но она не выдала никакой информации ни о спасении детей, ни о работе Сопротивления. Она настаивала на том, что она простой социальный работник. По иронии судьбы, спасли ее все те же списки детей. Члены «Жеготы» узнали, что ее взяли, но не знали, где находятся эти важные списки, поэтому собрали много денег, чтобы подкупить немцев и освободить Ирену. Задача передать взятку легла на плечи 14-летней работницы Сопротивления, которая в школьном рюкзаке отнесла около 100 тысяч долларов по сегодняшним деньгам на тайную встречу с немецким охранником.

Как-то утром в тюрьме, когда имя Ирены огласили для исполнения смертного приговора, охранник повел ее другим путем, и вместо расстрельной команды привел к выходу. Правда, перед этим он ударил ее по лицу, чтобы никто не подумал, какой он замечательный человек, и не поверил, что он встал на правильную сторону в истории, освободив Ирену. Не-а, обыкновенный нацистский взяточник!

Когда в гестапо сообразили, что Ирену не расстреляли, как было запланировано, она поднялась на вершину их списка самых разыскиваемых преступников. Ирена знала, что ее могут схватить в любой момент, поэтому свои бесценные списки положила в пустые стеклянные бутылки из-под содовой и закопала под яблоней в саду у друзей. Это было зимой 1944 года. Ирене пришлось не пойти на похороны собственной матери, чтобы ее не схватили, зато ей удалось вытащить мать через окно больницы, где та лечилась, чтобы побыть с ней перед ее смертью. Было ли хоть что-то, в чем Ирене не удалось перехитрить нацистов? Похоже, что нет.

Даже в подполье Ирена продолжила руководить Сопротивлением и контролировать огромные суммы денег в распоряжении «Жеготы», а также управлять невероятно сложной сетью сторонников, социальных работников и медиков, и, конечно, скрывающихся детей. В 1944 году Армия Крайова в составе польского Сопротивления насчитывала 300 тысяч бойцов — мужчин и женщин. 1 августа 1944 года 40 тысяч бойцов в Варшаве, в том числе 4 тысячи женщин, подняли восстание.

Тогда Гиммлер приказал немецким войскам убить всех жителей Варшавы, уже без привязки к национальности. Теперь наблюдать чужие страдания с вершины колеса обозрения стало не нормально. В ответ на восстание немцы решили сравнять весь город с землей. И даже под бомбежками и при ожесточенных уличных боях Ирена, Адам и их друзья создали полевой госпиталь для ухода за ранеными. Когда их деятельность раскрылась, они подкупили еще одного немца, и тот помог им избежать депортации. Но они не сбежали, а создали еще один полевой госпиталь.

К концу войны город был разрушен, и миллионы мирных жителей погибли. Списки Ирены оказались глубоко под обломками, и их так и не удалось найти. Ирена смогла частично воссоздать их по памяти, но большинство детей, чьи настоящие имена остались в списках, их семьи так и не нашли.

Ирена и Адам выжили, несмотря ни на что, и остались в Польше, поженились, завели собственных детей и удочерили двух еврейских девочек. (Правда, потом они развелись, но ведь такова жизнь.)

После войны Ирена снова оказалась в тюрьме, на этот раз благодаря новой коммунистической тайной полиции, за связь с движением Сопротивления и Армией Крайова, которые были не в ладах с коммунистами. Из-за этой политической напряженности история Ирены оставалась неизвестной до 1990-х годов, хотя она и получила признание в Яд ва-Шеме (мемориале Холокоста в Иерусалиме) в 1965 году. Перед своей смертью в 2008 году в преклонном возрасте 98 лет она получила награды и признание всего мира за храбрость, проявленную на войне, в том числе Нобелевскую премию мира и письмо от Папы Римского.

Давай остановимся здесь и задумаемся о том, что Вторая мировая война была не так давно? Может, твои бабушки и дедушки жили в это время. Может, и твои родители. Или, может, если ты уже в почтенном возрасте, ты помнишь те события. (Привет моим старшим читателям, и простите за ругательства.)

Какой урок мы можем извлечь из рассказа об Ирене? Ее история кажется невероятной. Она обладала сверхчеловеческой смелостью. Силы, которым она сопротивлялась, — слишком злые и жестокие. Ирена утверждала, что все, что она делала, было для нее нормально, — и в моем коротком рассказе не хватает многих примеров бесконечных храбрых подвигов Ирены, ее верных друзей и других членов польского Сопротивления, В свои поздние годы женщина всегда подчеркивала, что все это удалось ей лишь благодаря тем немногим людям, которые тоже считали нормальным рисковать собственными жизнями ради спасения детей. «Я хочу, чтобы все знали, — говорила она, — хоть я и руководила нашими силами, нас было двадцать-двадцать пять человек, Я была не одна». Вот и урок. Чтобы творить добро, нужны хорошие люди, которым можно доверять.

Когда читаешь об ужасах, а особенно о великих ужасах, после которых несколько поколений людей говорят о том, что об этих ужасах нельзя забывать и что нельзя дать им повториться снова, возникает неприятное чувство того, что люди, позволившие им произойти и наблюдавшие за ними с вершины колеса обозрения, не так уж отличаются от сегодняшних людей. Можно ощутить, что грань между обществом, которое принимает великие ужасы и участвует в них, и обществом, которое их отвергает и противостоит им, тонка, как лист папиросной бумаги.

Если говорить о нормальном и ненормальном, то абсолютно нормально дерьмово себя чувствовать, прочитав все это! Отдохни, съешь кусочек торта и, да, чувствуй себя дерьмово, потому что история ужасна, и это нельзя забывать. Мы можем только надеяться, что в мире больше Ирен, чем не-Ирен, и что мы сами больше Ирена, чем не-Ирена, что бы ни случилось.

5 октября 1789 года 6 тысяч разгневанных французских женщин двинулись на Версаль с ножами, палками, дубинами, пиками и тесаками. Французская революция была в полном разгаре, Бастилию взяли штурмом, в деревнях полыхали пожары, и где-то далеко будущие революционеры-якобинцы точили свои гильотины.

Началось все с небольших беспорядков на рынке в Париже, возникших по причине того, что там не было хлеба, — а все знают, что в хлебе заключается самая суть Парижа. Как и в сыре. И в том, чтобы сидеть в кафе со скучающим видом.

Когда протестующие прошли 20-километровый марш, король Людовик XVI принял шесть женщин, требовавших хлеба, и пообещал, что будет Парижу хлеб. Вкусные воздушные багеты. (Или какой там хлеб они ели в 1789 году. Возможно, он был пожестче.)

На всякий случай протестующие не расходились до самого утра, а потом штурмовали ту часть дворца, где жила Мария-Антуанетта, и «проводили» короля и королеву в Париж, чтобы они разобрались в ситуации с хлебом. Королевская семья оказалась не в восторге от этой поездки, которая, впрочем, была довольно веселой: женщины раздавали зевакам синие, белые и красные ленточки, катались верхом на пушке, которую раздобыли по дороге, как ковбои, а другие женщины держали отрубленные головы версальских гвардейцев на палках. Французская революция была непростым временем.

Но принесла ли она пользу женщинам? Ну, по большей части история состоит из того, что люди с чем-то не согласны и пишут об этом книги, злятся на других людей, которые не согласны с их книгами, и пишут книги о том, какие другие книги плохие. И споры о роли женщин во Французской революции и о том, насколько они от нее пострадали или выиграли, очень похожи на все остальные.

В 1949 году в своей книге «Второй пол» Симона де Бовуар отмечала, что Французская революция навредила женщинам. Только она написала это более умными французскими словами. Другая историк, Джоан Ланде, резюмирует: «Республика была построена против женщин и несправедлива по отношению к ним». И вот еще одно меткое высказывание от академика Кэтрин Сильвер: «Женщины Франции бунтовали, протестовали и боролись за правое дело. Однако… женщины не получили никакой существенной пользы от перераспределения прав после уничтожения аристократии».

