Это первый художественный роман русскоязычной литературы о самой трагичной войне в истории Беларуси, войне 1654–1667 годов. Те, кто читал блистательную книгу польского писателя Г. Сенкевича «Потоп», не могли не заметить, что действие его романа происходит часто на белорусской земле. И герои местные. Да, Сенкевич (и сам белорусских корней) полонизировал белорусских исторических личностей, таких как Януш и Богуслав Радзивиллы, Биллевичи, Кмитич, и украинца Юрия Володыевского. Кого-то из них великий поляк нарисовал предателем, кого-то героем, часто искажая их настоящие имена. Но на то он и художественный роман. Книга «Огненный всадник» наиболее приближена к реальной истории, ибо не исключает, а напротив, отражает белорусскую и украинскую составляющие в ходе тех драматических событий нашего прошлого. Читатель не только узнает правду о самой неизвестной войне истории, но и окунется в удивительный и ныне уже исчезнувший мир Беларуси XVII века.

Прошло лето, а за ним и дождливый сентябрь. А 23-го октября, когда все вокруг окрасилось рыжим, золотистым да красным цветом осенней листвы, после молебна в Успенском соборе царь в Кремле так прямо и сказал:

— Повелеваю я идти на недруга своего, Польского и Литовского Короля Яна Казимира за его многие неправды.

Здесь же дьяк Заборовский прочел царский указ о походе, в котором всем ратным людям «быть без мест и никому нынешним разрядом ныне и впредь не считаться». Люди же в царском окружении спрашивали друг друга: «Что за многие неправды короля?» Одни говорили, мол, в Речи Посполитой безбожные поляки православных из Польской Руси живьем на кострах жарят да едят мясо, дабы силою православною подпитаться. Другие говорили, что «неправды короля» — это кровь православных убиенных литвинских детей, которую поляки да литовцы пьют, а женщин беременных крюками за ребра подвешивают да рожать так заставляют…

Вера в реальность призрака Черной Панны началась тогда, 26 октября, когда Михалу сравнялось 18 лет. В ту тихую осеннюю ночь, уходя к себе в комнаты после бурного веселья, с умилением думая про свою любимую Аннусю — дочь его двоюродного брата Януша, Михал Радзивилл впервые поверил, что легенда о горемычной Барбаре и ее неупокоенной душе, разгуливающей по холлам и залам, возникла не на пустом месте. Впрочем, уже через минуту несвижский князь стал убеждать себя, что все это ему почудилось после хмельного венгерского токая, обильно выпитого в тот веселый вечер. Он перекрестился, поцеловав по-католически руку, вновь осмотрелся. Все было тихо. Михал облегченно вздохнул, убрал пятерней упавшие на лицо длинные темно-русые локоны, повесил обратно на стену шпагу и медленно поплелся к себе в комнату, нарочито громко распевая:

Тем не менее, предчувствие чего-то недоброго осталось на душе юного князя… Минула зима, заканчивалась весна. Призрак более не тревожил обитателей несвижской фортеции. Михал успокоился и почти забыл странный случай, хотя в полночь всегда ощущал спиной легкий холодок, прислушиваясь к звукам притихшего замка.

В последнюю весеннюю ночь с четверга на пятницу 1654 года, которая была необычайно тихой и теплой, Михал Казимир, задумавшись, вновь брел по главному вестибюлю к себе в спальню. Приближаясь к парадной лестнице, Михал, сам не зная почему, остановился, считая удары часов. Он так любил делать это в детстве — считать звуки курантов, ожидая, что вот-вот хваленый голландский механизм ошибется… Куранты затихли. Полночь. Пошла первая минута лета. И сразу в старом замке стало как-то непривычно тихо. «Якая цішыня! — подумал Михал. — Гэта так ціха Ярыла прыходзіць».

Ночь на Ярилу… Михал и сам не заметил, как в последние три-четыре года с нетерпением ожидал этого веселого языческого праздника, до сей поры отмечаемого некоторыми жителями Несвижа. Он жуть как любил наблюдать утром 1-го червеня, как люди украшают березку ленточками и как выбирают самую красивую девушку, одевают ее в белые одежды, садят на белоснежного коня и водят с песнями по городу, выпрашивая у бога Ярилы благодатного лета. А в ночь на Ярилу силуэты нагих парней и девчат мелькали у прудов. То было время свободной любви, время бога Ладо и песен «Ой, диди-Ладо», так сильно порицаемое священниками — и католическими, и православными, и протестантскими.

Как же хотелось бы Михалу скинуть с себя все свои модные нарядные кружева и голышом броситься с какой-нибудь симпатичной девушкой, а лучше с Аннусей, в холодную воду несвижского пруда в ночь на Ярилу! Или со всеми вместе спеть в хороводе:

Валачыўся Ярыла па ўсему свету. А дзе ж ён нагою, там жыта капою, А дзе ён зырне, там колас зацвіце.

Увы, этого он, представитель знатнейшего в Европе рода, не мог себе позволить. Но именно такие волнующие оргии наверняка уже происходили где-то рядом в этот полночный час там, за толстыми стенами замка, куда Михалу, увы, не пристало ходить ночью.

Юный ординат Несвижа тяжело вздохнул, затем усмехнулся собственным мыслям, представив, как купается с юной Аннусей в лунном свете, вновь вообразил милое сердцу личико тайной возлюбленной и хотел было уже идти дальше, но перед лестницей еще раз взглянул на фреску Грюнвальдской битвы. Там, в центре фрески, с мечом в руке и в короне, кою ему так и не дали одеть польские шляхтичи, был изображен легендарный литвинский князь Витовт под знаменем с крестом. «Прав Самуэль, — думал Михал, вновь и вновь разглядывая хорошо знакомую сцену знаменитой битвы, — мы все чуть-чуть язычники, и нам, литвинам, помогают и паганские боги.

Вот, взять, к примеру, знаменитый Грюнвальд! Истинные христиане католики-крестоносцы идут в атаку с пасхальными лозунгами и гимнами, восхваляющими Христа, а их опрокидывают и побеждают вчерашние язычники литвины, добрая половина которых лишь только старается быть христианами. Князь Витовт и сам был сыном языческой волхвы. Да и основатель рода Радзивиллов являлся не кем иным, как волхвом Лиздейкой паганского бога Рода. И если бы занятие Лиздейки было чем-то неправедным, то разве выросло бы древо Радзивиллов таким высоким и крепким? Конечно, нет! Все же прав Кмитич: Христос на небе, а Велес с Ярило и Тур с Родом — на земле…»

Михал оторвал взгляд от фрески, как вдруг… от лестницы повеяло мертвецким холодом, словно он стоял на пороге склепа. Юноша почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Он инстикгивно сделал шаг назад, ибо это был тот же странный холод, что и 26-го октября, и вновь шел от лестницы, но на этот раз никаких шагов и стонов слышно не было. Теперь кто-то невидимый и холодный как лед словно бы стоял на лестнице, поджидая юного князя, или же осторожно подкрадывался к юноше.

Однако сейчас Михал не испытывал того суеверного страха, что в первый раз. Он не стал осенять себя крестом, а с расширенными зрачками и замершим дыханием ждал, когда же призрак Барбары Радзивилл, если это в самом деле он, появится и скажет, чего же хочет неспокойная душа его родственницы… Изо рта пошел пар, словно юноша вошел в морозную ледовну… Но… все, холод исчез. Может, вновь показалось? А пар изо рта? Может, в непрогревшемся за прохладный май замке просто еще холодно?

Михалу стало как-то неловко, только уже не за суеверный страх, а за желание увидеть призрак. Неудобно и перед самим собой, и даже перед отцом, который, впрочем, находился далеко — в Италии — и никак не мог видеть своего сына. Михал помнил слова отца о том, что слухи о привидении распространяют невежды, из умов которых еще не выветрилась паганская вера их прадедов. «Значит, и из моей головы не выветрилась языческая вера? — сам себя спрашивал Михал и усмехался. — Но откуда она во мне, если в отце моем ее нет ни капли? Чушь! Все это полная чушь!»

Обуреваемый противоречивыми чувствами и мыслями, юноша прошел к себе в спальню и, ложась в постель, сам не зная зачем, положил под подушку изящный французский пистолет с колесным замком, купленный его отцом в Италии во время их совместной поездки.

«Зачем я это делаю? — думал Михал. — Призрак не застрелишь все равно». Тем не менее пистолет не убрал. И вот Барбара Радзивилл навестила Михала вновь… Князю приснилось, что он стоит у той самой лестницы со шпагой в руке рядом с латами рейтара, а сверху по ступенькам к нему мягко спускается красивая молодая дама в черном платье. Михал завороженно смотрел на ее лицо, волшебно красивое, с большими карими глазами и белокурыми волосами под черной накидкой. Однако это прекрасное лицо было отрешенным, совершенно без эмоций. И на вопрос Михала, не Барбара ли она, отравленная польской королевой сто лет назад, женщина слегка улыбнулась одними губами — глаза оставались бесстрастными.

— Уходи! — крикнул ей во сне Михал. — Что тебе здесь надо среди живых?

Таинственная незнакомка равнодушно повернулась и медленно пошла по коридору, растворяясь во мраке холла.

Михал проснулся в холодном поту с пистолетом в руках. Спутанные длинные мокрые волосы залепили ему лицо.

— Дурны! — выругал он не то сам себя, не то бесполезное оружие, убрал пятерней с лица волосы и с досады швырнул пистолет в угол комнаты. И несмотря на то, что это был всего лишь сон, молодой князь был уверен, что его дальняя родственница в самом деле решила показаться ему ночью, когда месяц травень переходил в летний червень — когда правил бал древний Ярила.

Сто лет назад посол Венеции, описывая внешность Барбары, отмечал чудесную кожу северной красавицы, ее изящные руки, удивительные глаза цвета темного пива. Для итальянцев смуглая блондинка Барбара Радзивилл была истинным воплощением славянской красоты. Михал сравнивал эти знакомые ему с детства описания и висевший в замке портрет Барбары с внешностью приснившейся красавицы на лестнице и находил много общего. Это была явно она, королева Польши до 8 мая 1551 года — дата смерти Барбары. Теперь несвижский князь точно знал, что шелест платья и стук каблучков на лестнице был не случаен. Все это, однако, жутко встревожило Михала. Он был не робкого десятка парень, но ничего не знал о привидениях. Как бороться с ними, если они бестелесны? И нужно ли вообще бороться? Зачем они являются и чего хотят?

— Кепска будзе, — грустно кивнул Михал, ибо по легендам его семьи дух Черной Панны, как называли призрак Барбары, являлся домочадцам в преддверии печальных событий. Обычно его видели слуги либо постояльцы, либо случайные гости, чаще на прудах или вблизи кладбища, где, однако, Барбару не похоронили — ее увезли в Вильну. Такие вот появления Барбары — вне замка, чужим людям — не предвещали особых бед. Но сейчас…

Обо всем этом вспоминал юный Радзивилл. Вспоминал и с тревогой думал об отце Александре Людвике, оставшемся со своей итальянской женой Лукрецией в Болонье, где он поправлял пошатнувшееся после смерти матери Михала здоровье. Впрочем, Михал не помнил своей матери. Он знал лишь то, что Текля являлась красивейшей панной при всем литовско-польском дворе на зависть многим знатным дамам. Его отец — маршалок надворный литовский и несвижский ординат — очень тяжело переживал смерть любимой жены и как-то быстро зачах, утратив жизненный блеск в глазах. Кажется, он и сам был не против отправиться следом за возлюбленной в царство тьмы. Лучшие лекари не могли вылечить угасающего на глазах Александра Людвика, а в замке постоянно присутствовал кто-то из Радзивиллов, готовясь к худшему. Трое детей — сам Михал, его сестра Иоанна, чья красота ныне не уступает былому блеску матери, а также сестра Анна — в это время находились в Кобрине, у бабушки Альжбеты Волович.

Но вот отец стал чувствовать себя лучше, вновь забрал к себе детей, а сам решил жениться вторично. Женщина, которую он выбрал в матери своим детям, также была вдовой. Ее муж Януш Вишневецкий умер, оставив ей, Евгении Катажине Тышкевич, троих детей. Увы, из-за происков родственников Вишневецкого Александр Людвик недолго был женат и вскоре развелся. Дети вновь отправились к бабушке Альжбете.

Однако его третий брак был заключен по большой любви, а новой пассией стала молодая итальянка Лукреция Мария Строцци, придворная дама польско-литовской королевы Марии Гонзаго, женщины также итальянских корней.

В 1644 году, когда Михалу было восемь лет, у него родился сводный брат. Обрадованный налаживающейся жизнью, Александр Людвик вновь привез детей от бабушки Альжбеты, полагая, что его новая семья должна жить вместе в любви и согласии. Вот только не вышло ни любви ни согласия у маленького Михала и Лукреции. Итальянка так и не подобрала (да и пыталась ли?) ключика к сердцу Михала. А тут новая беда — война. Разорившиеся и доведенные до отчаянья русские помещики и крестьяне Польской Руси подняли восстание под руководством Зиновия Богдана Хмельницкого. Хмельницкий принялся громить польские войска по всей Укрании и Волыни. Вскоре пожар восстания и еврейских погромов переметнулся с Польши на Литву. В плен к Хмельницкому попали и гетман великий коронный Потоцкий и гетман коронный Каминский. И вновь беда — в 1648 году умер король Владислав IV, и на престол стали претендовать его братья: Карл Фердинанд и Ян Казимир — друг Александра Людвика и крестный отец Михала.

Предвыборная кампания захлестнула всю Польшу и Литву. На выборы нового короля и великого князя в Варшаву отправился и Александр с сыном Михалом. На одиннадцатилетнего мальчика Варшава произвела колоссальное впечатление: звон часов на высоких башнях, гул возбужденных разодетых в пух и прах людей, шумящих, словно пчелы в улье, повсюду развевающиеся цветные флаги, толпы приехавших со всей Речи Посполитой, бряцающих оружием, шумно обсуждающих кандидатов на трон. Здесь же оказался и двадцативосьмилетний кузен Александра Радзивилла слуцкий князь Богуслав Радзивилл, высокий светский лев в огромном пышном парике, известный в Речи Посполитой ловелас и дуэлянт, умудряющийся элегантно сочетать с этими скандальными качествами славу мужественного и мудрого солдата.

Величественные костелы и Королевский замок, смешение ренессанса и барокко. Варшава пусть и не казалась столь уж многоцветной и утонченной, как Вильня, но уж точно куда как более столичной, деловой и торжественной, чем литивинская столица.

Под Краковом Радзивиллы посетили и священное для всех католиков место — Ясну Гуру, где находился монастырь иконы Матки Боской Ченстоховской. Местечко Ченстохово, впрочем, было местом паломничества не только католиков. Сюда съезжались многие православные, и не только из Речи Посполитой, но и из Румынии, Сербии и Болгарии, чтобы припасть губами к иконе, которую, по легенде, писал с натуры Божьей Матери сам Святой Лука. С трепетом юный Михал смотрел во все глаза на смуглую, несколько печальную Мадонну в синей накидке с маленьким Христом на руках. Золотые нимбы матери и сына сливались.

— Папа, а что это у Девы Марии за шрамы? — Михал указал на два длинных пореза, пересекающих правую щеку лика Богородицы.

— А это, сынок, на Пасху 1430 года Ясну Гуру захватили чешские гуситы. Эти безбожники разграбили монастырь, а икону разбили и порубали саблями, за что их Господь, конечно же, покарал. Потом священники склеили икону, а вот от сабель шрамы остались. Видишь, сынок, страдали не только святые на нашей грешной земле, страдают и иконы с их изображением.

— Вот почему теперь вокруг монастыря такие крепкие стены?

— Так, сынок, но их построили совсем недавно. После гуситов чешская армия еще раз штурмовала и захватила Ясну Гуру. А вот теперь это трудно сделать. Стены и в самом деле крепкие, и здесь много пушек…

Затем знатные отец и сын были с почетом приняты настоятелем монастыря аббатом Августином Кордецким, человеком средних лет с длинной русой бородой и стриженым, как все монахи, «бубликом» (по крайней мере Михал так называл эту короткую вкруг с выстриженной тонзурой прическу «святых братьев»), и в белоснежном длинном одеянии. Аббат понравился маленькому Михалу — очень любезный человек. Кордецкий постоянно мило улыбался и гладил Михала по голове, повторяя:

— Mily chlopak[1]

Отца Михала Кордецкий по-домашнему называл Алесем. Вот тогда-то Михал и узнал, что часть денег на пушки и бастионы фортеции монастыря хозяину Ясной Гуры пожертвовал его отец, «самый добрый и лучший отец в мире». Как был горд этим Михал!

Мальчик был уверен — он чувствовал, видел и знал точно, что его семья, словно тот атлант на картинке в его книге, держит на своих плечах всю Европу. Да что там Европу! Весь, пожалуй, мир, помогая сильным, защищая слабых, наказывая злых. Мальчуган с любопытством вертел головой, рассматривая все в Ченстохово — он много слышал об этом месте, но теперь сам мог полюбоваться святыней.

Приехал в Варшаву и пан Кмитич с сыном Самуэлем — оршанские родственники Радзивиллов в третьем колене. Несмотря на то, что Самуэль был постарше Михала — ему было уже пятнадцать лет — повыше да посильней, мальчики сдружились. Самуэль не кичился, как обычно делают мальчишки, своим старшим возрастом. Он, веселый озорной парубок, в свои шалости и выдумки с радостью посвящал и Михала как равного.

И еще кое-кого увидел в Варшаве Михал, о ком ранее лишь много слышал. На всю жизнь запомнился ему человек-легенда, сумасшедший и удивительный литвинский адмирал Винцент Еванов-Лапусин, уже немолодой (под шестьдесят годов), но чрезвычайно моложавый и подтянутый морской волк, веселый, как два молодых подвыпивших парубка. Этого пана отец Михала повстречал здесь же, на центральных улицах Варшавы. Лапусин также приехал проголосовать за Яна Казимира и собирался предложить новому королю свой проект спасения стремительно высыхающего Полесского моря, где начиналась его морская карьера в борьбе с полесскими пиратами.

— Во всем виноваты католики! — махал руками перед лицом недовольного Александра Людвика «славутый капитан». — Все полешуки жаловались мне, что как только в Полесье исчезло язычество и насильственно воцарился католицизм, море тут же стало высыхать…

Отчаянный сорвиголова предлагал вернуть язычество в Полесье, но, не найдя одобрения у Радзивилла, стал предлагать вторую часть своего плана: прокопать каналы от Днепра и пустить воду в Полесское море, чтобы питать его — все равно море пресное, как озеро. Это больше понравилось отцу Михала, и князь, скорее всего, для того, чтобы побыстрей отвязаться от разговорчивого адмирала, пообещал помочь с финансированием канала. Хотя, если честно, несвижского князя проблема высыхания моря волновала не меньше. Увидев в лице Александра союзника, Лапусин одурел от радости и потащил всех в таверну, где угощал пивом с канапками и битый час, пыхтя своей вонючей морской трубкой, рассказывал, как в семилетием возрасте его отдали в Мичманский коллегиум Слонима, как еще мальчишкой он принимал участие в авантюрных походах Гришки Отрепьева — лже-царя Дмитрия, а потом и его последователя на Москву, о стычках с полесскими пиратами, о том, как ему, молодому и целомудренному капитану, пираты подсунули красивую полешучку, в которую он влюбился и не смог из-за этого воевать с ее родственниками, дедом и братом, тоже пиратами. О том, как через два года многие пираты умерли от черной оспы, а ему-таки присвоили лавры за победу. О том, как он отправился в Америку, основал там колонию Новая Вильня, а ныне Лапусинвилль, и принуждал местных индейцев платить дань вяленой кониной и скальпами конкурентов: английских, французских и испанских колонизаторов, которые зачастили в Лапусинвилль и даже называют его на свой манер Кливлендом…

Пока сидели в таверне, отец Михала слегка морщил нос, но адмирал чувствовал себя там как рыба в воде, и князь не хотел обижать «литвинского Колумба», тем более товарища по голосованию. Михал же слушал старого капитана с открытым ртом, он и раньше слышал про Лапусина всякие веселые фантастические истории о захватывающих дух приключениях среди кровожадных индейцев и пиратов. Для юного князя этот чудо-капитан дальнего плавания, уже давно был чисто литературным персонажем. А тут живой! Казалось, этот сухонький старикашка с почти светившимися голубыми бегающими глазками на бронзовом обветренном лице сочинял прямо на ходу самые невероятные истории, какие только можно было прочитать в романах. Но отец Михала, когда они распрощались с темпераментным адмиралом, подтвердил, что такова и есть биография Еванова-Лапусина — сплошные приключения. Правда, многое адмирал и сочинил для красного словца.

— Гэта вялікі чалавек, знакаміты марынар, але і не менш знакаміты балбатун, — улыбался Александр Людвик, говоря об адмирале. В 1629 году во время подписания Альтмаркского мира со Швецией этот пан рассказами о своих подвигах в Америке так уболтал всю конференцию, что в итоге обе делегации, совсем одурев от его болтовни, подписали не тот документ, а его черновой вариант…

Михал же гордился тем, что адмирал лично потрепал его по голове, напутствовав: «Файны юнга!» Юный Радзивилл даже и представить не мог, что его жизненный путь в будущем еще пересечется и с Августином Кордецким, и с легендарным Лапусиным.

Что же касается выборов короля, то Радзивиллам не приходилось выбирать — они-то хорошо знали, что их кандидат — это старый добрый друг Александра Людвика Ян Казимир Ваза, имя которого носил и его крестный сын Михал Казимир Радзивилл.

В заснеженном древнем Кракове, красивом и величественном, с неповторимыми высокими костелами и замками, в начале 1649 года состоялась коронация Яна Казимира. И какой же гордостью наливалось сердце юного Михала, когда он чувствовал, что приложил руку к истории своей самой прекрасной в мире страны, самой свободной и справедливой, где люди, словно в Древнеримской республике, сами выбирают себе короля! Где целых два Софийских собора — в Киеве и в Полоцке, где есть такие прекрасные города как Вильно, Краков, Варшава, Киев и, конечно же, Несвиж… И главное, король этой прекрасной страны — его любимый крестный папа!

Там же, в старой польской столице Кракове, Ян Казимир обвенчался со вдовой почившего Владислава Марией Гонзаго.

Дела в государстве налаживались. Новый великий гетман армии Речи Посполитой кузен Януш Радзивилл разбил войска казаков. Юность Михала беспечно протекала то в Несвиже, то в Белой, а в сентябре 1652 года ему присвоили придворную должность стольника литовского. Теперь в обязанности юного князя входило наблюдение во время торжеств при дворе за порядком сервировки стола. Увы, приступить к этим обязанностям Михал не успел — вновь ухудшилось здоровье отца. И тогда решено было поправить самочувствие несвижского ордината в Италии. Михал вызвался сопроводить отца и его жену в Болонью. По пути в Болонью они посетили Силезию, Чехию, заехали в Австрию, Италию и Венецию, которая восхитила сердце юного несвижского князя. Михал много бродил с отцом по мостам и фондаментам — узким набережным — этого удивительного города, лежащего на ста восьмидесяти островах и имеющего четыре сотни мостов. Под самым древним из них, Мостом Риальто, Михал с восторгом проезжал на узкой длинной гондоле, ведомой улыбчивым венецианцем в черном плаще и шляпе. Ну а Болонья, древняя столица этрусков, город, построенный из простого красного кирпича, в самом деле произвела впечатление места, где можно хорошо отдохнуть и поправить здоровье, наслаждаясь гастрономическими изысками местной кухни.

В Болонье семья поселилась в фамильном дворце, купленном еще дедом Михала Миколаем Криштофом Сироткой. В теплой Италии под лучами ласкового солнца здоровье отца пошло на поправку. Прежними оставались лишь отношения Михала с Лукрецией. Женщина еще больше отдалилась от своего приемного сына, родив Доминика Миколая. Получив наконец должность крайчего литовского, Михал оставил семью и вернулся в Несвиж. И вот это странное видение, этот тревожный сон, да к тому же с четверга на пятницу…

И теперь Михал Казимир с тревогой думал об отце. Что с ним? Выздоровел ли окончательно? Откуда ждать беды? Может, нелюбимая мачеха Лукреция чинит козни против него, представителя одного из самых авторитетных княжеских родов Европы? А может, это всего лишь сон да глупые суеверия?

И Михал, прочитав «Отче наш», вновь уронил голову на подушку. «Надо отвлечься и о чем-то добром подумать, — приказал он сам себе, — например, о грядущей свадьбе Самуэля Кмитича. Что бы ему подарить? Он оружие любит, подарю ему новой модели кремневый пистолет. Хотя… оружие на свадьбу? Самуэль ведь так боится всяческих примет!»

Самуэль и сам был похож на ястреба: его светло-русая шевелюра, некогда длинная, а сейчас подстриженная, казалась издалека светло-серой, точно голова ястреба-перепелятника, а его рыжеватые усы — точно ржавые полосы на груди этой птицы. Для девичьего взора его взгляд не то голубых, не то серых глаз, внимательно взирающих из-под соболиных выразительных бровей выглядел так, словно ястреб высматривает куропатку. И Кмитич любил девушек, любил прихвастнуть перед ними, любил их постоянное внимание, всегда стараясь блеснуть, как и его брат Микола, некоторой утонченностью и умом. Не хотел хорунжий однобокой славы лихого наездника и рубаки — а такая и ходила о нем. И не зря. В свои двадцать пять лет Самуэль уже слыл по всему Витебско-Смоленскому воеводству дуэлянтом и сердцеедом, ибо все пять дуэлей, в которых он кого-нибудь да ранил, происходили из-за женщин. Последней дуэлью он возмутил и насмешил многих.

Кмитич любил больше сражаться со своими обидчиками на саблях, но с паном Храповицким, кузеном Яна Храповицкого, хорунжего Смоленска, решил биться на пистолетах. Дело было зимой. Кмитич пришел навеселе, с ястребом на рукавице, и минут десять Храповицкий под хохот Кмитича отбивался от его хищной птицы, а секунданты пытались заставить Самуэля поймать ястреба. Когда все удалось уладить, и Кмитич встал под пистолетный выстрел Храповицкого, то выстрел пришлось повторить: Самуэль увернулся от первой пули, упав лицом в снег. Второй выстрел, нацеленный ему в голову, пробил Самуэлю огромную меховую шапку, но самому вреда не причинил. А вот сам оршанский войт играючи выстрелил не целясь в Храповицкого и попал ему в плечо. Затем сам же помогал его перевязывать со словами: «А не хрен тебе, пане, было на рожон лезть!»

Когда в начале года встал вопрос, что ему, католику, не пристало жениться на православной Маришке, дочери жительницы Смоленска Евы Злотей-Краснинской-Подберезской, Самуэль с легкостью перешел в более лояльный протестантский кальвинизм, что, в принципе, было вещью распространенной в те годы: в виденском парламенте не сидело ни одного католика, а лишь протестанты да два православных шляхтича. Кальвинистами были и польный гетман, главный покровитель православных и лютеран Великого княжества Литовского Януш Радзивилл, и его кузен, самый блистательный светский лев Речи Посполитой Богуслав, с которым часто сравнивали и Кмитича из-за схожих характеров — оба красавцы и храбры, оба дамские угодники и дуэлянты, оба прекрасно фехтовали и стреляли из пистолета. Но Кмитич все равно считал, что до светского франта Богуслава с его надушенным огромным париком и кружевами ему, неотесанному оршанцу, далеко. Тем более что мать Богуслава — немка из Гогенцолернов — являлась родственницей только что избранному шведскому королю Карлу Густаву. У Самуэля таких великосветских родственников не было, как и не было желания вертеться в свете, следя за модой, что с легкостью и удовольствием получалось у Богуслава, который успел и посидеть в казематах Бастилии за дуэль, успел и вскружить голову чешской королеве Елизавете и французской маркизе Шарлотте де ля Форс… Но Богуслава Кмитич безмерно уважал. Этот светский лев был прекрасным военачальником, настоящим солдатом, что так ценил Кмитич. Богуслав прошел всю нелегкую солдатскую школу — в юности служил в голландской армии, воевал против Испании, знал толк в оружии не хуже Кмитича, а может, даже и лучше… Хоругвь Богуслава Радзивилла славилась во всей Речи Посполитой как чуть ли не самая сильная во всем государстве, а жители его городов и крепостей были хорошо обучены военному делу.

В связи с переходом в реформаторство Богуслав прислал поздравительный лист Кмитичу с книгой отца-вдохновителя лютеран всей Литвы виленского пастора Самуэля Дамбровского «Пастилля». Эта книга была издана за счет оршанского старосты Петра Нонгарда, родственника Кмитича. Богуслав своим подарком очень польстил Кмитичу. Но Михал Радзивилл не одобрил смены конфессии, написав в письме, что Самуэль поступил как «дурны вар’ят». Кмитич не обиделся. Между ним и Михалом были не те отношения, чтобы обижаться из-за какого-то вар’ята или даже дурня.

Лишь усмехнулся, вспоминая, как он и Михал, сидя под дубом и читая книгу немецкого протестанта, давали клятву вместе перейти в протестантизм…

То был солнечный летний день 26-го тоня 1653 года, день, когда в далекой Москве царь осматривал свои войска. Михал был в гостях у Кмитичей в Орше, и оба друга мирно сидели, опершись спинами о кору толстого раскидистого дуба на берегу Рши, куда Самуэль привел шестнадцатилетнего Михала, чтобы почитать немецкую книгу, написанную полвека назад французским протестантом. Самуэль читал главу про резню в Париже реформаторов в печально знаменитую Варфоломеевскую ночь, ночь на 24-е августа 1572 года. Михал еще не знал немецкого языка, лишь учил его, владея пока что итальянским и французским, но Кмитич неплохо разбирался в немецком и медленно читал, держа книгу в обеих руках, тут же переводя текст. Михал с интересом слушал, подперев щеку кулаком.

«Мирный договор от 8 августа 1570 года, положивший конец третьей религиозной войне во Франции между католиками и протестантами, однако, вызывал опасения, потому что наиболее непримиримые католики отказывались этот мир признавать, — читал Кмитич, то и дело говоря «м-м-м» перед сложными для него словами и оборотами, — семейство Гизов, возглавлявших наиболее радикальную католическую фракцию, добивалось недопущения присутствия гугенотского лидера, адмирала Гаспара Колиньи при дворе. Однако Екатерина Медичи со своим сыном Карлом IX всячески пытались охладить воинствующий настрой своих единоверцев».

— Странно, — прервал Михал своего друга, — а почему у нас такого не было? Мы же все как-то мирно уживаемся! Почему нужно было воевать только из-за того, что ты поешь псалмы не на латыни, а по-французски?

— Я бы тоже хотел об этом спросить тебя, католика.

— А ты что, уже и не католик?

— Завтра же перейду в кальвинизм.

— Да ты что?! — Михал аж вскочил. — Ты, верно, шутишь?

— Садись! — Кмитич, улыбнувшись, дернул своего юного приятеля за край ботфорта. — Ты лучше дослушай, что тут пишут дальше. Вот… — Самуэль вновь уткнулся в книгу. — Гугеноты имели хорошо вооруженную армию, щедрые ассигнования своих аристократов и контролировали укрепленные города Ла-Рошель, Коньяк и Монтобан. Чтобы закрепить мир между двумя противоборствующими сторонами, Екатерина Медичи запланировала на 18 августа 1572 года свадьбу своей дочери Маргариты Валуа с протестантским принцем Генрихом Наваррским, будущим королем Генрихом IV. Но ни римский папа, ни испанский король Филипп ІІ, ни наиболее рьяные католики Франции не разделяли политику Екатерины. Грядущий брак послужил поводом к сбору в Париже большого количества именитых протестантов, которые приехали, чтобы сопровождать своего принца Генриха на брачной церемонии.

— Неужели ты все это слышишь впервые? — повернул голову к Михалу Кмитич.

Щеки несвижского князя порозовели. Ему было стыдно признаться, что подробности Варфоломеевской ночи в их семье от него всегда скрывали, и он лишь что-то где-то слышал весьма туманное… Кмитич усмехнулся:

— Ну да, это же так похоже на твоего отца!

Михал вновь не ответил, растерянно соображая, чем же он может оправдать своего отца, однажды сыгравшего незавидную роль в несчастной любви Самуэля к сестре Михала Иоанне. Михал и сам был опечален, что любовь его друга и любимой сестры-красавицы закончилась двумя разбитыми сердцами.

— Екатерина Медичи не получила разрешения папы римского на этот брак, — продолжал читать Кмитич, — поэтому французские прелаты были на распутье. М-м-м, это не интересно. Вот. Слушай. Назревало противостояние в среде католиков.

Губернатор Парижа, Франсуа де Монморанси, чувствуя свою неспособность поддерживать в городе порядок и предчувствуя взрывоопасную ситуацию, покинул город за несколько дней до свадьбы. В планы королевы-матери не входила массовая резня гугенотов. Первоначально планировалось устранение Колиньи и еще примерно десятка основных военных предводителей гугенотов, а также захват номинальных лидеров гугенотской партии — принцев Бурбонского дома — Генриха Наваррского и его двоюродного брата, принца де Конде. Ненависть парижского населения к гугенотам, а также давняя вражда семейных кланов Колиньи и Гизов превратили намечавшуюся акцию в массовую резню. Легко узнаваемые по черным одеждам, гугеноты становились легкой добычей для обезумевших убийц, которые не давали пощады никому, будь то старики, дети или женщины. Город оказался во власти разбушевавшейся черни. Мертвых раздевали — многим хотелось еще и поживиться одеждой. В таком хаосе можно было спокойно ограбить соседа, разделаться с должником, а то и с надоевшей женой… Погибло до десяти тысяч человек. Схватки выплеснулись за пределы Парижа и продолжались еще пару недель. По разным подсчетам погибло до тридцати тысяч.

Кмитич опустил книгу, задумчиво взглянул на друга.

— Ну, что?

Лицо Михала было красным, как спелое яблоко.

— Это жах!

— Так, Михал, жах! И это устроили твои любимые католики.

— А я думал, что ты решил уйти в кальвинизм назло моему отцу за разлуку с Иоанной, — Михал опустил голову.

— Знаешь, как называется этот дуб, что за нами? — неожиданно спросил Кмитич.

— Как?

— Див. Его так называют местные идолопоклонники кривичи. Ятвяги называют священные дубы Дивайтис. Дайновичи еще как-то. Никто никого из-за этого не режет. И вот после этой кровавой резни в Париже католики умудряются считать себя добрыми христианами? Разве учил этому Христос?

— Давай и я перейду в кальвинизм! — Михал поднял на Кмитича огромные глаза, горящие, как два изумруда. — Думаю, что ты прав, нельзя оставаться в конфессии, запятнавшей себя кровью христиан!

— Твой отец не разрешит.

— К черту! 26-го октября мне исполнится семнадцать, я уже стану совсем взрослым!

Оршанский князь лишь рассмеялся:

— Хотелось бы мне в это верить. Вы, Радзивиллы, особенный род. У вас все с оглядкой на короля, на обязанности рода. Хотя вот твой прадед Радзивилл Черный открывал кальвинистские храмы, издавал книги. И никто у нас никого не резал. А твой отец при этом считает протестантство глупой модой. Это жизнь, а не мода, Михась.

— Нет, меня никто не остановит, — решительно заявил несвижский ординат, — захочу и перейду. Буду как Богуслав и Януш. Они и заступятся за меня перед отцом.

— Ну, дай Бог…

Однако в семнадцать лет Михал уже и не помышлял о переходе в протестантизм. Пришло из Италии письмо от отца, который приводил рассказ о Княжестве некоего итальянского путешественника. Итальянца поразил уровень образованности литвин — «каждый горожанин знает как минимум три языка: русинский, польский и латынь» — но неприятно удивило малое количество католических храмов. «Куда ни глянь — везде одни реформаторские церкви, да православные, да синагоги. Ватикан, увы, утратил Литву», — сетовал итальянец. И вот отец умолял сына не делать глупости, не идти на поводу у модных течений, не расстраивать его больную, едва оправившуюся от потери любимой жены душу. Михал не мог не послушать отца. Для него благополучие Александра Людвика было все же на первом месте. «Самуль меня поймет», — думал Михал, печально опуская лист со знакомым отцовским почерком.

Михал, впрочем, посчитал поступок Самуэля все же не следствием кровавой резни в Париже, а все-таки маленькой местью Александру Радзивиллу, не пожелавшему брака Кмитича и Иоанны. Каким бы ловеласом ни был Кмитич, но влюбился по-настоящему лишь в сестру Михала. Все говорили, что красивым лицом и стройным станом Иоанна пошла в мать Феклу Волович — большие светло-карие глаза с поволокой, медового цвета волосы всегда убраны в самую модную прическу, гладкая кожа, высокий чистый белый лоб, тонкая шейка, гибкая талия…

Кмитич и Иоанна познакомились в Несвиже, когда Самуэль гостил у Радзивиллов. То было ясное летнее утро. Михал и Самуэль показывали другу другу свои достижения в вольтижировке на коне. Вначале Кмитич вел коня по кругу, а Михал совершил подход, бег рядом с лошадью, а затем впрыгнул в седло. В седле он со второго подхода исполнил ласточку, головой вниз, удерживая ноги вверху.

— Ну, как? — Михал соскочил с коня.

— Браво, пан Радзивилл! — улыбался Кмитич, которого к коням приучил отец еще с детства. — Через год-другой тебе не будет равных. А теперь давай я покажу!

Они поменялись местами. Теперь в седло скачущего рысью коня запрыгнул Кмитич. Он тут же забрался на седло коленями, встал и прыгнул, сделав в воздухе кульбит через голову, вновь сел. Глаза Михала округлились. Он такой акробатической прыти от друга явно не ожидал. Ну а оршанский войт продолжал удивлять: сделал ласточку с одного бока, потом с другого, свесился вниз головой, почти касаясь земли руками…

Шелестя шелком платья, к ним подошла Иоанна.

— Михал, кто этот такой ловкий пан? — она с восхищением смотрела на Кмитича.

— Так это пан Самуль из Орши, что ночью приехал к нам в гости. Я тебе о нем рассказывал. Пан Кмитич!

— A-а, так вот он какой, — длинные ресницы девушки распахнулись, она бросила более пристальный взгляд на симпатичного всадника. Про Кмитича она много слышала, но слышала в основном светские сплетни о его романах да дуэлях, число которых (слухов, но не самих романов и дуэлей) выросло в геометрической прогрессии за последний год.

Кмитич увидел Иоанну, тут же соскочил на землю, как-то весь неожиданно робея, приблизился к Михалу и его красавице-сестре, поцеловал девушке руку. Лишь взглянув в светло-карие очи Иоанны, Кмитич понял — влюбился.

