Предшествующая часть нашего повествования закончилась декабрём 1910 г. и чтобы продолжить её с указанного места, надлежит сделать важное отступление.

Дело заключается в том, что начиная с 1911 г. мы видим своеобразную логическую «вилку», то есть разделение сюжета на два различных повествования. Одно из них связано с убийствами белых семей с использованием топора и логично продолжает основную сюжетную линию этой книги. Второе же направление связано с серией убийств чернокожих семей, произошедших на территориях двух южных штатов – Техаса и Луизианы – в 1911—1912 гг. Общее число известных нападений за эти 2 года равняется 10, ещё одно преступление подобного рода произошло гораздо ранее – в ноябре 1909 г. и его связь с событиями 1911—1912 гг. вызывает определенные сомнения.

В книгах I и II мы неоднократно и притом не без критики упоминали работу американских писателей Билла Джеймса (Bill James) и его дочери Рашели МакКарти-Джеймс (Rachel McCarthy James) «Человек из поезда» («The Man from the Train»), посвященную той же криминальной загадке, что и наше повествование. Американские авторы явно дезориентированы появлением «второй серии» убийств топором [назовём её условно «убийства чернокожих семей»] и склонны допускать, что 2 или даже 4 эпизода из упомянутых выше 11 связаны с «основной» серией убийств. То есть совершены тем самым преступником, которого мы назвали «Американским Убийцей топором».

По мнению автора, авторы книги «Человек из поезда» допустили грубейшую методологическую ошибку, смешав воедино совершенно не связанные между собой «сериалы». Убийства белых совершали белые убийцы, а убийства чёрных – чёрные – в этом можно практически не сомневаться. Обосновать этот вывод можно по-разному и с разной степенью детализации, но то, что американские исследователи оказались неспособны осознать это довольно очевидное умозаключение, свидетельствует об их недостаточном понимании природы серийной преступности и попытке, извините за трюизм, ловить чёрную кошку в чёрной комнате.

В книге I и II автор не случайно неоднократно делал акцент на компактность и обособленность проживания в тогдашних США различных этнических групп. Даже белые районы делились промеж себя на кварталы ирландцев, немцев, евреев и пр., а уж о цветных и чернокожих и говорить не приходится! В стране иммигрантов у каждого имелось своё гетто. Проникнуть на чужую территорию и остаться незамеченным даже в ночное время было практически невозможно. То есть, наверное, один или два раза совершить такой партизанский рейд, может быть, преступнику и удалось бы, но никак не десять! Обязательно кто-то бы увидел белого парня на «чёрной» территории даже ночью и необходимые выводы были бы сделаны. Не надо думать, что в начале XX столетия все по ночам спали – напротив, в те годы у улиц было полно глаз, ибо не существовало телевидения, радио и интернета, многие люди страдали расстройством сна, во множестве существовали многодетные семьи [а семья с большим количеством детей – это бессонница для мамы]. Все эти аспекты – назовём их «бытовыми» – в той или иной форме уже затрагивались автором прежде, а потому вряд ли нужно их повторять снова.

Но помимо особенностей уклада жизни, крайне затруднявших действия преступника на «чужой» в этническом отношении территории, существовали ограничения иного рода. Их можно назвать назвать «психоэмоциональными». Механизм полового влечения устроен у человека так, что мы считаем привлекательными партнёров близких нам фенотипически. Обратите внимание, абсолютное большинство многоэпизодных сексуальных преступников совершает нападения на лиц одной с ними расы. Да, попадаются исключения – но это именно исключения, которым криминальная психология находит прекрасные объяснения! Так происходит потому, что у сексуальных преступников существует «диапазон приемлемости» жертвы, иными словами, им интересны лица с набором вполне определенных качеств, привлекательных в глазах преступника. Поэтому белый нападает преимущественно на белых, а чёрный – на чёрных.

В этом месте кто-то может указать автору на Джеффри Дамера, белого убийцу-гомосексуалиста, жертвами которого становились преимущественно представители этнически неблизких групп – филиппинцы, чернокожие и пр. Это даже породило своеобразную легенду о «сексуальном расизме» Дамера. Но никакого особого расизма не существовало и случай Дамера, как раз-таки, полностью подтверждает высказанную автором выше мысль. Дело в том, что Джеффри Дамер, совершенно опустившийся алкоголик и наркоман, жил на территории гетто и просто пользовался возможностями, которые предоставляло проживание в подобном месте. Он никогда не врывался в чужие дома силой и не убивал их жильцов! Он мягко и непринужденно приглашал потенциальную жертву к себе домой – почувствуйте разницу с тем, что и как делал «Американский Убийца топором»!