Помимо протестов и насаживания голов на палки женщины предпринимали другие действия, напрямую связанные с политикой. В 1793 году они участвовали в «продовольственных бунтах», которые напоминали поход за продуктами в супермаркет «Сейнсбери» в воскресенье днем, только все, кто пришел в супермаркет, еще и яростно требовали контроля цен, прекращения накопительства и спекуляции продуктами, а также социального равенства, демократии и прав для женщин. И, конечно, ингредиентов для хорошего воскресного жаркого.

Здесь из левой кулисы выходит Олимпия де Гуж. Это классная шутка, основанная на ее политических вгзлядах и на том, что она была драматургом. Откровенно говоря, читатель, ба-дум-тс-с! В общем, Олимпия де Гуж родилась под менее крутым именем Мари Гуж в 1748 году на юго-западе Франции. После смерти своего никчемного мужа (светлая ему память) она переехала в Париж и начала строить свою репутацию писательницы, которая занималась всякими писательскими вещами, вроде создания пьес и памфлетов, переписки с другими известными писателями, разговоров по душам со всякими интеллектуалами в салонах, руганью с труппами актеров, которые задерживали начало ее пьес и, предположительно, сидением у французских окон со скучающим видом, как это любят парижане.

В 1784 году она написала свою самую знаменитую пьесу о кораблекрушении «Замора и Мирза», а к 1789 году переделала ее в пьесу «Рабство негров» с протестом против рабовладельческого строя. Ее репутация улучшалась не только благодаря ее аболиционизму, но и благодаря революционному пылу. Также она стала защищать права женщин.

В 1791 году все эти взгляды воплотились в ее самой важной работе — памфлете «Декларация прав женщины и гражданки», — в которой она обратилась к Марии-Антуанетте. «Женщина рождена свободной, — начинается декларация, — и остается равной мужчине в правах».

Де Гуж написала свою Декларацию после глубокого разочарования в революционной конституции 1791 года. В нее вошла Декларация прав человека и гражданина, по которой женщины были «пассивными» гражданами Франции. Это значит, что технически они были гражданами, но не могли голосовать и заниматься другими гражданскими делами. Спасибки, мальчики!

Конституция сформировалась на основе идеалов Просвещения о разуме, рациональности и объективности, но идеалы эти применялись лишь для обеспечения справедливости парней, Де Гуж любила революцию и разделяла идеалы разума и рациональности, но, увы, как и многие другие мужчины, революционные лидеры, в конце концов, оказались говном. Только более красивым французским словом, означающим говно.

Так вот, в Декларации де Гуж писала, что женщины — которых она называла «полом, превосходящим другой и в красоте, и в мужестве» (и это правда), — заслуживают тех же прав, которые конституция сулит мужчинам.

В постскриптуме к Декларации она добавила, что «брак — это могила для доверия и любви», что, вероятно, тоже правда, и давай вернемся к этой теме лет через двадцать. Де Гуж выступала за секс вне брака и даже приложила к Декларации образец брачного договора. Не то чтобы это было очень романтично, но, опять же, до революции браки тоже не сверкали романтикой. Контракт подразумевал равный статус мужчины и женщины в браке, а также равные права на законнорожденных и внебрачных детей. Олимпия, кстати, считала себя внебрачной дочерью известного человека.

После казни Людовика XVI в 1793 году (земля пухом) якобинцы выпустили еще несколько конституций, расширяющих права мужчин, но не женщин, что довольно разумно, ведь, если бы женщины попытались голосовать, то их большие пышные юбки застревали бы в избирательных кабинках и тормозили демократический процесс.

Когда на сцене появился самый маленький французский негодник Наполеон и ввел кодекс Наполеона 1804 года, все дореволюционные идеи старого патриархального строя снова вошли в силу и закрепились. Мужья могли сажать жен в тюрьму за измену, но не наоборот (ну, конечно), женщины не могли заключать договоры и владеть имуществом без согласия мужа, а отцы могли добиться ареста своих собственных детей за непослушание. И все это довольно дерьмово.

Сама Олимпия пала жертвой Террора — той части революции с 1792 по 1794 год, когда была очень популярна гильотина. Она выступала против казни Людовика XVI и была немного фанаткой Марии-Антуанетты, несмотря на свои революционные идеалы. В 1793 году она предложила устроить всенародное голосование и решить, какое правительство нужно Франции. За это, за защиту короля и за написание пьесы, которая слишком «симпатизировала» роялистам (хотя Олимпия это отрицала), ее арестовали и посадили в тюрьму на три месяца. Якобинцы приговорили ее к смертной казни 3 ноября 1793 года якобы за крамольную контрреволюционную деятельность, а на следующий день повели на эшафот.

Неизвестный очевидец ее казни рассказывал, что «она подошла к эшафоту со спокойным и безмятежным выражением лица». Каково это — когда тебя убивает революция, движущей силой которой были ты сама, твое творчество и радикальные взгляды? Вероятно, это не очень приятно.

В Декларации де Гуж есть одна знаменитая строчка: «У женщины есть право взойти на эшафот. Она должна в той же степени иметь право взойти на трибуну». Если женщину можно казнить, значит, она имеет право и быть услышанной. Возможно, это право понадобится ей для того, чтобы сказать: «Пожалуйста, не казните меня, тупые уроды».

Де Гуж стала героиней для современных феминисток, которые считают ее «первой французской феминисткой». Сейчас в ее честь названа площадь в Париже, куда люди могут прийти посмотреть на Олимпию и 40 тысяч человек, погибших во время Французской революции, а также поесть вкусного хлеба.

Недооцененность — ключевой фактор жизни многих исторических женщин, а также женщин в офисе, где я когда-то работала, но Поликарпа Салавариета как раз в этом и нуждалась, чтобы хорошо выполнять свою работу. В начале XIX века король Испании Фердинанд VII пытался заново завоевать те территории Южной Америки, которые, на вкус испанцев, стали слишком независимыми в годы, когда его отвлекло вторжение Наполеона в Иберию. Это и правда очень отвлекает, если задуматься. Одним из мест, где он пытался восстановить контроль, была Новая Гранада, в которую входила территория современной Колумбии. Поликарпа была одной из тех, кто не собирался ему этого позволить.

Поликарпа, которую товарищи звали Да Пола, была шпионкой революционеров, выступающих за независимость, и в 1817 году она с поддельным паспортом пробралась в Боготу, которая поддерживала старика Фердинанда. В Боготе Поликарпа стала Грегорией Аполинарией, невинной швеей и экономкой, которую интересует только штопка твоих носков и которая, конечно же, не подслушивает твои конфиденциальные разговоры, и нечего даже сомневаться на этот счет. Простая, спокойная девушка, которая обожает шить и которой, конечно же, не нужно знать, чем вы там, уроды-роялисты, занимаетесь, а уж тем более передавать эту информацию революционным силам, ха-ха, не-е-ет, девчонки терпеть не могут вот это вот все.

Братья Поликарпы и ее друг-джентльмен боролись за революцию, и она тоже готова была внести свой вклад. Помимо совершенно невинной работы швеей в семьях роялистов Поликарпа вербовала сторонников революции в рядах роялистских войск и убеждала их дезертировать с помощью идеального сочетания флирта и подкупа. Еще она собирала деньги и прятала солдат и оружие. Она даже шила униформу, потому что, в конце концов, она всего лишь невинная швея.