Двадцатидвухлетний, уже ускушенный в амурных делах оршанский князь влюбился, как семнадцатилетний парубок. Иоанна также полюбила смелого, пусть и со скандальной славой молодого войта из Орши. Как любил Кмитич целовать пухленькие губки ее маленького рта, миндалевидные веки ее огромных глаз! Но любовь эта упиралась в каменную стенку прав и обязанностей Радзивиллов, их династических браков, союзов с другими сильными мира сего. «Вы, Радзивиллы, род самый знатный в Европе, верно, — говорил со слезами на глазах Кмитич Михалу, — уж я лично знатнее и не знаю. Сам король и князь великий пред вами как хлопец незграбный. Но вы не свободны, как мы, Кмиты. Ты уж не серчай на меня, братко, но вы в обязанностях своего рода как в кандалах. Ведь даже жениться по любви вам не выходит — лишь на ком надо для рода, для семьи, для политики. Полюбил я твою сестру Иоанну всем сердцем. Она меня тоже кахала. Так ведь нет! Сосватали ее за вице-канцлера Лещинского!..»

Михал также переживал. Он бледнел своими почти девичьими щеками, слушая обидчивую речь Кмитича, порой пылко возражал по поводу несвободы Радзивиллов, но понимал: его друг полностью прав. Ведь не голодранец же Самуэль Кмитич, но князь оршанский, менский, смоленский и гродненский! Почему бы не за него пойти его сестре под венец? Однако отец был непреклонен, полагая, что знает лучше, как осчастливить свою дочь… И не то чтобы Александр Радзивилл был скрягой или упрямцем. Нет. Он являлся человеком чести и слова и дал обещание отцу Лещинского женить своих детей еще в 34-м году, когда Иоанна была годовалым ребенком. В тот непростой год пехотная хоругвь Радзивилла попала около Смоленска под атаку превосходящих пеших и конных сил московитов. Бой был жаркий, но не в пользу литвинов, которые, отступая, были окружены и уже готовились умереть, как вдруг на помощь как нельзя кстати подоспела конница Лещинского и Яна Казимира. И шляхтичи отбились, сами пошли в атаку, опрокинули врага, обратив его в бегство. Именно тогда Радзивилл поклялся выдать замуж за сына Лещинского свою дочь и породниться со своим спасителем. Позже Александр Людвик с грустью наблюдал, как пылают сердца его любимой Иоанны и молодого удальца Кмитича, и даже в глубине души жалел о данном Лещинским обещании, но слово шляхтича есть слово шляхтича. И эта боевая клятва разрывала душу несвижского князя. Сам жених Лещинский отнюдь не пылал любовью к Иоанне, но ему льстила мысль породниться с красавицей из такого знатнейшего рода, как Радзивиллы.

И вот Кмитич уже и не католик вовсе. Католический приход Литвы, и без того весьма куцый, уменьшился еще на одного уважаемого в стране человека.

Михал из сострадания к другу рассказал Кмитичу и свою тайну, скрываемую от всех.

Он достал и тайком показал брелок с портретом обворожительной юной шатенки с длинными завитушками и милой улыбкой. Искусный художник, скорее всего, итальянец, изобразил лицо юной девушки, словно поймав момент ее веселого беззаботного смеха. Игривость шатенки подчеркивало и ее платье, весьма открытое на груди, и ее пухлая маленькая ручка, поддерживающая румяную, словно персик, щечку.

Кмитич всегда любил эти маленькие портретики якобы «второсортных» художников. Эти «карманные» работы отражали черты человека куда лучше, чем огромные парадные портреты авторитетных мастаков, где безучастные фигуры с асимметричными лицами демонстрировали лишь костюм да прическу. Фламандские и итальянские художники всегда восхищали Кмитича, а вот литвинских он терпеть не мог, потому никогда не позировал перед мольбертом, объясняя это тем, что не желает «пугать своей перекошенной рожей собственных потомков». Эти же маленькие портретики в брелках, созданные простыми ремесленниками или даже школярами мастацких студий, отлично передавали всю прелесть женских черт, с удивительной чуткостью фиксируя даже мимолетный смех и взгляд. Вот и сейчас белые зубки смеющейся девушки были словно выхвачены из пространства и времени чьей-то талантливой рукой и зафиксированы навечно.

— Вось на гэтай Аннусе я и ажанюсь, — умиленно улыбаясь портретику, говорил Михал и грустно добавил: — если позволят.

— Файна дивчина! — рассматривал портрет в ладони Кмитич. — Небось полька? А кто ее так удивительно изобразил?

— Не-а, — качал головой Михал, влюбленно гладя пальцами глянец изображения, — это Аннуся, Анна Мария Радзивилл. И ей пока что двенадцать лет.

— Кто?! Дочь Януша Радзивилла?! Твоя кузина, двоюродная племянница?

— Так.

— Ну уж, — почесал затылок Самуэль, — на портрете она выглядит на лет шестнадцать, а то и семнадцать. А отец ее знает?

— Нет, конечно. Только ее опекун Богуслав чуть-чуть догадывается.

— Но она еще ребенок! А что, других дивчин мало? — упрекнул друга Кмитич, но, вновь взглянув на портрет, добавил: — Хотя, оно верно, у нас в Орше таких чаровниц няма. Ой, гляди! Ну их, этих Радзивиллов!

Кмитич был сильно обижен на отца Михала, из-за которого и разбилась его собственная любовь. Нынешнее сватовство к смоленской Маришке Злотей-Подберезской было скорее поступком отчаянным, желанием поскорее жениться, чтобы забыть Иоанну…

— А рисовал ее Вилли Дрозд, — запоздало ответил Михал.

— Кто?

— Ну, ты его не знаешь!

— Вилли? Немец, что ли?

— Не, он наш, местный…

— И так рисует?! — удивленно поднял темные брови Кмитич.

— Представь! Мать его голландка, потому и назвали Вильямом, тем более, что он там, в Голландии, и родился. А отец — так, тутэйший, из-под Несвижа — Дрозд. Учился в Голландии и там женился. Сейчас в суде работает в Городзее. А его сын рисует, как Бог! Он учится у самого Харменса ван Рейна Рембрандта! — и Михал поднял вверх указательный палец, словно упомянул имя Господа.

— Это, наверное, очень авторитетный человек, если ты делаешь такие страшные глаза, — чуть усмехнулся Кмитич, хотя фамилия показалось ему знакомой. Рембрандт… Да, так и было! Когда он учился на артиллеристских курсах знаменитого литвинского инженера артиллерии Казимира Семеновича в Амстердаме, то не раз слышал имя этой местной знаменитости.

— Стыдно, пан Кмитич, — сморщил нос Михал, — это лучший живописец в мире на данный момент, между прочим!

Для Михала живопись, особенно фламандская, была главным в жизни увлечением наравне с увлечением юной Аннусей. Он даже в глубине души мечтал сам стать художником под стать Рембрандту. Михал пробовал что-то рисовать красками, но быстро сообразил, что либо Бог не дал ему таланта, либо надо больше учиться не фехтованию и стрельбе из пистолета, а живописи. Но на то не хватало времени.

И вдруг Михал просиял, словно вспомнил что-то необыкновенное.

— Постой, так ты его должен помнить! — толкнул он в плечо Кмитича.

— Рембрандта?!

— Да нет, Дрозда! Он же в позапрошлом году твой портрет рисовал!

— Ах, точно! — улыбнулся смущенно Кмитич. Да, как бы он ни избегал художников-портретистов, один раз в Несвиже, находясь в гостях у Михала и его отца, Самуэль это все же сделал. Но позировал не ради собственного портрета перед мольбертом самовлюбленного мазилы в огромном берете, а перед простым городским восемнадцати- или семнадцатилетним хлопчиком, другом Михала и по его просьбе. И позировал просто, для экспозиции. Тем более что тот начинающий художник с кусками засохшей краски под ногтями, несколько непричесанными длинными русыми волосами и простым скромным лицом, худенький и неброско одетый, понравился молодому оршанскому князю. Как было отказать?! Вилли сделал набросок углем на большом листе, когда Кмитич ехал на коне на охоту с колчаном стрел и луком.

— Назову картину «Всадник» или «Литвинский всадник», — кажется, так сказал Вилли.

Дрозд нашел восседавшего на коне с луком и в меховой шапке Кмитича очень даже живописным и, жутко извиняясь и заикаясь от волнения, попросил постоять чуть подольше. Ну, и молодой князь уступил просьбе юного мастака, тем более что это ему не причинило никаких неудобств. А парень со своей работой справился на удивление быстро. «Неужели уже все?» — удивлялся Кмитич, соскочив с седла и подходя к Вилли. Тот на втором листе более четко изобразил его, Кмитича, да так похоже, что князь даже присвистнул: «Так ты, хлопец, таленавиты!» А вот теперь он впервые увидел законченную работу этого молодого дарования и подивился ее совершенству. «Если он и меня так изобразил красиво в красках, то я, пожалуй, купил бы тот портрет», — подумал Кмитич и спросил:

— А где он сейчас? Ну, этот Вилли?

— В Амстердаме, опять к Рембрандту уехал, но писал мне, что собирается переехать в Рим, так как получил приглашение от другого фламандского живописца, Яна Вермера.

— А как же полубожественный Рембрандт? Выходит, он не такой уж и авторитет, если даже Дрозд от него уходит?

— Ну, насчет Рембрандта, то Вилли мне в письме жаловался, — как-то сразу скис Михал, словно в том была и его вина, — писал, что учитель много пьет, бурно развлекается, а самые удачные работы учеников продает как свои.

— Ну прямо как Шекспир! — усмехнулся Кмитич. — Да они там все одинаковые, эти мастаки да писаки! Мне в Риге английские матросы рассказывали, что Шекспир тоже ничего не писал либо мало писал, а лишь играл в своем театре, присваивая все пьесы своих авторов себе.

Михал нахмурился. Про то он ничего не слышал.

— Ну, матросы вообще болтуны и врали еще те, — буркнул Михал, вспоминая адмирала Еванова-Лапусина…

***

Перед охотой был у Самуэля Кмитича один тайный ритуал: он всегда подходил к старому раскидистому дубу Диву, растущему на берегу Рши, который почитали местные кривичи-идолопоклонники, и просил удачной охоты у властелина леса. Он не просто верил — он знал, что этот водяной или железный дуб, как его называли лекари, с аспидного цвета корой с беловатыми пятнами и прямым стволом, не просто дуб, но повелитель всего восточного берега Рши. Вот и сейчас ярким солнечным днем первого червеня шел Кмитич к дубу с ястребом на рукавице. Издалека Див напоминал своей густой вершиной зеленый взрыв. А навстречу Кмитичу от дуба шел седой как лунь старец волхв с шестом в руке. Звали волхва Водила, но то было даже не имя, а нечто вроде жреческого титула. Помнил Водилу Самуэль еще с детства, и всегда старик был таким — седым, в неизменной белой длинной хламиде, с напоминающим змею шестом в суховатой руке и с болтающимися на груди символами и амулетами. Кмитич никогда близко не подходил к этому колдуну: о нем в Орше разное говорили, мол, злой, накликать всякое может. Поэтому оршанский князь, заприметив Водилу, замедлил шаг, уйдя чуть в сторону, давая возможность старцу пройти мимо него до того, как он дойдет до священного Дива. Но как ни изворачивался Кмитич, расстояние между ним и идущим от Дива старцем удивительным образом сокращалось, будто хорунжий шел не к дубу, а именно навстречу волхву. Удивленный Самуэль остановился. Но и это не помешало Водиле приближаться с прежней скоростью.

— День добры! — первым поздоровался Кмитич, несколько смущенный этой встречей.

— День добры, пане, — наклонил голову старец. При этом Кмитич почти с ужасом посмотрел на посох — уж очень он напомнил ему змею из сна. Ну точь-в-точь такая же! «Вот тебе и сон с четверга на пятницу!» — подумалось Кмитичу.

— А ты змей не бойся, людей бояться надо! — словно прочитав его мысли, усмехнулся волхв в белые усы.

— Так я и не боюсь змей, — как-то по-мальчишески оправдываясь, ответил Самуэль, — а людей…

— Ты ведь тоже кривиу гимине.

— Что? — не понял Кмитич.

— Рода кривического, — объяснил, усмехнувшись, старец, видимо, вначале сказав это выражение на старокривическом языке, — только уже забывший свои корни. Сусьюнге су гудаи.

— Не разумею, пан, — нахмурил бровь Кмитич. — «Что за заклинания?!»

— Я говорю, «слившегося с гудами» рода кривического ты, пан войт, — Водила при этом вновь загадочно усмехнулся, но, как казалось, вполне дружелюбно, из-за чего Кмитич подумал, что Водила настроен хорошо. У него немного отлегло от сердца. Бабка всегда предостерегала его встречаться с языческими вещунами и колдунами в плохом их настрое.

— Кривичи поклонялись змее, которую, чтобы не называть по имени, как лютичи называли волка лютом, именовали кривью. В ней мудрость! — продолжал Водила.

Кмитич слышал про это впервые, поэтому, удивившись, спросил:

— А почему вы вдруг про змею заговорили, уважаемый? Я разве что худого про нее сказал? И почему я людей должен бояться?

— Людей? — дед нахмурил кустистые белые брови. — Так ведь и червень люди прозвали тоже не просто так, как лютичи люта, а кривичи кривь. Червонный месяц, — покачал седой шевелюрой Водила, — это кепска. Это кровь, червоное чрево, вывернутое наружу.

— Червоные кветки, — поправил старика Кмитич, — они же файные! Потому и червень!

— Не, пане, — вновь с досадой покачал головой волхв, — ты идешь на охоту с ястребом, а с востока червонные люди идут на охоту за нами, людьми, кровь нашу проливать. Нехороший месяц червень, — старик вздохнул, — именно в червене начинались и будут начинаться самые червоные для наших земель войны. А эта, что сейчас идет самая кровавая будет. Червонное пламя охватит села и города, червонная кровь польется рекой…

«Началось, — почти с раздражением подумал Кмитич, — этим колдунам все бы страху нагонять да концы света предрекать…»

— Нет, плохой все же месяц наступает, пане, — продолжал Водила, словно читая мысли князя и споря с ним, — ой, кепский месяц! Первый Ангел уже вылил чашу свою на землю («Это же, кажется, из «Откровения» фраза?» — с удивлением подумал Кмитич). Хочу благословить тебя, воин, на победу, но более — на мудрость истинного вуя. Ибо нелегко придется тебе. Выбирать всегда сложно. Но ты сковать дракона должен и ввергнуть его обратно в темницу. И ты спасешь всех, если выбор правильный сделаешь. И воинство небесное последует за тобой на конях белых, облеченных в виссон белый…

«Матка Боска! — вновь поразился Кмитич. — Да он почти цитирует «Откровение!» Видать, старый хитрец читает не только свои черные книги, но и Библию».

— Скоро получишь лист и поедешь в Смоленск, город, который скоро навсегда потеряем, — продолжал говорить Водила, внимательно глядя на Кмитича.

— Так, — кивнул оршанский войт, — поеду, ибо невеста там у меня сговоренная. Это многие знают. Но что за лист?

— Лист от гетмана. Готовься, — с этими словами старец стал обводить Кмитича своей рукой, словно заглаживая воздух вокруг него, — ты сейчас будешь как та куропатка, что от твоего ястреба улетать начнет.

На этом их загадочный разговор и закончился. Закончился так же быстро и непонятно, как и начался. Водила пошел дальше, а Кмитич некоторое время стоял с ястребом на рукавице и думал над таинственными словами волхва. Кое-что из сказанного выглядело весьма понятным, кое-что — совсем нет. Одно было ясно — старец говорил о грядущей с востока войне. «Наверное, казачки Хмельницкого опять пойдут с погромами, — думал Кмитич, — но… как-то это странно, чтобы их тут нам всем бояться! Что за лист я получу от гетмана? Почему мы Смоленск потеряем навсегда? А, ну его!» — и Кмитич зашагал дальше к дубу, с шумом прокладывая полами длинного коричневого походного камзола себе дорогу.

— Тера, эма, — поздоровался Кузьма с матерью, пригибаясь, входя в избу, низко кланяясь так, что длинные светло-желтые волосы падали на плотно утрамбованную землю пола.

— Тера, пуйя, — в ответ поздоровалась с сыном мать, шустрая невысокая женщина с маленькими голубыми глазками, с таким же курносым, как и у сына, носом, в красном расшитом кокошнике на голове, перетянутом платком в крупный горошек.

— Куидас суль? — поинтересовалась она о делах Кузьмы, вернувшегося с охоты и рыбалки.

Кузьма бросил на лавку белку.

— Урма, — указал он на единственную подстреленную в этот неудачный хмурый день дичь, — вирьса ав сетьме (не тихо в лесу), — добавил он как всегда лаконично, но емко.

Правда, карасей Кузьма наловил целое ведро. Поэтому он тут же улыбнулся:

— Рыбы зато много. А вот зверь разбежался-то.

Его младший брат и сестры сбежались, склонившись над ведром, весело лопоча, перебивая друг друга, хватая карасей руками.

— Тят! — прикрикнула на них мать, запустив лаптем и дети притихли, отпрянув от ведра…

И вот мать, Кузьма и его десятилетняя сестренка Фекла принялись разделывать в лоханке рыбу. Через час во дворе как-то жалобно затявкала собака.

— Орта лангса суви пине (собака у ворот воет)! — встревожился Кузьма. Мать и сестренка испуганно переглянулись. Скрипучая дверь распахнулась. На пороге вырос урядник местного боярина Иванова Гришка, вечно нахмуренный и сердитый детина с окладистой русой бородкой, в петушином зеленом кафтане, расшитом красными и золотистыми снурами.

— Тера! — поздоровался Гришка, хмуро оглядев небогато обставленную избу. Дед спал на печи. Бабка, что-то сама себе лопоча под нос, сложив сухие, как сосновая кора, руки на коленях, сидела на лавке в углу.

Деловито кашлянув в рукав, Гришка серьезным голосом объявил:

— Ну, Кузьма, собирайся к барину! Пойдешь в желдаки воевать за царя нашего батюшку супротив польского короля.

Кузьма, в выцветшей темно-синей рубахе, расшитой красным геометрическим орнаментом по плечам и рукавам, встал с лавки, его мать всплеснула руками:

— Да как же это! Он же один из мужиков в доме! Не губите!

— С вашего села, как самого большого, приказано по человеку со двора собрать. И то не получается! У иных и взять-то некого: кто без половины руки, кто без ноги, у кого глаз выбит. А твой, вон, цел и здоров, как бык. У тебя вон, еще один помощник подрастает! — кивнул на двенадцатилетнего брата Кузьмы Гришка. — Пусть помогает по хозяйству. Хозяйство у вас богатое — сика (свинья) и лейма (корова) есть. Да и деду вашему нечего на печи сидеть сложа руки. Проживете.

— Дык же деду нашему сто пять зим уже! Какой он работник?

— Нормальный работник! — выставил вперед ладонь Гришка, показывая, что разговор окончен. — В соседней деревне, вон, деду Флору сто двадцать лет исполнилось, так и тот сидит, плетет лапти не хуже молодого. Так что без всяких разговоров собирайся, Кузьма. Пойдешь на польского короля воевати. Можно сказать, повезло тебе — жалованье, платье бесплатное, пищаль дадут. Знай воюй и грабь супостата! Вернешься в шелках и с монетами польскими золотыми. И ничего тебе за то не будет. Еще и скажешь барину: кода парцень пан доме (как отблагодарить тебя). — добавил на мерянском языке Гришка и расхохотался, запрокинув голову. Кузьма, высокий и статный юноша, как-то сразу весь обмяк, повернулся к матери, рассеянно хлопая своими бирюзовыми глазами, как бы ища защиты. Но что могла сделать его мать, бесправная крепостная женщина? Она лишь заплакала и упала на широкую грудь сына.

В отличие от кузена Михала Казимира и своего дальнего родственника Самуэля Кмитича любимец светских женщин и король скандалов при дворах Франции и Нидерландов, Польши и Литвы, «князь на Биржах, Дубинках, Слуцку и Копыли», Богуслав Радзивилл весь предыдущий год провел под солнцем и ветром опаленных войной дорог.

Богуслав, сын Януша, умершего в год рождения Богуслава, и Альжбеты Гогенцолерн, умершей через десять лет, получил прекрасное образование в Кейданах и Вильне, в студиях Яна Юрского и Фредерика Старка. Кроме этого он стал не столько звездой ученого общества (пусть и изобретал пекарни и печи, как и писал неплохие гимны) Речи Посполитой, сколько известнейшим воином всей страны. Уже в семнадцать лет он по дороге в Гренингем для обучения в студии профессора Альтинга умудрился впервые понюхать пороха в составе армии шведского генерала Врангеля. Блистательная победа над Хмельницким и Крымским ханом под Берестечком в июне 1651 года, которую «владелец самого пышного парика в Речи Посполитой» одержал вместе с обладателем самой длинной бороды в Республике — «русским воеводой» Чарнецким и польским королем Яном Казимиром, сменилась унылыми и серыми военными буднями.

Придя в ноябре по приказу короля из Каменец-Подольска в городишко Бар, Богуслав Радзивилл застал сие местечко в полной разрухе, не найдя там ни бочонка вина, ни каравая хлеба, а лишь отощавшего финского солдата из курляндского полка Речи Посполитой, неизвестно как оказавшегося здесь. Несчастный финн, ни слова не понимающий ни по-русски, ни по-польски, последние дни питался одними желудями и от радости бросился перед литвинами на колени, лопоча что-то на своем тарабарском саамском наречии.

— Накормите, чем есть, этого бедолагу, — приказал Богуслав, глядя на истощенное лицо финна с выцветшими светло-голубыми глазами, уже казавшимися белесыми.

Пришлось спешно возвращаться в Каменец, тем более что стало известно о десяти тысячах крымчан визиря Стефана Казы-ага, рыскающих в поисках войска Богуслава. По дороге в Каменец-Подольский произошел новый инцидент, сильно взволновавший, как оказалось, ранимое сердце «идеального солдата» Богуслава: дохлая лошадь на дороге и ковырявшийся в трупе кобылы четырехлетний мальчонка с собакой, рвавшей тушу зубами. Мальчик выглядел вполне здоровым, пусть и показался Богуславу несколько странным — он абсолютно ничего не боялся: ни трупов коней, ни солдат, ни чужих, ни своих, как, похоже, не боялся и холода, несмотря на то, что уже начинался декабрь и в воздухе летали первые редкие снежинки, покрывая землю легкой белой пеленой. Но когда по приказу Слуцкого князя мальчонке дали выпить, чтобы он согрелся, теплого пивного напоя, то ребенок неожиданно для всех потерял сознание и… умер.

Богуслав был в шоке. Похоже, лишь в тот самый момент Слуцкий князь, переживший головокружительные приключения в Нидерландах, Дании, Испании, Англии и Франции, где даже умудрился угодить на шесть дней в застенки Бастилии, с ужасом глядя на маленькое тело ребенка, распластанное на свежевыпавшем снегу, впервые увидел другую войну, впервые подумал, что война — это не только школа храбрости и мужества, но и удел простого человеческого горя, жуткой несправедливости.

— Получается, что это я убил этого несчастного хлопчика! — произнес ошарашенный Радзивилл.

И самое горестное — никто не знал, чей это ребенок и где его родители, которым Богуслав готов был отдать все свои наличные монеты, позвякивающие серебряным звоном в тугом кошельке на поясе. Князю сказали только, что несчастный ребенок был сыном какого-то рейтара из состава войска Богуслава. Более ничего выяснить не удалось. «Все к черту! — думал Богуслав, чувствуя, как разрывается на части его сердце. — Ни единого выстрела я больше не сделаю! Проклятая война!»

Богуслав тут же распорядился не убегать от визиря Стефана Казы-ага, а дождаться его и заключить мир. Так и сделали. В обход Великого хана Орды, Богуслав и визирь лично договорились о перемирии, не подписав никаких документов, просто поклявшись на руке и сердце, по крымскому обычаю. И две армии мирно разошлись. Богуслав удалился во Львов, чтобы сменить опостылевший запыленный шлем на модную широкополую шляпу со страусиными перьями, а стоптанные походные ботфорты на белые туфли с красным каблуком. «К черту-дьяволу эту войну!» — ругался про себя Богуслав, все еще видя перед собой несчастного мальчика.

Вдоль смоленской крепостной стены, охая и чертыхаясь, шел высокий худой человек средних лет, с бумажным намокшим списком в одной руке и тростью в другой. Мелкий моросящий дождь капал с мокрых краев его широкополой кожаной шляпы с высокой тульей, из-под которой длинными струями, словно продолжение дождя, ниспадали на плечи светло-льняные волосы. Долгие усы безжизненно обвисли. Человек осторожно ступал черными блестящими от воды ботфортами по наполовину прогнившим мокрым доскам настила, цокая языком, то и дело повторяя «холера ясна». То был Филипп Обухович, воевода Смоленска. А недоволен он был крайне запущенным состоянием смоленской фортеции, ее бастионами, запасами, да и самими людьми, заведовавшими делами города до его приезда.

После местечка Красный населенные пункты словно попрятались, и отряд оршанского князя поехал волнистой дорогой, мимо холмов и глубоко врезанных речных долин, лугами и полями. Иногда литвины под развевающейся на ветру оршанской хоругвью проезжали белыми березовыми рощами, и Кмитич отмечал про себя местное преимущество лиственных деревьев над хвойными. Несколько раз отряд миновал вески с величавыми названиями Сырокоренье, Ясненское… Кмитич также не мог не отметить некоторый творческий беспорядок местных деревень, которые порой напоминали сгрудившиеся у дороги хуторы без каких-либо заборов. Не было в них той же опрятности и аккуратности, к которой Кмитич привык в Орше, Менске и Гродно — местах, где у него были фамильные маентки… Проехав очередную веску, большую, но несколько хаотично застроенную, Кмитич лишь ухмыльнулся, кивнув ротмистру Казацкому на заброшенного вида колодец, где его ратники «журавлем» набирали воду. «Журавль» скрипел и стонал, словно живой. Ротмистр, сам смоленских кровей пан, нахмурился и холодно ответил:

— М-да уж, пан войт, здесь люди проще живут, ничего не поделаешь. Не до красот им. Многострадальная земля смоленская! Сколько здесь царских войск огнем и мечом хаживало! И Иван Третий, и Четвертый, и Василий Третий, и воевода Шейн, и татары…

— Так, чувствуется, — кивнул Кмитич, не дав ротмистру закончить печальный перечень всех войн, — да и нынешний царь вроде как собирается. Как вы думаете, пан ротмистр, будет война?

— Коль говорят, значит, будет, — ответил как отрезал Казацкий. Такой ответ не понравился Кмитичу.

— Ой, не накаркайте, пан Казацкий! — укоризненно покачал он соболиной шапкой. — Думайте лучше о хорошем. Бог добрые мысли любит.

Казацкий лишь усмехнулся…

Приближаясь к Смоленску, Кмитич испытывал удивительное чувство, будто он маленький челн, увлекаемый бурным потоком к центру водоворота. Его тянуло в этот древний русский город, но тянуло странно, не изнутри, а снаружи, какой-то непонятной высшей силой. И это несмотря на то, что Кмитич испытывал даже некую боязнь перед предстоящей свадьбой, которую и сам не знал, хочет или же нет.

Кмитич въехал в Смоленск вечером, когда стены древнего города казались в лучах заката темно-оранжевыми молчаливыми громадинами, а в кустах, обрадовавшись первым сумеркам, заливисто пели соловьи. Сады в здешних местах еще не отцвели, а сам город удивил Кмитича своими большими размерами и абсолютно мирной неспешной суетой. Так же, как и в Вильне, в Смоленске возвышались купола и крыши практически всех конфессий, только если в столице преобладали протестантские храмы, здесь явное преимущество было за золотыми маковками православных церквей. В отличие от Риги здесь были просторные, хорошо продуваемые улицы, и уж никак нельзя было спеть:

Сквозь кресты, Сквозь зубцы Сонейка не видно…

— как завывали литвинские крестьяне, побывавшие в Риге — этом летгальском порту Швеции.

Кмитич ранее никогда не бывал в соседнем Смоленске. Посему сразу стал сравнивать город с недавно увиденными Ригой, Амстердамом и Вильной. Сразу обратил внимание Кмитич на особую величавость Смоленска, ощущаемую на каждом шагу: в запахах, в шуме листвы, в мерном гуле живых улиц… Чувствовалось, что это куда более древний, в отличие от Вильны или Риги, город. И даже вполне современные костелы, кирпичные дома и новые церкви не перебивали этот древний запах, а лишь удачно вписывались в старинную матрицу города. Кмитич не знал, как это объяснить, но ощущал всем существом эту торжественную древность.

Вечерний город дышал спокойной естественной жизнью, и ничто не предвещало приближающейся опасности. «Тихо тут, — улыбаясь, оглядывался Кмитич, — может, и перегибает палку гетман насчет войны? Может, и нет вовсе никакой опасности?»

По чистой метеной улице мирно бродили люди, два доминиканских монаха в белоснежных рясах и с корзиной в руках чинно прошествовали мимо кортежа Кмитича. О чем-то бойко разговаривала группа торговок на углу лютеранской церкви из красного кирпича. Мушкетеры в коротких прямых казаках с огромным числом пуговиц, весело смеясь, возвращались, видимо, из таверны, а некий солдат-наемник в широкополой шляпе, облокотившись спиной о стену дома, мило улыбаясь, договаривался о цене с румяной девушкой. Мальчишки гоняли бездомных собак, весело крича:

Воўк за гарой, Я за другой, Я ваўка не баюся, Качаргой адбаранюся!

— Эй, пане! — Кмитича окликнул звонкий девичий голос. Он обернулся. Две девушки улыбались ему. Одна, в красной широкой юбке, с белокурыми кудрями из-под чистого белого чепца, голубоглазая и красивая, предложила:

— Не хочаш ці слезть са свойго каня? Адпачні са мной!

— Дзякуй вялікі, - засмеялся Кмитич, — я жанюся! Мне некалі!

— Са мной не хочаш ажаніцца? — звонко залилась смехом блондинка. — Я цябе любіць буду не так, як мясцовыя вясковыя дзяучагы.

Кмитич улыбнулся ей, отметив про себя, что проститутки выглядят в Смоленске не так вызывающе, как в Риге — их вполне можно принять за благочестивых молодых горожанок. Но ехавший рядом ротмистр Казацкий лишь покачал укоризненно головой:

— Не варта пану размаўляць з такімі дзеўкамі.

Кмитич, нахмурившись, обернулся на ротмистра.

Тридцатилетний пан Казацкий, видимо, пользуясь тем, что на пять лет старше Кмитича, не упускал возможности давать жизненные советы своему командиру постоянно. Хороший пан этот Казацкий, да вот жаль, зануден больно. Так, по меньшей мере, считал сам Кмитич.

— Люди, ротмистр, они все одинаковые, — ответил Кмитич, — Бог всех одинаково любит. Если Господу нашему угодно, значит, и таковым, как они, под солнцем место есть…

Хоругвь оршанцев добралась до расположения коменданта города Вильгельма Корфа, высокого тучного человека с длинными темными волосами, в черном одеянии и в широкополой черной шляпе с черным пером. «Крумкач»[2], - весело подумал Кмитич, глядя на этого «черного» пана. Войт предъявил «крумкачу» бумагу от гетмана. Корф держался с Кмитичем официально, даже слегка надменно, важно поджимая свои пухлые губы под кошачьими усишками. Кмитичу этот чванливый тип сразу не понравился. Не приглянулся ему и помощник Корфа, тоже немец — Тизенгауз, хотя он выглядел полной противоположностью Корфу: высокий светловолосый и худющий человек, сумрачно взиравший на Кмитича из-под прикрытых век. «Индюки», — подумал оршанский войт, бросая на них изучающие взгляды. Но Корф с Тизенгаузом не испортили настроения князю. Кмитич поспешил к своей невесте, которую до сей поры видел лишь на маленьких портретиках.

Подберезские уже ждали Кмитича. Маришка знала, что ее Самуэль вот-вот приедет, но уже точно не в этот день. Поэтому в людской все страшно переполошились, когда дверь резко распахнулась, с воплем отлетел от порога шкодливый черно-серый кот, а в светлице появился молодой парень с тщательно бритым лицом, с богатой саблей на боку и соболиной шапкой в руках. Маришка растерянно заморгала глазами. Сенные девушки, до этого под тихую песню:

Мяне замуж давалі, божа мой, Чатыры скрыпачкі гралі, Мяне замуж давалі, божа мой, Пятая жалеечка, Мяне замуж давалі, божа мой, Я ж была паненачка, Мяне замуж давалі, божа мой, Шостая фіялачка, Мяне замуж давалі, божа мой, Я ж была итяхцяначка, Мяне замуж давалі, божа мой, Семыя цымбалы білі, Мяне замуж давалі, божа мой, Мяне замуж падманілі…

— ткавшие пряжу, все враз умолкли, а кое-кто даже испуганно вскрикнул, перекрестившись. Девушки с удивлением смотрели на высокого молодца с горящими серыми глазами.

— Которая тут паненка Мария Злотей-Краснинская-Подберезская? Во же фамилия! Я правильно выговорил?

— Можно просто Мария Злотей, — недовольно и даже резко ответила пожилая женщина, видимо, здесь главная, сидящая на одной лавке с Маришкой.

— Вы пан Кмитич? — Маришка встала, и тут Самуэль впервые бросил на нее нетерпеливый взгляд.

— Так, пани! — выпалил он и только сейчас прикрыл за собою толстую дубовую дверь. — Так! Я Самуэль Кмитич! А в жизни вы гораздо лучше, чем на портрете!

Сенные девки пырснули от смеха, смущенно прикрывая рты ладошками.

— Ну и напугали вы нас, пане, — уже более мягко сказала пожилая женщина, — а то уж мы думали — москали ворвались.

Самуэль с любопытством огляделся, бросив изучающий взгляд на сенных девушек. Огонь в очаге отбрасывал длинные тени на бревенчатые стены с полками, заставленными керамической и оловянной посудой, но свою невесту Кмитич разглядел хорошо — она стояла посередине, ближе к огню. Голубоглазое лицо, льняные убранные назад волосы, милая застенчивая улыбка. Мария Злотей была явно не той красавицей в кружевах с тщательно отбеленным лицом и изящно прорисованными голубой краской прожилками либо наклеенными мушками, каковых видел в Вильне, Несвиже, Варшаве и Риге Кмитич. Ее простое, без косметики, личико, милое, молодое и чуть озорное, ему нравилось куда больше, чем у тех светских дам, из-за которых он, в частности, прострелил плечо родственнику Маришки. Злотеи-Подберезские состояли в родстве с Храповицкими. Вот только местные платья у девушек показались оршанскому войту несколько мешковатыми: льняные сарафаны из холстины с сугубо смоленской желто-красной вышивкой. В Смоленске все шили изо льна, этого «голубого золота», что выращивали с незапамятных времен. На головах девушек были обручи, волосы заплетены в косы. «Никаких корсетов! И на всех сарафаны. Наверное, московитская мода», — усмехнулся Кмитич, но до моды ему было последнее дело.

Шкодливый кот вновь встрял на пути Самуэля, норовя проскочить между Кмитичем и девушкой, но войт с завидным проворством пнул животное квадратным носком своих светло-коричневых ботфорт. Кот с громким мяуканьем улетел в дальний угол светлицы. Все девушки охнули и перекрестились. Смешно эдак перекрестились, справа налево.

— Пробачте! — смущенно улыбнулся Кмитич. — Черная кошка не должна перебегать дорогу сватам. Хватит с меня и того, что конь копытом бил перед воротами…

На этом предсвадебные заботы Кмитича закончились. Пока невеста и ее родня с подругами занимались всяческими суетливыми приготовлениями, Кмитич с головой ушел в работу — подготовку городских стен к обороне. Уже утром нетерпеливый оршанец шел вдоль крепостной стены рядом с Обуховичем и присланным в мае месяце из Вильны типичным столичным франтом инженером Якубом Боноллиусом — высоким с иголочки одетым паном с чисто выбритым лицом, длинными темно-русыми волосами, заплетенными желтыми бантами, и курительной трубкой в форме головы черта в янтарном мундштуке. Они шли, оживленно беседуя, вертя головами, разглядывая, расспрашивая, принюхиваясь к запаху то свежего цемента, то свежераспиленных досок. Работа шла. Но не так, как хотелось бы.

Крепостная стена Смоленска имела, по мнению и Боноллиуса, и самого Кмитича, отличную трехъярусную систему так называемого боя, то есть места для обороны. Подошвенный бой был оборудован в прямоугольных камерах, в которых устанавливались пушки и пищали. Средний бой размещался в траншеевидных сводчатых камерах в центре стены, в которых стояли пушки. Стрелки поднимались к ним по приставленным деревянным лестницам. Верхний же бой располагался на верхней боевой площадке, огражденной зубцами. Боевые и глухие зубцы чередовались. Между зубцами возвышались невысокие кирпичные перекрытия, из-за которых воины стреляли с колена. Площадку накрывала двускатная тесовая крыша из осины, ольхи или березы. Эта крыша защищала от дождя стоявшие под ней пушки. Но вся эта структура нуждалась в срочном ремонте: где-то крыша прогнила, где-то зубец обвалился…

В крепостной стене были устроены ходы для сообщения с башнями, кладовые боеприпасов, ружейные и пушечные бойницы. Толщина стены колебалась в пределах пяти-шести шагов. Завершалась стена боевой площадкой, выстланной кирпичом, шириной между ограждавшими ее зубцами до четырех шагов.

— Спадары, по такой стене можно свободно проехать на тройке, — усмехнулся Боноллиус. Высота же стены колебалась от пятнадцати до двадцати аршинов: за оврагами и рвами она шла ниже, на ровной же местности — выше.

Особое внимание инженера и Кмитича воевода обратил на обустройство башен. Кмитич отметил с удивлением, что в смоленской крепостной стене не было одинаковых башен. Форма и высота их зависели от рельефа. В девяти башнях имелись проезжие ворота. Главной проезжей башней была Днепровская. Второй по значению была Молоховская башня, открывавшая дорогу на Киев, Красный и Рославль. Семь дополнительных воротных башен — Лазаревская, Крылошевская, Авраамиевская, Никольская, Копытенская, Пятницкая и Воскресенская — были попроще и не имели того значения, как первые две. Тринадцать глухих башен имели прямоугольную форму. С ними чередовались семь шестнадцатигранных башен и девять круглых. Увы, далеко не все годились для эксплуатации по назначению. Более-менее целые башни Смоленска делили стену на тридцать восемь участков, называемых кватерами. Однако и они далеко не все были удовлетворительны. В стенах были трещины, гнилые полы и крыша, дырявые помосты.

— Из тридцати восьми башен четыре полностью разрушены, пан Филипп, — говорил Боноллиус, указывая тростью, — а полностью исправленными я мог бы назвать лишь десять.