Никто ее ни в чем не подозревал, пока в один прекрасный день какие-то парни (и, очевидно, дерьмовые шпионы) не спалились с документами, доказывающими связь Поликарпы с повстанцами. Ее арестовали и приговорили к смерти, но все 15 минут перед виселицей она так яростно и громко поносила испанцев, да с такой дикой энергией, что солдатам пришлось приказать барабанщику заглушить ее голос, а испанский офицер кричал: «НЕ СЛУШАЙТЕ ЕЕ, ОНА БЕЗУМНА!» Да, чувак, некоторые девчонки просто безумны.

Последними словами Поликарпы, которые запомнил 19-летний будущий президент Колумбии Хосе Иларио Лопес, присутствовавший на казни, были: «Убийцы! За мою смерть скоро отомстят!» Ну, всем известно, что лучший способ отомстить врагам — попасть на денежные знаки, и до того, как их не отменили совсем недавно, Поликарпа Салавариета была изображена на колумбийских банкнотах[28], как будто говоря «Да пошли вы!» прямо с 10-тысячной бумажки. Это всего лишь 3 доллара или 2,5 фунта, но уже что-то — ведь ее палачи на банкноты не попали.

Слушайте, девчонки! В вашей жизни будут встречаться МУЖЧИНЫ, которые будут говорить вам, что вы не сможете воплотить свои мечты. Я знаю. Ваши способности будут НЕДООЦЕНИВАТЬ, и это будет СОВЕРШЕННО НЕСПРАВЕДЛИВО, потому что вы СИЛЬНЫЕ, КЛАССНЫЕ и добьетесь успеха В ЧЕМ ТОЛЬКО ЗАХОТИТЕ, будь то создание семьи, живопись, или МАРАФОНСКАЯ ДИСТАНЦИЯ, или процветающий БИЗНЕС, или ПОКУШЕНИЕ НА РУССКОГО ЦАРЯ.

Как раз этим и занималась Софья Перовская в 1870–1880-х годах. НЕКОТОРЫЕ люди — которые были мужчинами — считали, что, раз она женщина, то не может следовать за своей социалистической революционной мечтой, стать террористкой, организовать успешный заговор с целью убийства ненавистного Александра II и стать первой женщиной в России, совершившей политическое преступление. Мужчины всегда недооценивают женщин, и Софья доказала, что они неправы.

До 1860-х годов российские радикал-социалисты походили на старый добрый мужской клуб. В 60-х движение стало еще более радикальным, и женщины взяли революцию в свои руки. Они стали собираться со своими подружками и говорить о своем, о женском: о жилье и работе, немного жаловались друг другу на то, что женщины не могут работать или передвигаться без разрешения мужей и отцов, и обсуждали, как убить царя. Ну, знаешь, всякую девчачью фигню. На самом деле, некоторые из их тем были настолько девчачьими, что они иногда не пускали мужчин на свои собрания. Иногда мужчины просто не разбираются в убийстве царя.

Эти радикалы по-прежнему оставались леди, не так ли? Так что вполне естественно, что они увлекались и модой! Чтобы создать настоящий модный #феминистский #образ 1860-х годов, нужно было сменить шелка и бархат на простое темное шерстяное платье, бросить своего парня, сбежать от угнетающей тебя семьи, носить синие очки, курить прилюдно, разговаривать слишком громко и положить свою жизнь на дело революции. Мужчины просто ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУТ женщин, которые разговаривают слишком громко и покушаются на царя!

В 1870-е годы Софья вошла в кружок Н, В, Чайковского, состоящий из студентов-революционеров медицинского факультета, которые распространяли социалистическую пропаганду среди своих однокурсников, а также на заводах и в деревнях, Эти ребята также вели вечерние курсы для рабочих, где рассказывали им, почему у них все так хреново, и попутно начали создавать первую в России организацию трудящихся, Кружок состоял из семи женщин и 23 мужчин, которые понимали, что девчонки шарят в революции, Чайковцы были не единственной революционной группой — была еще одна группа под названием Фрицше из 13 молодых русских женщин, которые учились в университете в Цюрихе, тусовались, получали хорошие отметки и строили заговоры для надвигающейся социалистической революции. Словом, до 1873 года они замечательно проводили время, а потом российское правительство постановило, что они должны прекратить обучение за границей и вернуться домой, обвинило их в разжигании политических беспорядков, а также в том, что они спят с кем попало и делают друг другу аборты. Ох, уж эти студенточки и их аборты! Так что они вернулись в Россию и, к еще большему ужасу правительства, сами стали рабочими и продолжили разжигать беспорядки, Во всяком случае, 70-е прошли в пылу революционных настроений, а феминистки сосредоточились на том, как экономическая ситуация страны эксплуатирует женщин. Они считали, что все так ужасно из-за царской власти, поэтому убрать нужно было царя.

В кружке произошел раскол, и появилась новая группа, склонная к насилию и террору, под названием «Народная воля». Они планировали убить царя, насчет которого, как мы знаем, у Софьи был пунктик, Она была дочерью богатых помещиков и готова была все разрушить и ответить за свои действия.

Софья — не первая отважная женщина в Росссии, которая преуспела в покушениях. Каждый девчонке-партизанке нужен хороший пример для подражания, так? До нее была Вера Засулич с юга России, которая в январе 1878 года стреляла в губернатора Петербурга — человека, приказавшего выпороть политического заключенного за то, что тот не снял шляпу в его присутствии. Ох, уж эти мужчины! В общем, она пыталась его убить, но ей не удалось, зато покушение сошло ей с рук.

Когда настала очередь Софьи, на Александра II уже ПЯТЬ раз неудачно покушались. Иногда, чтобы что-то получилось, к этому должна приложить руку женщина — как в жизни, так и в делах, — а особенно в деле кровавых заговоров. Она проследила за перемещениями царя, расставила метальщиков и подала сигналы как раз в нужный момент, так что бомбы разорвались прямо под царской каретой. Вот лидерские качества, которые пригодились бы каждой девушке!

Софья отказалась от снисхождения, которое могла бы получить за то, что была женщиной, и предпочла повешение вместе с четырьмя мужчинами, участвовавшими в заговоре, доказав тем самым, что женщины тоже способны на все.

Так что не забывайте, девчонки — живите, смейтесь, любите и никогда, НИКОГДА не слушайте тех, кто говорит, что вы не можете убить царя только потому, что вы женщины.

Вероятно, ты знаешь про Международный женский день, который каждый год отмечают тем, что продают кучу женской одежды, фармацевтики и финансовых услуг с помощью вдохновляющей рекламы, вещающей про права и возможности. Но знаешь ли ты, откуда взялся этот ежегодный праздник маркетологов и что он значил во времена, когда компания «Найк» еще не велела нам покупать их кроссовки и следовать за своей мечтой? Трудно себе представить, но так и есть: настоящий Международный женский день — не более чем коммунистический заговор. А никто не устраивает коммунистических заговоров лучше, чем это делают русские.

В 1913 году Дума — российский парламент, — скрепя сердце назначила дату Женского дня, или официального Дня труда для девочек, такого же социалистического праздника, только более розового и с рюшечками. Идея праздника возникла в 1910 году на Международной социалистической конференции в Копенгагене и стала кульминацией нескольких лет русского феминизма. Женщины разных политических взглядов и из разных социальных слоев (хотя по большей части это были дамы из элиты, как это обычно и бывает, когда начинается что-то масштабное) собрались обсудить право голоса для женщин и создать Лигу равноправия женщин. Первый марш в честь Женского дня состоялся в 1913 году, и в его основном составе выступили большевики, о которых мы скоро еще узнаем побольше.

Александра Коллонтай родилась в Петербурге в 1872 году в богатой семье, а, когда выросла, стала самой влиятельной феминисткой в рядах большевиков и одной из первых женщин-послов в мире. Александра считала, что единственный способ улучшить положение женщин — предоставить им экономическую независимость и власть. Россия до революции представляла собой по большей части крестьянское общество. Крестьянам было дерьмово, а крестьянкам — еще дерьмовее, так что Александра объединила бедных работающих женщин и воплотила феминистскую версию марксизма. (Если не знаешь ничего о марксизме, то пойди в ближайший университет, найди любую домашнюю вечеринку и спроси об этом у первого попавшегося мужчины в очках и с бородой. Он объяснит.)

Русские феминистки хотели изменить репрессивные законы о разводе. Они требовали равенства в образовании, работе и перед законом, а также контроля рождаемости. В то время их идеи звучали радикально, но, слава богу, 100 лет спустя никто уже не отрицает, что у женщин должен быть доступ к контролю рождаемости, который им необходим! Рада, что мы с этим разобрались. Большевики требовали не только «разводов и контроля рождаемости для всех!» — они хотели радикально перестроить институт брака. Только разрушив его, женщины могли добиться свободы работать и получать образование и, таким образом, завоевать свои права. Социальное воспитание детей и общественные столовые освободили бы женщин от тяжелой и неоплачиваемой работы по дому.

Для Александры Коллонтай борьба за права женщин была подобна «борьбе за хлеб», как она говорила. Многие, но не все мужчины-большевики (тег #невсемужчиныбольшевики для тех, кто следит за нами в «Твиттере») считали, что женщины слишком политически отсталые и необразованные, чтобы понимать философию марксизма, социализма и следовать идеалам революции. (Если ты так и не дойдешь до той домашней вечеринки и не найдешь парня в очках и с бородой, то столкнешься с похожими проблемами.)

Но русские женщины доказали, что те бородатые очкарики не правы, начав Революцию в 1917 году. На Международный женский день в 1917 году огромное количество работниц текстильной промышленности устроило забастовку. Она состоялась 12 марта, или 7 февраля по русскому календарю, поэтому вошла в историю как Февральская революция. В результате массовых протестов царь отрекся от престола, а временное правительство взяло бразды правления в свои руки и предоставило женщинам право голоса, — таким образом, Россия сделала это первой из крупных мировых держав. (Сорри, Новая Зеландия, я знаю, что ты дала женщинам это право еще в 1893 году, просто ты маленькая и далекая держава.)

Когда временное правительство стало затягивать с удовлетворением требований женщин, потому что по-прежнему считало, что те слишком невежественны, чтобы заниматься политикой, Александра Коллонтай их осадила: «Разве не мы, женщины, ропотом своим на голод, на неурядицы русской жизни, на нищету и страдания, порожденные войной, будили гнев народный? — спрашивала она их. — И разве не мы, женщины, вышли первыми на улицу, чтобы вместе с нашими братьями бороться за свободу, и если надо, то и умереть за нее?» Все верно, Александра, но боже, не будь же такой сварливой.

Александра Коллонтай также выступала за сексуальную революцию. Она видела в романтике ловушку, которую расставили мужчины, чтобы утвердить свои права на женщин как на собственность, и понимала, что женщины хотят заниматься сексом и нуждаются в этом, а потому имеют на это полное право. Она говорила, что желание заниматься сексом не должно быть удивительнее или значительнее желания «выпить стакан воды». Разврат был революционным, а чопорность — удел буржуазии. «Если любовь начинает порабощать женщину, — писала Александра, — то та должна освободиться; она должна переступить через все любовные трагедии и идти собственной дорогой. Ревность между женщинами необходимо преодолеть, чтобы достичь истинного сестричества», — и эти радикальные идеи она исследовала в своих романах. Некоторые из ее книг были настолько сексуально откровенными, что их запрещали или подвергали цензуре, в том числе одну книгу, которая, возможно, была о романе Ленина, который у него, возможно, был[29].

Еще у нее получились бы неплохие открытки на День святого Валентина: например, на обложке можно было бы написать «Моногамия — пережиток буржуазии», — а внутрь поместить подпись: «Я спала с твоим другом Павлом».

Во всяком случае, после следующей революции — Октябрьской, по русскому календарю, — большевики пришли к власти, и Александра стала первым наркомом государственного призрения, В перерыве между двумя революциями более радикальные социалисты боролись с буржуазным временным правительством. К декабрю 1917 года большевики отменили существующие законы о браке и разводе и постановили, что священнослужители больше не могут проводить церемонии бракосочетания, и законными браками признали только гражданские. Женщин больше не могли увольнять по причине беременности, и теперь они получали оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком и перерывы для грудного вскармливания. По новым законам мужчины и женщины должны были получать одинаковое денежное вознаграждение за аналогичный труд — еще одна радикальная для тех времен концепция, которую мы сто лет спустя, слава богу, внедрили во всем мире.

В октябре 1918 года новый Семейный кодекс постановил, что дети, рожденные в браке и те, кто родился вне брака, равны перед законом.

Чтобы развестись, любой из супругов должен был просто заявить, что хочет выйти из брака. Усыновление детей упразднили. Почему? Не знаю, тогда были безумные времена, и, может быть, мужчина в очках и с бородой сможет объяснить, каким образом усыновление детей препятствует равноправию в обществе. Александра и другие феминистки-социалистки с экстремистскими взглядами зашли настолько далеко, что объявили следующее: всех детей необходимо национализировать. Как я уже сказала, то были безумные времена. После шокирующего крушения царской России, в которой женщины были собственностью мужчин, плохих идей не было.

Ну, до тех пор, пока они не появились. Летом 1918 года разразилась опустошительная гражданская война между большевиками и странным союзом либералов, монархистов, крестьян-повстанцев, иностранных интервентов и протофашистов — война, которая заберет 13 миллионов жизней в стране с населением в 136 миллионов человек. Русским стало несладко, а еще хуже было русским женщинам, которые жили в условиях фактической анархии, когда солдаты всех враждующих сторон насиловали женщин обеих сторон и оправдывали это любой идеологией, какую бы они ни поддерживали. Вместо борьбы за реформы женщинам пришлось бороться за свою жизнь.

После того как гражданская война закончилась победой большевиков, новый Советский Союз под руководством Владимира Ленина стал пытаться улучшить положение женщин и утвердить равенство полов. Ленин говорил, что женщины должны участвовать в выборах и что «каждая кухарка должна научиться управлять государством». Руководитель просвещения Анатолий Луначарский — чья официальная должность называлась «народный комиссар просвещения» — утверждал, что «настоящий Коммунист сидит дома и качает колыбель», а его жена тем временем идет на вечерние курсы или на партийное собрание, то есть занимается тем, что и положено делать современной женщине. Александра Коллонтай, в свою очередь, возглавила Женотдел, который занимался вопросом воспитания детей и организацией женщин-рабочих и крестьянок, часто представляя их интересы в рабочих конфликтах с отстойными мужчинами-руководителями. К середине 1920-х годов полмиллиона женщин-активисток разъезжали по стране и идеологически обрабатывали женщин, а также просвещали и поддерживали их. Когда Александра в итоге выступила против Ленина, он назначил ее послом в Норвегии, чтобы от нее избавиться. После смерти Ленина в 1924 году к власти пришел Иосиф Сталин, а в 1930 году он распустил Женотдел. Александра стала поддерживать Сталина, но тогда это было обязательным условием, если тебе хотелось жить.

Урок, который мы можем из всего этого извлечь, заключается в том, что как следует отметить Международный женский день, а не просто пялиться с открытым ртом на манипулятивную рекламу туфель, нам поможет национализация компании «Найк» и перераспределение ее кроссовок между массами. Мы должны национализировать «Forever 21». Мы должны национализировать все бренды, а потом национализировать их еще разок, а потом мы должны запретить любовь. Этого хотели бы протестующие в тот самый Женский день.