Все посмотрели в сторону, куда указывал инженер. Там, на месте разрушенной башни и стены, рабочие закладывали новый фундамент и уже выкопали котлован, в дно которого вбили дубовые сваи, а пространство между ними заполняли утрамбованной землей. В эту землю рабочие уже забивали новые сваи, а поверх них укладывали толстые продольные и поперечные врубленные друг в друга бревна. Клетки между бревнами заполняли землей и щебнем. В местах, где грунт был твердый, булыжник укладывали прямо на дно траншеи, скрепляя его известковым раствором. Это был фундамент для новой стены, и получался он широким и крепким. У башен и местами у прясел фундамент выложили из больших каменных блоков. Под фундаментами по распоряжению Боноллиуса сооружались «слухи» — специальные галереи, предназначенные для боевых вылазок за пределы крепости.

— Все же любопытная в Смоленске архитектура стены, — произнес воевода, качая головой, — оригинальная. Нигде такой больше не видел.

— Это потому, что изначально стену планировал наш архитектор Федор Конь. Уникальный человек! — стал объяснять Боноллиус, который, казалось, знал все о строительстве и истории стены. — Он еще в Москве белый Кремль строил по заказу. В декабре 1595 года Федор Конь образцом для сооружения крепости взял именно московский Кремль. Он решил использовать старые приемы: полубутовая кладка, кладка цоколя с валиком, устройство арок на внутренней стороне стены, ограждение боевого хода зубцами в виде ласточкиного хвоста, формы угловых и промежуточных башен, белокаменные детали и многое другое. Но помимо этого Конь внес много нового: он решил построить стену гораздо выше прежних, сделать трехъярусную систему, а также решил сделать башен гораздо больше, чем в остальных крепостях. Если бы прежние хозяева за всем хорошо следили, то фортеция была бы более чем надежная! Ну, а так…

— Но все же лучше, чем в нашей Орше, — буркнул в ответ Кмитич.

— А что так? — полюбопытствовал Боноллиус, повернув свою необычную шляпу, украшенную страусиными перьями — ее мягкие широкие полы были загнуты так, что придавали шляпе треугольную форму. Когда Боноллиус поворачивался к Кмитичу, то черные перья постоянно задевали нос воеводы. Из пасти глиняного черта трубки инженера валил душистый табачный дым. Кмитич, никогда не жаловавший курева, сморщившись, отстранился, но любезно ответил:

— Два пожара у нас было, пан инженер. Башни вообще все обвалились. В этом году и в прошлом горело. Город осады точно не выдержит. Смоленск по сравнению с нами хорош.

— Не все так хорошо, пан Кмитич, — хмурил брови воевода, похоже, большой ворчун и пессимист. — Большой вал, или Королевская крепость, весь уничтожен и требует громадного исправления, даже на Королевском дворе, на Вознесенской улице, сгнили въездные ворота, и двор не имеет уже никакой ограды. Постройки стоят без дверей, без окон, без печей. Стоят две дымовые трубы, да и те полуразбиты! Нет, пане, решительно все опустошено! Я бы ни за что не согласился на эту поставу, если бы знал, что все так крайне запущено. Я уже отписал рапорт гетману, чтобы разобрался с этими панами, я имею в виду Вяжевича, Корфа да интригана Храповицкого. Устроили здесь панибратский пикничок, мерзавцы! Не думают о безопасности города совсем! Эта пограничная крепость, я вам скажу, в течение почти двадцати лет оставалась без всякого досмотра. Оба вала, или иначе пролома, совершенно срыты, стена во многих местах до земли в трещинах столь великих, что через некоторые жавнер, если он не толстяк в кружевах и в шляпе, как у меня, может свободно пролезть. Это жах! Два участка стены забиты глиной, залеплены грязью и сверху выбелены… Это же халтура высшей степени!

— Так, — грустно качал шапкой с ястребиными перьями Кмитич, — безобразие!

Оптимизм Кмитича по качеству фортеции начинал постепенно убывать.

— Но давайте ближе к делу, пан Филипп, — Кмитич пощурился на яркое солнце, — я же артиллерист и послан к вам как специалист в этой области. Нужно стену пушками укреплять. Показывайте, что за пушки и в каком они таком состоянии.

— Так, — Обухович внимательно взглянул на Самуэля. Глаза у воеводы были белесые, словно выцветшие от горьких дум о фортеции Смоленска, — а вы где учились артиллерийскому делу?

— В Нидерландах трошки, потом в Риге, пане. Прошел полковую школу на манер созданных Людовиком в тридцатом году.

— Значит, шведский язык знаете, раз в Риге учились! — приподнял черную бровь Боноллиус. — Мой дед по отцу швед, и я чуть-чуть знаю шведский.

— Ну! — ухмыльнулся Кмитич. — В Риге едва ли шведскую речь услышишь, а вот немцев там полно. Немецкий я намного лучше шведского поэтому и выучил. И даже чуть-чуть латышский. Он легкий, между прочим, легче немецкого. А много ли у вас для пушек пороху? — резко уклонился от темы своего обучения Кмитич.

Не любил он распространяться о подробностях своей учебы в Риге на офицера артиллерии, ибо полный курс, на который его устроил знаменитейший соотечественник Казимир Семенович, чисто по знакомству, хорунжий, к величайшему своему стыду, не окончил и официального документа не получил, коий и подделал в Вильне. Однако этот некрасивый поступок обусловили события, которые Кмитич мог назвать благородными. За три недели до окончания учебы в Риге, уже после прохождения школы у Семеновича в Амстердаме (именно там в большей степени Кмитич и освоил шведский вместе с голландским), он вынужден был покинуть Шведское королевство из-за дуэли. Причиной дуэли был поединок с одним нахальным рижским летгаллом Юрием Стрисом. Кмитич жил на улице Торганю — Купеческой — вместе с псковскими купцами, с которыми сдружился. С двумя молодыми парнями он часто вечерами засиживался в тавернах, знакомился с веселыми немецкими или латышскими девушками, болтал со шведскими и английскими моряками. Псковитяне крайне не любили, когда их путали с московитянами, подчеркивая, что они, чистокровные русские, братья литвинов и русин Киева, ничего общего с монгольско-татарской Московией не имеют кроме того, что их Псков был в свое время захвачен вместе с Новгородом алчными московитами.

— Ни языка, ни религии общей у нас с Москвой нет! — говорил Кмитичу его новый псковский друг Иван Борецкий.

— Вот мы все отметили 1651 год от Рождества Христова, а они отмечали в сентябре 7159-й год, если не ошибаюсь.

— Ого! — удивлялся Кмитич. — Это от сотворения мира, что ли?

— Так если бы! — хлопал ладонью по столу таверны Иван. — И я так думал! Ан, нет! Оказывается, это дата какой-то победы над китайцами, как мне сказал один московит!

— А при чем тут китайцы? Что, Москва существовала уже семь тысяч лет назад на китайской границе? Ха! Чудеса! — смеялся Кмитич и говорил: — Врал твой московит. И, наверное, мало было у них побед, если помнят какую-то победу аж семь тысяч лет! — хмельной Кмитич просто зашелся от хохота.

— Сам удивляюсь, — Иван лишь слегка улыбался, — значит, они гунны или монголы, воевавшие с Китаем. Так что не надо путать нас, великороссов, с московитами! Зря мы в свое время с вами не объединились. Хотели же!

— Надо было, — кивал Кмитич, — зря.

— В том вы, литвины, виноваты. Долго думали слишком!..

— Разве?

— Вот те крест!..

Однако Стрис, как и все жители Инфлянтов, после кровавой Ливонской войны крайне негативно относящийся к московитам, явно не слышал рассказа Ивана Борецкого и не разбирался в тонкостях русской истории. Для него торговцы из Пскова были такими же московитами, как и все жители Московского государства. Однажды Стрис вломился в дома этих русских купцов, словно разбойник, и учинил проверку их имущества и частичную конфискацию. Кмитич в тот момент развлекался с рижской девушкой Мартой на своей кровати и все слышал. Он быстро оделся, вышел, подошел к Стрису и на не так чтобы очень хорошем немецком высказался ему прямо в лицо:

— Легко быть смелым, имея за спиной вооруженных солдат, и врываться, как бандит!

Стрис что-то бросил в ответ, что-то дерзкое и непонятное. Кмитич выхватил саблю и знаками показал, что готов биться с обидчиком.

— Satisfaktion? Würden Sie…[3] — ответил Стрис, надменно взглянув на молодого литвина.

Решено было биться на шпагах, шесть на шесть человек (Борецкий также изъявил желание сражаться) в полдень следующего дня. Шпага являлась единственным холодным оружием, которое Кмитич не особо уважал и которым не так мастерски владел, как саблей. Но молодость, напор и злость на хозяина русского подворья затмили все сомнения. Увы, сатисфакции не состоялось. Неизвестно как, но рижский патруль застал всю компанию именно в момент самого начала дуэли. Пришлось разбегаться во все стороны. Стриса, впрочем, схватили — он единственный остался на месте. В Швеции с дуэлями было всегда очень строго. Вот и в тот раз: Стрису «светила» тюремная камера либо огромный штраф. Аналогично Кмитичу. Но оршанец, не будучи уверенным, что Стрис его не выдаст, вместе с Борецким, также участником дуэли, спешно покинул Ригу, не доучившись в школе всего две недели и, естественно, так и не получив документа офицера-артиллериста.

Из Риги Кмитич отправился в Вильну, где его радушно принял Богуслав Радзивилл, только что вернувшийся с Волыни. Там, в Польской Руси, армия Речи Посполитой за три последних дня июня разгромила огромное войско Богдана Хмельницкого. Абсолютно не похожий на только что вернувшегося с войны человека, надушенный и жеманный, в огромном пышном парике, Богуслав, тем не менее, приветливо встретил пропахшего кабачным табаком и элем Кмитича, приняв его за человека, близкого по духу, и пообещал уладить конфликт, на которых, он, изъездивший пол-Европы, отсидевший в Бастилии, уже собаку съел. Радзивилл, как ни умел сдерживать свои эмоции, тем не менее, с каким-то юношеским жаром стал рассказывать, как происходила грандиозная битва с Хмельницким: 100 000 казаков и русинских крестьян Волыни при поддержке 40 000 крымских татар и нескольких тысяч турок и румын столкнулись с армией польско-литвинских войск, ведомых королем Польши и великим князем Литвы Яном Казимиром.

— Нашего войска было effective[4] восемьдесят тысяч, — рассказывал Богуслав жадно слушавшему его Самуэлю, насыщая свою речь латинскими словечками. — Раненько в среду под Козином я увидел огромные клубы пыли, и следом за этим показался неприятель. Это была Орда, а казаки подошли значительно позже. Даже не выводя свою пехоту в поле, мы били их до самой ночи довольно-таки felici successu [5] Затем 29 июля, в четверг, Орда снова пошла на Козино. В полдень они атаковали нас еще большими силами и захватили немецкую гусарскую хоругвь. Тогда Любомирский, Сапега и я вдарили по ним и победили, потеряв с нашей стороны писаря польнага коронного пана Казановского и старосту люблинского Осалинского. В пятницу король вывел в поле всю пехоту, артиллерию и конницу, оставив в обозе венгров. Наготове стояли мы от трех часов утра до десяти, ничего не видя в густом тумане. И тут… Показались, негодяи. И татары, и уже примкнувшие к ним казаки. Всего 180 000! С громкими криками пошли они в атаку. Но, приблизившись, остановились. Вишневецкий первым атаковал их, но два часа боя ничего не дали. Затем пан Пшиемский вдарил из своих пушек, а я пошел вперед с наемной кавалерией и пехотой. Вишневецкий вел восемнадцать конных рот. В центре шел сам Ян Казимир. Мы стали теснить их. И вот тут-то Отвиновский заметил зеленое знамя Крымского хана. По нему стали прицельно бить наши пушки. Татары падали и разлетались в стороны, как щепки, под нашими ядрами, убило родственника хана, а сам хан в панике бросился бежать после того, как один из моих эскадронов с правого крыла дал залп из мушкетов по этим басурманам. Все ордынцы спешно отступили, силой прихватив с собой и Хмельницкого. Остались одни казачки. Ими командовал Джалали, но его не то убило, не то ранило, и на замену пришел Иван Богун. Казаки в тот момент подумали, что у них командования вообще нет, и в панике бросились бежать. Многие ордынцы и казаки, убегающие, maxima clade caesi [6], особенно в одной роще, где мы их положили до восемнадцати сотен. Тридцать тысяч порубали в капусту в итоге! В обозах мы нашли много убитых татарских и русинских женщин и даже детей. Innoxia corpora [7]. Эти идиоты потащили in salvo[8] с собой семьи! Тем не менее, in casum [9] — полная победа! Но, думаю, ошибка нашего Яна Казимира все же в том, что он не продолжил преследования и не добил казаков до конца. Чувствую, еще повоюем с ними. Кстати, мне достался как трофей ханский гривастый конь и ханская колесница…

Кмитич с интересом слушал и не знал, радоваться ему или огорчаться. Действительно, победа над Хмельницким была одержана грандиозная, но Кмитичу было жаль братьев русин.

— Не от хорошей жизни восстали они, пусть это восстание и прошлось смерчем по нашим городам и вескам, — говорил Кмитич Богуславу, но тот лишь снисходительно улыбался и возражал:

— Разбойники, они и есть разбойники и воры. Главным требованием этих бандитов было уровнять их со шляхтой, по сути, сделать этих негодяев дворянами! Разве на такое можно было пойти королю?..

Далее Богуслав рассказывал про Париж, Лондон, и Кмитич завистливо вздыхал:

— А я вот дальше Голландии пока не был. Ну, и как там, парижский свет?

Богуслав почему-то брезгливо при этом скривился:

— Пьют и развратничают. Тоска смертная, мой любый сябар. В Париже, правда, это проходит более изысканно, а в Лондоне грубей и проще. У нас все намного интересней. Парижский придворный свет, кажется, существует сам для себя. Придворные, в принципе, бесталанные люди, каждый день стремятся как можно дольше светиться при дворе. Если кто-то заболел и пропустил пару дней, то уже в панике — ах, вдруг меня забыли! Интриги, любовные треугольники, дуэли… Развлечений не так уж и много…

— Но я все равно хотел бы увидеть блеск Парижа, — отвечал Кмитич, который всегда любил дорогу и путешествия, — у нас же все равно нет своего аналогичного двора.

— И слава Богу! — махал рукой, смеясь, Богуслав. — А то и у нас было бы пару тысяч ленивых бездельников, обивающих порог виленского дворца. У нас же Республика, мой друг! Это здорово! Я бы вот что сделал — вообще упразднил бы даже юридическую силу в Княжестве польского короля. Это сделало бы нашу шляхту еще более здоровой.

«Возможно, он прав», — думал Кмитич…

Две недели провел Кмитич у Радзивилла в Вильне, потом оба направились к Михалу в Несвиж, и уже оттуда осенью оршанский войт вернулся в Оршу с «официальным» документом офицера артиллерии. Но за время, проведенное в Амстердаме и Риге, оршанский князь многому научился, и сказать, что обманом стал канониром, никак было нельзя.

— Давно? Учились, спрашиваю, давно? — переспросил Боноллиус.

— Ну, так! — закивал Кмитич. — Уже почти четыре года прошло. У самого Казимира Семеновича учился в Амстердаме!

— Неужели?! — приподнял темные дугообразные брови Боноллиус, с удивлением вынимая свою трубку изо рта. — У самого Семеновича?!

— Так, панове!

— Повезло, — покачал завистливо головой Обухович, — читал его книгу «Великое искусство артиллерии». Ну а что с ним случилось? Почему генерал-лейтенант умер так хутко? Не то убили, не то сам подорвался?

Кмитич лишь вздохнул и развел руки в стороны. Смерть его кумира и учителя была и для него полной неожиданностью. Он переживал кончину Семеновича, как утрату близкого человека.

— Я тогда уже в Риге находился, — произнес Кмитич, — говорили, что Семенович экспериментировал со взрывчаткой. Но я знаю Семеновича! Осторожный и аккуратный человек! Думаю, правы те, кто говорит, что убили его завистники пиротехники, чтобы секретов их не открывал. Дело в том, что Семенович уже закончил свою вторую книгу по артиллерии. Он мне сам говорил, что в последней главе опишет удивительный аппарат. Вот так, даже не пушку, а аппарат, равных которому нет во всем свете. Ну а после взрыва его дома, конечно же, ничего не нашли. Это наверняка пиротехники убили Семеновича, чтобы не выдавал их секретов. Семенович на то намекал, когда говорил нам в Амстердаме, что не видит смысла хранить секреты, если они идут на пользу науке и нуждам государства.

— Интересно, а что же за аппарат собирался создать шановный пан Семенович? — поинтересовался Боноллиус, прищурив на Кмитича глаз.

— Я думаю, что-то наподобие катапульты, стреляющей снарядами-ракетами, — почти полушепотом заговорил Кмитич, словно их могли услышать враги, — большой продолговатый снаряд-ракета обтекаемой формы, летящий по воздуху на сгораемом внутри порохе прямо в цель за несколько верст. Такой снаряд мог нести до пяти ядер. Семенович разработал такой снаряд, глядя на петарды-ракеты фейерверков. Таким снарядом можно было на такие далекие расстояния запускать ядра, что, к примеру, обстреливать далеко расположенные крепости и города врагов, которые и не видны с расстояния. Это просто чудо! Этот снаряд мог взрываться, как пороховая бочка или даже три бочки. Рассматривал пан Семенович и возможность выстрела из пушки двумя ядрами. Это он называл абсолютно правильным законом неупругого столкновения тел. В Амстердаме вышла в тот год книга Декарта «Начало философии», где были сформулированы ошибочные законы упругого удара. Ну а Семенович свой закон разработал. Он считал, что артиллерия — главный вид вооружений будущего, а ее закономерным и более высоким этапом развития должны были стать его новые снаряды. Я их соколами называл, так как они длинные, гладкие и на таран-сокол похожи. Семенович их изобрел, глядя на ракеты фейерверков, как я уже сказал. Гениальный человек! Иные смотрят на фейерверк и просто радуются, а он разглядел в этой праздничной мишуре что-то абсолютно другое. Эрцгерцог Леопольд-Вильгельм Габсбург ему очень помогал в этом деле, но… Видите! Умер! Так не вовремя! Проклятые пиротехники! Наверняка это они убили этого гениального человека!

— Жаль, — покачал головой Боноллиус, — но, как я погляжу, вы, пан Самуэль, хорошо осведомлены в его открытиях.

— Отчасти, — согласился Кмитич, — но про аппарат, который он собирался описать в своей новой книге, увы, ничего не знаю. Про катапульту я лишь сам смекнул, ибо Семенович, царствие ему небесное, никогда не называл это приспособление пушкой.

Обухович сплюнул, словно устав от рассказа хорунжего. Он просто спросил:

— А вы бы, пан Кмитич, смогли бы воссоздать эти снаряды-соколы у нас тут?

— Нет. Тут нужно время и пороха много, стволы новые отливать. Да и мозги Семеновича нужно иметь, — начал объяснять Кмитич несколько виноватым тоном, — и способ определения калибра орудий знать надо, и качество пороха, и радиус и вес ядра. Порох! Какой и сколько пороха у нас для пушек?

— Порох, — Обухович словно передразнил Кмитича, — раньше ведь как было: пушкарям дано было триста уволок земли с условием, чтобы они ежегодно вносили в смоленский цейхгауз по несколько фунтов пороху. Но управители, холера их подери, перевели эту натуральную повинность на деньги, лишь бы барыш иметь, ну и исправно взимали гроши с пушкарей, а пороху в цейхгауз при этом никто не положил ни щепотки. Я большего безрассудства нигде не видел! Неужели вольности и свободы довели чиновников до такой преступной беспечности? В Риге тоже так?

— О, нет, — покачал своим «меховым пирогом» Кмитич, — там все очень строго. За такое уже сидели бы люди в тюрьме или в лучшем случае были бы уволены. Там даже дуэли запрещены, и не откупишься, как у нас. Нарушил — отвечай. Возмутительно!

— Нет, это как раз хорошо, — не согласился воевода.

— Так, — смутился Кмитич, — я не то хотел сказать, я про дуэли только. Конечно, такого раздрая, как у нас, наверное, нигде больше нет в Европе. Демократия — это хорошо, но не такие свободы, как нынче! Некоторая шляхта совсем обнаглела!

— Это верно, — грустно улыбнулся Обухович, — даже великого гетмана до сей поры не выбрали. Вроде бы его полномочия исполняет Януш Радзивилл, но что меня беспокоит, так это то, что даже он не распорядился коменданту Корфу, чтобы сей пан выполнял мои поручения. Еще в апреле его величество король прислал два универсала полковнику Корфу и оберстеру Тизенгаузу и всему войску с приказанием повиноваться во всем мне. 8-го июня подобный же королевский универсал был прислан смоленской шляхте и обывателям. А эти паны своевольничают!

— Черт с ними! Так, давайте лучше про порох. Я слышал, много пороха еще после московитов осталось, так? — спросил Кмитич.

— Оставалось, — горько усмехнулся Обухович, подчеркнуто делая ударение на последнем «о», — в замке оставался порох, взятый еще у Шейна, но покойный гетман взял из этих запасов львиную долю и не отдал, а большую часть оставшегося пустили на фейерверки и салюты в дни торжеств. Сейчас у нас из этих запасов осталось на человека не более шестидесяти семи барил и те шестнадцать барил, которые я велел привезти из Дорогобужа.

— Жаль, — Кмитич покачал головой, — было бы пороху много, можно было бы попробовать запустить снаряды Семеновича. На них очень много пороха надо. Ну, а так, как оно есть, лучше не рисковать. Все равно, дзякуй Шейну, — Кмитич смешно изобразил низкий, с опущенной рукой поклон московитов, — да ниспошлет Аллах ему здоровье!

— Здоровье! — усмехнулся в усы Обухович. — На том свете ваш Шейн! Московиты ему, того, голову отрубили.

— За что? За порох?! — уже неподдельно расстроился Кмитич.

— Не за порох, а за то, что Смоленск не смог захватить.

— Во народ! Чуть что — сразу на плаху! То есть голова Шейна зараз без шеи. Жаль.

Кмитич взялся за подготовку городской артиллерии. Ему выделили отряд в двадцать пять человек, которые под чутким руководством хорунжего принялись за восстановление порченых лафетов. Но Кмитич не просто восстанавливал пушки, но и мастерил новые. Он и здесь проявил свою выдумку и мастерство, соорудив пару картечниц из двенадцати стволов в три ряда. Первым залп давал верхний ряд, затем по очереди второй и третий. Под убийственным огнем такой картечницы невозможно было выстоять.

— Брависсимо, пан канонир! — похвалил Кмитича обычно всем недовольный и хмурый Обухович. Воевода, кажется, первый раз был по-настоящему хоть чему-то рад.

Однако оршанский князь не ограничился этими изобретениями: он на бумаге изобразил чертежи еще одной легкой пушки-тюфяка на вращающемся колесе, правда, соорудить такую не хватило времени.

Кмитичу активно помогал Якуб Боноллиус, с появлением которого и началась более-менее организованная подготовка стен к обороне. На бастионах и на крепостной стене этот архитектор неизменно появлялся в модном манто — плаще в форме полного круга с разрезом спереди и в шляпе с высокой цилиндрической тульей. От Боноллиуса Кмитич узнал много полезного по архитектуре и моде, и в частности, что в Вильне сейчас у дворян в ходу мужская обувь белого либо черного цвета на высоких, достигавших вершка красных каблуках и толстых пробковых подошвах, обтянутых красной кожей.

— Это очень интересно, — сказал по поводу каблуков и подошв Кмитич Боноллиусу. Тот уловил иронию и не менее любезно посоветовал Кмитичу отрастить длинные волосы и вплести банты, как у него.

— Это еще зачем? — Кмитич был близок к тому, чтобы нагрубить этому повернутому на моде франту.

— Я так понял, вы дуэлянт, пан Самуэль? — продолжал улыбаться Боноллиус. — Сделал этот простой вывод из ваших возмущений по поводу запретов дуэлей в Швеции. Но если вы бьетесь на саблях, то с вашей прической вам могут лихо отрубить голову. А вот такие волосы, — и Боноллиус взбил свою шевелюру, — с бантами на концах есть лучшая защита шеи от сабли. Так что это не просто красивые завитушки, пан Самуэль.

— Век живи, век учись, — усмехнулся Кмитич, впервые услышав об этом, — дзякуй за совет, пан Якуб, но мне ни каблуки, ни такая вот прическа, думаю, не подойдут. А лучшая защита от сабли — это голову не подставлять.

— Тоже верно, — и Боноллиус затянулся своей трубкой-чертиком. Кмитич же впервые подумал, что Боноллиус многим, даже внешне, напоминает Богуслава Радзивилла, производя с первого взгляда столь же обманчивое впечатление расфуфыренного светского франта.

В арсеналах Смоленска Самуэль Кмитич нашел много полезного, ускользнувшего от ока Обуховича: бочку кусковой серы, бочку солянки, серу в порошке, селитру неочищенную, железных ядер для больших пушек количеством до четырех с половиной тысяч, а также одиннадцать тысяч ядер средних и малых. Заброшенный артиллерийский склад оказался не таким уж бедным арсеналом. Здесь Кмитич отыскал две тысячи сто семнадцать продолговатых кусков московского олова и сто больших квадратных кусков смоленского олова. В ящиках он обнаружил много мушкетных оловянных пуль и около семи бочек смоленской меры, а также семь петард окованных и десять неокованных, больше восьмидесяти медных гранат… Тут же были инструменты и формы для изготовления пуль, пороха, пушек. Для хранения военных припасов в крепости имелись особые помещения. В подновленном и заново покрытом гонтом цейхгаузе хранились формы для пуль, гвозди для мушкетов, можжеры, штурмаки и прочее оружие.

Кмитич ходил от стенки к стенке, от ящика к ящику, от бочки к бочке, то завистливо цокая языком, то сокрушенно качая головой. За ним послушно следовал писарчук и все скрупулезно заносил на бумагу.

Два каменных склепа с крепкими дверями и двумя окнами с железными решетками и ставнями в воротах, устроенные при входе в Большой вал или Королевскую крепость, вмещали в себя порох, селитру и ядра. В самой крепости по левую руку устроен был третий склеп. Перед ним поставлен забор с воротами и железными запорами. Такие же ворота вели и в сам склеп. В нем хранились ядра, пули и разные инструменты для изготовления оружия и снарядов: формы, сверла, штампы, а также вилы, цепи, заступы…

Провиантский магазин находился недалеко от вала, возле стены. Так как провианту в нем не было и признака, то здесь хранились военные припасы, как-то: патроны, огнистые стрелы, стволы, рычаги, цепи, шпаги, шашки и различные кузнечные и слесарные инструменты и материалы.

В Копытинских воротах хранились колеса, лафеты, повозка, новая карета, дышла и целый угол московских лыж. В Тупинской башне, на среднем и верхнем этажах Кмитич насчитал возов на семь фитилей. Весь этот список он предоставил Обуховичу. Тот был рад, что многое нашлось, чего он не находил ранее, но все равно был далек от общего оптимизма.

— Для короткого сражения сей арсенал добрый, — говорил воевода, — а для армии московской этого может и не хватить.

«Вечно он всем недоволен», — думал Кмитич. Хотя признал, что определенная часть из описанного арсенала пришла в негодность, а каганцы и другие железные вещи из цейхгауза смоляне растащили в частное пользование.

— Ничего, прикажу — вернут, — успокоил Кмитича Обухович.

Вот так и проходил мальчишник оршанского войта среди сырости складов и на крепостной стене, с молотком и рубанком или же с мастерком в руках. Ну а девичник его невесты, несмотря на грозную пору, шел полным ходом, со смехом, шутками и всеми девичьими ритуалами и выдумками. Уже, как положено перед свадьбой, растопили баню, и подруги невесты, облачив ее в длинную банную рубаху, вели ее под руки мыться перед встречей с женихом. В руках Маришка держала снятую с льняной косы бисерную хазовую повязку, на лицо ей набросили платок от сглазу. Две подружки, молодые шестнадцатилетние девочки, веником и прутиками с лентами вершили дорогу молодой. В предбанник зашли вместе с невестой еще три девушки. Невеста подняла руки, и с нее аккуратно сняли льняную белую рубаху, обнажая упругую молодую грудь с нежно-розовыми сосками. Маришка впервые почувствовала себя беззащитной и нагой настолько, что интуитивно прикрыла свой пушистый лобок ладошкой, словно ее жених смотрел на нее через щель в двери, либо стесняясь подруг, с которыми к своим семнадцати с лишком годам мылась в бане уже сотни раз. Подружки, улыбаясь Маришке, также как будто впервые, стоя голыми, рассматривали ее, словно прощаясь с этим молодым, дышащим чистотой и девственностью телом. Снаружи доносились звонкие девичьи голоса, поющие прибаутки. Девушки-подружки «оплакивали» невесту, «предостерегая» ее от жениха песней, провожая ее из подружек в стан замужних женщин:

Ой, звілі вяночак, ой звілі, Па белым абрусе пакацілі, Каціся, вяночак, каціся, Матулі ў ручнік валіся, Выйдзі матуля з каморы, Прымі вяночак зялены, Не выйду; дзіцятка, не выйду, За дзевачкамі не прайду, Не выйду, не выйду, За слезкамі сцежкі не віджу. Вы, дзевачкі абманачкі, вы мае. Абманулі вы малодзенъкую мяне. Вы казалі, гито пойдзецеў садок гулящ А вы пайшлі зялену руту ламаці, Вы казалі, гито пойдзеце за стол віно піць, А пайшлі за белы стол вянок віць…

В это же время вокруг бани толпилась галдящая малышня, некоторые залезли на крышу, смотрели в щели, стараясь хоть что-нибудь разглядеть. Девушки, поющие прибаутки:

Двору шырокі, чаму не мяцен? Гэй, у-ля-ле! Млода Марылъка двор падмятала, гэй у-ля-ле! Двор падмятала, ды замуж пайгила, гэй, у-ля-ле!

— прутиками отгоняли мальчишек от окон и дверей. После бани «свадебницы» ожидали приезда «женихов», момента, когда поджаничий зайдет и скажет: «Выведите княгиню».

Только вот главный поджаничий и не думал про это. Он не еловыми лапками украшал свой поезд свадебный, а пушками — бойницы своего замка. Михал Радзивилл даже припомнить не мог, получал ли он приглашение на свадьбу, ибо ему в последние дни было не до корреспонденции такого рода. Перед ним лежало другое, куда как более взволновавшее его письмо, письмо его кузена и гетмана войска Речи Посполитой Януша Радзивилла:

«Шаноўны мой Міхал. Адразу пачынаю са справы: становішча складанае, збіраю войска. Твае сродкі і сілы нам бы вельмі дапамаглі. Далучайся да майго войска, будзем разам вызваляць Вялікае княства Літоўскае ад ворагаў. Я яшчэ пакуль не пераабраны вялікім гетманам, і пакуль яшчэ не маю права загадваць, таму як брата прашу. Вельмі на цябе жадаю!»[10]

С юга на Литву вновь нападали казаки Хмельницкого и Золотаренко. Но на этот раз уже не так хаотично, как в 1649 году, и не ради одних только еврейских погромов. Ужасные слухи намного опережали это воинство — юг Литвы еще не забыл кровавый сорок девятый год, когда пострадали ни в чем не повинные литвинские города Гомель, Речица, Рогачев, Бобруйск, Мозырь, Туров, Давыд-Городок, Пинск, Кобрин… На севере даже до Рославля дошли казачки. А вот Слуцк кузена Богуслава успешно отбился, как отбились Ляховичи и крепкая фортеция Старого Быхова. И, конечно же, в первую очередь в захваченных городах и местечках казаки резали всех еврейских жителей, которые и понятия не имели, что виновны лишь в том, что в Польской Руси их единоверцы ростовщики обанкротили разорившихся русских помещиков и крестьян.

Несвиж был также на границе казачьих налетов. На голову неудавшегося поджаничего свалились куда менее приятные хлопоты — укреплять замок, собирать людей, набрать по требованию кузена Януша Радзивилла хоругвь гусар и легкой кавалерии (казаков) и отрядить к нему, закупить солдат.

Кмитич был расстроен, что ни Михал, ни Януш Радзивиллы так и не приехали, но списал все больше на срочность свадьбы, чем на тревожную обстановку. Ян Шиманский и Ян Янович заменили Михала. Пригласил Самуэль на свадьбу до сих пор сторонящихся его Храповицкого, Вяжевича и Корфа вместе с Обуховичем. «Вяселле сближает людей как ничто», — решил Кмитич и был прав. Враги примирились за чаркой доброго вина. Само вяселле назначили на субботу. У молодой, как и у молодого, вечером — «зборной суботай» — собирались гости. Девчата плели венок для невесты, а ее мать приносила на тарелке веточки мирты. Каждая девушка должна была вплести в венок свою веточку. При этом девчата тихо пели:

Зборная суботка настала, Марыська дзяўчынак сабрала. Дзевачкі, сястрычкі вы мае, Звіце ж вы вяночак для мяне.

И вот уже приезжает под звон бубенцов жених к невесте, и поют смоленские девушки:

Звіняць, звіняць звончыкі блізенька, Сядай, сядай дзеванъка нізенька. А хто табе косанъку расчэша, А хто табе сэрданъка пацегиа. Ой, да асыпайся, вішневы сад, Час табе, Ганусенъка, на пасад. Ой, расчэъиуць косаньку дзеванькі, Ой, Пацегиа сэрцайка міленькі. Машуля галовачку прыбярэ, Дый сустрэне госцейкау на дварэ.

Маришку выводят к жениху под руки. Кмитич смотрит на невесту, не веря, что все это происходит с ним на самом деле. Перед его глазами всплывала его последняя встреча с Иоанной в день ее свадьбы. Кмитич получил приглашение, но приехал тайно, за стол не пошел. Тем временем люди Лещинского доложили своему пану, что Кмитич здесь и жди любых неприятностей, включая похищение невесты. Лещинский приказал строго следить за невестой и сообщить, если заявится сам Кмитич. Уж непонятно как, но Иоанна покинула замок, вышла к Пионерскому пруду, где в тени августовского вечера за толстым стволом старого дуба ее ждал Кмитич.

— Дай мне обещание, что женишься на мне, когда овдовею, — говорила Иоанна, глядя на него очами, полными слез.

— Нельзя давать такие обещания, — глаза оршанского князя также наполнились влагой, — на чужом горе свое счастье не построишь.

— Так ведь всякое случается. Сейчас, вон, война с казаками идет. Сколько уже погибло!

— Ну, если Бог так распорядится, то обещаю, — и слезы, не выдержав, побежали по щекам Кмитича. Но тут неожиданно появились гайдуки Лещинского.

— Хлопцы! Трымай яго! — закричал кто-то из них, увидев Кмитича рядом с Иоанной.

«Карпатские русины, — определил по говору Кмитич, — небось и сам Лещинский галицкий русин, выдающий себя за поляка. Чертовы католики!»

— Беги! — крикнула Иоанна, видя, что Кмитич отрешенно стоит, никак не реагируя на появление гайдуков. — Беги ради меня, Самуль! Спасайся! Это охрана мужа! Они не пожалеют тебя, а меня не слушают, как псы, приучены лишь к голосу хозяина!

Кмитич быстро поцеловал Иоанну и бросился вдоль пруда. Но тут же в темноте наткнулся на одного из людей Лещинского. Тот с обнаженной саблей набросился на Кмитича. Оршанец выставил вперед свою карабелу, отбивая атаки гайдука. Мозг, как только рука ощутила рукоять сабли, уже работал только на бой. Правда, убивать гайдука желания не было. Сделав еще пару шагов назад и увидев, что гайдук, осмелев, лезет вперед очертя голову, Кмитич сделал «восьмерку» своей карабелой, полоснув гайдука по запястью. Тот вскрикнул, схватившись за порез, и тут же, получив сильный удар плоской стороной сабли по голове, рухнул лицом в траву. Но к оршанскому войту уже бежало четверо новых гайдуков. Кмитич не долго думая бросился в воду, замер, выставив из теплой, словно парное молоко, воды лишь нос и губы, что в темноте нельзя было различить с берега. Полежав так некоторое время и послушав, как его ищут гайдуки, бегая вдоль берега, Кмитич затем вылез в отяжелевшей промокшей одежде и побежал, хлюпая сапогами, к оставленному в зарослях коню…

Увы, ждать, когда овдовеет его возлюбленная, оказалось для него непростым делом. «Этого может и не произойти никогда», — думал Кмитич. А вот теперь и дополнительная преграда — его собственная женитьба.

Маришка тем временем предстала перед женихом сущей красавицей, как икона Божьей Матери. Да и одета, как Богородица: сарафан, полушубочек, на руке шаль повешена, на плечах и на шее за лямками сарафана три плата, бусы висят, цепи светлые, серебряные и янтарные, на руках браслеты, кольца, в ушах чушки серебряные, в перчатках цветных, ибо голыми руками нельзя здороваться даже с женихом. На голове повязка, а поверх повязки венок золотой, из бисеринок. Маришка не моргая пристально глядит на Самуэля с серьезным лицом, всеми силами стараясь не улыбаться. Ну, а жених, пряча грусть и мысли, улыбнулся широко и счастливо, спросил:

— Чья дочь?

Одна из девушек поправила Кмитича:

— Вначале за косу ее дерни.

— Да ладно вам! — махнул смущенно Кмитич, но за косу дернул под бурное оживление нарядной толпы.

— Алексеевна! — ответила Маришка, и Кмитич поцеловал ее в губы, да так, что и отпускать не хотел. Казалось, стоял бы так да целовал эти нежные сахарные уста.

Девушки вновь звонко заголосили песню…

Их обвенчали не в церкви. Злотеи, посчитав, что жених и невеста из разных конфессий, настояли на гражданском браке, и венчание прошло в мэрии города. Сей факт несколько смазал праздничное настроение Кмитичу, но оршанский войт решил в итоге на это не обращать внимание. Главное — свадьба.

— Госцейкі дарагія, званыя, нязваныя, блізкія, далекія, благаславіце маладую Марыю ў добрую гадзіну! — обращался пан Злотей к гостям, а те ему отвечали:

— Бог благаславіць!..

К свадьбе в Смоленске подготовились куда лучше, чем к обороне. На праздничном столе было все, чего мог только пожелать самый привередливый шляхтич из самой Вильны. Боноллиус восхищенно цокал языком, пробуя венгерский токай 1611 года урожая с берегов Дуная. Из фарфоровых мисок струился ароматный парок борща и бульона, а в огромных полумисках и блюдах из серебра молодые краснощекие девки разносили говядину с хреном, фляки с имбирем, уток с каперсами, индюшек в миндальной подливке, каплунов с колбасками, тетеревов со свеклой и разную печеную дичь. Все это перемежалось щуками, позолоченными шафраном, карпами в медовой корочке, ершами и ряпушкой, приправленными гвоздикой и цветками муската. Не хватало знаменитого радзивилловского судака, секрет рецепта которого знали несвижские повара — его обещал привезти Михал Радзивилл. Были на столах и деликатесы, которые делали только в Литве: медвежьи лапы с вишневым соком, бобровые хвосты с икрой, лосиные ноздри с мясными тефтелями, печеные ежи с потрохами серны, поджаренные с фисташками кабаньи головы, тушенные в соусе из кореньев. Все это обильно запивалось медом, крамбамбулей, наливками, настойками, троянкой и привезенным из Крулевца вином. И даже чаем, который подавали на второй день в молочного цвета фарфоровых чашках. Кмитич много слышал о чае, но пробовал только один раз. Он с недоверием и любопытством заглядывал в чашку, принюхиваясь к жидкости болотного цвета с плавающими кусочками стебельков.

— Это и есть чай? — повернул он лицо к Маришке.

— Так! — рассмеялась невеста. — Мы тут в Смоленске чай пьем. А вы в Орше и Вильне?

— Мы не пьем.

— А что вы пьете?

— Утром кофе, а вечером — кто что пожелает: эль, вино, а если просто жажду утолить, то и воды родниковой или колодезной можно выпить.

Маришка хихикнула:

— Ну, воды колодезной и у нас много! Но к столу ее не подадут.

— А жаль! — улыбнулся Кмитич и покосился на Боноллиуса, Обуховича и Корфа. Те также воротили от чая носы.

Первый и последний раз Кмитич пробовал чай в Несвиже у Радзивиллов, на шестнадцатилетие Михала. Тогда сей восточный напиток привез в Несвиж какой-то купец из Крыма. Михал не стал пить чай, поскольку его отец громогласно объявил обиженному купцу, что если турки или индийцы сочинили это травяное зелье, то пусть сами его и пьют. Михал также гневно заклеймил чуть ли не всю Азию за табак, ибо не курил и терпеть не мог табачного дыма. Кмитич из интереса попробовал зеленовато-коричневую воду турецкого чая, тем не менее, ароматно благоухающую, но нашел этот чай невкусной горьковатой водицей. Купец, Кмитич даже не мог вспомнить его имя (кажется, Владислав), пытался оправдать свой чай и много и нудно рассказывал, как его надо заваривать, но подвыпивший Михал со смехом и под улюлюканье гостей вытолкал этого любителя «азиатского зелья» вон из-за стола… «Эх, золотые денечки то были!» — сокрушенно вспоминал тот вечер Кмитич, думая, что выпил бы ведро этого самого противного чая, лишь бы вернуть то время, тот Несвиж, и главное, любимую Иоанну, которую он так старательно пытается забыть.

Налівай келік палней, Уздымай яго вышей!

— пели в честь жениха и невесты охмелевшие смоленские паны, подставляя кухали и келики под струи вина и меда. Кмитич же ничего не съел из всего этого изобилия. Всю свадьбу, промелькнувшую перед его глазами как-то на удивление быстро, он молча восседал за столом, лишь иногда пригубляя вино из серебряного кубка, вставал, кланялся поздравлявшим его гостям, поворачивался, целовал невесту… Пару раз жених с грустью думал о том, что как бы было хорошо, если бы рядом с ним сейчас сидела Иоанна Радзивилл и смотрела б на него своими янтарного цвета умными глазами, мило и чуть-чуть грустно улыбаясь… Гости ели, пили, веселились, даже не подозревая, что всему этому вскоре придет конец.

— Бои идут в городе, но замок оккупантам взять не удается, — продолжал гетман, — там у нас гарнизон в две тысячи человек из наемных немцев, венгров и рота татар. Добрые солдаты. Они продержатся долго. Хуже со Смоленском. Гарнизон там немногочисленный, около пяти тысяч был, хотя тоже добрый: есть пушкари хорошие, польская пехота Мадакаского и Дятковского, немецкая пехота Корфа, казаки, гусары. Однако, по расшифрованным письмам Обуховича, тамошняя фортеция в крайне запущенном состоянии, и помочь им нечем. Старобыховскую фортецию вновь осадили казаки Хмельницкого. Но из-под стен города приходят пока добрые новости: немногочисленный гарнизон с успехом отбил первый штурм, сделал удачную вылазку, оставив груды неприятельских трупов под стенами города, и взял пленных. Но как долго быховцы там продержатся — один Бог ведает.

— Короля просить надо людей дать! — громко сказал великий подскарбий Винцент Гонсевский, который до сих пор тихо сидел, подперев чистый высокий лоб рукой, глядя в стол.

— Короля? — гетман поднял на товарища тяжелый взгляд. — Уже просил. Дзякуй великий! Помог. Прислал из обещанных пяти тысяч жавнеров около четырех тысяч, что сейчас расквартированы в Менске. Так из-за якобы плохого жалованья эти бандиты ограбили синагогу и церковь, грозят поднять бунт. Я отрядил людей, пусть им заплатят за то, чтобы вернулись в Польшу. Лучше бы таких помощников вообще не было. Еще просить короля?

Желваки на красивом лице Гонсевского заиграли. «Вовремя платить солдатам надо!» — думал он, бросая сердитые взгляды в сторону гетмана. Смоленский князь Гонсевский был уверен: виноват в том, что проворонили войну с царем, только один Януш Радзивилл с его постоянными усмешками да шутками в адрес «неуклюжего медведя» Алексея Михайловича.

— Сколько же у нас в наличии сил сейчас? — спросил кто-то.

— По реестру регулярная армия Княжества насчитывает 11 261 человека вместе со мной, — горько усмехнулся гетман, — а по сообщениям наших соглядатаев и шпионов, армия царя Романова содержит до 300 000 ратников, стрельцов, казаков и наемников. Это истинное нашествие! Ни единого не было подобного, — покачал головой гетман, — даже у Батухана в 1240 году было в три раза меньше. И то шороху сколько навел! Полякам даже досталось тогда от него.

Все опустили головы, словно на похоронах. Стало так тихо, что с улицы были слышны голоса людей, и можно было разобрать, что они там говорят.

— И вот еще, — гетман повернул лицевой стороной лист, в который так задумчиво долго глядел, — это царская грамота, которую московиты сейчас рассылают везде перед своим появлением. Сей лист, панове, призывает покориться государю Московскому с обещанием беспрепятственно отпустить в Польшу всех тех, кто захочет сохранить верность королю Польши и Литвы Яну II Казимиру Ваза. Православным царь обещает защиту от произвола католиков. Какого произвола? То царя спросите. И уже есть шляхтичи, что перешли на сторону Московии в Дорогобуже и Рославле, городах, которые уже заняли царские войска. Мстиславль, как мне известно, будет пытаться сопротивляться Трубецкому, но не думаю, что долго. У них даже замок все еще из дерева! Сгорит от каленых ядер, как полено в очаге! Слишком мал гарнизон Мстиславля, и слишком большое войско у царя.

Гетман смял лист в могучей ручище и отшвырнул мятый комок в сторону.

— Вот эти вот филькины грамоты, — гневно указал в сторону улетевшего смятого листа бумаги Радзивилл, — почему-то до сих пор на некоторых действуют! Будто забыли литвины, как умеют выполнять свои договоры московские цари! Еще ни один мир, с ними заключенный, не был выполнен до конца! Ни одно перемирие они не дотерпели! Немедля отписать такие разъяснительные грамоты и разослать по армии и шляхте!

— Но ведь вы, пане, еще не великий гетман, чтобы отдавать такие приказы. Вас пока не утвердили сеймом на посту! — возразил Винцент Гонсевский.

— Утвердят, — гневно блеснули глаза гетмана, — никуда не денутся! Кто-то же должен командовать армией во время войны! Не этот же полоцкий выскочка Сапега, который только и думает, что о своих купеческих грошах, да как бы угодить королю! Надо срочно формировать силы на подходах к Смоленску, чтобы не дать врагу углубиться в нашу территорию. Главные силы царя идут именно по смоленскому направлению. Я очень надеюсь на Обуховича, но даже если к ним присоединится Архангел Михаил, долго они все равно осаду не выдержат: армия царя, оставив осаду в своем тылу, скорее всего, обойдет город и пойдет на Дубровну, где, по всей вероятности, они соединятся со второй армией князя Трубецкого. Вероятно, речь идет не о завоевании, как это было в предыдущих войнах, лишь восточной территории, но завоевании всей Республики и, возможно, самой Польши. Не зря с мая месяца между Московией и Швецией шли тайные переговоры о захвате всей Речи Посполитой. Шведы отказались участвовать в этой войне из-за того, что царь не захотел уступать им ни пяди территории Литвы. Хотя это уже неважно. Польша ввязала нас в войну с Хмельницким, кого, наоборот, нам поддержать требовалось бы, а теперь мы вновь в дураках, нас опять бросил король решать свои проблемы самим.

Гетман отпил из кубка. Нервно постучал по столу толстыми пальцами.

— Нас тут пока мало, мы не сейм, но я предлагаю выработать секретную, пока что не официальную стратегию на ближайшее будущее. Огласке не подлежит, все пока держать в тайне. Згодны, панове?

— Згодны, пан, — кивали головами явно заинтригованные полковники.

— Помните, милые мои паны, старую русскую легенду о Змеиных валах в земле Руси? Как запряг князь Радар Змея в плуг да вспахал землю, делая межи между своими землями и землями князя Ляха. Напомню, что князь-кузнец Радар — это наш Радзивиллов предок. Ну а чей предок князь Лях — и без объяснений понятно. К чему прибаутка та? Да к тому, что сами наши праотцы велели с ляхом границу возводить да отдельно жить. Каждый народ — сам себе король. А мы — унию с Польшей хотим! Оно, может, в Ливонскую войну и оправдано сие все было, но не сейчас, спадары мои добрые. А сейчас мы одни, без ляхов бьемся, поэтому план мой в том, чтобы нейтрализовать в будущем Люблинскую унию вообще!

— Как?! — зашевелились удивленные полковники. — Речь Посполитую распустить?

— Так, панове, — успокоил всех вытянутой ладонью гетман. Все смолкли, устремившись взглядами на Януша Радзивилла. Что же задумал этот всегда храбрый и хитрый гетман?

— Если все пойдет как сейчас, то смысла в едином государстве с Польшей я зараз не вижу. В чем был смысл единой республики сто лет назад? Выступать вместе против врагов во время войн! Но сколько было за эти годы войн? Польша нам редко помогала, но всегда заставляла участвовать в собственных нескончаемых конфликтах то со шведами, то с турками, то с русинами, то с московитами. Вспомните 1600 год! Войну за Инфлянты! Нам нужна была та война? Нет! Такое Литве не подходит. Так ведь?

— Так, — закивали все головами.

— А между тем, — продолжал гетман, грозно обведя всех тяжелым взглядом, — наш восточный сосед совсем не изменился со времен Золотой Орды. Как шли эти гунны уперто на запад воевать, так и продолжают идти. И все им мало. Булгарию волжскую захватили, Казань, Астрахань — захватили. Но и этого им мало! Новгород захватили, Псков! Тоже мало! Курляндию и Ливонию хотели захватить! Уже и там узрели свои исконные земли! Теперь вот и на нас опять войной идут. И если не отобьемся, панове, то и будет нам, как той Казани, Астрахани, как Булгарии, как Новгороду, как Пскову… То бишь полный гамон, панове. Згодны?

— Так, пане, — закивали все головами.

— Не на запад надо теперь смотреть, а на север. Пусть Польша живет сама по себе, а мы сами по себе. Но нам без союзника сейчас не обойтись. Верно говорю, панове?

— Как?! Польшу бросать?! — удивлялись одни.

— Верно, пан! — кричали другие. — Ляхи нас никогда не уважали!

— В эти трудные дни, — продолжал гетман, — предлагаю биться теми силами, что есть, но если войска царя московского захватят все наши восточные города и устремятся на столицу, вступит в действие наш тайный план, план союза не с Польшей, а со Швецией. Литва — наполовину лютеранская страна, а Швеция — сильнейшая лютеранская держава. Ее армия, пожалуй, лучшая в Европе. Посмотрите, как живут под протекцией Швеции финны, ингры, немцы и латыши в Риге, немцы Померании, эсты и водь в Эстляндии и курши в Курляндии! Что, плохо, скажите, живут? Нет же! Добро живут, и шведы, в отличие от наших братьев-поляков, не так ревниво и капризно заставляют подчиняться своей воле, своей церкви и своим порядкам, своему языку. В каждой шведской стране все по-своему, но войско везде одно, везде может дать отпор врагу. С нашей обнищавшей армией мы рискуем стать частью Московии и повторить судьбу Новгородской республики, которая из процветающего края ныне превратилась в унылую периферию. Прощай все наши свободы и привилегии! Уж лучше под Швецию пойти, но выжить да союзника сильного приобрести. Наши предки готы гепиды пришли из Швеции. Угодно Богу — туда же и вернемся. Каково?

Полковники шушукались. Видно было, что многим идея с союзником в лице Швеции нравится, но сомнений также было слишком много.

— Тут вот какой вопрос, — вновь подал голос Гонсевский, задумчиво дергая себя за рыжеватый ус, — что шведский король захочет за помощь нам в войне? Какие условия выдвинет?

— Какие бы ни выдвинул, — махнул рукой гетман, — все же лучше, чем погибать на царской плахе! Если попросит шведский король Жмудь ему отдать, то и отдадим. Вон, Рига ушла в Швецию, так что? С Ригой у нас отношения тесные и бойкие остались! Торгуем через рижский порт. Надо кому поехать учиться в Ригу — пожалуйста! А ведь вроде как другая страна, Швеция!

— Так долго и упорно создавали союз с поляками, и вот так развалить его? К шведам переметнуться? — спросил некто.

— Да к чертям такой союз! — уже не вытерпел другой полковник. — Мы же не таким этот союз видели! Мы же хотели, чтобы равным он был! А ляхи нам свою политику постоянно навязывают! Мы через них с братьями русинами воевать должны были, а те с нами, как с ляхами! Тьфу! — полковник плюнул в сердцах. — Еще гетман Хадкевич, царствие ему небесное, хотел послать короля и шляхту его куда подальше.

За столом поднялся гомон. Кто-то протестовал, кто-то соглашался. Шляхтичи бурно обсуждали план гетмана.

— Тише, панове! — прервал всех Радзивилл. — Тут я слышал мнение одно, словно мы вот жили-жили, да что-то нам не понравилось! Нет же! Все нам нравилось бы, если бы не война эта! Ситуация сложная, какой не было даже во время Ливонской войны. Тогда, в Ливонской войне всем миром Московию обуздали, вторгнувшуюся в Ливонский Орден, а тут армия более грозная только на нас одних и идет, и никого, чтобы помочь нам. Нужно срочно Ватикан о помощи просить. Пусть Рим поможет. Францию призвать, Англию! Если надо, то со Швецией унию заключить, а не понравится, то выйти или перезаключить! Ведь вопрос стоит так: быть или не быть нашему государству, если с таким огромным войском на нас Московия идет!

— Я за предложение гетмана, — выкрикнул широкоплечий полковник и первым решительно поднял руку с булавой. Подняли и все остальные. Только полковник Маяковский сидел, сцепив пальцы, да Гонсевский колебался. Они были единственными католиками среди присутствующих лютеран и православных, и им горестно было слышать слова гетмана о разрыве с Польшей, а значит, и с Ватиканом.

— Панове! — чуть не плача, произнес Гонсевский. — Разве Люблинская уния, Корона, присяга королю — это пустой звук для вас? Мы же присягали! Где честь ваша, паны ясновельможные?! Неужто вот так просто предать своего же короля, за которого мы все, или почти все, голосовали?!

Радзивилл поднялся из-за стола. Его огромная фигура нависла над всеми, словно Юпитер взирал с небес на своих подданных.

— Присяга, честь, король, говорите, пан подскарбий? — прогремел гетман. — Так не пустой это звук ни для кого, как и Родина! Но присяга — это не только обязанности, но и права! Это как договор, между прочим! Договор двух сторон. Останетесь ли вы с женой, что клялась в вечной любви, если она вам изменит? То-то! А родина одна! К вашей личной родине, Смоленску, любый мой пан Винцент Гонсевский, враг подступает, между прочим. А мы сейчас не присягу нарушаем, а ищем пути спасения. Мы дадим шанс королю. Пусть поможет нам или Ватикан уговорит армию прислать. Нехай! А нет, так пробачте! Так что, кто за?

Теперь и Маяковский пусть и медленно, но поднял булаву, бросая вопросительный взгляд на Гонсевского. Подумал и поднял руку Гонсевский, со словами «ну, только если на период войны».

— Вот и добре, — кивнул гетман, — но это, повторю, пока что предварительная выработка стратегии на будущее. Хотел я до вынесения на сейм этого плана в вашей поддержке убедиться. Вижу, здравый смысл вам не отказывает, панове. На том дзякуй вам великий.

Кмитич и Маришка лежали на широком ложе, щурясь на солнечный луч, пробивающийся прямо на их лица сквозь крашеные стекла резного окна. И так хорошо им было вместе, что весь этот сыр-бор, связанный с войной, казалось Кмитичу, ушел куда-то в другой мир. Но вот этот другой мир грубо вмешался в их, нежный и хрупкий. То был стук в дверь и крик:

— Пан канонир! Пробачте, кали ласка! Але ж пан Обухович вас чакае на пятой кватере! Хутка, пан!

— Чтоб вы провалились с вашей войной! — вздохнула Маришка. — Мужчинам только бы и воевать! Что за люди?! Не хочу, чтобы ты уходил, — и она обвила своими тонкими руками крепкую шею Самуэля со змейкой золотой цепочки и маленьким крестиком. Простым крестиком, без узоров.

— Католический? — спросила девушка, играя крестиком пальчиками.

— Лютеранский.

— Так ты лютеранин? А я думала, что католик, — удивленно приподняла темные тонкие брови Маришка.

— Был католиком. Неужто не помнишь, что я тебе писал?! Сейчас я кальвинист, как наш гетман. У нас многие перешли в протестантизм. Хорошая конфессия. Не такая занудная, как католицизм или православие.

— А чем она лучше?

— Ну, если верить, все началось с бумажки, которую 31 октября 1517 года профессор богословия Мартин Лютер приколотил к дверям замковой церкви в Виттенберге. В этой бумажке профессор подверг сокрушительной и совершенно справедливой критике католическую церковь. Главным пунктом учения Лютера был тот, что указывал на вещь, вообще говоря, само собой разумеющуюся: если Бог все видит и все знает, то зачем для общения с ним верующему нужны загребущие посредники, то есть священники, папы да попы? Раньше читать Библию имели право только священники, и то на латинском языке. Но если Господь всемогущ, то почему он не может понять твой собственный язык?

— Верно, — согласилась Маришка, — вот мы, православные, на своем языке и молимся. Так зачем же Бога менять?

Кмитич, глядя на молодую жену, подумал, что она еще совсем глупая и наивная девчонка. Он ласково провел ладонью по ее шелковой щеке.

— Не Бога, а конфессию! Чуешь? Мы, Маришка, живем в просвещенные времена, в семнадцатом веке от Рождества Христова. Человек изобрел кремневые замки к мушкетам, обошел вокруг Земли на кораблях, нашел все ранее неоткрытые земли. Все меняется. Религия тоже должна соответствовать времени. Вот католики и православные очень все четко распределили — как и кому молиться. А ведь Бог желает общаться подобно тому, как желает общения ребенок с нами, со взрослыми. Христос желает общения простого и доступного. Вот для протестантов молитва и есть это самое простое и свободное общение с Богом.

— Правда, что вы Святую Троицу отрицаете?

— Скорее, не принимаем и не понимаем, что под этим подразумевают католики и православные. Вот ты читала Ветхий Завет и Новый Завет?

Щеки Маришки вспыхнули алым румянцем.

— Не осилила. Зато молитвенник «Часослов» знаю, и календарь праздников и постов тоже! — почти скороговоркой оправдалась она.

— А вот если бы осилила хотя бы Новый Завет, то поняла бы, что там нет упоминания о Святой Троице, как нет и в Ветхом Завете. То есть ни Христос, ни Павел об этом ничего не говорили. Значит, и протестанты Троицу игнорируют. Все просто!

— А как вы молитесь? — Маришка с любопытством посмотрела в глаза Кмитича. Тот поцеловал ее в глаза, улыбнулся:

— Как? На русском понятном языке. Не на латыни, как католики, и не на старославянском, как попы. В службе и убранстве протестанты ценят простоту и не любят пыль в глаза пускать нарядами да церемониями. Священных мощей мы тоже не почитаем, ибо нет в них души, и вообще, это просто кости. У протестантов молиться нужно просто, определенно, не перегружая молитву просьбами и не допуская эгоистических помыслов.

— Значит, если я за тебя буду молиться — это мои эгоистические помыслы?

— Нет, — чуть не засмеялся Кмитич, — это вполне нормальная краткая просьба. Мы ж семья! Ты должна молиться за меня, а я — за тебя.

— Значит, ты меня бить не будешь? — неожиданно испуганно посмотрела Маришка в глаза мужу, приподнимаясь на локте, обнажая полностью свою левую круглую грудь.

— Бить? Зачем? — удивился Кмитич и поцеловал ее розовый нежный сосок.

— Ну, у нас говорят, что муж тот любит жену, который ее бьет, — ответила девушка, не обращая внимания на интимный поцелуй.

Кмитич рассмеялся и откинулся на подушку.

— Тут в Вильне случай смешной был, — заговорил он, глядя в дубовый потолок, — один литвин женился на московитке не то из Твери, не то из самой Москвы. Не ведаю. Красивая, короче, и хорошая девушка, но она очень недовольна была, что он ее не бьет. Боялась, что не любит. Тогда литвин, чтобы ее не огорчать, побил ее раз. Жена сразу стала лучше к нему относиться. Чтобы не портить с ней отношения, он побил ее в другой раз. Она вновь не проронила ни слова, считая, что ее муж стал любить ее еще крепче. Третий раз он ее крепко побил. Ее унесли в больницу, где она и скончалась. Стали судить литвина за избиение, но адвокат оправдал его, сказав, что бил он жену по согласию и любви, по личной просьбе убиенной. Так что бросай свои азиатские привычки. Не буду я тебя бить. Но разве если чуть-чуть, — улыбнулся Кмитич.

— Значит, это только в Московии бьют жен? — обрадовалась Маришка. — А еще говорят, что они в теремах сидят и не гуляют, лица платками закрывают. А молиться в церковь их тоже не впускают — только стоя на улице. Это правда?

— Уж и не знаю. Вам тут в Смоленске видней. Может, и правда, — пожал плечами Кмитич.

— Не хочу жить в тереме. А зачем царю наш Смоленск? — спросила девушка, вновь приподнимаясь на локте и вновь обнажая свою аккуратную грудь. — Разве был наш город когда-то под Москвой? Я здесь провела всю жизнь, но никаких московцев раньше тут не было.

Кмитич усмехнулся:

— Всю жизнь… Скажешь тоже! Тебе что, сто лет, что ли? Хотя, ты права. Смоленск был вольным, был под Киевом, потом вступил в Литву, почти сразу же по основании Княжества, но с Ордой не якшался никогда, — покачал головой Кмитич, — как я помню из истории, лишь царь Иван III первым завоевал Смоленск в 1507 году, но ненадолго. Потом царь Иван Жахливый[11] завоевывал. Тоже ненадолго.

— А правда, что царь Алексей — сумасшедший? — сделала большие глаза Маришка. — У нас тут ходят слухи, что отец нынешнего царя вообще с ума сошел и умер. Правда?

— Ну, — усмехнулся Кмитич, — разное говорят. От сумасшедшего царя Ивана Жахливого не думаю, что могло здоровое потомство родиться. Вот и отец нынешнего царя, того, — Кмитич присвистнул, — сварьятел. Может, и этот не в порядке. Из-за этого, наверное, им там и не сидится в Москве. Поэтому уедем отсюда в Оршу. Или в Вильну. Там красиво, людей много, дома близко друг к другу стоят, и люди прямо из окон общаются между собой через улицу. Шведы называют Вильну славянским Карфагеном. Карфаген и есть!

— А что за Карфаген?

— Ну, город такой был в Африке еще во времена Древней Греции и Рима. Бойкий портовый город, где жили многие народы. Но мне и Орша нравится. Тихий городок, уютный. Правда, два пожара у нас сильных было. Старики рассказывают, что еще так никогда город не горел. Говорят, не к добру, мол, «дрэнная прыкмета», сгорит и в третий раз. Это меня тревожит.

— Ты такой умный! Откуда знаешь все?

— У нас дома книг всегда было много, — ответил Кмитич, с укоризной покосившись на стол Маришки, где лежала одна-единственная книга — русский молитвенник «Часослов» краковского издателя Швайпольта Фиоля, отпечатанная еще в 1491 году. Ее Кмитич уже успел посмотреть. Еще одна старая и не менее ценная книга — «Бивлия Руска» полоцкого доктора наук Францыска Скорины — лежала на полке под толстым слоем пыли и уже давно служила подставкой для подсвечника. По тому, как капли воска залепили страницы, можно было предположить, что в последний раз книгу раскрывали в том же 1517 году, когда сей том вышел из типографии.

— У нас много книг, — повторил, повернувшись к Маришке, Кмитич, — со всего света. Брат мой — известнейший в Литве педагог и поэт, между прочим.

— Да ну?

— Микола Кмитич. Неужто не слыхала?

— Нет.

— Ось! — Самуэль рассмеялся. — Ты первая, кто не знает моего брата! Это даже приятно! А то бы я подумал, что ты меня полюбила только из-за него! А я ревнивый! Хотя, — и он перекрестился, — мой брат уже в раю давно. Я его не помню даже. Так неужто и в самом деле не читала ты поэм Миколы Кмитича?

— Науки девушкам ни к чему, — чуть обидчиво ответила Маришка, — так наш батюшка говорит.

— Может, он и прав.

— И еще он говорит, что мы, бабы, бесовское отродье. Только и думаем, как бы мужчин с пути истинного сбить.

— И это верно! — рассмеялся оршанский войт. — Вот меня на службу зовут, а я не иду из-за тебя. Правда, и сам не хочу.

— Но я не бесовское отродье и тоже кое-что из наук знаю, — стала оправдываться юная жена Кмитича, — к примеру, знаю про родной Смоленск много интересного. Знаю, что там, где сейчас Доминиканский кляштор, был ранее Авраамиев монастырь. Знаю, что построили наш Смоленск варяги из шведского Смоланда, потому он так и называется. В деревне Гнездово, тут недалеко к западу от Смоленска, целый город погребальных варяжских курганов есть. Сама видела те курганы. Может, там золота много? Но нам строго запрещают эти курганы копать. Говорят, духи урманов их охраняют.

— О! — поднял удивленно темные брови Кмитич. — А я, хоть и считаю себя смоленским, такого и не слышал пока. Утерла ты мне нос! — засмеялся он и поцеловал девушку в губы.

— Значит, в Оршу, раз там пожары, мы не поедем? — лукаво улыбнулась пани Кмитич, — так, может, все-таки в Вильню? Ну, раз там этот, как его, Каркаген!

— Карфаген! — поправил Кмитич. — Можно и в Вильну.

— А там женщины, поди, красивые, не чета нашим! Что носят сейчас в Вильне?

— Сейчас не знаю. Знаю, что мужчины носят белые или черные туфли на красном высоком каблуке до полутора вершков.

— А это откуда знаешь? — удивилась девушка.

— Боноллиус сказал, — улыбнулся Кмитич.

— А, этот! — по-детски захихикала Маришка. — Ну и петух расфуфыренный этот Боноллиус!

— Зато не в пример другим делом полезным здесь занимается. Если бы не он, то через вашу стену коровы бы пробегали, и ворот никаких не надо было бы. Представляешь, он даже в Америку плавал юнгой вместе с капитаном Лапусиным.

— А это кто такой?

— Не знаешь Еванова-Лапусина?! Как же так! Ну, это ведь знаменитейший во всей Речи Посполитой человек. Это наш Христофор Колумб!

— А это кто?

— Колумба не знаешь?

Маришка смущенно заморгала.

— Это один наш бывший земляк, — стал объяснять Кмитич, — что поплыл на португальских кораблях в Индию не на восток, а на запад, используя открытие Магеллана, что Земля круглая. Ну и приплыл к новой земле, которую поначалу принял за Индию, потому и назвал Вест-Индия — Западная Индия. Неужто вообще не слыхала?

— Что-то слыхала, — покраснела Маришка.

— Так вот, Лапусин. Я-то думал — он уже умер, но, оказывается, жив старый морской черт. Наверное, мемуары пишет у камина. Он победил пиратов на Полесском море, помогал гетману разбить Хмельницкого… Так, все! — Кмитич голым выскочил из кровати. — Надо собираться. Слышала, что просили? Хутка! А я тут лежу, как бервяно!

Первым делом он поднял ножны своей карабелы, потряс ими в воздухе, улыбаясь:

— Без Бога ни с порога, без карабели — ни с постели!

Маришка, подперев голову рукой, с улыбкой рассматривала поджарое мускулистое тело Самуэля, наблюдала, как он быстро двигается по комнате, собирая разбросанное платье. Ее щеки налились розовым румянцем:

— Самулек! — тихо позвала она. — А я тебе понравилась? Ты меня и вправду любишь?

— Конечно же, глупышка! — засмеялся Кмитич и тут же посуровел, подумав про себя: «Боже! Я ж ее совсем не кахаю! Что я сотворил!»

В Смоленск продолжали бежать люди. Последние, пришедшие к стенам города 28 июня, рассказали, что царь уже под самым Смоленском, на Богдановой околице, над долиной Днепра, ниже Дресны, при впадении в него реки Стабны, всего в пяти верстах от города, недалеко от Колодни, где произошел бой с литвинским отрядом, который, впрочем, ушел к Орше не через Смоленск.

Трубецкой, выдержав мушкетный и пушечный огонь мстиславцев и, к своему немалому удивлению, с трудом отбив 18 июля атаку партизанского командира крестьянина Потапова с пятнадцатью шляхтичами и тремя сотнями крестьян, пришедших на помощь горожанам, тем не менее, ворвался в город, который сами же московиты с уважением называли «белорусским Суздалем» за многочисленные величественные храмы, а литвины за это же самое любовно прозвали город маленьким Вильно. Красив и важен был Мстиславль. В 1617 году здесь закончили строительство костела Девы Марии, а в 1640-м — костела Святого Михаила Архангела. Гордость мстиславцев являл собой иезуитский монастырь. Однако городской замок на горе Кармелитского костела был все еще деревянным. Но именно это ненадежное строение задержало захватчиков, обрушив на их головы град пуль и ядер. Взбешенный Трубецкой атаковывал вновь и вновь Замковую гору. Вновь и вновь откатывалась волна атакующих, устилая траву телами убитых и раненых. В это же время ратники захватчиков рубили священников костела Девы Марии и святого Михаила Архангела, бросали на крыши домов гранаты и зажженные факелы, не разбирая рубили наотмашь саблями чернобородых людей в черных одеждах, узнавая в них жидовских торговцев… Хотя под нож шли не только «неверные» — рубили всех, кто попадался под руку: вооруженных горожан, невооруженных стариков, женщин и даже детей. И лишь мастеров по приказу царя Трубецкой велел своим стрельцам не убивать, а хватать, «никак не ранив, и ничего не покалечив». Мастеров нужно было отсылать в Москву — так распорядился сам патриарх Никон.

— Найдите мне резчика Степана Полубеса! — приказывал Трубецкой своим ратным холопам. Этого известного в Литве мастера заказал изловить и доставить невредимым в Москву сам патриарх Московии.

Однако Степан Полубес и не думал ни о какой Москве. Он, с мушкетом в руках, как заправский солдат, стрелял в атакующих замок московитян, пока не закончились пули. Смерч огня московских орудий разбил деревянный замок, поджег его стены и частокол. Московитские ратники и наемники ворвались-таки в горящие руины, но даже здесь мстиславцы продолжали сопротивляться, саблями, ножами, пиками и прикладами рубя и колотя штурмующих. В дыму и пламени, в облаках пепла люди сцепились врукопашную, рубили друг друга клинками, хватали голыми руками за горло, били кулаками в лицо, душили поясами… Степан Полубес поднял с земли чей-то бердыш и отбивался от наседавших на него московских ратников, которым было наплевать, мастер он или нет. Однако «славутый майстар» выказал недюжее мастерство солдата. Он сразил бердышом одного, проткнул второго, рубанул по голове третьего. Рядом рванула бомба, окутав забрызганного кровью Полубеса белой пеленой дыма. Оглушенный мастер упал на землю…

Слишком неравными оказались силы. Быстро таяло число тех мстиславцев, кто еще держал оружие в руках, кто мог сопротивляться. Более пяти тысяч человек гарнизона пало в неравной схватке. Еще пять тысяч простых горожан были застрелены или зарублены саблями. Почти все деревянные дома горели, заволакивая голубое июльское небо черным дымом…

Возможно, Трубецкой так мстил своему старшему брату, который в годы Смуты ушел в Литву и всегда воевал за сие русское Княжество. Что касается Степана Полубеса, то он очнулся, когда его за ноги тащили два стрельца: кто-то из пленных опознал в контуженом мстиславце известного в Литве мастера, и его поволокли в обоз показать самому Трубецкому.

— Связать его! — приказал московский воевода, как только полупьяный от контузии мстиславец назвал свое имя и профессию. — Найти его жену, если жива осталась, и готовить к отправке в Москву! За мастеров головой мне ответите! — грозил князь кулаком своим стрельцам…

Трубецкой, окруженный охраной, ехал на коне по улочкам Мстиславля, угрюмо смотрел на захваченный город и не чувствовал радости от победы. Вокруг горели хаты, храмы, монастыри, в свете пожара проносились конные стрельцы, метались силуэты людей, заливающих по его приказу огонь, ратники гнали группы израненных пленных, тащили за ноги убитых, и трупы, трупы, трупы…

Местные жители, тем не менее, еще долго пытались вызволить родной город из лап захватчиков: в округе действовал партизанский отряд, но силы повстанцев были явно недостаточны. В плен к московитам попало семь партизан, включая женщину. Захватчики вволю поиздевались над пленными: били их бичом, прижигали тело раскаленным железом. В конце концов старшего повесили, а остальным отрезали носы и уши, отпустив в назидание прочим литвинам — не сопротивляться новой власти.

Ну, а государь московский ликовал. Теперь он официально внес в свой титул наименование «Полоцкого и Мстиславского» между титулами «Рязанский и Ростовский». Все исторические сокровища Полоцкого Софийского собора царь велел переписать как «исконно» свое. Вся древнерусская София, от дверей до колоколов принадлежала нынче Алексею Михайловичу Романову.

* * *

Смоленск же держался. Горожане уже отбили несколько коротких атак на пробитые в стенах бреши. Похоже, московитяне проводили лишь разведку боем, но на главный штурм города пока не решались, боясь крепких толстых стен Смоленска и его высоких башен, из амбразур которых метко и интенсивно били пушки, мушкеты и картечницы. Приказ царя был прост — изводить смолян бомбардировками, готовить шанцы для атак на стены.

Даже ночью покой и отдых от войны приходил не всегда. Во избежание больших потерь от шквального огня со стен города неприятель работал над возведением шанцев по ночам, приблизив их почти на десять сажен от стены и со всех сторон открывая по городу огонь из осадных орудий. Особенно сильна была пальба с Покровской горы от Спасского монастыря и со стороны южного поля. Здесь стреляли беспрестанно от рассвета до заката. Осаждаемые отвечали тем же. Артиллерийский огонь поддерживался с обеих сторон каждый день, но в некоторые дни он был особенно силен. Так, 26 июля ожесточенная пальба из мушкетов и пушек длилась целую ночь как из лагеря московитов, так и со стороны защитников Смоленска.

— Собрать бы охотников, да и вдарить по ним, чтобы угомонились, — посоветовал Кмитич Обуховичу. Воевода согласился. Удалось собрать несколько сот охотников под началом хорунжего, но произвести вылазку на неприятельские окопы так и не удалось: перед рассветом полил такой сильный дождь, что заливал полки мушкетов, и стрельба оказалась невозможной. Вылазку пришлось отложить до следующего раза.

— Дождливое нынче лето — это к снежной зиме. Добро, — говорил Кмитич своим пушкарям, — добро, но только не для нас, только не сейчас…

28-го июля неприятель снова открыл сильную пальбу по городу. Одно ядро разорвалось возле Тизенгауза. Тот упал, обливаясь кровью. К счастью, немца только ранило, но ранение было не из легких — осколками посекло лицо, бок и обе ноги.

На Малом валу ядрами были сбиты туры, так что Обухович должен был оттащить с вала пушки и спешно установить на валу наполненные камнями избицы на месте сбитых туров. Кмитич предложил вновь отогнать врага неожиданной вылазкой гусар, но конная атака оказалась под большим вопросом из-за очередной проблемы: кони. Их осталось уже менее сорока. И не только потому, что при бомбардировке города граната угодила в конюшню и та загорелась, погубив нескольких коней. Уже давно закончилось все сено, и коней выводили щипать траву, растущую на стене. Однако и эта трава быстро закончилась. В крепости оставили лишь чуть более тридцати скакунов, остальных отправили за стену самим искать себе пропитание. Оставшихся же коней конюхи кормили чем могли, часто срезая для этого ветви деревьев. Поэтому вылазку пришлось делать силами сотни пеших бердышников. Кмитич облачился в доспехи панцирного товарища: кольчугу с рукавами до локтя, в шлем-мисюрку из железных колец, одел железные рукавицы, взял в руки круглый красный щит, вооружился палашом и двумя пистолетами. В таком доспехе было и тяжело, и жарко.

— Похож на рыцаря? — с улыбкой спросил он, явившись перед Обуховичем, бряцая своей броней.

— В Польше таких всадников называют почему-то казаками, но ты, скорее, викинг, — пошутил Обухович с весьма серьезным видом и перекрестил Кмитича, — ну, с Богом, пан хорунжий.

Сотня бердышников тихо покинула крепость и благополучно достигла неприятельских окопов. И вот здесь началась рубка, где особенно вновь отличился оршанский хорунжий, дравшийся, как лев. Двух бросившихся на него детин с огромными елманями в руках он одного за другим в упор расстрелял из пистолетов, затем бросил бесполезные хлопушки и с обнаженным концежем кинулся в самую гущу драки. Там Кмитич быстро одолел сотника в мохнатой татарской шапке, затем пронзил другого, который руками душил упавшего бердышника. Кмитич обратил внимание на то, что московиты абсолютно все не умели мастерски фехтовать, уповая лишь на замах и силу удара. Оршанец же работал своим прямым мечом-концежем ловко, коротко замахиваясь, резко нанося уколы, быстро уклоняясь от медвежьих замахов. Затем он отбросил меч и обнажил свою любимую карабелу. Польская карабела как никакая другая сабля подходила для круговых ударов. Удобный упор эфеса в форме орлиной головы давал возможность Кмитичу ловко выполнять «восьмерки» быстрыми движениями запястьем при неподвижном локте. Так, он уже сразил семерых. Причем одному нападавшему срубил часть головы. От Кмитича в ужасе шарахались, разбегались. К этому времени другие смоляне также постарались: московитяне устлали окопы своими трупами, а живые бросились спасаться к другим шанцам. Кмитич с бердышниками вернулся в крепость с трофейным порохом и оружием.