Хуана Асурдуй де Падилья родилась на территории современной Боливии в 1781 году и стала известна как один из лидеров борьбы за независимость от Испании, начавшейся в 1809 году. Хуана рано осиротела. Ее мать была коренной жительницей Южной Америки, а отец — испанцем. После смерти родителей девочка пошла в монастырь. В 12 лет она стала учиться жить как монахиня, а в 17 лет ее выгнали из монастыря за слишком мятежный дух, который впоследствии буквально и сделает ей карьеру, так что в этом есть нотка иронии. Хуана встретила сказочного солдата Мануэля Падилью, и Иисус уступил еще одну свою невесту земному мужчине. Прости, Иисус! Нельзя же заполучить всех женщин.

С 1809 года Хуана и ее возлюбленный боролись с испанской властью, а в 1811 году пошли в армию, которую отправили из Буэнос-Айреса сражаться с роялистами. Они потерпели поражение, Испания снова обрела контроль над территорией, земли их семьи конфисковали, а Хуану с детьми схватили роялисты. Но сказочный Мануэль их спас, и они все ушли в подполье и собрали армию из 10 тысяч партизан. Они одержали несколько побед над роялистами, но в подполье от недоедания у них погибли все четверо детей. Потом Хуана снова забеременела и продолжала сражаться с испанцами, уже вынашивая пятого ребенка.

Правительство повстанцев сделало Хуану подполковником за несколько успешных побед в бою. В 1816 году умер Мануэль (светлая ему память), и Хуана родила дочь прямо в ходе военной кампании, а это как бы считается не лучшей обстановкой для родов. Но эй, она ведь командовала шестью тысячами мужчин, которые сами себе приказы отдавать не будут.

В 1825 году Боливия завоевала независимость, и Хуана оставила военную службу и поселилась в родном городе со своей дочерью. Но независимая Боливия отказалась вернуть ей земли, которые испанцы отобрали у нее с мужем, и она жила в нищете и, вероятно, была чертовски зла. Когда ее посетил знаменитый освободитель Южной Америки Симон Боливар, он из чувства вины выписал ей пособие. Еще он говорил другому лидеру борьбы за независимость, что «Эта страна должна быть названа не Боливией в мою честь, она должна носить имя Падилья или Асурдуй, потому что именно они освободили ее». В итоге он, видимо, добавил: «Шучу, конечно же, назовите ее Боливией, лол», — потому что так она называется сейчас.

Эта книга очень невинна. В ней нет никаких политических секретов. Если бы в этой книге И БЫЛИ какие-то политические секреты, то уж точно она не была бы адресована всем девчонкам в мире и не побуждала их стать радикальными левыми революционерками, которые, вдохновившись рассказами о героических женщинах прошлого, возьмут в свои руки дело свержения капитализма. Это было бы просто абсурдно!

Если знаешь кого-нибудь, кто, ВОЗМОЖНО, не против свергнуть капитализм, — например, твоя подружка из соседней школы — то расскажи ей о жизни и трудах Розы Люксембург, чтобы было на что ориентироваться.

Роза родилась в 1871 году в Польше, которая тогда входила в состав Российской империи, и в детстве переехала с родителями в Варшаву. Она стала увлекаться политикой с ранних лет и посвящала свое свободное время изучению трудов Маркса, как и все маленькие девочки. Роза и ее семья были евреями и пережили антиеврейские погромы, которые охватили Россию в 1880-е годы. В возрасте 14 лет на Варшавской цитадели она увидела казнь через повешение четырех социалистов. И нет, чтобы подумать: «В таком случае, пожалуй, лучше не быть социалистом», — наоборот, Роза посвятила себя левому политическому движению. В школе ее даже не удостоили награды за отличную учебу, потому что она высказывала слишком смелые идеи. В 19 лет ей пришлось бежать из Польши из страха, что ее арестуют за подпольную революционную деятельность.

В царской России женщинам не разрешалось посещать университет, потому что девчонки, как известно, слишком сентиментальны, а еще у них микробы, поэтому Роза отправилась учиться в швейцарский Цюрих. В конце концов она оказалась в Германии, где работала в левом крыле (естественно) социал-демократической партии, Она была блестящим комментатором и одаренным оратором и могла командовать огромным количеством людей, несмотря на свой рост метр с кепкой[30]. И, помимо всего вышеперечисленного, она писала, писала и еще раз писала — как памфлеты и статьи для широкой общественности, так и личные письма своим подружкам, в которых делилась с ними революционными идеями.

Одним из наиболее важных интеллектуальных трудов Розы стала теория о накоплении капитала.

Как продавать все большее количество товаров на одном и том же рынке, чтобы обеспечить рост капитализма? Можем ли мы покупать все больше и больше ненужного дерьма бесконечно? Моя спальня говорит о том, что да.

Конечно, мы постоянно покупаем всякое барахло. Например, эту книжку тебе пришлось купить, а не получить бесплатно от государства, что очень печально. Ну, если только ты не в библиотеке. И ты не вор. Или это книга твоей подружки Джулии. Или ты живешь много лет спустя в Утопической социалистической республике Ларкмении на далекой планете Огг, где деньги заменил бесплатный обмен теплыми нежными обнимашками. В таком случае, добро пожаловать и спасибо тому, кто решил взять эту скромную книжку с собой в тысячелетнее путешествие, когда все выжившие существа земли покинули планету в поисках спасения от Великого Дроносмога 2051 года.

В общем, в своей теории Роза предположила, что для выживания и постоянного роста капитализм должен превратиться в масштабный проект, который распространится по всему миру, проникнет на новые рынки в новых странах и наполнит их всяким дерьмом, пока всему миру не настанет конец, экология не будет уничтожена, а все население не умрет в войне.

Именно так она представляла себе Первую мировую войну: масштабный проект, который настроит рабочих друг против друга, в то время как они должны стоять плечом к плечу в международной солидарности. Она отправилась в турне с антивоенными выступлениями и призывала рабочих саботировать государство и протестовать — например, участвовать в забастовках транспорта и промышленности. Государству это, конечно, не понравилось, и ее арестовали. Когда война была проиграна, а кайзера свергли, она все еще отбывала срок.

Социал-демократы пришли к власти. Но Роза и ее товарищи по левому крылу, в том числе Карл Либкнехт, с которыми она основала Коммунистическую партию Германии, были недовольны действиями социал-демократов. Больше всего их беспокоило то, чего они не сделали, а именно — не провели реформу экономической системы, как в России, хотя и создали парламентскую демократию.

Еще один важный труд Розы посвящен стихийности революции. Она считала, что нельзя организовать революцию и нельзя управлять ей, если она уже началась, не уничтожив ее полностью. В этой и других работах Роза критиковала управление Ленина Октябрьской революцией 1917 года, а также государственный террор. Вторая революция охватила Германию в 1919 году, и начали ее преступные элементы партии Розы. По ее мнению, очередная революция была преждевременна. Но, конечно, раз она уже началась, управлять ей теперь было нельзя, и Роза поняла, что придется идти в ногу с революцией. Правительство социал-демократов под руководством Фридриха Эберта решило уничтожить революцию и для этого прибегло к силам гражданской милиции, известной как Фрайкор. Фрайкоровцы избили и убили Розу и Карла Либк-нехта, а тело Розы бросили в канал. Ей было 47 лет.

По иронии судьбы, Фрайкор представлял собой раннюю форму нацистской партии, которая в следующем своем поколении обернется против социал-демократов и подарит нам Гитлера. Ну и отстой, Эберт.

Историки скажут тебе, что не стоит делать предположения о том, насколько иначе сложилась бы история, если бы то или иное событие не произошло[31]. К счастью, я не настоящий историк. Что было бы, если бы Розу не убили? Что еще ей удалось бы сделать? Ее убийство ослабило движение левых на многие годы, а если бы они сплотились, то смогли бы предупредить воцарение национал-социализма? Хочу ли я сказать, что Роза Люксембург предотвратила бы нацизм? Нет, я вовсе не хочу делать таких выводов, потому что заканчиваю все предложения вопросительным знаком? Отлично.

В любом случае, у Розы Люксембург есть чему поучиться. Не то, чтобы мы с тобой что-то замышляли. Нет, сэ-э-эр! Нечего тут смотреть!

Любой, кто был знаком с ирландской революционеркой Констанцией Маркевич в детстве, никогда бы не подумал, что она проживет такую жизнь. Она родилась в 1868 году в аристократической семье Гор-Бут и входила в элиту англо-ирландских землевладельцев. В арендной системе землевладения того времени земледельцы платили ренту богатым землевладельцам, которые зачастую даже не жили в сельской местности. Если ты ирландец и католик, то тебя в твоей же стране считали второсортным гражданином и тебе предстояло жить в нищете и нестабильности. Констанция же выросла в прекрасном семейном особняке Лиссадель Корт на 48 комнат в графстве Слайго. Она научилась всему, что должна знать и уметь юная леди такого высокого положения, у своей гувернантки по прозвищу Сквидж. Констанция была красивой, озорной и смелой и обожала ездить верхом, охотиться и рисовать. Она была умной, живой, счастливой и храброй. Как-то раз, на званом ужине в ее доме, какой-то важный дядька, чье имя мы с радостью опустим, положил руку ей на колено под столом. Она взяла его за руку, подняла вверх и объявила гостям: «Вы только поглядите, что я нашла у себя на коленях!» Мы можем лишь предположить, что тот мужик скончался от стыда прямо на месте. Ну и поделом тебе и земля пухом, старый извращенец.

Поэт Уильям Батлер Йейтс, который навещал своих родственников в городе неподалеку от Лиссаделя, писал, что Констанция «часто проезжала мимо верхом на лошади, отправляясь на охоту и возвращаясь с охоты, к тому же была признанной красавицей графства». Он даже сочинил стихотворение, в котором сравнивал ее с дикой птицей (в хорошем смысле). Годы спустя она обедала с Йейтсом в Лондоне, но мужчина за соседним столом, очарованный ее красотой, украл у Йейтса славу за сонет в ее честь, которую тот написал на скатерти: он отрезал кусок скатерти с сонетом и подарил ей, когда Йейтс вышел. (А потом Йейтсу пришлось отвечать за ущерб, нанесенный скатерти.)

На какое-то время Констанция переехала в Париж изучать искусство и стала носить кольцо, которым показывала, что не просто любит искусство, но и считает себя его женой, что невероятно типично для студентов-художников. Несмотря на этот неформальный брак, в Париже она познакомилась с милым польским графом Казимиром Дунином Маркевичем — высоким задумчивым брюнетом с голубыми глазами, и за него тоже вышла замуж, став графиней Маркевич.

Судя по всему, на этом рассказ о ее жизни мог бы и закончиться. Она была горячей, умной, веселой и богатой. Но Констанцию запомнят не только как непоседливую студентку факультета искусств и дикую птицу из стихотворения Йейтса.

С 1890-х годов Констанция начала интересоваться двумя вещами: борьбой за избирательное право для женщин и ирландским национализмом. Она стала посещать собрания партии Шинн Фейн, как только ее создали в 1908 году. Целью Шинн Фейн было добиться независимости Ирландии от Великобритании. Констанция вместе с другими женщинами-националистками основала женскую газету под названием Bean na h-Eireann — «Женщина Ирландии», которая «пропагандировала воинственность, сепаратизм и феминизм». Прямо как современные женские журналы.

Цели суфражисток и националистов часто шли вразрез друг другу. Суфражистки критиковали националистские организации за то, что те не воспринимают всерьез своих участниц-женщин, а националисты говорили много нелестных слов в адрес суфражисток, желавших пробиться в британский парламент, который, как они считали, вообще не должен участвовать в управлении независимой Ирландией. Констанция поддерживала оба движения, но приоритет отдавала борьбе за независимость Ирландии. Поэтому она была не в восторге от тех суфражисток, которые, черт бы их побрал, любили империю.

В 1909 году на лекции для Студенческого национального литературного общества Констанция воодушевила студентов следующими словами: «Вооружайтесь и вставайте на защиту своей страны. Вооружите свои души благородными свободными идеями. Вооружите свой разум историей и воспоминаниями людей о своей стране и ее мучениках, ее языком и знанием ее культуры и промышленности. И если настанет день, когда вам придется взять оружие в руки, не уклоняйтесь от этого». Чего уж говорить, подобные речи привлекли к Констанции внимание британских властей.

В те годы она также основала отряд бойскаутов для борьбы за независимость, водила их в поход и учила стрелять. Она отказалась от титула графини, стала называть себя гораздо менее формально — мадам Маркевич, и начала забывать об обязательствах перед высшим обществом и его развлечениях. Друзья Констанции из круга элиты не возражали против ее ухода, потому что она увлеклась неподобающей леди политикой, работала бок о бок с бедняками, обеспечивала едой бастующие семьи в 1913 году — словом, марала руки занятиями, которые, по их мнению, не пристали элегантной леди.

На Пасху 1916 года Констанция, ее товарищи-националисты и армия добровольцев подготовили революцию. Эта женщина первой публично провозгласила новую Ирландскую Республику и зачитала ее прокламацию толпе зевак, собравшихся на ступеньках Либерти-холла в Дублине в канун революции, В документе заявлялось, что новая республика предоставит всем равные избирательные права, Однако подписали его только мужчины, потому что женщины, к сожалению, не могли писать свои имена до изобретения ручки «Бик для нее» компанией «Бик» в 2012 году[32].

В полдень следующего дня Констанция и ее друзья в лице Гражданской армии заняли Сант-Стивенс-Грин и спросили тех, кто пришел в парк прогуляться в тот солнечный денек, не могли бы, они, пожалуйста, освободить парк, потому что он понадобится для восстания. Ветвь движения националистов, которой принадлежала Констанция, решила, что, если устроить революцию во время Первой мировой войны, то британцы не смогут подтянуть свои военные силы на подавление восстания, Боже, как они ошиблись! Британские войска прибыли и подавили восстание благодаря значительному численному превосходству над повстанцами.

Констанция сама участвовала в боях и в какой-то момент вела перестрелку с британскими офицерами, которые вкусно обедали в отеле с видом на этот парк, как вдруг у них под носом случилась революция. Они пытались ее подстрелить, но она высовывалась из-за дерева и стреляла в ответ, что довольно неприятно, когда ты всего лишь пытаешься вкусно пообедать, В более поздние годы Констанцию также обвиняли в том, что она застрелила констебля, — хотя неясно, находилась ли она вообще в том месте, где он получил пулю.

Констанция была заместителем командира батальона. Спустя неделю противостояния и полномасштабной бойни батальон отступил в Хирургический колледж, а позже стало известно, что лидеры восстания сдались. Потерпев поражение, Констанция вышла из здания колледжа, поцеловала свою винтовку и вручила ее британскому капитану в знак капитуляции. Капитан предложил подбросить ее в тюрьму, так как она все-таки дама, но она отказалась и пошла пешком вместе с другими революционерами — и мужчинами, и женщинами — на собственный суд.

Констанция была единственной женщиной, которая предстала перед судом по делу о восстании и выступила в тайном военном трибунале перед судьей, которого она назвала «маленьким хлипким офицером с торчащими зубами». Она рассказывала об этих событиях в письме своей сестре: «В суде я заявила, что сражалась за независимость Ирландии на Пасху и что я готова умереть за это дело». Ее признали виновной и приговорили к смертной казни через расстрел, но смягчили приговор до пожизненного тюремного заключения, потому что она женщина. Констанция была возмущена этой поблажкой, потому что ее друзей-революционеров казнили одного за другим, и заявила: «Жаль, что вам не хватает чести меня расстрелять».