После этой, уже третьей, вылазки Кмитича стали хорошо знать в московской армии, называя дьяволом и шайтаном. За его голову князь Иван Хованский назначил большой денежный приз, ибо каждая вылазка хорунжего дорого стоила московскому полку — от руки Кмитича погибли два лучших офицера Хованского. Взбешенный дерзостью Кмитича московский князь тут же послал стрельцов и пехоту с татарами на штурм Малого вала. Но хитрый оршанец только этого и ждал. На стене с фитилями в руках уже стояли пушкари и припали к мушкетам польские пехотинцы Мадакаского. С ревом люди Хованского бросились на вал, и тут же по ним ударил мушкетный залп, загромыхали пушки, пищали, тюфяки-картечницы. Ядра и картечь разорвали московскую пехоту в клочья. Со стены было видно, как разлетаются в клубах дыма куски тел. Атака полностью захлебнулась. Враг спешно и почти в панике отступил под градом свинца.

— Ага, получили! — победно кричали смоляне, провожая бегущих свистом и улюлюканьем.

— Я убью этого литовского дьявола лично! — в бешенстве носился перед своим шатром князь Хованский, сжимая саблю в руке, забывая от злости, что и сам литвинских корней. Причину своей неудачи он уже видел не в стратегии, не в армии, а в одном-единственном человеке — Кмитиче. Огня ненависти к Кмитичу добавил Хованскому англичанин Лесли. Этот опытный британский инженер рассказал, что в любых войнах существуют люди, вопреки даже собственному осознанию превращающиеся в некие камни преткновения для своего врага.

— Однажды мы проиграли войну французам только из-за одной-единственной девушки в армии Франции — Жанны д ’ Арк, — рассказывал Хованскому Лесли, — уж и не знаю, чего в ней было больше, Божьей искры ли, или же дьявольского огня, но только из-за одного присутствия этой юной леди в армии французов мы не могли их победить. Боюсь, этот пан Кмитич из той же породы людей-талисманов.

Поэтому с рассветом взбешенный Хованский вновь приказал открыть огонь из пушек и забрасывать вал ставосьмидесятифунтовыми гранатами. Эти бомбы из глины и стекла взрывались, неся страшные разрушения в городе. Их смоляне боялись пуще ядер. Недалеко от Кмитича упала одна такая граната и с шипением запрыгала, извергая рыжее пламя, сыпля искрами горящего фитиля. Хорунжий успел отпрянуть в сторону, прячась за выступ стены. Бомба со страшным хлопком разорвалась, и Кмитича, хоть тот и успел укрыться, обдало брызгами кирпичных крошек и стеклянных осколков от рикошета. Все его лицо оказалось залитым кровью, и если бы не кольчуга и шлем-мисюрка, которые еще не успел снять Кмитич, возможно, ему пришлось бы куда хуже. Пушкари помогли своему пану канониру спуститься на вал, где лекарь долго обрабатывал его лицо водкой и бинтами. Но рана оказалась не опасной. Горький же опыт Кмитича натолкнул его на способ борьбы с коварными гранатами.

— Старой модификации бомбы! — сказал своим канонирам Кмитич. — Из стекла и глины, похоже. Делаем же вот что: берем мокрую овчину и накрываем эти гранаты. Их можно быстро затушить, ежели проворно все делать. А еще лучше — железными рукавицами хватать их и выбрасывать обратно под стену.

Канониры и в самом деле так делали: намочили куски овчины и набрасывали их на бомбы, отчего эти гранаты не успевали взрываться. Иные, надев панцирные рукавицы, успевали выбрасывать гранаты вниз — на головы московитов.

В отличие от московитского лагеря, в Смоленске пан Кмитич становился все более уважаемым человеком. Его полюбили не только хорошо знающие хорунжего канониры, но и гусары, бердышники, и даже польские и немецкие мушкетеры: со всеми Кмитич находил общий язык, у всех вызывал уважение своей смекалкой и храбростью. На каждую хитрость московитян Кмитич отвечал своей хитростью. Он одинаково хорош был и на стенах у лафетов пушек, и во время дерзких вылазок, и в редкие минуты отдыха, когда веселил всех своими шутками и рассказами… Его уважали Корф, Тизенгауз, а Боноллиус считал его своим другом, Обухович, пусть и был скуп на похвальные слова, восхищался знаниями и мастерством Кмитича в ратном деле.

Весь следующий день захватчики вели огонь по стенам, разрушив некоторые башни. Горожане же, готовые к штурму, притаились на валах и на самих стенах, сжимая бердыши и мушкеты, готовые к новым атакам врага. Кмитич в каске стоял с двумя заряженными пистолетами, заткнутыми за пояс, с саблей и с пищалью в одной руке и куском лаваша в другой — есть хотелось постоянно, но поесть не было ни времени, ни места. По левую руку от него мутно поблескивал ряд медных кабассетов — мушкетерских шлемов немецкого полка. Но штурм не состоялся. Зато на город градом сыпались пули, петарды и ядра. Редкий дом полностью уцелел от их разрушительной силы. Кое-где в домах можно было видеть черное чугунное ядро с большое яблоко, торчащее из кирпичной стены. Более мелкие ядра пищалей и гаубиц посекли резьбу на фасадах костелов, монастырей и церквей. Едкий дым распространялся по улицам и закоулкам всего Смоленска. Все городские монастыри стояли с разбитыми окнами и выщербинами на стенах. Кое-где рухнули крыши. В некоторых монастырях упали алтари, разбились распятия, но монахам и священникам, что бернардинцам, что униатам, что протестантам, было не до этого — они трудились на валу вместе с мещанами города, относили на носилках раненых, перевязывали, а некоторые даже брали в руки оружие и стреляли со стен по людям, объясняя свой «грех» тем, что «нехристи они»…

Кмитич все не ехал к гетману. Ему было невдомек, что Януш Радзивилл, получив-таки булаву Великого гетмана, послал на помощь Смоленску трехтысячный корпус обер-лейтенанта Германа Ганскопфа, которого литвины уже по-своему называли Ганским. Недалеко от Смоленска, под Богдановой околицей, Ганскопф наткнулся на московский полк, и завязался бой. Либо полупьяные, либо пьяные вдрызг ратники московского полка, ранее полагавшие, что кроме охраны этой стороны Смоленска им ничего не предстоит, ничего не смогли поделать с налетевшими на них немецкими рейтарами, литвинскими конными хоругвями и четырьмя ротами драгун. Оставив на поле боя до десяти тысяч убитых человек, побросав знамена, оставшиеся в живых московиты в панике разбежались. Обер-лейтенант, видимо, полагая, что оказал Смоленску действенную помощь, отошел назад к своему обозу под Оршу. Увы, Смоленск так и не воспользовался сей королевской услугой. Кмитич даже не догадывался, что через Богдановую околицу можно свободно выехать из города чуть ли не целому обозу. Он все еще размышлял, как же лучше сделать так, чтобы незаметно улизнуть из Смоленска без риска быть узнанным. Обухович посоветовал ему одеть платье московитского пленного и ночью на коне прорваться сквозь обозы. Если узнают — рубить саблей и бежать во всю прыть коня. Если нет, прикинуться заблудившимся своим всадником.

— У нас есть свободные кони? — спросил Кмитич. — Не жалко?

Он знал, что одного коня кто-то украл, видимо, оголодавшие горожане. Двух жеребцов убило вражескими бомбами, и их тоже съели. И всего в крепости осталось двадцать семь коней, которых рассчитывали в будущем тоже пустить на мясо, ибо с провиантом становилось все хуже и хуже. Первыми нехватку еды ощутили беженцы из ближайших деревень. Среди них участились случаи воровства, перераставшие в банальный грабеж, когда голодные смоляне врывались в амбары более богатых. От различных болезней в день умирало по нескольку человек, в основном также среди беженцев. И это было еще одной головной болью воеводы.

— Так, наверное, и сделаю, — решил Кмитич, выслушивая советы Обуховича по поводу ухода из Смоленска в платье пленного стрельца, — хотя, честно, уезжать не хочется.

— Не думай об этом, — мягко отвечал Обухович, хлопая Кмитича по плечу, — и так провианта нет, а ты голодный постоянно. Жрешь, как не в себя! А помнишь свадьбу! Вот бы сейчас эти лосиные ноздри! — воевода едва заметно улыбнулся в усы. Кмитич тоже усмехнулся. Так и было: есть хотелось постоянно. Дома из еды осталась лишь похлебка из репы, реповые лепешки да солонина, которую старались экономить. Лишь винный склад Подберезских был богат, но на одном вине не продержишься. Скорее, наоборот.

Не хотелось Самуэлю бросать свою Маришку в этом пекле, но еще пуще не хотелось оставлять всех своих боевых товарищей: раненого Тизенгауза, лежащего в монастыре бернардинцев, где пахло обвалившейся штукатуркой и битым кирпичом; не хотелось оставлять забавного и одновременно мудрого Боноллиуса, сменившего свои завитушки на блестящие рейтарские доспехи и каску, но также с перьями; вечно озабоченного Обуховича; шустрого не по формам Корфа, и даже несколько заносчивого командира польской пехоты Мадакаского, который геройски сражался у стен и на валу. Привязался Кмитич и к пану Оникеевичу, безрассудно храброму воину, который всегда находил шутку в самый отчаянный момент боя. Как-то пуля задела бок Оникеевича, вырвав небольшой кусок кожи с мясом. Пока Оникеевича перевязывали, он кивнул на кровавый ошметок своего тела на грязном дощатом настиле и, улыбнувшись, сказал:

— Вось вам i мяса, а вы казалі, што ў горадзе мяса няма!

И уже на следующий день он вновь был на бастионе, как будто и не было никакого ранения.

Златовласую Елену Кмитичу было даже жаль. Ее уже посеревший от дыма и пыли чепец еще мелькал за валом — девушка то махала лопатой, то помогала относить и перевязывать раненых. Но подойти и поговорить с ней у Кмитича абсолютно не было времени.

Это случилось в редкое затишье, когда по договоренности с московской стороной у стены убирали тела убитых. Кмитич провел несколько часов дома с Маришкой, а когда вернулся, то застал своих канониров в большом радостном возбуждении.

— Мы только что черного бусла отловили! — горели счастьем глаза молодого пушкаря Сымона Твардовского. — Сам прилетел и сел около нас! Его девушка первой заметила, беленькая такая, что раненых перевязывает.

— Черный бусел? — Кмитич недоверчиво посмотрел на Твардовского. — Шутишь, что ли?

— Так оно и есть, пан канонир! — кивнул дед Салей. — Прилетел и сел около входа в арсенал. Я к нему, он отскакивает, клювом стучит сердито, но не улетает. А Сымон сзади, боком, боком, подскочил и хвать его! Во вырывался! Но Сымон пусть и худой, молодец, удержал!

— А ну, пошли глянем! — Кмитич с дедом Салеем и Твардовским направились к арсеналу. «Что-то чудят хлопцы», — думал Кмитич, зная, что черные аисты — птицы редкие, человека чураются, и даже если кто-то из людей приблизится к кладке этой птицы, то черный аист никогда больше к этому месту не вернется. И в отличие от белого собрата, коего полно по всей Литве, черного аиста мало кто вообще видел. Тут даже многочисленные стаи ворон, беспрестанно каркающие над крышами города в компании своих тявкающих младших братьев галок, куда-то исчезли. А черный бусел, напротив, прилетел!.. «Чертовщина какая-то», — думал Кмитич, который ранее и сам лишь слышал про черного аиста от более опытных охотников, но ни разу не видел воочию.

Они открыли двери и зашли в арсенал. В углу на соломе стоял на тонких красных ногах аист, черный, как крыло крумкача, лишь брюшко белое да длинный клюв такой же красный, как у обычного белого бусла.

— Невероятно! — выдохнул Кмитич. — Что он делает здесь?! В городе?! Когда пушки громыхают?!

— Наверное, его гнездо войной разорило, вот он и прилетел. Хочет чего-то, да бессловесная тварь, сказать не может, — объяснял как мог Салей.

— Надо его накормить. Тощий какой-то, — заметил Кмитич, слегка приближаясь к редкой птице. Бусел настороженно посмотрел на хорунжего и защелкал своим длинным клювом, явно угрожающе.

— Вот же странно! Боится, но не улетает! — удивлялся Твардовский.

Бусла принялись кормить. Кто-то принес ему рыбешек, которых аист охотно ел, ел он и кусочки хлеба. Съел даже ящерку, которую где-то умудрился поймать ловкий Твардовский. Так и остался черный аист у артиллеристов. Его стали выпускать из темного арсенала, но он, выходя на улицу, все равно не улетал.

— Во как животинку напугали! Не хочет улетать, хоть тресни! — удивлялись канониры. Кмитич также ломал голову над тем, что же заставило такую осторожную и деликатную птицу так запросто прийти к людям и поселиться среди них.

А на следующий день к арсеналу канониров посмотреть на бусла пришла Елена. Это, как оказалось, именно она первой увидела, как прилетел и приземлился странный черный бусел, о существовании которых девушка раньше даже не догадывалась.

— Вот, — она протянула мокрый свернутый платок, — я тут лягушку в городском пруду словила. Да и не пруд, лужа, скорее. Но лягушек там всегда много. Мы там еще детьми их ловили.

— Ого! — Кмитич и удивился, и был рад вновь лицезреть отважную жрицу любви. — Ты и лягушек мастерица ловить? Молодец!

— Молодцы на конюшне стоят, а я просто хорошая, — игриво улыбнулась Елена. Заигрывать с мужчинами у нее получалось, без всякого сомнения.

— И чем же ты хорошая такая? — улыбался Кмитич, думая, как бы деликатней спросить, зачем же она выбрала древнейшую женскую профессию. Но ответ Елены совершенно смутил хорунжего.

— К примеру, к тебе хорошо отношусь. Не делаю людям ничего дурного…

Кмитич слегка покраснел. Все выглядело так, как будто девушка объясняется ему в любви, но тоже осторожно, деликатно, полушутя.

— Буслы лягушек любят, — Елена увидела, что смутила Кмитича, и резко сменила тему разговора, — вот я и решила его попотчевать. Ну, а как ты поживаешь, пан канонир? Как семья?

— Какая тут семья?! Война сплошная! Моя семья — вот, — и он указал на Твардовского и деда Салея, — ну, доставай свою лягушку.

Черного бусла — его уже все называли пан Чернулик — как раз в этот момент вывели подышать свежим воздухом. Елена опустилась перед птицей на корточки. Чернулик не попятился, лишь косо посмотрел на девушку, а та развернула на земле свой мокрый платок. Маленькая серая лягушка, оказавшись на свободе, прыгнула в сторону и замерла. Но аист даже не пошевелился.

Но дед Салей одобрил Чернулика.

— Правильно! — кивнул он. — Нельзя лягушек убивать. К дождю, а то и к беде. Жабки, они животные священные. Старики казывали, что человек после смерти обращается в жабу, а потом она опять в человека! У нас в деревне камень был, там с незапамятных времен дух жабы был изображен, так бабы гадали на камне том!

— Иди-ка ты, дед Салей, со своими паганскими верованиями! — возмутился Твардовский и стал советовать Кмитичу:

— Чернулик глупый еще! Птица молодая, несмышленая. А ну-ка, пан канонир, попробуйте его силой покормить. Как котенка!

Кмитич схватил лягушку за лапку и поднес к самому клюву пана Чернулика.

Но реакция птицы оказалась совершенно неожиданной — аист как-то брезгливо отпрыгнул назад, словно испугавшись излюбленной пищи своих белых братьев-буслов. Кмитич вновь протянул ему лягушку, но аист, словно обидевшись, вновь отпрыгнул, взмахнул крыльями и взлетел. Сделав круг над удивленными людьми, задравшими на взлетевшую птицу головы, Чернулик полетел в ту же сторону, откуда, по словам Елены, и прилетел.

— Ну вот, — всплеснула руками Елена, — обиделся! Хотела сделать ему подарок, а получилось, что оскорбила!

— Точно обиделся, — грустно кивнул Кмитич, — видимо, лесная птица. Лягушек ни разу не ел. Обидели мы его.

— Может, еще вернется? — Елена в надежде посмотрела на оршанского князя. Тот лишь вздохнул:

— Дурной знак, — сказал он, — чтобы черный бусел к человеку вышел!.. Кепска будзе, говорю вам.

— Это точно, — поддакнул дед Салей, — птица, да еще черная — предвестник смерти. Либо плохих новостей. Видимо, хлебнем горя мы все тут. А то, что лягушку не съел — молодец!..

К концу июля Кмитич решился-таки на ночной прорыв. Он долго выбирал платье у пленных московитян — все пленные были в каком-то неприглядном рванье, которое либо не подходило хорунжему, либо абсолютно не годилось. В конце концов он остановился на одном пленном стрельце, родом из-под Курска. Доспех, полагавшийся московским стрельцам, состоял лишь из одной «шапки железной», представлявшей собой простой шлем с небольшими полями, чрезвычайно удобный для стрелка-пехотинца. Правда, по собственной инициативе стрельцы поддевали под форменные кафтаны кольчуги или кожаные латы с нашитыми железными бляхами. Именно такие кожаные латы были и у пленного стрельца, но Кмитич их вернул хозяину. Такая защита спасала разве что от татарских стрел и сабли, но не от пуль. Одежда стрельца состояла из кафтана серой мешковины, простой шапки, какие носили, впрочем, все московитяне и даже некоторые смоляне, и желтых сапог. Стрелец, явно смущаясь недовольной гримасой Кмитича, объяснил, что они воюют в подменке, а на парадах его мундир — ярко-зеленый с золотистыми «снурами».

— У нашего всего приказа такая зеленая форма, как и знамя, — пояснил стрелец.

— Приказ — это полк? — спросил Кмитич.

— Вроде того, или поменьше чуток, — пожимал плечами стрелец, — в нашем приказу пятьсот человек… было. Сейчас, наверное, едва ли половина осталась.

— На войну нужно отправляться, как на парад, — упрекнул стрельца Кмитич, примеряя кафтан мышиного цвета, спускавшийся до самых пят, с широкими, суженными у запястья рукавами, — а то как выглядите, так и воюете, — и он подмигнул пленному. Странно, но Кмитич не чувствовал никакой ненависти к пленным московитянам, хотя в бою готов был рубить их в капусту. Кто-то из пленных протянул Кмитичу шапку побогаче, пояснив, что это шапка «начального стрельца». Кмитич взял из рук московита шапку и покрутил ее в руках. Она отличалась от первой мехом — соболиным, а не овчинным, и нашивкой отличительного знака в виде жемчужного изображения короны.

— Откуда? — посмотрел Кмитич на невысокого замухрышку, протянувшего ему эту шапку. То был молодой паренек со сморщенным скуластым личиком, бегающими лакейскими глазками и серо-желтыми жидкими усишками. Судя по всему, это был простой московитский пехотинец. Парень объяснил, что убил ненавистного ему сотника и сам пошел в плен, ибо страсть как ненавидит московцев за войны и разорение его марийских земель.

Кмитич нахмурился. Уж как-то не вызывало у него доверия то, что этот хлюпик убил сотника. Да и остальные пленные как-то подозрительно косились на тщедушного пехотинца.

— Врешь, — сказал ему Кмитич.

— Пан, не вру, — испуганно заморгал пехотинец, кланяясь хорунжему в ноги, — выстрелил, шапку взял и утек…

Говорил он по-русски неплохо, лучше других, только несколько растягивая слова своим сипловатым голоском.

— Меня зовут Ванька Пугорь, — представился пленный паренек. Лет ему было, поди, не больше двадцати-двадцати двух.

— Из нагорной мари мы, или черемисы, как московцы нас называют, — говорил Ванька Пугорь, — там цари народ наш, как траву косами, косили. Особенно Иван Васильевич. Может, слыхали? Наш богатырь Мамич Бердей против него воевал, да погиб.

Кмитич что-то припомнил. Ах, да! Во время Ливонской войны Иван Ужасный, заключив унизительный для себя мир, вынужден был перебросить из Ливонии войска именно для войны с черемисой.

Ванька Пугорь просился помогать защитникам крепости, рвался убивать «ненавистных царских псов», и Кмитич пообещал отослать его к Корфу. Правда, нельзя сказать, что Кмитичу понравился этот заморыш. Уж какой-то слишком лакейский весь. Просто стало его жаль, его и его горемычный народ. Что касается остальных, то пленные московитяне, пусть и мало кто из них говорил по-русски, понравились Кмитичу. Он был сам пленен открытостью и наивностью этих людей, для которых, в отличие от литвин, не существовало понятий польстить собеседнику или что-то не договорить ему из вежливости. Хотя, наверное, это касалось далеко не всех пленных из этого пестрого многоликого московитского племени. Так, один круглолицый и курносый московитянин повторял на все вопросы одно и тоже:

— Ма ейсаа ару. Ма ейсаа ару…

Стрелец из-под Курска (поэтому говоривший на литовско-русском) объяснил, что парень говорит: «Я вас не понимаю», ибо по-русски не знает ни бельмеса.

— Как же он служил в вашей армии? — удивился Кмитич. Курянин иронично усмехнулся:

— Скорее всего, придуривается, господин пан. Пусть чуть-чуть, но московский диалект русского он точно знает.

— А ты откуда по-фински понимаешь? — поинтересовался Кмитич у курянина.

— Понимать не понимаю, но простые слова знаю, — ответил тот, — у нас ихнего брата хватает.

Пленный русин из-под Курска, похоже, не разделял благодушного мнения Кмитича о наивности и простоте пленных, в частности, о людях из народа мокша или москов.

— Люди они, верно, бедные, но отнюдь не наивные, — говорил курский русин, — хитрые и ленивые. Вы, пан, с ними порезче да поосторожней.

«Вот уж боевое братство», — осуждающе думал Кмитич, косясь то на курянина, то на пленных москов. Один из них на плохом русском кое-как объяснил, что он и его товарищ живут по Москов-реке, которую пленный называл также Коноплевкой.

Он, с трудом подбирая слова, рассказал, что они, москов, там у себя ходят по воскресеньям в церковь, но дома все равно молятся своей богине Мокощь — женщине-пауку, живущей в колодце, и даже гадают на пауках, кладя их в коробочках на ночь под подушку. Немало удивился Кмитич тому, что похожий, как брат, на пленного-москова другой пленный, тоже плохо говорящий по-русски, но именем Иван, представился каким-то Карьялайненом и знать не знал никакую Мокощь, поклоняясь богу Юкко, а также каким-то сюндюзетам и богу солнца Пейвэ, включая и старика с молотом Тиермеса. Этот явный язычник просил прощения, что, подневоленный, воевал на стороне мокши и их проклятого царя, ибо страсть как не любил ни царя, ни московских попов, которые забирают у кудесников его народа кудесы — бубны, заставляют другому богу молиться, отчего его народ болеет, старики умирают, а женщины не рожают. Третий финский московит, тоже по имени Иван, назвался представителем тягалажет, и Кмитич совсем не понял, что за тягалажет, откуда он и кому поклоняется. Был там и татарский солдат, также ни слова не знавший по-русски. С ним пообщался литвинский татарин, ратник Юха, выходец из минской Татарской слободы. Несколько неожиданно для Кмитича два единоплеменника как-то резко поговорили.

— Что он тебе сказал? — спросил у Юха Кмитич.

Юха нахмурил бровь:

— Дурной тюфенкчи!

— Что затюфякчи? — улыбаясь, переспросил Кмитич, полагая, что слово «тюфенкчи» оскорбительное. Но оказалось, что нет.

— Тюфенкчи — это стрелок, человек у тюфяка, — объяснил Юха, — тот, кто из тюфяка стреляет. Он за деньге, то есть за гроши, готов за любого воевать. Плохо думает о царе, а сам воюет. Я его ругал, сказал, что я, в отличие от него, настоящий хабит — воин-защитник своего отечества. Сам-то он волжский булгарин и Ивана IV ненавидит за разорение Казани, и нынешнего царя считает недалеким и неверным, а все равно воюет. Меня же ни за какие деньге не заставить воевать за того, кто мне не нравится. Вот Аллах его и покарал. Пусть теперь поработает за нас на валу, камни да землю потаскает.

— Чудеса, — качал удивленно Кмитич головой. Чуть ли не все пленные оказывались лютыми неприятелями московского царя, за которого, тем не менее, воевали. Хотя булгарин честно признался, что воюет только за деньги, и плевать ему на московских шайтанов. Удивило хорунжего и то, что все пленные наивно полагали, что находятся на территории Польши, наказывая поляков за некие «неправды» перед православным населением. Для московитян, похоже, вся Речь Посполитая была одной Польшей, где живут антихристы, хотя больших антихристов, чем сами пленные, Кмитич пока еще не встречал. Не встречал даже среди кривичей-идолопоклонников, все еще тайком почитавших змею-кривь и священные дубы. Те хотя бы читали Библию и праздновали также все христианские священные дни.

Хорунжий также осмотрел оружие пленного стрельца. Это была тяжелая («Половина пуда, не меньше!» — прикинул Кмитич) фитильная «рушница», как называл свой мушкет сам стрелец, с длинным кованым граненым стволом. Ствол крепился в березовом ложе с прямым прикладом.

— М-да, — покачал головой Кмитич, — и оружие у вас соответствующее! Что, не используете кремневые мушкетные замки а все еще с фитилями воюете?

Кмитич прикинул, что просто с руки из такого «дрына» стрелять сложно — нужна подставка фуршет, роль которой у московитян выполняли их стрелецкие бердыши — топоры с лезвием в виде полумесяца на длинной рукоятке.

Стрелец пояснил, что в армии много иноземного нового оружия, но стрельцы тяготеют к старому оружию и не умеют обращаться ни с пиками, ни со шпагами, которыми их пытается вооружить царь. Также каждый имел саблю, называемую «польской». Кмитич так понял, что сабли московитов в самом деле такие же, как и у литвинов.

— Эхе-хе, — сокрушенно крутил Кмитич головой, все еще держа рушницу, — такую, поди, заряжать долго.

Стрелец грустно кивнул:

— Да, не шибко.

«С таким вооружением и обучением и не одолеть московскую армию? — думал Кмитич и сам же себе отвечал. — Но их много, у них много казаков и татар, а те воевать умеют. Да и наемников немало. Все же трудно нам будет противостоять армаде царской».

Что касается марийца Ваньки Пугоря, то Корф не захотел его брать, и Кмитич пристроил парня в помощь к своим пушкарям. Ванька старался: подносил ядра, чистил банником стволы, советовал канонирам, куда лучше стрелять… «А такой заморыш, потому что не кормили его хорошо у царя», — думал Кмитич, глядя на нового помощника…

Как только Кмитич собрался совершить прорыв из города в подменном платье стрельца и уже попрощался с плачущей женой, на горемычный Смоленск обрушился новый интенсивный обстрел, да такой, что невозможно было носа высунуть в проем между зубцами стены. На глазах у хорунжего некий защитник, хлебнув для храбрости медовухи, пытался выстрелить из пищали по врагам, но едва он вышел из-за зубца, как, охнув, тут же осел. Картечь пробила ему грудь…

Стрельба не стихала и всю последующую ночь. Лишь утро было спокойным, но Кмитич его проспал, уронив голову на лафет пушки, утомленный бессонной ночью. Днем весь этот ужас повторился.

Наступил жнивень — месяц, когда литвинские крестьяне надевают свои соломенные шляпы-брыли и берут в руки косы. Оно и сейчас многие, кого война пока не коснулась, принялись скашивать золотистую рожь да пшеницу. Иные же переделывали свои косы в пики, ибо с востока шли другие жнецы, собирающие другую жатву.

Еще мальчишкой Кмитич любил наблюдать, как высокие парни, голые по пояс, с бронзовыми блестящими на солнце спинами косят конюшину в соломенных брылях на головах. Да и сам он любил самозабвенно и решительно срезать острым лезвием косы стебли ржи, представляя, что рубит острой саблей врагов. Сейчас же в окрестностях Смоленска стояли неубранные поля, а косари, сидя с мушкетами в руках за городским валом, горестно обсуждали загубленный урожай.

— В августе мужику дохнуть нельзя, — говорил какой-то ратник с берендейкой через плечо и мушкетом в руках, — надо косить, пахать и сеять. А тут… — и он в сердцах сплевывал.

— Верно, — поддакивал его товарищ, видимо, тоже деревенский мужик, — что в августе соберешь, с тем и перезимуешь. Гамон нам всем зимой, коли москали не уйдут. Уж точно, не сядем мы этим летом на последний сноп, не выпьем гарелки и не споем:

Рада, рада, наша перапелочка, Што лета даждала — рада, рада…

И у мужика заблестели от слез глаза.

Иной урожай волновал московского царя, невольно исполнявшего один из стихов «Откровения»: «И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата…» Смоленск, впрочем, не желал становиться жатвой царского серпа. В московской армии судорожно принимались меры. 7-го августа москвитяне попытались устроить окоп на берегу Днепра, для чего обстрел города был особенно интенсивным. Однако Кмитич в подзорную трубу рассмотрел сей маневр и приказал канонирам открыть огонь. Пушки заговорили, их ядра ложились точно, и московитяне отступили, понеся значительные потери.

И вновь Кмитич отложил свой отъезд: в полночь московское войско, придвинув близко к стенам полевые пушки, стало готовиться к штурму со стороны Днепра. Но смоленская пехота, вместе с немецкой и польской стоявшая наготове по всем северным приднепровским кватерам, сильным огнем отразила эту попытку. Уволакивая убитых и раненых, московитяне ушли, так и не осуществив своего плана. Вновь раздражался царь и корил своих воевод, что их обещания о быстрой сдаче Смоленска и о плохом состоянии смоленской фортеции не сбылись. Из речей царя исчезли благодушные нотки в адрес своей армии, он уже не улыбался милостиво своим полковникам и воеводам. Отросшая темная борода придавала смуглому лицу государя Московского еще больше мрачности, особенно когда он злился. В то время как от Шереметева и Трубецкого приходили обнадеживающие вести, он сам с почти 150-тысячной армией стоял уже второй месяц под Смоленском, неся ощутимые убытки в людях, лошадях, пушках, провианте. Царь отписал заказ в Тулу на отливку новых ядер и орудий.

Государь собирал в своем шатре на Девичьей горе Долгоруковых, Хованского, Зубова, Волконского, Хитрова, Милославского, Гипсона и прочих и уже обращался к ним куда как более резко, требовал результатов, заставлял принимать меры и даже угрожал. И воеводы московские вновь бросались на штурм. 10-го августа они поставили на месте разбитого ядрами новый гуляй-город за Еленскими воротами. Целый день, с семи часов утра до самого вечера осажденные били сюда из пушек, московитяне отвечали, но огонь защитников города по пристрелянному месту был явно более эффективным: подвижные укрепления гуляй-города разлетались куски. Но и Смоленск нес ущерб. От беспрерывной пальбы одна башня обрушилась, а другая, видимо, сильно поврежденная ранее, от грохота и сотрясений с ужасным шумом развалилась сама по себе, и в ее руинах уже никто не осмеливался стоять. Были разбиты также две соседние кватеры Оникеевича, который, тем не менее, не прекращал шутить и подбадривать своих солдат. На других кватерах и башнях были сбиты зубцы и разрушены стоявшие на стенах избицы.

— Этой ночью будь наготове, — сказал как-то Обухович Кмитичу, — нам нужна помощь от Радзивилла, и только на тебя надежда. При первом же перерыве между канонадами уезжай из города. Или сейчас, или уже никогда не уедешь, — и он, впервые за последнюю неделю улыбнувшись, добавил: — хватит с меня неприятностей с гетманом. А Смоленск не так уж и плох, как я думал…

Сходя со стены, Кмитич увидал внизу, во дворе, среди разбитых лафетов, поломанных досок, бочек и носилок с ранеными Елену. Она сидела на корточках в своей красной юбке и ловко перевязывала ногу ратнику, который лежал на носилках и корчился от боли. Удивительно, но чепец девушки был вновь белым и чистым.

— И когда же ты только успеваешь еще и за одеждой следить? — улыбаясь, спросил Кмитич, поравнявшись с Еленой. Та встала, тоже улыбнулась ему, утирая пот со лба тыльной стороной запястья.

— День добры, пан Самуэль! Рада, что вы все еще живы.

— Постой, — удивился князь, — я же тебе пока не представлялся!

— А я и так знаю, кто вы. Я и вашу Маришку-дурочку знаю! И брата вашего читала. Хорошо писал!

— Даже так? — еще более удивился Кмитич, разглядывая привлекательное лицо девушки и проглотив слово «дурочка» в адрес Маришки. Оно, лицо этой блондинки, правда, несколько осунулось, и волосы стали почти пепельного цвета от пороха, дыма и солнечных лучей, но чуть раскосые глаза все так же голубели на ее загорелом лице, все так же смотрели таинственным насмешливым взглядом.

— Значит, ты и перевязывать мастерица?

— Ну, не мне ли знать, как устроено тело мужчины! — звонко рассмеялась девушка.

— А я вот собрался уезжать из города. К гетману, за армией, — словно оправдываясь, произнес Кмитич.

Счастливая улыбка вмиг слетела с пухленьких губ девушки. Она, правда, тут же вновь усмехнулась, но уже грустной печальной улыбкой. И как-то тихо попросила:

— Возьми меня с собой, пан. Я много чего умею. Даже стрелять из мушкета. И на коне скакать могу.

— Не-а, — покачал шапкой с ястребиными перьями Кмитич, — я один должен ехать. Опасно это, — и он, сам не зная зачем, положил свою ладонь на ее плечо, маленькое узкое плечико под недавно стиранным белым охабнем.

— А со мной не заподозрят! — Елена накрыла его руку своей теплой ладонью. Она серьезно и умоляюще смотрела Кмитичу в глаза. У нее были удивительные, странные глаза, словно познавшие всю скорбь человеческую, пронизывающие насквозь душу. Хорунжий вновь смутился, как тогда, у стены, и вновь вспомнил взгляд волчицы, которую однажды еще мальчишкой случайно повстречал зимой в лесу. Волчица в тот раз так же пронизывающе и изучающе смотрела на юного Кмитича, а затем, развернувшись, ушла по своим волчьим делам. Сейчас же на Кмитича смотрели глаза волчицы, умолявшие никуда не уходить.

— Нет, — как-то неуверенно отвечал хорунжий, — тебе надо здесь остаться и дожидаться армии. Я обязательно доберусь до гетмана и приведу сюда наши силы.

Затем усмехнулся и пошутил:

— Слышал, что в Московии принято жен бить да в тереме держать. Не хочу тебе такой участи!

Однако Елена не засмеялась шутке. Она думала о чем-то своем. Вновь с тоской посмотрела на Кмитича:

— Сюда обратной дороги нет, — сказала девушка, покачав белокурыми локонами, — лучше не уезжай или не обещай вернуться, так как мы тут все обречены, — Елена опустила голову и вздохнула. Тут на носилках два санитара поднесли очередного раненого. Солдат лежал, прижав руку к правому боку. Между его красных, блестящих от крови пальцев проступали, змеясь, густые багровые струи. Девушка вновь присела на корточки, рассматривая окровавленный бок ратника. Кмитич отступил назад, стараясь не мешать. «Надо бы идти», — подумал он, ожидая момента, когда Елена поднимет на него глаза, чтобы сказать ей: «Ну, я пошел…» Кмитич вынул из кармана часы в серебряном футляре в форме луковицы — стрелки указывали ровно полдень. Он закрыл часы, спрятал в карман. «Уйду не прощаясь», — решил Кмитич.

«Что за черт!» — хорунжий моргнул, протер глаза пальцами. Вначале он не обратил внимания, когда еще разговаривал с Еленой, но сейчас… вроде, посерело вокруг как-то все. Он взглянул на небо.

— Что за черт!

Или у него в глазах, или в воздухе что-то появилось, но голубое ясное небо, пусть и с редкими белыми барашками облаков, вдруг приобрело какой-то странный стальной оттенок. Голубизна небосвода словно выцвела. Кмитичу показалось, что вокруг… убывал свет! Но солнце светило как и прежде!

«Может, это контузия?» — подумал испуганно Кмитич и уперся взглядом в такие же испуганные, как и его чувства, глаза Елены. Девушка уже стояла.

— Что это? — спросила она, оглядываясь.

— Ты это тоже видишь?

В самом деле, пока Кмитич разговаривал с Еленой, все вокруг приобрело странный оттенок холодной серой стали. Другие люди также испуганно оглядывались, смотрели на небо — не облачность ли? — но небо было по-прежнему чисто, только… едва заметная и вообще никем не увиденная зарубка на западной стороне солнечного диска сейчас обрела форму достаточно заметной выемки. Люди стали волноваться.

— Смотрите! Смотрите, на солнце что-то!

— Что там?

— Смотреть невозможно! Ярко очень!

— Боже, спаси и сохрани!

Еще через десять минут стало еще необычнее, ибо слово «темнее» не совсем подходило.

— Матерь Божья, спаси нас!

— Плохой знак, спадары! Ой, плохой знак!

Люди продолжали кричать и суетиться у стены и на стене. Еще десять минут — и солнце превратилось в полумесяц, все еще угрожающе яркий, словно застывший разрыв гранаты, но небо при этом окрасилось аспидно-серым цветом обнаженного клинка. Вот загадочная темнота начала обволакивать солнце, которое уже не освещало небо и землю. Темнота шла с запада, поднимаясь, набирая силу, внося страх в сердца людей. Темная и бесформенная масса, словно огромное чудовище, ползла вдоль западного горизонта, как грядущий шторм с моря, но этот мистический шторм шел в глубоком и страшном молчании, без грома, без молний, без порывов ветра.

— Затмение! Солнечное затмение! — кричал кто-то.

Кмитич, замерев, глядел на удивительные метаморфозы неба. Он читал, слышал, но еще никогда не видел солнечного затмения. Если это оно! В этом хорунжий был не уверен. А вдруг это сам Бог, прогневавшийся на людей? Может, поэтому прилетал прямо в осажденный Смоленск черный бусел?