За последующие десять лет после Пасхального восстания британцы сажали Констанцию в тюрьму и освобождали три раза, а ирландский революционный пыл то разгорался, то вновь угасал. В 1918 году она стала первой женщиной, которую избрали в Палату общин, но, так как она являлась членом Шинн Фейн, то так и не заняла своего места. В один момент современники поносили Констанцию, а в другой — возносили как национальную героиню. В 1921 году она испытала глубокое разочарование, когда Ирландскую Республику, за которую она боролась с 1916 года, заменило Ирландское свободное государство, которое привязало Ирландию к Британскому Содружеству вместе с Канадой и Австралией. Констанция желала, чтобы вся Британская империя сгорела дотла, и этим новым соглашением была совершенно не довольна.

В 1927 году, когда Констанция заболела и ждала конца, она ясно увидела, как ее поддерживает ирландский народ: люди пришли к ее больнице и стали молиться и петь песни под окнами. «Как прекрасно ощутить такую любовь и доброту перед тем, как меня не станет», — сказала она. Когда она умерла, тысячи человек вышли на улицы и присоединились к похоронной процессии.

Все хорошее, что есть у тебя в этой жизни, ты получил благодаря кому-то другому. Тебе может казаться, что ты вытаскиваешь себя из болота за собственные шнурки и никто тебе не помогает, но ведь кто-то изобрел эти шнурки, кто-то изготовил их на фабрике, а кто-то так руководил этой фабрикой, чтобы работникам справедливо платили и никто не убил их на работе. Да, знаю, что логика эта не железная, но и сама мысль о том, чтобы вытаскивать себя из болота за собственные шнурки, никогда не имела ни физического, ни метафорического смысла, а я лишь хочу сказать, что все мы обязаны своим благополучием работе таких людей, как Луиза Морено. «Один человек ничего не может, — говорила она. — Чего-то достичь можно только сообща».

Луиза Морено родилась в Гватемале в 1907 году в богатой привилегированной семье. Ее отец был крупным производителем кофе, а мать занималась невыполнимой работой — была светской львицей. Когда Луиза подросла и захотела получить высшее образование, то пришла в ярость от законов, по которым женщины не могли посещать университет. Тогда она собрала своих богатых и влиятельных подруг и вместе с ними стала лоббировать правительство по этому вопросу, чем и начала свою большую карьеру мятежницы.

Но перед тем как начать вовсю заниматься организацией труда, она несколько лет жила бесцельно и писала стихи, что в некоторые моменты жизни не помешало бы и каждому из нас. В 19 лет она сбежала в Мехико и жила прекрасной богемной жизнью, общаясь с художниками Диего Риверой и Фридой Кало. Она писала стихи, пробовала себя в журналистике, мечтала, а потом вышла замуж за художника (красный свет, дамы!), который впоследствии окажется куском дерьма. Луиза забеременела и в 1928 году пара переехала в Нью-Йорк, потому что мечтала, чтобы малыш стал «латиноамериканцем из Манхэттена». Конечно, ради этого стоит переезжать в другую страну.

Когда супруги поселились в Нью-Йорке, то поняли, что занимают там положение, отличное от того, которым беззаботно наслаждались в Мехико и на светских тусовках в Гватемале. Они жили в съемной квартире в испанском Гарлеме, и у них были проблемы с деньгами. Луиза устроилась работать швеей, чтобы содержать семью. Жить и работать в плохих условиях, еле сводить концы с концами, да и еще и растить новорожденного ребенка — все это естественным образом подтолкнуло Луизу вступить в коммунистическую партию, объединить коллег и создать профсоюз. Одни люди — прирожденные лидеры, а другие не могут организовать даже собственный день рождения. Луиза была из числа первых. Женщины-швеи вели переговоры и лоббировали работодателя, а их мужья выполняли мужскую работу — устраивали акции по сбору средств и еженедельные танцы в поддержку профсоюза, а также прихорашивались перед вечеринками. За каждой сильной женщиной стоит хорошенький хозяйственный мужчинка!

Природный лидерский талант Луизы привлек внимание более крупного американского трудового движения, и вскоре она получила работу в Американской федерации труда. Федерация занималась организацией труда рабочих по всей стране, но боялась начать деятельность во Флориде из-за того, что члены ку-клукс-клана — той самой неприятной группы расистов — запугивали активистов. К счастью, это общество взрослых мужчин, которые любили одеваться в привидений и убивать людей, к тому времени уже ликвидировали, и оно никоим образом и ни в какой форме не поддерживало действующего президента, потому что это было бы абсурдно, и американский народ такого бы не стерпел.

Несмотря на то что Луиза знала, что ей угрожает, и потому, что остальные члены федерации слишком трусили поехать туда сами, они отправили во Флориду Луизу. Она оставила своего мужа, который к тому времени уже проявил себя жестоким дрейфующим куском речного мусора, и занялась мобилизацией латиноамериканских и афроамериканских работников сигарного производства во Флориде. К тому моменту Луиза уже ушла из коммунистической партии и посвятила всю себя профсоюзному движению. Во Флориде она провела переговоры по контракту для 13 тысяч рабочих, а потом сделала то же самое еще в нескольких штатах Америки. Если попытаться представить, как проходили эти переговоры со свирепыми гигантами индустрии, учитывая, что Луиза была ростом метр с кепкой, то остается только надеяться, что она заходила в кабинет, клала ноги на стол начальника, спокойно закуривала сигару и начинала: «Слушай сюда, мистер, вот как все будет…» Этот факт нельзя подтвердить историческими данными, а, следовательно, нельзя и опровергнуть.

В течение следующих нескольких десятков лет Луиза ездила по стране и, пренебрегая правом пожить тихой приятной семейной жизнью, улучшала условия работы буквально сотен тысяч американских трудящихся. В итоге она оказалась в Лос-Анджелесе, где поднимала рабочих консервного завода — в основном мексиканских и еврейских женщин — на борьбу против дискриминационной политики найма, борьбу за лучший распорядок дня и оплату труда женщин-рабочих и даже за огранизованный присмотр за детьми прямо на рабочем месте, чем заслужила себе прозвище Калифорнийский вихрь.

В Калифорнии Луиза присоединилась к группе общественных работников, которые занимались разоблачением случаев расизма в лос-анджелесской системе правосудия. Они называли себя Комитетом обороны Сонной лагуны. Группа возникла в ответ на арест сотен латиноамериканцев по сфабрикованному делу об убийстве Хосе Диаса, чей труп нашли в водохранилище Сонной лагуны. Это было самое массовое осуждение в истории Калифорнии и явная попытка уголовно преследовать и заключить в тюрьму цветных жителей Лос-Анджелеса вместо того, чтобы расследовать преступление. Полиция даже не допросила двух мужчин, которых последними видели с Хосе перед его смертью. На почве этого дела выросла расовая напряженность, разразились так называемые «восстания костюмов» — серия нападений белых на мексиканцев и других граждан, которые носили костюмы фасона зут, предположительно требовавшие большего количества ткани, чем приемлемо носить во время войны. Полиция никак не препятствовала этому насилию и даже сама в нем участвовала — и все это под одобрительные возгласы белой прессы в адрес белых банд, которая называла Комитет обороны Сонной лагуны «коммунистами» и «подстрекателями толпы», Кем они, собственно, и являлись, ага, и что? Луиза вместе с лидерами других сообществ боролась с дискриминацией, а полиция и ФБР пытались их разделять и властвовать.