Темнота начала плавно ползти вдоль горизонта, оставляя вслед за собой желтоватый полумрак. Вот уже полумесяц солнца превратился в искрящуюся белую узкую полоску. А темнеющее небо продолжало обволакивать солнце все стремительнее и стремительнее, словно страшный гигантский змей, заглатывая светило. И вот края яркой полосы солнца разбиваются на отдельные бусинки ярко-белого света — четки Бейли — последние лучи солнечного света, пронизывающие глубоко расположенные лунные долины. Напротив полумесяца проявился призрачно круглый силуэт. Это темный диск луны, заслонивший светило, обрамленный опально-белым свечением, создававшим ореол вокруг потемневшего солнца. Постепенно возникла корона — самое поразительное и неожиданное из всех проявлений полного затмения солнца. Почти мгновенно невероятно узкий полумесяц солнца образовал цепочку блестящих бусинок и коротких арок, быстро уменьшающихся и исчезающих. И теперь только одна бусинка сверкала, словно единственный алмаз на этом мистическом кольце. Но пробивающийся блеск стремительно тускнел, как будто его поглощала бездна. Город погрузился во мрак. Смолкли звуки и голоса людей. Все словно утонуло в темноте, как в черной пучине. На небе появились звезды.

Время полного затмения! В том месте, где раньше на небе было солнце, теперь зиял черный огромный зрачок космоса, окруженный нежным жемчужно-белым светом.

— Я боюсь! — услышал Кмитич голос Елены. Девушка прижалась к нему. Он крепко обнял ее тонкое теплое тело, стройное, как у молодой березки. Она слегка дрожала.

— Не бойся! Это должно пройти! Как красиво! Как страшно! — зачарованно глядел вверх Кмитич, на то, как слабый пурпурный свет появился на восточной кромке лунного диска, оттеняя белую корону и черноту, за которой спряталось солнце. На небе, словно ночью, мерцали звезды. Но то была не ночная темнота, а ночь самого дня! Над горизонтом по всей его протяженности можно было видеть, что затмения там, за границей тени, уже нет — лишь зловещий желтый полумрак.

— Это конец? — шептала испуганно Елена, и Кмитич ощутил ее горячее дыхание у себя на щеке. Девушка закрыла глаза и прижалась к его лицу.

— Нет, — Кмитича также сковал суеверный страх, страх перед чем-то абсолютно неведомым и жутким. Им самим овладело ощущение конца времени, но Кмитич понял, что больше боится даже не за себя, а за Елену, чье сердце колотилось рядом с его сердцем, лихорадочно соображая, как же можно спасти эту несчастную в своем испуге девушку от черной бездны неизвестности.

— Никогда больше! Никогда! — испуганно шептала Елена, непонятно что имея в виду — не то свое прошлое занятие, не то еще что-то.

— Не бойся. Нет, любая, нет! Все пройдет! Это… это солнечное затмение, — он жарко шептал ей прямо в лицо, гладя по белокурым волосам ладонью. Сейчас Кмитич с ужасом вспоминал цитату из «Откровения»: «Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце: и дано было ему жечь людей огнем…» Нужели это оно и есть?

Тусклые шипы и пучки световой короны все еще украшали черный диск солнца. Но вот уже слабый свет забрезжил на западе, в то время как на востоке тьма все еще сгущалась. Кромка луны начинала светлеть. Затмение отступало. Тьма не сумела овладеть солнцем.

На черном диске появилась первая сверкающая бусинка солнечного света. Эта одиночная бусинка быстро перерастала в гирлянду из нескольких бусин, сливающихся в одно яркое пятно и постепенно приобретающих вновь форму солнечного полумесяца. Солнце выползало-таки из-под луны. Мрачная тень медленно проплыла и быстро пропала на востоке. День с его естественными светом и формой полностью вернулся.

Но Кмитич с Еленой все еще стояли, прижавшись друг к другу. Кмитичу при этом не хотелось отпускать девушку — он, к собственному удивлению, чувствовал себя безопасней, ощущая тепло ее тела, словно ребенок в обьятиях матери. От Елены шла сильная энергетика и защищенность, несмотря на то, что она сама страшно перепугалась. Словно проснувшись, девушка часто заморгала глазами и посмотрела на Кмитича снизу вверх почти удивленно. Тот, смутившись, чуть-чуть отстранил ее. Елена, также явно смутившись, сделала шаг назад.

— Ну вот, все позади, — буркнул Кмитич, утирая холодный пот со лба шапкой.

— Что все это было? — она вновь испуганно взглянула на Кмитича.

— Солнечное затмение. Звездочеты говорят, что такое бывает иногда. И это, как и комета, предвестник войны, страшной войны.

— Но почему именно сейчас?

Кмитич рассеянно улыбнулся:

— Наверное, из-за войны. Знак плохого времени. Нужно готовиться к худшему, Елена.

Он достал часы, взглянул на циферблат, думая, что сильно опаздывает. Чудо! Оказывается, прошло всего-то две минуты с небольшим, а хорунжему показалось, что все это длилось ужасно долго, почти вечность!

— Плохой знак, — опустила голову Елена, — не уезжай. Это Бог на тебя гневается.

— Это на царя гневается Бог! А мы с тобой еще встретимся. Я обещаю!

* * *

В царском лагере затмение наделало еще больше переполоху, чем в Смоленске. Люди молились, кто-то даже плакал, прощаясь с жизнью… Сам царь был не на шутку перепуган.

«Вот он, старый мордвин Никон с его реформами! — лихорадочно думал оробевший царь. — Вот его идея ходить на крестный ход не по солнцу, а против солнца!»

Воеводы советовали кто что: одни говорили, это знак беды, и нужно уходить из-под Смоленска, другие — что это смоляне прогневили Бога тем, что не признают царя его помазанником. Третьи говорили, что война будет проиграна, четвертые — что нужно отказаться креститься тремя пальцами и вернуться к двум…

— Иуда брал соль щепотью, поэтому щепотью креститься грех.! — кричали царские ратники. — А двоеперстие указывает на два естества Христа! Никон, лжеотец, прогневил Бога, вот он и грозит нам! Царь в руках антихриста в образе патриарха!

Начались волнения. Толпа приверженцев двоеперстия росла, народ бузил, и вскоре началась кровавая драка с применением сабель и бердышей. «Двоеперстники» опрокинули «трехперстников» и толпой пошли к царскому шатру, размахивая саблями и кулаками, требуя не принимать нововведения. У шатра смутьянов встретил ощетинившийся мушкетами стрелецкий строй в вишневых кафтанах.

— А ну, разойдись! — кричал рослый сотник.

Кто-то выстрелил из пистолета прямо в живот сотнику. Еще выстрел! Один из стрельцов, согнувшись пополам, выпал из стройного вишневого ряда.

— Пли!

Стрельцы дали в ответ залп, завязалась отчаянная рубка. Красные кафтаны стрельцов быстро поглотила серая масса. На помощь гибнущим стрельцам прибежали новые. Появились английские наемники и залпами разорвали толпу бунтарей…

Царь в это время ретировался вон с Девичьей горы, под плотной охраной солдат и стрельцов. Насмерть перепуганный монарх Московии приказал оповестить войска, что по поводу «щепоти» еще никаких четких указов Никона нет, и каждый пока может креститься, как хочет.

В тот день смоляне вздохнули свободно: у стен было тихо, а вот из лагеря московитов до Смоленска ветер доносил мушкетные залпы. Правда, бунт был быстро погашен, царь вернулся. Что дальше делать, он пока не знал.

— Светлый царь, — низко поклонился государю Хитров, переминаясь с ноги на ногу по мягкому персидскому ковру, — я по очень важному делу. Не вели казнить, вели слово молвить…

— Давай, говори, что у тебя.

— Соображения кое-какие по нашей войне с Польшей, если ее так можно назвать.

— А как ты предлагаешь ее назвать? — строго взглянул на воеводу царь.

— Тут ведь вот оно что, — Хитров нервно пригладил свои усы ладонью, собираясь с мыслями, — мы вот заключили союз с русинами, с Хмельницким, и он отрядил нам аж 20 000 войска. Но враг для Хмельницкого — ляхи и страна их Польша с жидами и помещиками их. Но до Польши нам идти еще тыщу верст, светлый государь, а тут в Литве мы, похоже, надолго застрянем. Литва — страна великая, знаменитая своими замками да крепостями. Ну, и народ упертый здесь. В Слуцке, говорят, князь Богуслав Радзивилл обучил мещан не хуже солдат воевать. И коль мы под Смоленском сидим уже больше месяца, то такого же надо ожидать и под Витебском, Могилевом, Слуцком и другими крепкими фортециями. Вот Золотаренко, докладывают, крепко сел в Гомеле, никак взять замок не может.

Во втором часу ночи московитяне силами князя Петра Долгорукова уже шли на штурм со стороны Молоховых ворот и Шеина пролома. Их поддерживали наемные солдаты полковника Франца Трафорта. Ратники Дмитрия Долгорукова бежали с лестницами на Наугольную башню у Веселухи. Здесь же были и все главные воеводы царского войска: князь Иван Хованский, Иван Хромой-Волконский, два князя Толочановых. К Лучинской башне устремились ратники Богдана Хитрова, а с ним и солдаты британского полковника Александра Гипсона. Днепровые ворота и Наугольную башню царь приказал атаковать голове стрелецкому Артамону Матвееву. К Пятницким воротам шел стольник и воевода Иван Богданов Милославский, а с ним дворяне Гаврило и Михайло Федоровы, дети Самарины. К Королевскому пролому выдвинулся полк головы стрелецкого Дмитрия Иванова и Дмитрия Зубова. Вся гигантская армада московского войска пришла в движение.

— Быстро! Быстро! Занять места согласно расчету! — распоряжался на стене Боноллиус, размахивая шпагой. Защитники фортеции шустро разбегались по кватерам, заряжали мушкеты, прочищали пушки. Никто не суетился, все привычно выполняли свою работу, к которой за полтора месяца уже приноровились.

— Шнеллер! — кричал своим мушкетерам Корф, но и этих солдат подгонять не приходилось. Их мутные шлемы уже поблескивали в темноте у бойниц стены. Внизу же, под стенами, во мраке ночи, освещаемое зажигательными осветительными ядрами, копошилось море вражеской армии, вверх торчали лестницы, много лестниц. Обухович позже утверждал, что противник приставил их к стенам до четырех тысяч.

Первым подвергся штурму Большой вал, или Королевская крепость, которую царь желал захватить в первую очередь. Со стены по осаждающим затрещали мушкеты, ухнули пушки, но уже ничто не помешало московитянам быстро приставить лестницы. По ним вверх устремились люди. Почти все сразу были сбиты вихрем пуль, а несколько лестниц смоляне скинули. Вдарили городские картечницы, кося осаждающих десятками. Однако атакующие демонстрировали удивительный пример мужества и бесстрашия: они, не обращая внимания на падающих убитых и раненых товарищей, деловито поднимали лестницы, приставляли их к стенам и потоком устремлялись вверх, чтобы свалиться вниз с дырой от пули в голове, груди, шее или с криком полететь вниз, ошпарившись струей раскаленного свинца или смолы. Дымом мушкетов затянуло всю кватеру Королевской крепости, защитникам казалось, что они дерутся в густом тумане, из которого на них с саблями и бердышами выпрыгивают враги. Схватки начинались и на самой стене, но здесь московитов ждала быстрая смерть от холодной стали и горячего свинца. Однако и защитники несли потери — особенно губительным был огонь московских тюфяков, прикрывавших атаки на стены.

Несколько тысяч московских ратников с петардами устремились к Большому валу и, наткнувшись перед воротами на преграды, начали рубить палисад. Смоляне стреляли по ним сверху, на головы штурмующих летели бревна, камни, кирпичи, вновь гремели залпы мушкетов. Здесь на стене командовал пан полковник Остик, невысокий худой мужчина с перевязанной головой под мушкетерской каской. Вот уже горы трупов лежат у стены, но новые ряды атакующих прямо по телам убитых и раненых бесстрастно идут на новый приступ, словно машины, а не люди. По ним из пушек палят из соседней башни, ядра липко впиваются в тела, разрывают людей на части, отрывают головы, штурмующие падают, но на место павших встают новые и новые боевые «машины», упрямо идущие навстречу урагану свинца, чтобы умереть или победить.

Это море людей позволило московитянам полностью вырубить палисад и разбросать избицу. Полковник Остик со своей пехотой защищался храбро, но его сил было явно недостаточно. Едкий пороховой дым затопил всю кватеру Большого вала. Полковник двигался в дыму почти на ощупь, то и дело перепрыгивая через упавших солдат. Обороняющиеся тем временем рубили и колотили чем ни попадя атакующих, влезающих на кватеру. Блестели мокрые спины раздетых до пояса канониров с банниками в руках.

— Руби их! Бей! Вон их! — кричал Остик, размахивая саблей.

Остик даже сам не понял, как сцепился с забравшимся на стену бородатым великаном в стрелецкой каске, который ударом поломанного бердыша отбросил в сторону саблю полковника. Но пан офицер с мушкетерским кинжалом-дагоем храбро набросился на исполина. Великан схватил Остика за шею, желая либо удушить, либо швырнуть вон со стены. Остик с покрасневшим от усилия лицом и хрипом от сдавливающих горло пальцев стрельца принялся колоть этого московита дагоем, нанося удар за ударом. Бородач словно не чувствовал уколов, продолжал душить офицера. В глазах Остика потемнело. Он уже слабеющей рукой нанес последний удар. Великан ослабил хватку, пошатнулся, отпустил горло полковника. Остик, кашляя и хрипя, уперся изо всех сил руками в грудь московита, желая столкнуть гиганта со стены, но тот стоял как вкопанный. Тогда полковник стащил раненого противника на себя и сбросил во двор города очередным ударом дагоя. Московитянин упал вниз на доски, его каска полетела в сторону. Сам же московит, шатаясь, поднялся, словно хмельной, не понимая, где находится, но Остик уже этого не видел. Он схватил упавшую саблю и сильным ударом отсек голову очередному показавшемуся в проеме врагу в мохнатой шапке и с ножом в зубах.

— Аллах акбар! Ла илляхи илл Аллах! [12] — послышался громкий крик со стороны нападавших. Это татарская рота бросилась на стену. Им на головы полетели гранаты, новую партию которых в больших плетеных корзинах только что притащили подростки и женщины Смоленска.

— Пусть пан Корф пришлет помощь! Хотя бы двадцать мушкетеров! — крикнул Остик молодому хлопчику, схватив его за локоть. — Ты меня понял?

— Зразумел, пан! — ответил хлопчик и с испуганным лицом юркнул вниз по лестнице.

Солдат на кватере явно не хватало. Одно орудие стояло молча — все канониры лежали убитыми, посеченные мелкими ядрами татарских туфяков. Уже с час Остик отбивал нападение, теряя людей, но враг непрерывно лез на стену, одна рота сменяла другую: стрельцы, солдаты нового строя, англичане, какие-то оборванцы, теперь вот татары…

Бах! Бах! — грохотали гранаты у подножия стены, разметая атакующих. Одни падали снопами на землю, другие с криками «Аллах акбар!» их заменяли и вновь лезли вверх по лестницам. В поредевших рядах солдат Остика уже некому было сталкивать лестницы, тем более что татары ловко цепляли их железными крюками за стену. Тогда Остик быстро принял неожиданное, но единственно верное решение:

— Тащите эти чертовы лестницы наверх, мать вашу! — крикнул он смолянам. Оборонцы быстро все поняли. Они стали хватать лестницы и перетаскивать к себе. Татары были ошарашены таким неожиданным поворотом. После того как несколько лестниц «переползло» к смолянам, нападающие опомнились и принялись хватать лестницы и тащить в свою сторону. Но этому мешали сыплющиеся сверху гранаты защитников. Оранжевые вспышки разрывов бомб разбрасывали татарских солдат. Однако подкрепление к врагу все прибывало и прибывало. Груды убитых и раненых скопились под стеной, и штурмующие стояли прямо на телах своих павших товарищей, впрочем, не обращая на это никакого внимания.

Гранаты летели вниз, шипя и разрываясь с грохотом, неся дым, крики и кровь захватчиков. Кажется, уже более двух тысяч мертвых тел скопилось под стенами у Большого вала, а неприятель все шел и шел вперед под бодрые удары барабана, звуки труб и свист пуль.

Но и на стенах было не легче. Солдат уже не хватало для обороны — их полегло половина состава, — враг мог в любой момент овладеть стеной, и тогда — пиши пропало.

— Заклинаю! Пришлите подкрепление! — кричал Остик очередному посыльному. — Я не прошу, я требую! Приказываю! Пусть Корф пришлет людей! Или пусть пан воевода сам сюда придет и скажет, как обороняться дальше!

Посыльный умчался, а рядом с Остиком упал солдат с кровавой дырой во лбу. Остик схватил корзину с оставшимися тремя гранатами, зажег фитили и просто выбросил не глядя, словно мусор. Бах! Бах! Бах! — раздавались снизу взрывы, сопровождаемые криками раненых татарских солдат. Атакующие уже оставили две тысячи убитых и раненых, и вот московиты шли на новый приступ, словно и не понесли никаких потерь.

— Матка Боска! — взмолился Остик. — Не погуби нас! Помоги!

Несчастный офицер понимал, что сейчас только чудо может спасти его — людей становилось все меньше и меньше, но атакующие все прибывали и прибывали.

Рядом с паном Остиком громко вскрикнула какая-то женщина и стала падать. Остик подхватил ее, не понимая, как здесь оказались женщины. А это на помощь пришли мещане города, направленные Корфом, у которого не нашлось мушкетеров, чтобы прислать Остику. Прибежали не только мещане, но и их жены. Они лили на штурмующих сверху из котлов горячую смолу, очищая стену от налипших на нее атакующих вражеских солдат, поливали царских ратников кипятком, сыпали золу, бросали кирпичи. И в конце концов атака захлебнулась собственной кровью. Бесстрастные «машины» все-таки оказались людьми из мяса и костей.

— Перамога! Перамога![13] — ликуя, кричал Остик, видя, как отходят от стены побитые остатки царского войска. В этот момент на кватере стояли одни гражданские — мещане и их женщины, да несколько забрызганных кровью солдат и канониров среди груд убитых и тяжело раненных товарищей.

Такая же участь постигла московитян и на соседних кватерах, где остались груды лежащих тел и брошенные лестницы. Особенно сильный натиск был на участок от Веселухи до Антифоновской башни. Защитники оборонялись отчаянно, но в какой-то момент закончились патроны, и тогда находчивый Обухович приказал сбрасывать на головы врага ульи с пчелами. Жужжащие насекомые загнали атакующих обратно в окопы. Хуже дело обстояло на сбитых кватерах от Антифоновской башни до Шеина пролома. С двенадцатью развернутыми знаменами неприятельские солдаты нового или иноземного строя — московские ратники в старомодных остроконечных шлемах, с мушкетами и саблями, собранные по европейскому образцу — под градом пуль все же взобрались по щебню и телам погибших товарищей на башню и уже торжествовали победу. Смоляне бросились на них врукопашную, но силы здесь были явно на стороне врага. Сам Обухович прискакал верхом и, обращаясь к отступившему из башни кавалерийскому ротмистру Овруцкому, приказал снова идти в бой. Овруцкий стоял перед воеводой потерянный, с отсутствующим взглядом, пошатываясь, держа руку на боку. Обухович не сразу понял, что ротмистр ранен пулей в бок, а руку ему пробила вражеская пика.

— Пусть Корф пришлет людей! — крикнул воевода первому попавшемуся солдату, видя, что от раненого ротмистра пользы в самом деле мало. — Врача ротмистру! Быстро!

Овруцкий, тем не менее, оттолкнул солдата, попытавшегося поддержать его, и упрямо, словно сомнамбула, пошел обратно к башне, прихватив зачем-то горящую головню. Обухович увидел это лишь краем глаза. Он окликнул Овруцкого, но тот уже растворился в дыму и утреннем сумраке, в грохоте взрывов и выстрелов. Правда, Обухович уже забыл про ротмистра. Он распоряжался, сталкивая лестницы, которые неприятель выставлял из башни вниз. Две лестницы удалось столкнуть, но это было все, что удалось сделать. Неприятельские солдаты из захваченной башни перебирались на стену, где лежали тела погибших смоленских пушкарей, а со стены темные фигуры людей с мутно поблескивающими в сумраке раннего утра саблями и бердышами спрыгивали внутрь города. Их здесь было уже полторы сотни человек.

— Огня! — кричал немецкому командиру мушкетеров Обухович. Те вскидывали свои облегченные, без фуршетов, шведские мушкеты, прижимая приклады к кожаным подушкам у плеча. Раздавался залп, и Обухович погружался в белую пелену дыма. Пороховое облако сносило холодным утренним ветром. У стены лежали, корчась и без движений, захватчики, но на смену им уже спрыгивали другие.

— Fertig! Hoch аn![14] — кричал немец своим мушкетерам.

— Огня! — надрывался Обухович, но к своему ужасу обнаружил, что у него остался лишь один строй из двадцати человек. Мушкетеры перезаряжались. Воевода с плохо скрываемым раздражением наблюдал, как медленно-медленно снимают немцы с ремней свои кожаные мешочки, извлекая из них пули, медленно-медленно засыпают в ствол порох из деревянных зарядиц.

— Огня!

Мушкетеры, кажется, как во сне, не спеша забивали шомполами заряд в ствол, медленно снимали другие зарядцы, медленно насыпали порох на полку мушкетов.

— Холера ясна, огня! — воевода, кажется, впервые в жизни по-настоящему испугался. До бегущих с клинками московитов было уже менее десяти шагов. Обухович видел их бородатые красные лица, видел, как блекло отсвечивает слабый утренний свет от металла их остроконечных шлемов, сабель.

— Feuer![15]

Треск долгожданного залпа разорвал бесившую Обуховича тишину, хотя до идеальной тишины этого утра было очень даже далеко… В ушах Обуховича засвистело. Снова все затянуло дымом. Больше стрелять не было никакой возможности. Одни атакующие упали, посеченные пулями почти в упор, но уже с ревом неслись другие, в черном одеянии, с саблями и бердышами наголо.

— Сабли к бою! — кричит мушкетерам Обухович и сам бросается на московитского бердышника, уклоняясь от его страшного лезвия, рубя по плечу, потом пронзая бок, морщась от брызгнувшей прямо в лицо крови…

Мушкетеры, отбросив бесполезные мушкеты, пошли вперед с обнаженными шпагами. Теперь и они могли убедиться в слабых фехтовальных способностях своих врагов — атакующие ратники нового строя дрались по старинке, как мужики в деревне, широко размахивая саблями, уповая лишь на силу удара, а не на его точность и быстроту. Мушкетеры кололи ловкими быстрыми выпадами своих восьмидесятисантиметровых шпаг, мастерски защищаясь круговыми движениями гард от ударов сабель и бердышей. В другой руке некоторые сжимали дагой — мушкетерский кинжал для левой руки, ловко орудуя им. Но одни мушкетеры не могли остановить атакующих.

Горожане, пришедшие на помощь Обуховичу, схватились с московитянами врукопашную. Лязг оружия, крики, дым, всполохи выстрелов, шум ударов — все слилось в сплошной гул. Однако силы оборонцев были явно на исходе. Многие смоляне не могли воспользоваться мушкетом от того, что металл раскалился от стрельбы докрасна. В этот момент стало казаться, что конец Смоленска уже близок. Если горстка мушкетеров успешно оборонялась от наседавших ратников нового строя, окруженная телами сраженных врагов, то смоленские горожане, уступая атакующим и по силе, и по вооружению, бросились бежать.

— Стойте! Всем в бой! Мы их выбьем из башни и из города! — кричал Обухович, тщетно стараясь остановить бегущих.

— Именем Бога и Отечества! Не уступайте врагу! — кричал где-то Корф. — Wir müssen siegen! [16]

Но, кажется, все зря. Ни Корф, ни воевода уже не могли остановить бегущих людей. Лишь отряд польских пехотинцев попытался поддержать немецких мушкетеров, но со стены московитяне открыли по ним пальбу из мушкетов. Падали сраженные пулями пехотинцы, оборвались и постоянные команды их командира Мадакаского: «W przöd!»[17] — офицер сам упал, сраженный пулей. Пятнадцать мушкетеров пятились, ощетинившись шпагами и пригибаясь от свистящих вокруг пуль… Но и ворвавшихся в город было уже меньше половины от первоначального состава. Царские солдаты были бы вообще сломлены, вернись бежавшие смоляне назад…

— Стойте! — на дороге бегущих от стены выросла фигурка девушки со светлыми кудрями в запыленном белом чепце. В руках она сжимала мушкет, который был выше ее головы.

— Постойте же! — вновь крикнула девушка. — Вы же не пан Храповицкий! Назад! Мы выбьем их из города! Пан Кмитич идет нам на помощь! — и отважная девушка бросилась к стене с мушкетом наперевес. Все развернулись, подчиняясь этой решительной блондинке, и с криками: «С нами Бог! Кмитич идет!» последовали за ней. Московские ратники бросились бежать от несущейся на них толпы, к которой примкнули и мушкетеры, и уцелевшие польские пехотинцы. Стрелявшие по горожанам с захваченной кватеры московитяне в этот самый момент перезаряжались. Увидев с воодушевлением атакующих их горожан, захватчики бросились прочь со стены, решив, что прибыло подкрепление. Здесь кватеру удалось отбить почти без боя. Однако штурмующие уже втащили на захваченную башню по груде развалин, щебня и телам трупов два тяжелых орудия.

— «Скворцы!» — крикнул приближающийся к воеводе Боноллиус, разглядев в утренней дымке очертания больших пушек. — Эти штучки грозят нам, панове, большими неприятностями, — и он указал на орудия Обуховичу.

— Надо открыть по ним огонь! — приказал воевода.

Кое-кто из смолян еще продолжал отстреливаться, ведя огонь по захваченной врагами башне. Со свистом, словно громадный шмель, в сторону башни пролетело ядро. Ба-бах! Ядро угодило прямо в помост, на котором неприятельские канониры устанавливали свои орудия. Помост со страшным треском обвалился, и тут… чудовищный взрыв сотряс утренний Смоленск, поглотив все прочие звуки.

Испуганно вскрикнула Маришка, стоящая на коленях в ночной рубашке перед образами и молящаяся: «Господи Отче наш, иже еси на небеси…» В монастыре бернардинцев с грохотом рухнула на пол из полуразбитой рамы чугунная решетка, подняв с пола облако пыли. Встали на дыбы испуганные кони в стойле. На площади у костела завизжали молодые женщины, перевязывавшие раненых… Яркий столб рыжего огня и черного дыма взметнулся вверх над стеной Смоленска, разметая в стороны людей, груды больших и малых камней, доски, обломки лафетов, клочки мушкетов, бревна и щебень… Словно небеса разверзлись, ниспослав на Землю все имеющиеся в наличии молнии! Это взорвался порох московитян, наполнив серый утренний воздух пылью, дымом и приторной гарью. Что-то мокро шмякнулось у ботфорта Обуховича. Тот глянул вниз и отпрянул — на земле лежала окровавленная кисть руки… Едкий дым заполонил все пространство, разъедал глаза, мешал дышать. Кто-то кашлял, кто-то кричал, кто-то хохотал, как сумасшедший… Сверху на головы падали искореженные куски металла, фрагменты человеческих тел, камни, щебень, обломки досок… Словно пустая кастрюля, бряцая по смоленской мостовой, покатилась стрелецкая каска с большой дырой…

Минутное замешательство и полное смятение сменилось радостью. Взрыв, словно божественная рука, перечеркнул весь сценарий битвы, переписав его в пользу смолян. С победным криком кинулись горожане на покрытые серыми клочьями дыма стены и то, что осталось от башни. Первым с окровавленной шпагой бежал Боноллиус. За ним устремился подсудок смоленский Униховский и пан Парчевский, писарь земский. Вся стена и вал были завалены черными и серыми кафтанами убитых, раненых и оглушенных ратников. Какой-то пехотинец в лаптях сидел на стене, обхватив руками окровавленные уши, мыча, словно немой. Среди дымящихся руин башни пьяно шатался, будто разыскивая что-то, стрелецкий сотник в темно-зеленом закопченном кафтане. Его борода была длинной и слипшейся от крови, вместо правой руки болтались багровые ошметки. Он шел с удивленным лицом, не находя своей оторванной конечности вместе с саблей… Боноллиус просто столкнул его сапогом с дороги. Обескураженные и оглушенные московитяне, те, что еще чудом остались на стене, были вмиг поколоты, побиты и сброшены вниз, некоторые прыгали сами, словно кончая жизнь самоубийством. Трупами царских ратников была усеяна вся стена и вал, сколько хватало глаз — более трех тысяч мертвых тел! Здесь конфузия московского войска была полной.

Не меньший натиск вытерпел и Малый вал (Шеин пролом). Здесь черкасская рота тюрок с криком «Урр!» вместе со стрельцами разрушила все преграды, вырубила несколько рядов палисада, оттеснила с нижнего вала немецкую пехоту и уже стала взбираться наверх, где стояли пушки. Но в тот момент, когда защитников уже охватило отчаяние, по напирающим черкасам с тыла с криками налетели смоленские бердышники, рубя налево и направо. Эти словно свалившиеся с небес литвины на самом деле прошли тайным ходом с ближайших кватер Униховского. Сам Униховский, облаченный в латы панцирника, возглавлял эту дерзкую вылазку. Какой-то татарин, увидав красный щит и офицера в кольчуге и мисюрке, дико закричал:

— Кмитич! Кмитич шайтан! Кызыл шайтан!

Московитяне, посчитав, что вернулся «дьявол Кмитич» с войском, в панике бросились бежать, но оказались зажатыми между валом и бердышниками. Со стен ободренные защитники вновь открыли пальбу, а литвины Униховского ударили своими длинными бердышами. Началась рубка разбегающихся и почти не сопротивляющихся людей, и очень скоро у стены никого не осталось: московитские ратники большей частью устлали своими телами землю, а бердышники, унося убитых и раненых, ретировались обратно в потайной ход, уводя пленных.

Не менее жарко было и на кватере, обороняемой канонирами Кмитича под командованием деда Салея. Но здесь дела шли лучше благодаря именно тем картечницам, что установил Кмитич. Еще одну картечницу, начатую Кмитичем, канониры доделали буквально за день до штурма — колесный туфяк: три ствола, установленные на крутящемся колесе. Угол обстрела из этого орудия был необычайно широк, особенно если учесть, что колесо можно было накренять на специальных пружинах. Московитяне здесь не смогли даже установить лестницы — пушкари Кмитича сбивали их плотным огнем своих двенадцатиствольных картечниц и колесным тюфяком. Тем не менее, руки Твардовского все были посечены осколками стены, и парень работал у лафетов пушек с залитыми кровью пальцами. Дед Салей получил пулю в предплечье, но даже не обращал на это внимание.

— Forwards![18] — кричал невысокий, но юркий шотландец Лермонт своим солдатам, но те лишь медленно пятились, пригибаясь под плотным огнем со стен Смоленска. Пятясь, шотландцы смешались с ратниками Хитрова, ринувшимися вперед прямо под огонь смолян. Кузьма из далекой мерянской костромской деревеньки Пайк также шел здесь, сжимая пищаль в крепких ладонях. «Тят шава, тят сала (Не убей, не укради)», — повторял он про себя слова, что считал священными. Кузьма, меткий охотник, бивший из лука белку в глаз, мог бы легко подстрелить кого-нибудь на смоленской стене, но стрелять в людей считал смертным грехом. Он вообще с ужасом наблюдал за всем, что творилось вокруг него. Смотрел и не понимал, что он делает здесь, в чужом краю, зачем штурмует эти крепкие стены, каких он никогда в жизни не видел… Вот изрядно поредевшие и покошенные пулями, ядрами и картечью колонны ратников Хитрова также отхлынули от стены.

— Forwards! I say forwards![19] — размахивал шпагой Лермонт, толкая своих солдат по направлению к стене. Неожиданно он вздрогнул, выронил шпагу и оперся о чью-то крепкую руку. Это оказалась рука мерянского Кузьмы-охотника. Юноша, глядя, что офицер ранен, взвалил его на себя и с легкостью, будто нес куклу, потащил обратно в лагерь подальше от смертоносного свинца. Оттащив Лермонта на безопасное расстояние, Кузьма опустил окровавленного офицера на влажную траву и осмотрел его.

— What’s happened to him?[20] — тут же опустился на колени и шотландский солдат в забавной клетчатой юбке и в таком же клетчатом берете.

Лермонт уже не дышал — картечь пробила ему грудь навылет. Кузьма снял свою шапку, прикрыл ладонью глаза незнакомого офицера и глубоко вздохнул.

— Тят шава, тят шава, — громко повторил он и заплакал…

Едва оправившийся после контузии Тизенгауз вновь чуть не погиб. Его пехота, ведя беспрестанную пальбу, в какой-то момент оказалась практически обезоруженной, потеряв возможность стрелять из-за накалившегося докрасна оружия.

— Сабли к бою! — приказал, стиснув зубы, Тизенгауз, понимая, что сейчас придется сойтись врукопашную. — Im Gottes Namen frish drauf! [21]

Защитники обнажили клинки. Но каждый из них понимал, что это конец — можно лишь унести с собой на тот свет пару-другую захватчиков, но, увы, не более. Однако сам Бог спас город. Если бы неприятель решил продлить штурм, он ворвался бы через этот молчаливый вал с обреченными ратниками в крепость, ибо защитники, прекратив стрельбу, совершенно опустили руки, а помочь им было некому. Но московское войско, потрепанное, израненное и истекающее кровью, уже трубило отбой.

Так, в девять утра общий штурм города, длившийся почти семь часов, наконец-то полностью закончился, и закончился полным поражением царя. В эту ночь Алексей Михайлович оставил под стенами города убитыми семь тысяч человек — больше, чем потерял за все предыдущие дни и ночи утомительной осады упрямого города. Страшный взрыв на захваченной башне всполошил и его, московского государя, не меньше, чем тех, кто находился на стене. Царь, едва уснувший, в первые мгновения посчитал, что рухнуло пол-Смоленска. Но… его люди бежали от стен города, унося убитых, изувеченных товарищей, мертвых офицеров, кои в изобилии пролили кровь под стенами древнего города смоландских етов.

Зарубили саблей князя Ивана Хромого-Волконского — да чуть ли не пополам. Прострелили навылет голову воеводе Дмитрию Зубову, изрешетили картечью дворянина Гаврилу Федорова, не смогли нигде найти стрелецкого голову Матвеева… 15 000 человек было ранено и покалечено, и уже никак не могли они принимать участия в дальнейшем штурме города. Общие потери одной лишь ночи составили более 22 000 человек, а учитывая и другие попытки взять крепость, армия Алексея Михайловича потеряла убитыми, ранеными и покалеченными, а также бежавшими более 35 000. Впрочем, царь, похоже, не очень расстроился. В Москву он в тот же день отписал письмо, в котором указал, что штурм города сорвался из-за взрыва «поляками пороха» и что погибло 300 ратников и 1000 было ранено.

Так Алексей Михайлович по тихой грусти зародил «хорошую» традицию, в будущем подхваченную другими московскими царями: сокращать в документах потери в два, три, четыре или десять раз — в зависимости от этих самых потерь. Людей у него было пока что много. Возможно, подойдет и подкрепление. Тем не менее, на душе московского государя кошки скребли, а в голове звучал голос Хитрова, рассказывающий про славные крепости и замки Литвы. Отписав письмо и отправив охрану вон из шатра, царь вновь схватил саблю и принялся рубить все, что попадалось под руку. Затем сел, обхватив голову руками, и тихо застонал:

— Когда же это все закончится!

Алексей Михайлович так хотел встретить новый 7163-й год полной победой над Смоленском!

Ну, а положение осажденных, несмотря на кажущуюся викторию, не выглядело таким уж радужным. По крайней мере для Обуховича.

— Прекрасно мы им всыпали! — улыбался Боноллиус, подходя к Обуховичу после битвы. Инженер был непривычно для себя растрепан, лицо в саже от пороха и дыма, руки забрызганы неприятельской кровью. Он поймал взгляд воеводы и смущенно стал вытирать кисти рук белым батистовым платком, бормоча:

— Троих проткнул, как жуков, там, на стене. Ужас, чем приходится заниматься нам, инженерам, на войне.

— Прекрасно всыпали, — грустно кивнул в ответ воевода, явно с иронией, — еще один такой прекрасный штурм, пан Якуб, и нам можно выбрасывать белый флаг.

И это была сущая правда. Защитников крепости оставалось менее двух тысяч. Многие были убиты во время штурмов и вылазок, многие попали в плен, иные ранены пулями, кирпичами и осколками от зубцов и стен. Одни из раненых умерли, еще больше больных лежало по домам. Обухович был неприятно удивлен, обнаружив, что некоторые московитяне стреляют протравленными ядом пулями, отчего раненные такими пулями люди, похоже, были уже неизлечимы.

— Это неправильная война, — морщил длинный нос Боноллиус, — эти гунны пренебрегают всеми благородными законами боя! Отравленные пули! Это же варварская дикость!

— На оборону двух валов, Большого и Малого, требуется не менее 1500 человек, — говорил Обухович всем офицерам на спешном собрании после битвы. — За вычетом этих человек остается всего около пятисот человек для обороны 38 кватер стены и 34 башен. Для резервов же, господа офицеры, мы не имеем ни одной персоны. А должны иметь порядка тысячи. С такими силами невозможно бороться против 150 000 царского войска.

— Их сейчас, пожалуй, 120 000, не больше, — поправил Корф воеводу. — Нацюрлих, не больше. У них дезертирство началось. Мне пленный рассказал.

— Да и в командном составе потери большие, — кивнул Боноллиус, — я лично проткнул шпагой какого-то большого начальника стрелецкого полка. Явно не сотника, а воеводу.

— С чего вы, пан Якуб, так решили? — удивился Обухович.

— Вы бы видели его шапку! Из чернобурой лисицы! Да и кафтан из пурпурного сукна, очень хорошего.

Все улыбнулись. Даже в бою Боноллиус обращал внимание на одежду.

— Надо бы и нам подметные грамоты писать, чтобы московиты шли под нашу Корону, — попытался пошутить Оникеевич.

— Их потери почти ничего не меняют для нас, — грустно покачал головой Обухович, не обращая внимания на шутки и оптимизм своих подчиненных, — для нас и 120 000 — много. И даже 50 000. Пороху осталось всего 23 фасы, каждая менее 400 фунтов. Всего — 230 пудов. Из этого количества нужно выдать по фунту на человека. На две тысячи человек нужно, таким образом, пять фас. Тогда для пушек осталось только 18 фас. В случае нового штурма этого количества при усиленной стрельбе хватит на четыре часа боя, панове, не более.

— Где же они решатся на четыре часа боя! — вновь гоготнул неунывающий Оникеевич. — Хотя бы еще на полчасика!