В конце концов именно обвинение в коммунистических взглядах на фоне восходящей Красной угрозы в Америке 1940-х годов привело к окончанию американской карьеры Луизы, В 1950 году «Комитет по расследованию антиамериканской деятельности» Палаты представителей с невероятным названием депортировал Луизу и объявил ее «опасным чужаком». Забавно рассуждать о том, что стоит считать американским, а что антиамериканским, если учесть, что Америку основали такие же подстрекатели. Так вот, Луизу, первую латиноамериканскую женщину на столь высокой позиции в американском профсоюзном движении, из которой бы вышел отличный президент, вместо этого депортировали в Гватемалу вместе с мужем.

«Они могут говорить о моей депортации, — с вызовом заявила Луиза, — но они никогда не депортируют людей, с которыми я работала и с которыми мы достигли многого ради благополучия сотен тысяч рабочих — этого им никогда не разрушить».

Так что, друзья, вот откуда у вас эти проклятые шнурки.

Ты человек, умный человек, умный деловой человек. Ты умело заработал себе денег или ловко унаследовал средства, которые умело заработал твой отец или отец твоего отца, и поэтому ты ловко открыл фабрику в 1960-е годы. Ты в Великобритании, на дворе 1970-е. Молодые люди слушают раздражающую музыку всех возможных жанров и отращивают волосы до пугающей длины, а ты считаешь, что им следует постричься, найти работу и внести свой вклад в эту страну, а не вечно по дискотекам шастать, дармоеды.

Твоя красивая фабрика на северо-западе Лондона — отличное место для работы. Ты проявляешь пленку с фотографиями, которую люди присылают тебе по почте. Это совершенная система, и ты получаешь хорошую прибыль.

А твои работницы! Как они тебя любят. Большинство из них из Южной Азии, ты называешь их «мои леди», и они это просто обожают. Конечно, они должны просить разрешения воспользоваться туалетом, и да, если они будут работать недостаточно быстро, то ты можешь пригрозить им увольнением — ведь, в конце концов, ты же начальник, а как еще их научить? Они должны быть благодарны за то, что они здесь! А если им не нравится, то они могут пойти работать на фабрику к кому-нибудь другому, или у них должно хватить ума, чтобы открыть собственную фабрику.

Как-то раз ты говоришь работнице, что она должна поработать сверхурочно. Она говорит, что не будет. Ты говоришь, что ей придется, — ведь, в конце концов, ты же начальник, и ты диктуешь правила, потому что ты такой умный и достойный человек. Ты называешь ее и ее подруг «болтливыми обезьянами», а эта женщина, ростом метр сорок семь, отвечает:

«Вы управляете не фабрикой, а зоопарком. Но в зоопарке много видов животных. Некоторые из них обезьяны, которые танцуют под вашу дудочку. Другие — львы, и они могут откусить вам голову. Мы и есть те львы, господин директор».

Эта женщина — Джаябен Десаи, и благодаря ей следующие два года твоей жизни будут очень трудными.

Джаябен Десаи родилась в Гуджарате в Индии в 1933 году, а в 1955 году вышла замуж за Сирьяканта и переехала на территорию современной Танзании. Супруги неплохо жили на зарплату Сирьяканта, который работал менеджером шинного завода, но в 1970-х годах в Восточной Африке начались гонения на азиатов, и они переехали в Лондон с двумя детьми.

В Лондоне семья вдруг оказалась на нижней ступени общества. Сирьякант устроился неквалифицированным рабочим, а Джаябен — швеей в подпольный цех, а потом она нашла работу на проявочной фабрике в Гранвике. Проработав два года, она устала от изнурительных условий труда и в августе 1976 года выступила против начальства. Она не состояла в профсоюзе, но стала бастовать, а в последующие дни к ней присоединилось еще около сотни коллег. Им надоело перерабатывать и мало получать, и они потребовали права вступить в профсоюз и добиться лучших условий труда. Джаябен заявила начальству: «Я хочу свою свободу».

В последующие недели протест Джаябен превратился в полномасштабную забастовку, которую поддержали профсоюзы и неравнодушные по всей стране. Начальство Гранвика не сдвинулось с места, как и женщины, которых предложили снова взять на работу, если они вернутся на места и прекратят все это безобразие с профсоюзами. К протестующим прибыла полиция. Мужчины, которые работали в местном почтовом сортировочном отделении в Криклвуде и в большинстве своем были белыми, решили присоединиться к «бастующим в сари» и отказапись доставлять почту в Гранвик, что сильно сказалось на компании, бизнес которой был основан на почтовой доставке. «Нельзя отказать миссис Десаи», — объяснял один почтальон. В этой крошечной женщине, которая стояла на пикете с сумочкой под мышкой, была заключена настоящая природная сила.

Женщины были близки к победе, но тут против них выступила Национальная ассоциация свободы, сокращенное название которой на английском языке звучит очень неудачно, (naff — «безвкусный», «дрянной». Прим. пер.) Гранвикский конфликт привлек общественное внимание, и одну сторону в нем заняли профсоюзы, которые поддерживали протестующих женщин, а противоположную — консервативные политики Вестминстера во главе с лидером оппозиции Маргарет Тэтчер, которые встали на защиту руководства фабрики. Ассоциация свободы организовала доставку почты Гранвика по всей стране, чтобы компания не зависела от бастующих почтальонов. Тем временем лейбористское правительство, оказавшись под огромным давлением, начало расследование, чтобы разобраться в ситуации, и пришло к решению, что женщинам нужно вернуть их работу, а также следует позволить им вступить в профсоюз. Однако руководство Гранвика это решение проигнорировало.

Джаябен решительно продолжила борьбу, несмотря на то, что Конгресс профсоюзов и другие ее сторонники начали отступать. Хотя прецедент и поднял на уши оппозицию, сторонники Джаябен решили, что победа невозможна, и занервничали из-за такого количества общественного внимания. «А Индира Ганди бы сдалась?» — спрашивала Джаябен других работниц.

Но Конгресс профсоюзов перестал поддерживать протестующих, а руководство Гранвика не шло ни на какие уступки, невзирая на рекомендацию правительства позволить женщинам вступить в профсоюз, и конфликт закончился поражением женщин в 1978 году.

В ходе выборов 1979 года, в результате которых к власти пришла Маргарет Тэтчер, Гранвик оказался в центре дебатов и бурных споров о меняющейся Великобритании. Новые консерваторы считали, что у профсоюзов слишком большая власть. А Джаябен в профсоюзах и вовсе разочаровалась. За несколько лет до своей смерти она говорила: «Поддержка профсоюзов подобна меду на локтях; ты его видишь, чувствуешь запах, а съесть не можешь!»

Но она не жалела, что бросила работу и потребовала лучших условий для себя и других работниц, как не жалела и о тех двух годах после этого, когда ездила по стране и устраивала митинги, чтобы получить поддержку всех слоев английского общества. После поражения Джаябен напомнила бастующим о том, чего они добились:

«Мы показали, что работники вроде нас, оказавшись на новых берегах, никогда не позволят обращаться с ними без должного уважения».

Они показали, что не собираются быть благодарными за все, что получают. Они показали, что могут заручиться поддержкой белых рабочих. Они были бедными маленькими женщинами-иммигрантками, но нашли в себе силы и не побоялись требовать того, чтобы с ними обращались, как подобает. Великобритания уже не могла рассчитывать на дешевый и непрерывный источник рабочей силы из дальних уголков бывшей империи — по крайней мере, пока на страже стоит Джаябен. Люди, которые старше миллениалов (а они существуют!), возможно, помнят, как о Гранвикском конфликте рассказывали в новостях, но большинство не припоминают имени Джаябен Десаи, которая бесстрашно противостояла таким мощным силам.

«Они хотели нас сломить, — сказала Джаябен бастующим, — но мы не сдались».