Корф, Тизенгауз, Боноллиус, худой Остик в явно не по размеру большом мушкетерском кабассете на голове, смешливый Оникеевич — все стояли и, улыбаясь, слушали Обуховича. Кажется, они уже давно привыкли к вечному нытью воеводы о недостаче провианта и боеприпасов. Закопченные порохом, забрызганные кровью люди еще не остыли от ночного сражения, стоя, словно пьяные, не очнувшиеся от бешеного смертоносного танца, в котором все крутились семь часов кряду. Слова воеводы их не настораживали, не пугали, не огорчали. Они просто слушали, смеясь и радуясь, что выжили, что позади адская мясорубка, где могли бы погибнуть и они сами.

Обухович мялся. Хотел что-то сказать и не решался.

— Ротмистра Овруцкого так и не нашли? — спросил он наконец.

— Не нашли.

— Это… это он взорвал башню, — выдавил из себя воевода, опустив голову, — порох одних только московитов не смог бы привести к таким разрушениям. Рванул вначале секретный порох в башне, что мы заложили. И еще в трех башнях есть такие секретные запасы пороха. Думаю, этот порох теперь есть смысл разобрать на пушки и мушкеты…

Боноллиус с удивлением взглянул на Обуховича. Воевода раскрывал тайну, которую знали несколько человек: Кмитич, Боноллиус, сам Обухович и ротмистр Овруцкий. Не знал даже Корф. Именно Кмитич предложил тайно заминировать самые опасные для Смоленска башни. Кмитич на курсах в Риге изучал, как взорвал Андреевскую башню шведский комендант Выборга Кнуд Поссе во время штурма Выборга в 1495 году войсками московского царя Ивана III.

Царь, захватив Новгород, пошел и на Швецию. Но пограничная шведская крепость Выборг держалась стойко, пусть ее и обороняли всего лишь 500 немецких наемников и 1400 наскоро обученных местных карелов. Во время генерального штурма ратникам царя удалось лишь ворваться в Андреевскую башню, но Кнуд Поссе, подпалив ее, взорвал хранящийся там порох, погребя захватчиков под камнями. Кнуд Поссе был великолепным военачальником, и выборгские карелы даже считали его чародеем. Кмитич решил использовать опыт Поссе и предложил сделать тайные склады пороха в нескольких наиболее стратегически важных башнях, чтобы в случае их захвата взорвать. Обухович долго противился этому плану, считая его и неблагородным — кто-то должен был при этом сам погибнуть — и расточительным, касательно и без того скудных запасов пороха. Но Боноллиусу эта идея понравилась, и он поддержал план Кмитича. Так и сделали. Овруцкий был посвящен в тайну, но во время штурма, похоже, сам Обухович забыл про порох и вспомнил лишь тогда, когда прогремел страшный взрыв. «Может, это все-таки наше ядро взорвало порох московитян?» — уговаривал себя воевода, но понимал, что одного пороха захватчиков было бы мало для такого мощного взрыва. При этом Обухович чувствовал вину за гибель Овруцкого — получалось, что воевода косвенно обрек ротмистра на верную смерть. Видимо, поэтому Обухович решил более не применять секретный план по уничтожению башен на случай захвата. Порох приказал раздать солдатам и канонирам.

Боноллиус лишь усмехнулся, как бы говоря: «Ну, воля ваша, пан воевода».

— Ладно, — Обухович встал, отряхивая перчаткой все еще запыленный после боя белой штукатуркой камзол, — пока что дзякуй всем. Сейчас всем, кто не дежурит, отдыхать, — смягчившись, он взглянул на офицеров. Новость про порох в башне и геройскую гибель Овруцкого всех огорчила. Офицеры молча вставали и расходились, негромко переговариваясь, обсуждая минувший штурм.

* * *

— Этой ночью, говорят, Кмитич вернулся и татар у стены всех побил! — заговорщически говорил молодой синеглазый канонир Твардовский своему старшему товарищу деду Салею. Оба лежали с перевязанными головами и руками в монастыре бернардинцев, превращенном в госпиталь, на грубо сколоченных дощатых лежаках, ибо кроватей всем не хватало.

— Брехня! — отвечал третий канонир, черноглазый мужик лет сорока. — Это у них от страха.

— Но ведь наши сами слышали, как они закричали: «Кмитич шайтан!», и бросились назад! Униховский рассказывал. Он даже оборачивался, думая, что подошло подкрепление, — настаивал молодой артиллерист.

Салей с трудом приподнялся на локте, с досадой посмотрел на пустую трубку, лежащую рядом на полу — табак закончился. Да и сил курить почти не было. Дед Салей вздохнул и произнес:

— Может, оно и правда, что дьявол наш оршанский князь?

— Как дьявол?!

— А вот так! Знавал я одного пана с чудным прозвищем Черт. Про свое странное прозвище он мне расповедал так: его отец мог появляться одновременно в двух местах, когда было много працы. И ведь тоже из Орши родом был. Может, и Кмитич такой ворожбой владеет?

— Слыхал и я о таком! — выпучил темные глаза сорокалетний. — Я еще парубком был, на хуторе мы жили. А наш сосед часто дома появлялся, когда в поле работал. Сам-то я не бачил, а вот жена и дети его рассказывали. Домочадцы часто его немного мутный образ видели за столом. Вначале сполохалися, а потом настолько осмелели, что подходили и рукой трогали. А там — воздух один! Нет человека никакого! Рука словно через воду проходит. Мужик этот, что призрака своего породил, в это время, говорят, ну, когда его двойник в хате появлялся, в самом деле думал про свою хату, как там дети да жонка, отчувал себя при этом дрэнна, уставал и садился на траву отдохнуть. Ну, а в то, что у него призрак свой имеется, так и не верил, бо не бачил его николи. Вот что было! Истинный крест! — и пушкарь перекрестился.

— А читал я, что и наш полоцкий князь Всеслав в волка мог оборачиваться, — сделал большие глаза молодой пушкарь, — потому и звали его Чародеем. Его мать вельвой была. Может, Всеслав так силен и был, что также мог в двух местах появляться одновременно, а?

— Это верно, в старину, когда в идолов верили да змеям с дубами поклонялись, такое бывало, — кивнул бородатый с трубкой пушкарь, — в волка многие могли обращаться, но не телом, а душой: тихо ступать, быстро и далеко бегать, незаметно прятаться, ночью видеть, с рыком и воем бросаться на врага, так, что у того кровь холодела в жилах. Наши предки потому и звались лютичами, что люту, то бишь волку, поклонялись, как иные беру, медведю то есть, а иные криви, как змею секретно называли. Оттуда и Литва пошла, от лютичей.

— Так мы, смоляне, говорят, больше из кривичей, — возразил черноглазый, — так что, как змеи, должны ползать?

— Змея есть источник мудрости, — дед Салей закрыл глаза, будто собираясь уснуть. Разговор забирал у него последние силы, но старый пушкарь продолжал:

— В змее-василиске иное: там колдовство и ворожба для лесных жителей. Рассказывали, лет сто назад один литвин на хуторе змее-василиску поклонялся, держал дома ее, молоком поил, молился, как и все местные. Приехал к нему на хутор католический священник, сказал убить змею да в лоно римской церкви перейти. Так литвин и сделал. А потом видели его с растянутым, как у лягушки или змеи, ртом от щеки до щеки.

— Да ну! — испуганно выдохнули пушкари.

— Во крест! — быстро перекрестился трубкой старый канонир. — И литвин тот так и говорил, мол, это его василиск-живойт наказал. Плюнул он тогда на свою новую веру да вернулся к идолопоклонству. Во как! А люты все же воинами были, не землепашцами. Маски волчьи носили да выли и рычали в бою. Говорят, когда князь киевский Святослав на греков ходил, то даже византийцы в кольчугах, в шеломах, при своем греческом огне — боялись босых русов-лютичей и воя их, душу леденящего. Даже мир с князем киевским заключили, лишь бы ушли лютичи подальше от Царьграда. Во как! Истинные православные греки, а тоже боялись ворожбы лютичей! А батюшка наш говорит: нечисть, бесовщина! Она, эта бесовщина, креста живородящего может сильней оказаться.

— Так, может, и Кмитич наш — лютич? — спросил молодой.

Пушкари перекрестились.

— Не болтайте чепухи, — рассердился четвертый длинноусый канонир, который все время молчал да слушал, — бесовщина, нечисть… Пан Кмитич — добрый человек. Но, верно, хлопчики, каких только чудес на свете не бывает! Но я вот что хочу спросить: видал ли кто нашего пушкаренка, Ваньку Пугоря? Исчез хлопец! Может, убили?

Все пожимали плечами.

— Если бы убили или ранили, то лежал бы где. Удрал, небось. Перепугался, — отвечал Салей.

— Куда удрал-то? — спросил длинноусый. — Куда у нас удерешь дальше стены?

— Так куда бы ни удрал, нехай удирает! — махнул рукой дед Салей. — Только мельтешил да советы ненужные давал. А вот Кмитича не хватает. Вот кто нужен здесь сейчас!..

Вероятно, прав оказался опытный вояка шотландец Авраам Лесли, сравнивая Кмитича с Жанной д’Арк, пусть он даже ни разу в жизни не видел оршанского князя. Как-то опустели стены Смоленска с уходом из города отважного и вечно неунывающего хорунжего. Пан Кмитич, казалось, успевал все: и у амбразур из мушкета выстрелить, и у вала гранатой запустить, и за стенами дерзкими вылазками отогнать не в меру осмелевшего врага, и сбивать опасные выступы стен, чтобы не ранили людей осколками… На каждую хитрость атакующих он отвечал своей хитростью… Огонь орудий «пан канонир» выстраивал и организовывал таким образом, что московиты зачастую не могли подойти к стене на расстояние пушечного выстрела.

Все помнили, как взрывались от смеха польские пехотинцы, с которыми лихо, без переводчика общался Кмитич, как он весело по-немецки перешучивался с германскими мушкетерами, как умел подбодрить и дать дельный совет чуть ли не каждому на стене во время боя. И казалось всем, что Смоленск с такой обороной, с такими командирами как Кмитич да Обухович и Боноллиус и в самом деле неприступная крепость. Но с исчезновением «пана канонира» куда-то делся былой энтузиазм, оптимизм и уверенность. Загрустили пушкари, появились растерянность в их взглядах и сомнение в мыслях — выдержим ли? Артиллеристы то и дело повторяли:

— Кмитич бы так не сделал…

— А вот если бы был пан Кмитич, то…

— Интересно, что бы пан канонир сказал…

— Эхе-хе! — лишь вздохнул дед Салей. Обо всем этом он и думал, лежа на жестком настиле.

До Орши было пару часов верховой езды, но Кмитич решил дать коню передохнуть, а заодно и самому выспаться. Однако спал он, похоже, не более сорока минут. «Ну, и столько хватит», — решил Кмитич. Он достал часы, подаренные ему Боноллиусом перед отъездом из Смоленска. «Это самые модные в Вильне часы. В форме луковицы», — говорил инженер. Часы-луковица показывали три с четвертью часа утра. «Пора ехать, — решил Кмитич, — к рассвету буду, а днем в городе светиться не обязательно».

Не успело шеститысячное войско гетмана как следует укрепиться под Шкловом рядом с Головчиным, как его уже обнаружил ертаул стольника князя Юрия Барятинского и с ходу завязал бой. Остальные московские воеводы Большого полка и князь Черкасский с казаками немедленно отослали на помощь свои сотенные конницы в качестве «прибылых сотен». Сами же поспешили к месту боя с пехотой, рейтарами и обозом. Московский князь Барятинский произвел несколько атак на обоз армии литвинского гетмана. Литвины успешно отбились. Видя приближение основных сил Большого полка, Януш Радзивилл приказал отступить. Черкасский, получив достойный отпор, не решился преследовать отступающего противника, хотя все московские воеводы единодушно записали сражение как победу. Однако победы пока не было. Но и для Радзивилла пятьсот убитых человек оказались слишком чувствительными потерями. Он знал, что Трубецкой наступает с силой в 15 000 ратников. Московитянам также не удалось захватить и сам Шклов. Защитники укрылись за стенами города, ощетинились мушкетами да пушками и отразили все атаки Трубецкого.

Увидев вечно взлохмаченного и с перепачканными краской пальцами Вилли, Михал на время даже забыл о своем горе и словно опять очутился в детстве.

— Ты подрос и возмужал, — мило улыбался Дрозд старому другу.

— А ты не изменился! — удивлялся несвижский князь, рассматривая до боли знакомое простое лицо с застенчивым взглядом голубых глаз.

— Ну, почему — кое-что во мне поменялось, — многозначительно подмигивал Михалу Дрозд, — теперь я фламандский живописец Виллем Дрост. Но мало что изменилось, ты прав, — и он тяжело вздохнул. Вилли пожаловался, что после работы с такими великими мастерами как Рембрандт, Вермер и Лот, хотя это было для него великолепной школой, ему трудно выйти из тени образов своих учителей и засиять самостоятельно.

— Я все еще больше ученик, чем маэстро, — говорил Вилли, — в Венеции я снова учусь. Тут своя интересная школа письма маслом. Вот ты, Михал, фламандский метод письма красками знаешь?

— Совсем плохо. Расскажи, — Михал поинтересовался отнюдь не из вежливости. Он любил, когда друг посвящал его в тонкости мастерства фламандских и итальянских художников, чтобы потом самому блеснуть этими знаниями в свете или же применить на практике. Михал увлекался живописью, а фламандские мастера кисти и красок были вообще его кумирами. Михал по-белому завидовал Вилли. Он не раз признавался себе, что будь он, Михал, не Радзивиллом, а простым горожанином, незнатным человеком, то наверняка стал бы живописцем, поехал бы учиться в Голландию или Италию… Михал любил рисовать, правда, никому не решался показывать свои почти детские каракули и втайне мечтал научиться писать по холсту так же, как Вилли. Денег на работы фламандских художников он никогда не жалел, мечтая собрать богатейшую в Европе коллекцию картин голландских мастеров. И он был так горд, что его несвижский друг, простой паренек, тоже стал фламандским художником, учеником самого Рембрандта!

— Фламандский способ в основном такой, — объяснял Вилли, — на белый гладко отшлифованный грунт переводится рисунок с картона, отдельно выполненного рисунка на бумаге. Затем рисунок обводится и оттушевывается прозрачной коричневой краской, темперой или масляной. Уже и в таком виде картины выглядят почти совершенными. А вот итальянцы вместо белого грунта делают цветной. Затем по нему рисуют мелом или углем и не используют картон. Рисунок обводят коричневой клеевой краской, ею же прокладывают тени и прописывают темные драпировки. Затем покрывают всю поверхность слоями клея и лака, после чего пишут масляными красками, начиная с прокладки цветов белилами. После этого по просохшей белильной подготовке пишут корпусно в локальных цветах, в полутенях оставляя серый грунт. Ну, это уже тонкости. Заканчивают живопись лессировками. Я решил попробовать смешать стили.

— И как?

— Не хочу хвастать. Вот, оцени.

С этими словами Вилли подошел к закрытому сукном мольберту и открыл его. Михал остолбенел: в полутемной мастерской словно зажгли фонарь — перед ними сидела полуобнаженная девушка с белой кожей, отражающей солнечный свет. Тело ее светилось в полумраке пропахшей красками комнаты. Девушка была… живой: она застенчиво и чуть игриво опустила глаза, которые, тем не менее, уже кокетливо посматривали в сторону парней, пусть и смущаясь, что двое молодых мужчин рассматривают ее обнаженную грудь. От тела девушки даже пахнуло свежестью молодой белоснежной кожи и еще каким-то чарующим и очень тонким запахом духов. Михал это почувствовал и аж привстал с табурета, чтобы извиниться, прежде чем сообразил, что в мастерской сидит и не девушка-натурщица, о чем он сразу подумал, а уже готовая картина. Ослепительно белое платье упало с груди девушки и ее покатых плеч, голова задумчиво склонилась, темные волосы зачесаны назад, лишь локон игриво падал на гладкое обнаженное плечико. Михалу показалось, что вот-вот подует из открытого окна ветер и сдует этот легкий локон с плеча девушки, разметает ее тонкое, словно паутинка, платье. Кажется, изображение на полотне шевелилось, жило, было не изображением, а окном в другой мир, где сидит эта красавица и слегка грустит, не замечая двух молодых людей, бестыже ее рассматривающих. Дышала обнаженная грудь, а веки вот-вот окончательно приоткроют ее бездонные грустные глаза… Лицо и глаза… Вот что поразило больше всего Михала! Точно так же как Вилли в свои, наверное, неполные семнадцать лет четко ухватил мимолетный смех Аннуси Радзивилл, так же и здесь: лицо девушки было в движении! Она опустила большие печальные очи, но… уже, с легкой, едва заметной улыбкой, как бы реагируя на зов, поднимала их, готовая в следующую секунду бросить заинтересованный взор на окликнувшего ее. Томные грустные глаза и легкая улыбка… Как это удивительно сочеталось на лице девушки!

Михал не глядя взял со стола деревянную с желтым засохшим пятном краски кружку, сделал глоток разбавленного красного вина, вынул платок, утер губы и взмокший лоб.

— Frappant![27] Вилли! Еще лучше, чем ты изобразил мою Аннусю! Лучше раз в сто! — пролепетал восхищенный Михал. — А… а кто это?

— Это Вирсавия. Хотя натурщицу, конечно же, звали по-другому. Просто мне понравилась идея «Вирсавии» Рембрандта, и я решил написать свою, но лучше.

— У тебя получилось, Вилли! — Михал, чувствуя, что не может стоять, сел на высокий заляпанный высохшей краской табурет на трех ножках. — Не представляю, что может быть лучше! В Литве ничего подобного даже близко нет!

Дрозд молча отошел к столу, тоже взял кружку с разбавленным вином, отхлебнул, оценивающе взглянул на полотно, словно видел его в первый раз, и кивнул, как бы соглашаясь с Михалом.

— Получилось… — как-то блекло, без эмоций повторил Вилли. — Ты все равно не видел «Вирсавию» Рембрандта! Он ее закончил лишь в этом году, почти одновременно со мной. Как ты можешь сказать, что у меня получилось?! Но ты, тем не менее, прав, Михель! Чертовски прав! Я впервые превзошел своего учителя. Там, у Рембрандта, просто сидит полная женщина, коих маэстро обожает, сидит полностью обнаженной, без загадки, без любви, без идеи, не объемная, плоская… Моя получилась лучше. Я даже не хочу ему показывать, чтобы не завидовал, чтобы не перекупил, как некоторые. Это говорю тебе я как самый пристрастный на свете критик фламандского живописца Вильяма Дроста.

— Продай мне эту картину! — несвижский князь умоляюще устремил свои зеленые глаза на Дрозда. — Я повешу ее в своем замке в самой красивой золотой раме! На самом видном месте!

— Она еще чуть-чуть не завершена, — махнул рукой Вилли, явно не желая продавать свою работу кому-либо, и застенчиво улыбнулся, — а вот эту можешь просто забрать! — и он, подойдя к полотну размером сто пятнадцать на сто тридцать пять сантиметров, сдернул с него серое покрывало.

Взору Михала открылся всадник. Молодой красивый парень в меховой шапке с красной тульей… Михал узнал Кмитича. Словно сам живой Самуэль в знакомом Михалу песочного цвета кафтане сидел в седле и, обернувшись, с едва уловимой улыбкой, которые так умеет схватить Вилли, смотрел в его сторону.

— Господи Иисусе! — только и выдохнул Михал. Он еще не отошел от созерцания девушки, как вдруг — новое удивление. Пуще прежнего!

— Узнал? — улыбнулся Дрозд.

— Как не узнать! Он тут как живой! Это та картина, когда ты с него набросок делал перед охотой? — Михал восхищенно цокал языком, прохаживаясь перед полотном. — Но как, чертяка, похож! Как ты запомнил цвет его лица, тени, цвет его глаз? Матка Боска! Вылитый Самуль Кмитич в свои двадцать два, или сколько тогда ему там было?..

— Только вот конь не вылитый! — скривил губы Дрозд. Михал присмотрелся к коню. И правда, если смотреть на коня, сравнивая его со всадником, то конь получался каким-то непропорциональным: голова и шея явно маловаты, а ноги чересчур вытянуты. Но это только если присмотреться. Если же глядеть на всадника, то картина была великолепна.

— Коня не я писал, недовольно покачал непричесанными волосами Вилли, — это Рембрандта работа.

— Что?!

— Так, его. Вообще весь низ картины — не моей руки писанина. Рембрандту незаконченная картина вначале настолько понравилась, что, когда я полностью закончил писать всадника, он присвоил ее, сказав, что допишет остальное сам. Даже заплатил мне negen gulden[28] за работу, выкупил как бы. Я был не против. Все-таки учитель, да и деньги неплохие. Затем он, или по пьяни, или ученику какому-то неопытному поручил, написал коня. Уродливого. Позже сам разочаровался, хотя кто-то и собирался у него картину купить. Он ей даже название дал для продажи — «Огненный всадник».

— А почему огненный?

Вилли чуть улыбнулся.

— Да по ошибке. Смешная история. Какой-то англичанин увидел мою черновую надпись. Я-то назвал картину «Литовский всадник». Написал графитом сзади по-немецки «Lit Reiter». Англичанин слово «reiter» правильно понял как «rider», то бишь «всадник», а что это за «lit» не знал даже сам Рембрандт. Тогда англичанин решил, что это английское слово «зажженный» или «загоревшийся», ну и спрашивает Рембрандта почти в шутку, мол, сколько стоит твой «Огненный всадник». Учителю такой вариант понравился, и он его и оставил. Правда, картину не продал, сказал, что хочет коня переписать. Причем коня захотел написать оранжевой краской, под цвет огня, чтобы название соответствовало.

— А как же портрет у тебя оказался?

— Сам же учитель мне и отдал. Коня написать нового. Мне стало работу в самом деле жалко продавать в таком виде. Кмитич как живой, а вот конь подкачал. Я картину забрал, думал — закрашу коня, напишу нового, да вот как-то руки не доходят. Нет вдохновения. А сам маэстро, похоже, забыл про «Всадника» либо посчитал, что эта работа не удалась, и не вспоминает о ней. Ему сейчас не до этого.

— А что так?

— Наверное, ты знаешь, его жена Саския умерла, он сейчас живет с другой дамой сердца, с Хендрикье Стоффельс. Она родила ему дочку в этом году. Корнелией назвали. Но дела его как-то плохо пошли в последнее время. Творческий кризис, короче.

— Так может, он и вспомнит про «Кмитича на коне?»

— Поэтому, ежели тебе нравится, то забирай быстрее. Подаришь своему другу Кмитичу. С Рембрандтом я как-то больше не общаюсь. А если он и спросит, то скажу… Мыши съели, — и оба парня рассмеялись.

— Даром не возьму, — посмеявшись, сказал как отрезал Михал.

— Мы же друзья в конце концов! Кмитич тебе тоже друг! Какие могут быть деньги между друзьями?

— Это не между друзьями деньги, — покачал головой Михал, — это за работу деньги. Понимаешь, примета такая. За все нужно платить.

Михал отказался забирать картину даром и достал из клапана кармана своего камзола пухлый кошелек, полный серебряных талеров Речи Посполитой. Дрозд кошелек не брал, бурно протестовал, но в конце концов уступил:

— Добре, заплати мне просто символическую сумму, чтобы мне тебя не обижать.

Михал отсчитал десять серебряных талеров на 243 грамма чистого серебра в сумме. Вилли почти с ужасом смотрел на большие монеты с чеканным всадником с мечом на коне, мутно поблескивающие в сумраке его мастерской серебром на грязном столе с порошком ультрамарина, которым художники присыпают синие пигменты на еще не высохших полотнах. Видимо, ему еще никто не платил таких денег за картину, которую он сам считал неудачной работой. Он взял своими запачканными краской пальцами серебряный талер и поднес к лицу, рассматривая, словно видя впервые.

— Это… это слишком много, Михель! Десять литвинских таллеров! Самой красивой чеканки в Европе! По двадцать четыре грамма чистого серебра каждый! Ты варьят! Я не возьму такие бешеные деньги. Я же просил символическую сумму!

— Какие же это бешеные деньги?! — усмехнулся Михал. — Это всего лишь месячный оклад итальянского мушкетера. А ты хочешь сказать, что, работая месяцами над этим полотном, не заслужил месячного оклада мушкетера?

— Ну, не месяцами, а всего один месяц. Тем более мне уже за нее платили…

— Девять голландских гульденов? Не смеши! Это жалкие гроши! Разве не знаешь, что в Голландии гульден падает? И это платил тебе Рембрандт, а не я, и это не считается.

— Ладно, — сдался Вилли, — думаю, пять талеров я возьму.

— Добре, — Михал забрал одну монету, а остальную стопку денег придвинул в сторону Вилли, — это все, пан Дрозд! Это самая низкая символическая цена, на какую я могу решиться. Не протестуй. Всего лишь девять талеров!.. Сущая ерунда!

Вилли согласился.

Затем они вновь вспомнили и помянули покойного отца юного князя и вновь коснулись темы войны. Вилли очень переживал, что Литву захватывают московитяне, Кмитич бьется с врагом в районе Смоленска, а он, Вилли, сидит себе мирно в Венеции. Вилли Дрозд рвался на родину, чтобы с оружием в руках защитить отчизну от завоевателей.

— Ты великий художник! — говорил ему Михал. — Это не твое дело с мушкетом в руках бегать.

— Ошибаешься! — глаза и лицо Вилли светились. Михал аж всполошился — он еще ни разу не видел в глазах друга столько ярости.

— Когда родина в опасности, то это дело каждого ее защитить! — страстно говорил Вилли. — Поживи за границей с мое, на моих птичьих правах, на моем хлебе, вот тогда поймешь, как хороша Литва! Тогда поймешь по-настоящему, что такое родны кут! Не было и нет ничего в жизни прекрасней нашего голубого Немана, озер, наших людей, городов, весок, замков, церквей, костелов, фальварков и маентков. И что, уступить все врагу? Знаешь, сколько наших студентов учится сейчас в Болонье, Падуе, в голландском Лейдене, в немецких Лейпциге, Майнце, в Базеле?.. Шмат! Хочу собрать хоругвь добровольцев и пойти защищать родную землю от оккупантов! И только после этого вернусь в Венецию и со спокойным сердцем продолжу работу.

Михал вздохнул, рассеянно проведя пальцами по лбу. Ему даже стало стыдно, что такой искренний и чистый патриотизм, наполненный любовью к Литве, выказывает не он сам, князь, а его товарищ, выходец из простой семьи. Родиной Вилли Михал считал как раз Голландию. Ан нет, для Вилли родиной все же являлась страна его отца — Литва, берега Немана, живописный Несвиж, соседний Мир…

— Делай так, как велит твое сердце, — согласился Радзивилл, — но мир может потерять второго Рафаэля…

На прощание они пообещали писать друг другу, а Михал распорядился, чтобы «Огненного всадника» тщательно упаковали и отправили в Варшаву, откуда он планировал переправить картину в Гродно, а затем в Несвиж.

В лагере Алексея Михайловича, напротив, царило веселье, хотя накануне расстроенный до смерти провалом штурма царь просидел весь день за столом с пером в руке, что-то рисуя, комкая и кидая на пол мятые листы, вновь рисуя, вновь комкая… Вечером он вызвал пушкарных дел мастера Чохова, внука знаменитого Андрея Чохова, и вручил ему лист, испещренный изображениями толстого, ствола, вроде как пушки, и огромных ядер, какими-то цифрами и рисунками человечков на мостках рядом с огромными шарами.

— Такая пушка должна и стену пробить, и башню снеси, — заявил государь, пока Чохов с ужасом рассматривал рисунок, — оцени, добавь, чего нет, да будем в Туле отливать для полного разгрома Смоленска. Твой дед славную пушку отлил для Федора Ивановича, но она ни разу не стреляла. А моя должна стрелять и одним ядром всю стену проламывать!

Чохов продолжал смотреть на «чертеж» округленными глазами. Да, царь-пушка его деда, которую он сам называл «пушка-игрушка», ни разу не стреляла двухтонными ядрами, но та, что изобразил на рисунке царь, была еще хуже: короткий в четыре метра ствол, чудовищный калибр 850 мм, ядра, непонятно как закатываемые в зев этого чудовища… «Если по помосту закатить, как изобразил царь, то помост слишком крут будет, — рассуждал Чохов, — ядро больше любой бочки не усидит на нем, и даже два человека не удержат такое ядро на таком крутом помосте… Нет, помост отпадает. А порох? Ежели зарядить порохом да запалить, то просто разнесет все в клочья, и все дела…» Чохов что-то пробурчал, мол, покумекать надо, да и вышел вон. Показывал чертеж воеводам, те смеялись, иные плакать готовы были, советовали Чохову соглашаться да бежать куца подальше.

Царю пытались вежливо намекнуть, что кроме как для украшения царского двора такая вторая царь-пушка ни для чего не годится, но Алексей Михайлович настаивал. Документы и чертеж, правда, более аккуратно перерисованный, отправили с почтой в Тулу. После чего царя осмотрел немецкий доктор и прописал пускание крови для понижения кровяного давления на мозг государя. Царю сделали пускание, от чего он пришел в еще большее уныние и приказал всем подчиненным также пройти через такое лечение. Все, естественно, подчинились, кроме князя Родиона Стрешнева. Этот уже немолодой господин, всегда отличавшийся прямодушным и категоричным характером, наотрез отказался от «глупой затеи».

— Стар я для таких штучек, — недовольно заметил князь.

— Что?! — взревел Алексей Михайлович и при всех набросился на Стрешнева, колотя его руками и ногами по чем попало, приговаривая:

— Чем твоя литовская кровь лучше моей, холоп! Думаешь, если твой род из Литвы, так ты и лучше тут всех?! Получай! — и он наносил старцу все новые и новые удары. Потом резко прекратил избиение, сел за стол, уронив лицо в ладони, беззвучно порыдал и долго выпрашивал прощения у Стрешнева, одаряя его деньгами и жемчугами… Кровопускание не помогло.

Зато 20-го августа самочувствие царя резко изменилось к лучшему: ему донесли о долгожданном взятии Гомеля и о «разгроме» у города Борисова гетмана Радзивилла — пришло-таки письмо от Трубецкого. Раздраженный тем, что не удалось схватить самого Радзивилла и окончательно разбить его армию, Трубецкой успокаивал царя тем, что «гетмана Радивила побили, за 15 верст до литовского города Борисова, на речке на Шкловке, а в языках взяли 12 полковников, и знамя, и бунчук Радивилов взяли, и знамена и литавры поимали, и всяких литовских людей в языках взяли 270 человек, а сам Радивил утек с небольшими людьми, ранен».

— Вот уж хитрый лис этот Трубецкой! — качал головой царь, читая смехотворный отчет о потерях князя: 9 человек убитыми и 97 ранеными.

Рядом на столе у царя лежало еще одно письмо, от тайного соглядатая при Трубецком, в котором сообщалось, что князь потерял тысячу человек, как и Радзивилл, и более трех тысяч ранеными. Еще семь тысяч Трубецкой потерял на берегу Днепра 2-го августа, приближаясь к Орше. Ночная атака литвин застала воеводу врасплох, и его ратники в панике бежали на противоположный берег реки. Многие при этом утонули. Но хитрющий Трубецкой потери этого боя в список не внес, так же как наемную пехоту, казаков, французскую кавалерию — указал только потери московских стрельцов в бою на Ослинке. Царь простил этот маленький грешок своему воеводе (чем и сам был грешен), ибо результатом был доволен: Трубецкой прислал в лагерь трофейные бело-красно-белые знамена, булаву гетмана, личный штандарт Радзивилла с гербом «Трубы» — три трубы, соединенные мундштуками, наиболее важных пленников из полковников и одно прелюбопытнейшее письмо, точнее, копию письма Обуховича гетману, посланного еще в апреле, где воевода Смоленска описывал слабые стороны города.

Трапеза подходила к концу, когда со двора стали доноситься мужские и женские голоса. Множество голосов.

— О, пожаловали! — воевода встал, надел шляпу и вышел на крыльцо. Выйдя, он оторопел. Под предводительством Галимонта — как обычно во всем черном с белым воротником и в высокой черной шляпе — и Соколовского бунтовщики собрались огромной толпой, затопившей весь двор. Три солдата с мушкетами наизготовку стояли перед крыльцом, удерживая людей.

— Не стрелять! — приказал солдатам воевода.

— Чего галдите? Чего вам опять надо? — повернулся он к народу, сердито взглянув на судью, возглавлявшего толпу. Впрочем, он многих узнал. Был здесь и тесть Кмитича пан Подберезский, волком смотревший на воеводу.

— Отдай знамя! — кричал судья. — Хотим сдать город царю московскому! Мы тут прочитали твой манифест, что хочешь время тянуть да некоей помощи ожидать! Это обман! Мы не хотим терпеть голод и нужду! Если бы был смысл оборонять город, разве не делали бы мы этого? Разве не бились мы рядом с тобой на стенах? Теперь такой нужды нет! Отдай знамя, пан воевода!

— Вот ты сказал, что я вас обманул, — отвечал воевода судье, положив правую руку на эфес сабли, — а не вы ли первыми обманули меня, договариваясь за моей спиной с царем! Да это же бунт на корабле! Вы — типичный пират, пан Галимонт. А еще судья! Стыд!

— Не отдашь знамя, то мы сами зайдем! Пошли, панове! — махнул рукой судья и направился к крыльцу. Его черные туфли с квадратными пряжками гулко застучали по деревянным ступенькам.

— Не стрелять! Сталкивайте их! — приказал Обухович солдатам. Те мушкетами стали спихивать вниз со ступенек Галимонта, Соколовского и еще одного человека, пытавшихся пройти в дом. Галимонт стал упираться, но солдаты поднажали, и судья с Соколовским полетели на землю. Они, правда, тут же вскочили с красными напряженными лицами.

— Пусти! Добром прошу! — глаза судьи налились кровью. Он сжал кулаки.

— Негоже, пан судья, действовать как бандит! — закричал на него Обухович. — Вы как никто должны знать закон!

Но возмущенную толпу это лишь разозлило. Люди стали наперебой кричать, тряся в воздухе кулаками. Поток орущих мужчин и женщин подался к крыльцу, угрожая смести все на своем пути.

— Отдай знамя!

— Хватит произвола!

— Не хотим более воеводу!..

— Стоять! — крикнул Обухович и выстрелил из пистолета поверх голов людей. Еще один выстрел вверх сделал сын Обуховича из своего дальнобойного мушкета. Он уже был вместе с отцом на крыльце. На какой-то момент все заволокло пороховым дымом, и Обухович ничего не видел перед собой.

— Добре! Пускай будет по-вашему! — крикнул воевода, пока люди замерли и подались назад. — Хотите капитуляции? Будет вам капитуляция! Мы живем в свободной парламентской стране! Я не тиран и не царь московский и свое мнение каждому навязывать не буду! Но если так, то давайте голосовать! И если большинство выскажется за сдачу города, то я сам повезу знамя московитянам и сдам им ключи от города! Згодны?

— Что ж, — судья удовлетворенно усмехнулся, — давайте. Я соберу подписи тех, кто за капитуляцию. Боюсь, пан воевода, вы будете в отчаянном меньшинстве. И сделаем это немедля! Я рад, что благоразумие вам все-таки не отказало, — и, коротко поклонившись, судья резко развернулся к толпе:

— Пойдемте, спадарство! Будем составлять Список!

— Ну вот, — повернулся Обухович к жене, которая, всполошившись, также выскочила из дома на крыльцо, — довольна? Поговорил я с твоим народом! Похоже, мы проиграли. Думаю, их окажется большинство.

Этот же вопрос тревожил и судью. Он абсолютно не был уверен, что сторонников капитуляции будет больше. Но эти опасения оказались напрасными. Лишь чуть больше полусотни человек поддержали Обуховича, и воевода, согласно обещанию, отправил в стан царя парламентеров Корфа и Боноллиуса с известием о сдаче города. Сам же пошел в дом к Злотеям-Подберезским, чтобы увидеть жену Кмитича и объявить ей, чтобы собиралась в дорогу. Но воеводу приняли как-то холодно.

— Она никуда не поедет, — объявил тесть Кмитича, пряча глаза.

— Это как же? — удивился Обухович. — Мы едем в Литву, там ее муж.

— Это опасно, — ответил Злотей-Подберезский, опять стараясь не смотреть в глаза воеводе, — везде снуют казаки, татары. Я не могу отпустить дочь.

— Опасности нет, — возражал Обухович, — нас не так мало. Мы вооружены, к тому же царь дает нам охранную грамоту свободного прохода аж до самой Польши. Так что…

— Нет. Это решенный вопрос. Мы остаемся и оставляем в Смоленске дочь, не желая ей худого.

— Получается деликатная ситуация, — Обухович едва сдерживал свое негодование, — муж пани Кмитич воюет за Литву, против царя, а его жена идет под руку московского государя? Что я скажу пану Кмитичу?

— Здесь речь идет не о супружеском долге, но о безопасности, — настаивал отец Маришки, — ведь мы даже не знаем, жив или нет пан Кмитич. Куда она поедет, если вдруг окажется, что его убили московиты? И очень даже вероятно, что убили. Шутка ли! Он прорывался через плотное кольцо врага!

Сама молодая жена Кмитича, сколько ни смотрел на нее вопросительно Обухович, сидела, сцепив руки на плотно сжатых коленях, опустив голову. Она не умоляла отца отпустить ее, она не оправдывалась… Просто молчала. Злотеи даже не передали ни письма, ни привета Кмитичу. У воеводы кипело внутри от негодования. Не найдя слов, он резко поклонился: «Честь имею, панове!» — и вышел из дома. «Бедный Кмитич», — лишь подумал Обухович.

23-го сентября согласно договоренности под стенами Смоленска у Молоховских ворот показался со свитой сам царь. Он лично подробно расписал сценарий пышной церемонии сдачи Смоленска властями города, и сейчас с упоением восседал на нарядном коне. Государь московский был в отороченной чернобурым мехом островерхой шапке, усыпанной жемчугом и драгоценными каменьями. Крест и держава, которые держал в руках царь, также сияли драгоценностями. Вся в каменьях была и его золотистая длинная хламида, даже копыта коней его свиты были украшены жемчугом. Двадцать четыре расфуфыренных гусара с крыльями за спинами, как и у литвинских гусар, — нововведение в московской армии — с длинными пиками окружали царя, а перед самим государем московским несли два знамени с позолоченными двуглавыми орлами.

— Матка Боска! Богато, но как безвкусно! — скривился Боноллиус по поводу царского наряда. Инженер ехал на тощем коне рядом с Обуховичем навстречу царю, демонстративно попыхивая своей трубкой. На нем был его лучший наряд — модный плащ полукругом и фетровая широкополая треугольная шляпа со страусиными перьями.

— А раз так, пан Филипп, — продолжал инженер, косясь на ехавшего рядом воеводу, — то отвешиваем поклон номер шесть. Все равно этот гунн не разберет. Добре?

Поклон номер шесть… Перед выездом Боноллиус упорно учил Обуховича всем премудростям светских поклонов. Инженер поведал, как держать шляпу, чтобы поклон был уважительным, сверхуважительным, снисходительным, благодарным или же резким и небрежным. Этот самый резкий небрежный поклон шел в уроках Боноллиуса под шестым номером.

— Добре, — согласился Обухович. Его понурое, исхудавшее и постаревшее за месяцы осады лицо выражало полное безразличие. Он не любил проигрывать, а сейчас полностью проиграл — и своим, и врагу. И царю, и собственным людям. Обухович завидовал никогда не унывающему Боноллиусу. «Вроде и нипочем ему все», — думал про инженера воевода, хотя понимал, что Боноллиусу далеко не все равно. Просто уж такой человек — никогда не покажет своих эмоций.

Поравнявшись с московской свитой, Обухович, Корф и Боноллиус, держащийся чуть сзади, слезли с коней и отвесили поклон царю. Как и предлагал инженер — номер шесть. Ехавшие за воеводой люди также спешились и медленно положили к ногам царя знамена смоленских полков. Алексей Михайлович важно восседал на коне, свысока из-под прикрытых век наблюдая за сдачей полномочий былых властей города. Воевода вновь отвесил короткий поклон, махнул своим людям, и те сели обратно в седла. Чуть более пятидесяти человек из гарнизона Смоленска, как и обещал царь, беспрепятственно отправились на запад, в Литву. Однако к этой полусотне человек, к немалому и приятному удивлению воеводы и Боноллиуса, из города вышла большая толпа горожан со всем своим небогатым скарбом. Около шести сотен человек, ранее не голосовавших за идею Обуховича сопротивляться московитянам, сейчас уже высказывались за нежелание оставаться в Смоленске под присмотром стволов царских пищалей. Мелькнул в толпе и знакомый белый чепец той самой отважной девушки, что остановила бегущих смолян и повернула их лицом к врагу в самый ответственный момент боя.

— Странные люди, — усмехнулся Боноллиус, бросая со своего седла оценивающий взгляд на толпу горожан, — капитуляцию они хотели, но сдаваться не хотят.

— Они просто хотели положить конец этой бойне. Бессмысленной, — мрачно ответил Обухович, — бессмысленной потому, что у нас в самом деле не было шансов выстоять. Помощи, кою я обещал и сам ждал, нет и не будет, любый мой пан Якубе…

Елена Белова с небольшим узлом в руках также покидала Смоленск, ее голубые глаза зло наблюдали, как складывают знамена смоляне перед ненавистным царем в расфуфыренной одежде, восседавшим, как китайский мандарин, на богато убранном коне.

— Ничего, — процедила Елена, не ясно к кому обращаясь, — придет время, и вы лично мне бросите свои знамена к ногам, лотры проклятые!

Пожилой мужчина, услышав эти слова, лишь горько усмехнулся, оглянувшись на Елену.

— Эх, молодость, молодость! — вздохнул он. — Ах, если бы, если бы!...

Ну а московское войско торжественно въехало в такой желанный и неприступный город, который более уже никогда не вернется в лоно Речи Посполитой или же хотя бы в родное княжество — сбывалось пророчество волхва Водилы из Орши. Многие смоляне, поверив царским грамотам и обещаниям сохранить посты и свободы, добровольно пошли под московскую корону. Возможно, они полагали, что царская власть задержится ненадолго. Подкоморий смоленский, князь Самуил Друцкой-Соколинский, королевский секретарь Ян Кременевский, городской судья Галимонт, будовничий Якуб Ульнер, ротмистры Денисович, Станкевич, Бака, Воронец, некоторые шляхтичи, немецкие наемники, казаки, гайдуки и мещане вышли встречать царя. Они теперь стали гражданами другого государства, где их ждала полная неизвестность.

Царь в первые же дни приказал все костелы и лютеранские храмы обратить в православные церкви, но, стараясь угодить смолянам, пригласил всю смоленсісую шляхту в свой шатер на пир в честь победы.

— Нам будет не хуже под московским царем, а там, может, наши и вернутся, — судачили шляхтичи, поднимая кубки чистой медовухи за здравие своего нового патрона, угощаясь астраханским виноградом, что в изобилии в патоке и просто так доставили в лагерь Алексея Михайловича.

* * *

И так же долго, как и Смоленск, сопротивлялся Дубровно под началом минского мечника Александра Юзефовича Глебицкого. Три месяца отражал атаки врага небольшой город к западу от Смоленска. Уже сдался и сам Смоленск, а Дубровно стоял, как скала. Под стенами города скопились лучшие силы московского царя: части Якова Черкасского, Трубецкого, Никиты Одоевского, Куракина… Глебицкий уже знал, что сдался Смоленск, но сопротивления не прекращал. Но когда к концу октября истощились запасы провианта и пороха, Глебицкий решил начать переговоры о сдаче. Московиты так же, как и смолянам, обещали, что всем, кто захочет уйти в Речь Посполитую, гарантируется безопасность. Но Глебицкого обманули. Под видом встречи с царем оборонцев отправили в Смоленск. Там, в Смоленске, всех мужчин силой выслали в Казань, а их жен и детей оставили в Смоленске.

— Они были чудесной парой, — рассказывал Михал под треск огня в камине, при завешенных шторах и больших темных тенях на стенах, отбрасываемых свечами в серебряных подсвечниках, — стройный брюнет польский королевич и очаровательная литвинская кареглазая блондинка, воплощение славянской красоты. В декабре 1550 года сейм после долгих споров короновал Барбару в Краковском соборе. Через год, в марте, ее признала и королева-мать, до сих пор не желавшая впускать литвинку в польские королевские хоромы. Увы, Барбара к этому моменту из цветущей красавицы уже превратилась в больную женщину, покрытую язвами. «К другой короне меня небесный король зовет. Просите, чтобы этот земной скипетр он на пальму небесную заменил, а милого моего мужа после смерти моей в отчаянии и горе приласкал», — говорила Барбара во время коронации. Радзивиллы были уверены, что болезнь королевы — дело рук королевы Боны Сфорца.

— Они и Витовта нашего отравили, когда он собирался короноваться, — имел дерзость Хломада перебить рассказчика, — ляхи также не желали нашего Витовта на корону Великого княжества Литовского, как и вашу родственницу не хотели впускать в Варшаву.

— Верно, — не обиделся Михал за комментарий, — но Витовт был уже стар, за восемьдесят годов ему было, и поэтому сложно сказать, отравили ли его или же он сам умер. Думаю, что сам. Но то, что польские шляхтичи строили козни и не хотели короля литвинского иметь — факт.

— Все равно он пусть и старым был, подозрительно быстро и не вовремя умер, — стоял на своем Хломада, и Михал посмотрел на именинника уважительно: тот был хорошо образован и знал историю литвинских князей, не в пример другим простолюдинам.

— Ну, а в деле с Барбарой, — продолжал юный князь полушепотом, — все подозрения пали на аптекаря Монти, который, поговаривали, знал толк в ядах. 8 мая 1551 года мучения королевы Барбары закончились. Сигизмунд Август две недели провел у ее гроба, молясь и плача. Радзивиллы хотели, чтобы ее похоронили рядом с другими королевами в Вавельском соборе, но король был непреклонен: «Не пристало ее и мертвую оставлять там, где эти люди были неблагодарны к ней живой». Согласно последней воле Барбары, ее тело похоронили в родной Вильне, в городе, где и сейчас в Кафедральном соборе и в костеле Святой Анны вам обязательно покажут знаменитую икону — Матку Боску Остробрамску, чей лик был писан с красавицы Барбары.

— Эх, как там, в столице, дела-то? — вздохнул Степан.

— Бог покарал Бону Сфорца за ее коварство, — продолжал Михал, — она не захотела признать любимой жены своего сына, не желала допустить на польский трон русскую литвинку из Радзивиллов, но и Сигизмунд Август остался бездетным. На нем и прервалась династия Ягеллонов. А после смерти жены Жигимонт, как называют короля у нас в Литве, был безутешен. Он забросил все дела и был готов пойти на все, лишь бы еще раз увидеть любимую Барбару. Так в его дворце появились алхимики Твардовский и Мнишек. Они пообещали королю устроить встречу с возлюбленной при помощи зеркал, на одном из которых была выгравирована в полный рост фигура Барбары в белом одеянии. Однако короля строго предупредили: ни в коем случае не прикасаться к призраку. «Может, ваша королевская милость позволит привязать себя к подлокотникам кресла?» — предусмотрительно спросил Твардовский, но король отрицательно покачал головой. К сожалению, Твардовский его послушал. И вот мистическая сессия началась. В полутемном зале воцарилась тишина, прерванная затем странным мелодичным звоном. Из зеркала вышла Барбара, первая красавица Вильны и всей Литвы, вышла такой, каковой ее увидал Сигизмунд в Вильне, когда знакомился с будущей женой. «Моя Басенька!» — вскрикнул король и бросился к видению. Раздался хлопок, как от разрыва гранаты, по залу распространился гнилой запах, а призрак, мгновенно почернев, с громким стоном растворился в воздухе. Возмущенные поведением короля Твардовский и Мнишек объяснили, что дух Барбары не может теперь вернуться, а навсегда поселится в замке.

— Плохи оказались шутки с дьяволом, — криво усмехнулся Хломада, — моя родня знавала этого Твардовского. Знаете, как он кончил? Твардовский рассказывал кому-то, что продал душу дьяволу с одним условием — если умрет в Риме. Твардовский смеялся, говоря, что никогда не собирается ехать в Италию, но все вновь были в шоке, узнав, что смерть застигла алхимика в тот момент, когда он находился в корчме «Рим».

— Я тоже об этом слышал, — сделал большие глаза Михал.

— Ладно, — улыбнулся Степан Злотник, решив разрядить обстановку, — давайте выпьем за нашего именинника, чтобы он никогда не связывался с дьяволом, которого все равно не проведешь!

Они засмеялись, чокнулись и пригубили хрустальные бокалы. Разговор перешел на тему войны с Московией.

Вот почему князь де Рие не мог не завидовать Богуславу и завидовал черной завистью, завидовал его гламурности, его успеху у женщин, завидовал его авторитету среди мужчин. Уже во время второго приезда в Париж Богуслава из-за него на дуэли дрались графини де Бельмонт и де Несль. Де Бельмонт прострелила из пистолета плечо де Несль, но все равно это не привлекло к темпераментной француженке пристального внимания литвинского князя. Ну, а на охоте, во время привала князь де Рие, завистливо глядя, как поглаживает облаченную в белый шелковый чулок ногу куртизанки слегка захмелевший от шампанского Богуслав, чуть ранее пристреливший десять фазанов, нарочито громко произнес, рассматривая в бокале вино:

— Ума не приложу, как некоторые знатные люди снисходят до растраты своего интимного пороха с теми, кто с легкостью дарит свою любовь первому встречному!

Молодые князья Шаваньяк и Виньнёв встрепенулись.

— С его моралью де Рие следовало идти в монастырь, — шепнул Шаваньяк своему товарищу, — но с таким характером лучше подаваться в корсары.

Виньнёв кивнул, улыбаясь. Граф де Шатьён, тоже обнимавший симпатичную брюнетку, сдвинул брови и крикнул в сторону де Рие:

— Мсье! Что вы хотите сказать всем этим?

Но Богуслав остановил де Шатьёна протянутой рукой.

— Граф, не горячитесь. Просто милый князь хочет сказать, что он выше наших утех с этими приятными девушками и что, видимо, есть женщина, которую единственную лишь и любит наш князь, как и она его. Не так ли, мой друг?

Де Рие недовольно посмотрел на Богуслава, не понимая, иронизирует ли тот или же просто поясняет де Шатьёну:

— Именно так, мсье Радзивилл. Я горжусь, что есть женщина, для которой я единственный! И это моя жена Мари.

— Полноте! — усмехнулся Богуслав, мягко отстраняя куртизанку и вставая с покрывала, расстеленного на траве и заставленного блюдами с копченостями, сыром и хрустальными бокалами вина. — Женщины — они все куртизанки, мой друг! Абсолютно все пристраиваются и продают свои тела, как эти наши девушки, только вот наши честнее, ибо и не скрывают всего этого!

— Бред! — черные глаза де Рие сверкнули явным раздражением. — Может, у вас в Польше и так!

— Я не поляк, я литвин, — милостиво наклонил голову Богуслав, заметно мрачнея.

— Ну, это одно и то же.

— He совсем. Вы с таким же успехом можете сказать шотландцу, что они и англичане — это одно и то же! И поверьте мне на слово, у нас в Литве порядки не столь раскрепощенные, как здесь. Поэтому, как мне кажется, французских женщин совратить куда как проще, чем литвинок. Да, в пятнадцать или семнадцать лет все девушки влюбляются и желают принадлежать лишь одному возлюбленному. Но проходит время, они выходят замуж, и практически даже монашка мечтает о романтических связях на стороне. И ваша жена, милый князь, не исключение, ибо она нормальная женщина. Поэтому я на вашем месте и не слишком бы ораторствовал. Если бы вы решились заключить пари, то я бы уже через неделю-другую предоставил бы вам неоспоримые доказательства измены вашей обожаемой Мари.

— Доказательства? Ха! — де Рие деланно рассмеялся. — Подкупленного вами свидетеля или же лжелюбовника подсунете? Ну-ну!

— О нет, князь! Куда как весомее. К примеру, — Богу слав на секунду задумался, затем хитро улыбнулся, — вот этот перстень! — и он, продолжая мило улыбаться, показал правую руку с фамильным перстнем, где красивой вязью переплелись латинские буквы В и R.

— Я его иногда по старинке использую как печать на важных письмах и документах, — пояснил Богуслав, — хотите, князь, через неделю лицезреть эту печатку на левой, ну или на правой ягодице вашей жены?

Граф де Шатьён пырснул от смеха. Две куртизанки звонко рассмеялись. Напротив, Шаваньяк и Виньнёв испуганно приподнялись, ожидая бурной реакции де Рие, чье лицо побагровело. Оскорбленный князь хотел было выхватить шпагу, но взял себя в руки, понимая, что сам вызвал весь этот разговор, и также понимая, какой важный гость самого Людовика перед ним находится.

— Пари? — процедил французский князь, хищно сощурившись. — Ну, что же, извольте! И что же вы мне дадите, когда проиграете?

— К примеру, бочку шампанского вина! — улыбнулся Богуслав.

— Уж нет! Легко и дешево хотите отделаться за свою дерзость, мсье Радзивилл! Тридцать тысяч солидо!

Виньнёв присвистнул от удивления.

— Ну, что же, — Богуслав пожал плечами, — нормальная сумма для такого деликатного пари. Я согласен. Правда, не думаю, что эти деньги придется платить мне. Вы наскребете мне такую сумму, мсье де Рие?

— Прекратите, князь, свои шуточки! Значит, пари! Разбейте нас, де Шетьён!..

Пока же литвинская армия расквартировалась невдалеке от города. Кмитич даже не помнил названия своей деревни, маленькой православной вески — населенные пункты менялись для него ежедневно, порой по несколько раз за сутки.

На самое Рождество Кмитич получил сразу два подарка — приезд Михала Радзивилла с хоругвию и словно послание из другого мира: письмо от Филиппа Обуховича. Боже! Смоленск, Маришка, свадьба, оборона, вылазки… Как давно это было! Кажется, все изменилось с той поры. Кмитич жадно заглатывал ровный почерк смоленского воеводы. Не лишенный литературного дара, Обухович на трех листах красочно расписал последний штурм города царем, переговоры, сдачу города. Кмитич так увлекся чтением, что даже пожалел, что сам не присутствовал в Смоленске при всех этих событиях, словно речь шла о веселом приключении. Но воевода и опечалил Кмитича известием, что на него подали в суд за якобы добровольную сдачу города царю. Некий пан Цыприян Комуняка якобы от лица простого народа написал воеводе лист, обвинительный памфлет — «Лепей было, пане Филипе, сидеть тебе в липе» — мол, «а што мы, дурные, в кожухах семь лет Смолинска добывали, то вы, мудрые, в особолях за четернацаць недель оддали». «Ты же знаешь, что это не так, — писал Обухович, — и я тебе нарочно так подробно все описал, чтобы ты убедился, чего эти четырнадцать недель мне стоили. Знаю, почти уверен, что под личиной этого писаки Комуняки скрывается кто-то из окружения Храповицкого, которого гетман за бегство из Смоленска арестовал. И мне придется теперь оправдываться на суде в Варшаве. В твоем лице хочу найти надежного свидетеля. Приедь в Варшаву, если сможешь, на суд. Возможно, увидишь Боноллиуса…»

При упоминании имени виленского инженера Кмитич улыбнулся. Этот столичный франт глубоко запал ему в душу. Его советы и замечания, которые порой игнорировал Кмитич или же которые находил смешными, оказывались весьма и весьма полезными в будущем. Так, полковник Кмитич уже отращивал волосы по совету Боноллиуса. Он быстро вспомнил об этом совете, когда узнал, как погиб Сулима на берегу Ослинки, запутавшись саблей в длинных локонах француза. И, конечно же, Кмитич горел от нетерпения узнать, как там его Маришка и где она сейчас. Хотя… и это его даже несколько обеспокоило — желал этого не так страстно, как хотелось бы ему самому. Те ли чувства он испытывал, когда влюбился в сестру Михала Иоанну? Вот там была настоящая любовь, переживания, слезы и желание умереть без любимой! Обухович словно читал мысли Кмитича. «Ты, наверное, желаешь узнать, как твоя жена Мария Злотей? Она, слава Богу, жива и здорова. Она осталась в Смоленске, не пожелав ехать с нами. Точнее, не пожелал этого ее отец, а она, похоже, во всем ему послушна. Объяснили они свое нежелание ехать со мной не столько опасностью предприятия, сколько незнанием, жив ты или нет. Но я знаю: ты жив. Не будь к ней строг, она молода и не привыкла жить своим умом, несмотря на то, что уже замужняя женщина. Но как бы там ни было, а теперь ты вроде как бобыль — жена твоя в царском лагере, а ты в противоположном. Конечно, я бы мог все списать на ее молодость и наивность, но вот рядом с нами покинула Смоленск такая же молодая девушка, которую я и раньше видел на стене. Хотя она не замужем («Елена», — подумал Кмитич, почему-то обрадовавшись)… Одни могут, а иные — нет. Бог ей судья. Ты мне почти в сыновья годишься, поэтому просто хочу дать тебе совет как старший товарищ, как отец сыну: не заслуживаешь ты такого к себе отношения…»

Морозные вечера, когда холодный воздух на улице обжигал ноздри и горло, гетман и Кмитич коротали за чаркой крамбамбули и говорили о женщинах, а Кмитич вспоминал свою любимую Иоанну, читая гетману португальского поэта Луиса де Камоэнса, которого так любила его возлюбленная:

— Эхе-хе, и какие же там у них в Португалии, к чертям собачьим, морозы?! Какие снега! Сюда бы этого де Камоэнса хотя бы на пару часов. Вот бы прочувствовал! — бурчал уже изрядно выпивший гетман, поблескивая красной лысиной. — Этот Камоэнс что, может, и жил где у нас, что так зиму хорошо знает?

— Да где там! — недовольно отвечал уже изрядно хмельной Кмитич. — Служил простым солдатом в Марокко. Потом из-за дуэли был приговорен к смерти, но приговор изменили на ссылку в Индию, тоже воевать. Там и написал он свою знаменитую «Лузиаду».

— Почти как наш Богуслав, — усмехнулся гетман, — и вот где же он там, скажи мне, сябр, в Марокко или Индии, снег да морозы нашел, а?

— Опять хочу в Индию, пан гетман.

— Неужели и ты там успел побывать? — удивлялся Радзивилл, подливая крамбамбули себе, Кмитичу и почти уже уснувшему священнику, подперевшему кулаком щеку и сидящего с закрытыми глазами.

— Не успел, но мечтать уже мечтал. Там так красиво! Слоны, обезьяны, пальмы, жара… А женщины какие! С голыми животами в шароварах танцуют, извиваясь всем телом. Мой знаменитый братец Миколай как-то купил книгу индийскую у какого-то персидского купца. Не оригинал, а копию переписанную, но все равно занимательную. От меня книгу всегда скрывали, но в шестнадцать лет я ее все же полистал. Во народ индийцы! Не делают никакой тайны из отношений между мужчиной и женщиной! Даже наоборот — учат! Там в книге такие картинки, пан гетман, были! Всяческие позы занятия любовью! И сидя, и лежа, и стоя на руках! Меня все это жутко впечатлило! До сей поры вспоминаю ту книгу и думаю, вот бы в Индию съездить!

— Ха! — гетман покрутил головой, словно уже давным-давно изъездил всю эту Индию вдоль и поперек. — Ты лучше в московитский город Валдай поезжай!

— Зачем?

— А затем, сябр, что тамошние бабы вытворяют почище, чем в твоей Индии! Слушай! Лет это было двадцать назад. Я был молод, такой же высокий, как сейчас, но куда как более стройный, красивый да горячий и охоч да паненок молодых, должен признаться. Так вот, разгромили мы в 1633 году армию московскую. Захватили весь обоз со знаменами и даже жену их князя Белова. Ну, я же знаю, что Беловы род прусский, почти наш родной, поэтому я и приказал своим жавнерам очень аккуратно обращаться с пленной панной Беловой. Выделил ей отдельные хоромы, со служанкой, кою мы тоже захватили. И вот пришел я к ней в гости, так сказать, с проверкой, все ли в порядке, а на меня… смотрит пугало огородное! Я аж назад подался со страху. Стоит эта баба, а ее лицо словно в миску с мукой обмакнули, затем свеклой румяны навели да поверху муки белой черным брови нарисовали. Говорит мне, мол, модно же так у нас, да и у вас, в Европе. Я ей отвечаю, что модно было, но не так совсем. И даже когда и было модно, то белила на лица наносили аккуратно, тонко, чтобы кожа просто бледной была, да мушки или прожилки тонкими кисточками рисовали. «Ну, а ты, — говорю ей, не стесняясь при этом на правах победителя, — как пугало огородное. Смывай все, дура!» — и вышел. Она умылась, расстроилась, правда. Пришел я опять. Смотрю, красивая панна. И зачем было лицо белилами грубыми портить да углем брови рисовать, когда свои как дуги! Только, конечно, не нашей она славянской красоты: лицо скуластое, круглое, нос приплюснутый, а светло-серые очи чуть раскосой формы как-то слишком уж широко поставлены. Мочки ушей — длинные какие-то. Однако про мочки потом. Но все равно красива, шельма. Тем более что я уже по женщинам истосковался порядком. Все война да война. А у нее кожа лица нежная, глазищи смотрят томно, волосы как струи свежего пива.

— А при чем тут, пане, Индия? — не выдержал Кмитич и опрокинул чарку крамбамбули в рот.

— А при том, — поднял вверх палец Януш, — что слушай далей! И вот пришел я к ней другой раз. Сидит она в какой-то татарской зелено-красной хламиде до земли, волосы длинные и пышные по плечам распустила. Чую, не удержусь, но сдерживаюсь. А она эту хламиду скидывает, а под ней нет ничего, только ее груди голые, как два арбуза.

— Ого! — сказал священник, который, казалось, спал. Кмитич и гетман удивленно взглянули на него, но Радзивилл продолжил:

— И, значит, идет голой на меня! Как кошка смотрит, улыбается. Фигура, я тебе скажу, Самуль, так себе. Толстовата для своего возраста, а лет ей, поди, не более двадцати пяти было. Мне же двадцать другой год шел. И вот впилась она в меня своими маленькими губами, как змеюка в мышь. И что потом было! Короче, еле живым ушел!

— Повезло, — усмехнулся Кмитич, непонятно что имея в виду.

— Так вот, я ее после этой бурной битвы двух тел и пытаю, мол, откуда ты такая сведомая в этом деле кабета! И она мне и говорит, мол, из Валдая. «Ну, и что, вы все там такие?» — спрашиваю, несколько удивленный. Так она и говорит, что, мол, так, пан, все. У них в Валдае соблазнить и затащить в постель мужчину — первая и главная обязанность всех женщин. Кто этого не может — та и не жена вовсе.

— Вот же хорошо тамошним мужам! — завистливо покачал головой Кмитич. — А у нас так вертись около нее, ухаживай, знаки внимания оказывай!..

— Как сказать, — вновь поднял палец вверх гетман, выпил, уже не чокаясь, крамбамбули, крякнул от удовольствия и продолжил:

— Я ей намекаю про фигуру, мол, можно было бы и постройней быть для качественного соблазна нашего брата, а она дивится и отвечает, что у них там, в Московии, то бишь, или на Валдае пышные формы считаются лучше, чем наши стройняжки. И мочки ушей оттягивают. Для красоты. Как и чем, не знаю.

— Странно, — Кмитич вновь покачал головой, — чего же тут красивого в плохой фигуре? Или в длинных мочках ушей?

— Так они даже натощак водку пьют, хоть и не любят ее, чтобы пополнеть! — стукнул ладонью по столу гетман.

— А вот это хорошо! — улыбнулся мечтательно оршанский полковник. — Сто грамм хорошей водки не повредит даже кабете.

— А уши?! Уши вытягивают, ибо тоже считают это красивым! Разве это хорошо?

— Вот это вообще непонятно. Зачем? Толстые и с длинными ушами? Не, пан Януш, не по мне такие женщины.

— А еще мне эта кабета пожаловалась, что возвращаться домой не хочет. Так и сказала, мол, забирай меня, господин пан хороший, в плену-де она себя и то свободней ощущает, ибо их там в теремах, то бишь гаремах, держат, ходить никуда не дают, замуж выдают с тринадцати лет, да не по своей воле.

— Как у Радзивиллов, — усмехнулся Кмитич.

— Они даже крестьянским девкам завидуют в этом деле. Танцы, опять-таки, ересью считают. Даже смотреть на танцующих — грех! И не спать после обеда — тоже для них ересь!

— Значит, — просиял Кмитич, — надо на них нападать после обеда, когда все спят! Это же здорово!

— Если бы! На войне я что-то такого у московитов не замечал. Грешат все!

— Азия, — грустно кивнул Кмитич, — что-то я расхотел в Индию, пане. Да и на Валдай мне твой больше не хочется…

Что касается войны, то гетман совсем увяз в апрельских сугробах под Могилевом, увяз и атаман Иван Золотаренко, пытавшийся прийти на помощь московскому гарнизону города. Жители же Могилева мерзли, голодали и умирали от болезней. Силы Воейкова таяли, как апрельский обугленный снег, но город упорно держался, зная, что и у Радзивилла армия не из железных людей. Гетман же все берег своих ратников, все подбивал к сдаче могилевчан, слал им «прелестные письма» да писал листы в Швецию, через Магнуса Де ла Гарды договариваясь с Карлом Густавом о союзе. Король, как и боялся Гонсевский, запросил себе Жмайтию, чего, тем не менее, ожидал гетман. Януш Радзивилл посчитал, что Жмайтия, в принципе — достаточно малая плата за спасение всей страны.

Одновременно слали листы шведскому королю и Хмельницкий, и семиградский король Ракоши, учуявший, что у ослабевшей Польши и Руси можно урвать «свой» кусок пирога. Король Швеции раздумывал, выгадывал. Ему писали и из Москвы, предлагая союз в войне с Польшей. Король уже отверг однажды предложение царя вместе напасть на Речь Посполитую из-за того, что уж очень странен и противоречив был царь Московии, все время желавший получить все себе и ни с кем не делиться. Сейчас же Карл Густав предложил Москве разделить Речь Посполитую. Границу раздела меняли четыре раза: она проходила то через Слуцк, то через Менск, то через Несвиж, но в конце концов король понял, что договориться с царем нет никакой возможности. Он решил, что куда как надежней принять под свою корону добровольно желающую этого Литву, а Польшу в союзе с Хмельницким и Ракоши поделить безо всякого царя.

В эти тревожные дни Януш Радзивилл вместе с Гонсевским оставил армию, уехав на сейм в Варшаву. Несмотря на то, что гетман передал королю множество московитских пленных: воевод, попов, офицеров, Ян Казимир холодно принял Радзивилла. Литвинский князь даже поругался с польским из-за денег — ему не желали выплачивать требуемую сумму на военные нужды. Польский король обвинил Януша в растрате денег и в интригах с Москвой и казаками.

— Я дал им шанс исправиться. Они не захотели, — говорил гетман Гонсевскому, — ну что ж, пусть пеняют сами на себя.

Затем в стенах нордического виденского замка, бывшей резиденции гетмана Ходкевича, Януш и Богуслав Радзивиллы подписали обращение к королю и первый вариант Унии. Как волновался Кмитич! Как бешено колотилось его сердце! Вот он, исторический момент, свидетелем которого он являлся! Меняется король, меняется страна, происходит перелом в войне! Длинноволосый, с вплетенными в волосы красными бантами, чисто выбритый Кмитич стоял за спинами Радзивиллов в новом ярко-красном с белыми лентами камзоле. На его ногах (еще по совету Боноллиуса) красовались белые туфли по последней моде на красных каблуках. Вся одежда князя была в тон национального флага Княжества. В руке Кмитич держал мягкую фетровую шляпу с загнутыми полями под треугольную форму, как была у Боноллиуса. Парочка молодых дам, шушукаясь и обмахиваясь веерами в душном зале, не спускала глаз с красавца Кмитича, иногда поглядывая и на Богуслава. Во все свои огромные очи смотрела на Кмитича молодая пани Александра из древнего рода Биллевичей, вчерашняя полоцкая княжна, чей жених безвестно сгинул на войне, обороняя родной Полоцк. Она стояла в паре со своей старшей сестрой, очень похожей на нее, но только блондинкой, в отличие от кареглазой шатенки Александры.

Кмитич же, наверное, впервые не обращал никакого внимания на женщин. Стараясь запомнить каждую мелочь, он глядел, как над белыми листами послания с латинским текстом склонили длинноволосые головы Богуслав, похожий на короля со своей взбитой каштановой шевелюрой, и мужественный викинг Магнус Де ла Гарды, в голубом камзоле justaucorps^[37] с мелкими пуговицами в ряд и золотой вышивкой — под цвет национального флага.

Кмитич слегка вытягивал шею — ему была видна первая строчка договора, красиво начертанная большими латинскими буквами:

Изящными гусиными перьями Радзивилл и Магнус Де ла Гарды ставят подписи. Ставит подпись и бурмистр Вильны Прокоп Дорофеевич. Клерки в черном, мило улыбаясь, подхватывают «священные» листы, насыпая на них мелкую золу, чтобы быстрее засохли чернила. Легкий дымок идет от расплавленного пахучего сургуча, которым ставят печати.

Кажется, нет лучше в мире запаха, чем этот запах крепкого договора, запах надежной клятвы, запах помощи и спасения. Вновь ставятся государственные печати… За спиной Де ла Гарды возвышается ряд шведских офицеров в белой форме на фоне зеленых кафельных плиток большого камина. Их светло-серые полукруглые шляпы с короткими тульями и полями, похожие на перевернутые шампиньоны, одинаковая белоснежная форма с черными полосками застежек так восхищали Кмитича! Вот они, настоящие солдаты, уверенные и организованные, дисциплинированные и обученные!.. Кмитичу всегда импонировали войска, где присутствует строгая единая форма одежды, как у швейцарцев, шотландцев или шведов. Такая армия напоминала ему хорошо отлаженный станок, работающий четко и бесперебойно, не то что разномастная армада тех же поляков, немцев или литвин.

Кмитич сразу вспомнил Чернобыльский замок деда Филона Кмита и угрюмую, сырую и полутемную галерею с портретами предков. Портреты пугали юного Самуэля. Они, словно мертвецы, смотрели на мальчика своими искаженными, будто бы раздавленными асимметричными лицами. С тех пор Кмитич и не любил литвинских мастаков, хотя ему и объясняли что-то про сарматский стиль написания таких портретов.

На одном таком семейном портрете Кмитич почти с ужасом рассматривал человека с длинными рыжими усами, диким взглядом непропорционального лица, с не то собачьей, не то волчьей серо-рыжеватой маской на голове. В руках этот человек держал копье и щит, за спиной у него был лук со стрелами.

Одет этот предок был в шкуру, а фоном портрету служил черный силуэт ели с паутинкой мелких трещинок краски. Судя по всему, портрет был старый, не менее ста лет, ибо местами кусочки краски отвалились, оголяя серый холст. Либо техника картины оставляла желать лучшего… У ног человека на портрете притаилось какое-то серо-коричневое существо — собака или, скорее всего, ручной волк. Трудно было определить. Глаза существа светились в темноте двумя мутными желтыми пятнами, а в верхнем углу картины из-за темно-серого облака на темно-фиолетовом небе чуть торчал желтый серп месяца.

Картина была мрачной, страшной и пугала мальчика, но дед однажды специально подвел Самуэля к ней. «Гэта наш продак Вуй, што значыць воін, бо люцічы вылі, як ваўкі, калі ішлі на ворага, — рассказывал хриплым тихим голосом дед Филон, — лютичи превращались в волков, видели в темноте, ходили, как волки, рычали, как волки, выли, пугая до смерти врага. Это был сильный клан вуев, наших предков. Их также волколаками кликали. Никто не мог их одолеть. Их даже злые духи боялись, и в новогоднюю ночь лютичи отгоняли этих духов от своих жилищ своими волчьими танцами у костра под звук барабанов и бубнов. Увы, то время кануло в Лету. Нет больше поклонников люта, но помнить их мы должны…»

Больше юному Кмитичу ни про люта Вуя, ни про лютичей никто никогда не рассказывал. Бабушка, мама… Они ничего не знали о тех темных и страшных временах старины глубокой. Но воображение мальчика рисовало волшебный и таинственный мир его пращуров… Как хотел он узнать чуть больше о лютичах, своих далеких предках, о том, когда и где жил его прапрапрадед Вуятич и с кем он воевал…

Страшный портрет притягивал Самуэля, хотя стоять и смотреть или даже подходить к нему мальчик по-прежнему боялся. Вероятно, портрет пугал не только его. Дед Филон признался, что резаный шрам, идущий по лицу портрета Вуя — это сабельный след от удара… отца Самуэля, когда тому было семнадцать лет. Пьян ли был отец или же так сильно возмущен дерзким и страшным взглядом Вуя? На то не отвечал ни дед Филон, ни сам отец Самуэля. И мальчик продолжал бояться портрета, бояться светящихся глаз черно-коричневой твари у ног в грубых кожаных сапогах, бояться колючих лап черной ели и какого-то страшного острого месяца, торчащего из облака, как торчит на картинах белый костяной рог из носа ужасного цмока[39].

Кмитич в детстве боялся и самого Чернобыльского замка, и мрачной сырой галереи с потрескавшимися портретами. Да и самого нелюдимого деда Филона он слегка побаивался, хотя дед, похоже, проявлял к внуку особую симпатию. Самуэля тоже тянуло к деду. Страх, который он испытывал в замке Кмита, был неким мистическим трепетом перед тайной, которая, как казалось Самуэлю, скрывает что-то важное и волшебное о нем самом… Поэтому и замок, и дед манили, притягивали, словно обещая открыть эту тайну. А тайн у деда Филона было предостаточно. Его собственная жена, бабушка Самуэля, вообще полагала в молодости, что ее суженый — возможно… волколак. Оборотень. В семье ходила история о том, как дедушка с бабушкой познакомились, и эта история была похожа на легенду, но вряд ли бабушка стала бы придумывать такое…

Бабушке тогда было пятнадцать лет. Она, красивая деревенская девушка Олеся, собирала землянику в лесу вместе с подругами. Вот она вышла на большую поляну с пышными кустами шиповника. Девушка присела под одним из кустов, заметив россыпи красной земляники в траве, и вдруг… услышала какое-то злобное урчание и подняла голову. На нее смотрел огромный волк, оскалив клыки. Олеся в ужасе медленно поднялась с корточек, озирнулась в поисках помощи. И вновь вздрогнула. Прямо за ней стоял рослый красивый юноша в панском одеянии с саблей на боку. Он беспечно улыбался, словно находясь на ярмарке, а не перед диким волком, и произнес: «Не хвалюйся, чараўніца, ваўка няма ужо». Олеся оглянулась вновь на зверя, а того и след простыл. Исчез, словно в землю провалился, хотя если бы волк убежал, то девушка могла бы это увидеть — поляна была большая. А так даже ветка не хрустнула, травинка не шелохнулась. «Тут толькі што воўк быў», — растерянно произнесла она, удивленно глядя на юношу. «Ён уцёк», — очень просто сказал панич, продолжая загадочно улыбаться, словно и не было никакой опасности.

Этот таинственный спаситель оказался оршанским хорунжием Филоном Кмитом. И пусть с тех пор несколько замкнутый и неразговорчивый Филон никак не проявлял своей загадочной натуры, бабушка была уверена, что вышла замуж за волколака. Любовь оказалась сильнее таинственных чар. Сам дед тот странный момент их знакомства никогда не вспоминал, да и бабушка боялась у него спросить, откуда он тогда в том лесу вдруг объявился и куда сгинул волк. Вот и стала она подозревать, что волком мог быть сам Филон.

Теперь и у Вилли Дрозда нашлись сторонники.

— Верно говорит Вилли! — кричали они.

И вновь за столом поднимался шум и гам. Молодые люди спорили, размахивали руками, доказывали что-то один другому, перебивали и даже вставляли крепкие непечатные словечки… Одни придерживались суждения Плевако, как Александр Сичко из Ковно, другие молчали, думали, а третьи полагали так же, как Альберт Заяц, который говорил Сичко следующее:

— Ты, Алесь, думаешь, что до твоей Ковны на жмайтской границе московцы не дойдут? Надеешься, что там раньше шведы будут? А вот если не так все выйдет?

— Мы лишь погибнем безо всякой пользы! — оправдывался Сичко. — Нас и в армию никто не возьмет! Мы сейчас воображаем, что только одни и думаем о судьбе нашей Батьковщины! На то великий гетман есть! Я слышал, вот, что в Несвиже москалям накостыляли. И Старый Быхов они взять не смогли. Значит, не все так уж и кепско!

Вилли и Заяц настаивали на сборе отряда и отправке его на родину, тем более что поддержать начинание взялся сам Михал Радзивилл и обещал выслать денег.

Но в конце концов разумная и стройная точка зрения Плевако всех убедила. Тем не менее, никто не стал полностью сбрасывать со счетов сложное положение в родной стране. Таким образом, решили пока что ничего не предпринимать, а подождать развития событий и встретиться через две недели.

Все, кроме Вилли и Зайца, казалось, были довольны таким решением. Расходясь по домам, они даже исполнили любимый литвинскими студентами веселый гимн из репертуара студенческих вольных поэтов вагантов собственного перевода на литовско-русский язык:

— Хорошенькая у нас хоругвь получилась, — уже на улице говорил своему товарищу Альберт Заяц, — Дрозд да Заяц…