Имеется ещё один веский довод против того, что убийства чернокожих семей 1911—1912 годов находятся в связи с интересующей нас серией. Дело заключается в том, что многие поведенческие детали убийцы чернокожих не соответствуют тем, что мы выделили для «Американского Убийцы топором». Прежде всего, речь идёт о территориальной локализации мест нападений – 4 из 10 произошли в одном районе, причём, 2 из них разделены буквально 2 кварталами, т.е. сотней метров. Наш антигерой в период 1900—1910 гг. никогда не демонстрировал такую географическую плотность! Вспомним карту, которую мы получили в конце II книги – между местами нападений многие сотни и даже тысячи километров! Единственное исключение – это нападения 20 сентября 1909 года (убийство семьи фермера Джорджа Медоуса) и 31 октября 1909 г. (убийство членов семьи Худ), между ними «всего-то» 65 км.! Зато каких километров – в начале XX столетия это была территория сплошных лесов, малонаселенная и угрюмая, а самое главное – упомянутые места нападений находились на территориях разных штатов – Вирджинии и Западной Вирджинии. А различные штаты – это различные юрисдикции!

"Американский убийца топором" стремился совершать свои посягательства в различных штатах, для чего переезжал с места на место. На эту логику его поведения мы обращали внимание в конце II книги. Подобное поведение имело глубокий смысл и  было оправданно, поскольку объективно затрудняло расследование содеянных этим убийцей преступлений.

Но в случае убийств «чернокожих семей», как отмечено выше, мы видим совершенно иную картину, а именно – чёткую географическую локализацию на территории двух южных штатов.

Остаётся добавить, что в после одного из нападений [в апреле 1912 г.] остались выжившие – а это совершенно не соответствует поведенческой манере «убийцы-дестройера».

Да простит читатель автору это многословное вступление. Мне представляется необходимым сделать сейчас акцент на том, что убийства чернокожих семей в период 1911—1912 гг. не будут рассматриваться в этой книге и эту точку зрения автор посчитал необходимым обосновать. Хотя сама по себе история убийств в Техасе и Луизиане довольна интересна и запутанна; любителям криминальных загадок имеет смысл почитать о ней [если, конечно же, эта тема им неизвестна]. Хотя бы потому, что официально упомянутые преступления считаются раскрытыми и виновными в ней признана… да-да, молодая чернокожая женщина Клементина Барнабет (Clementine Barnabet). Убийства эти совершались якобы из побуждений религиозного фанатизма и Клементина действовала в сговоре с различными сообщниками. Сюжет там совершенно кафкианский, Клементина вместе с братом сначала оговорила отца, которого местные «законники» отправили за решётку после первого эпизода, но впоследствии выпустили.

История разоблачения Клементины Барнабет чрезвычайно занимательна и запутанна, она сама по себе заслуживает отдельного большого исследования, но по мнению автора, к основному повествованию настоящей книги произошедшее в Техасе и Луизиане в 1911—1912 гг. отношения не имеет. Поэтому мы выносим «за скобки» все случаи убийства «чернокожих семей» посредством топора в тот период и сосредотачиваемся на том, что действительно важно для нашего сюжета.

Район Арденвальд (Ardenwald), расположенный в 6—7 милях (~10—11 км.) юго-восточнее города Портленда, крупнейшего населенного пункта штата Орегон, в 1911 г. являлся местностью хотя и сельской, но уже активно заселяемой и застраиваемой. Случилось это благодаря тому, что в Арденвальд несколькими годами ранее провели трамвайную линию, что сразу же упростило связь с городом. Ну а обычная железная дорога была проложена в тех местах уже несколько десятилетий до того, так что появление трамвая резко повысило привлекательность данной локации в глазах городских жителей. Тогдашнее состояние Арденвальда можно уподобить дачному кооперативу в России, который начал было застраиваться, но толком ещё не обжился. Дома уже стояли, тропинки – протоптаны, дорожки – проложены, но вековые деревья никуда не делись. В общем, пленэр и романтика!

Уилльям Хилл купил домик в Арденвальде в апреле 1911 г. В конце августа предыдущего года 32-летний Хилл бракосочетался с женщиной, которую боготворил. Его избранницей стала Рут Ковин Ринтол-Хилл (Ruth Cowing Rintaul-Hill) и, как несложно догадаться по двойной фамилии, женщина уже побывала замужем за Филипом Ринтолом (Philip Rintaul), местной знаменитостью, в прошлом известным спортсменом, а ныне – не менее известным репортёром орегонской прессы. В браке Рут и Филипа были рождены двое детей – Дороти Ринтол (Dorothy Rintaul) и Филип (Philip Rintaul). На момент описываемых событий девочке исполнилось 8 лет, а мальчику – 6. Впрочем, если быть совсем точным, то можно упомянуть, что некоторые источники указывают немного иной возраст детей – 9 и 5 лет соответственно. Как видим, дети носили фамилию отца, Рут также сохранила фамилию первого мужа.

Отцом Рут являлся известный орегонский адвокат Томас Ковин (Thomas Cowin). В упоминавшейся выше книге Билла Джеймса «Человек из поезда» можно прочесть, будто Уилльям Хилл, работал слесарем в местной газовой компании «Portland Natural Gas Company», но это очевидная ошибка, Рут никак не могла выйти замуж за рядового рабочего, «синий воротничок» – это жених не её уровня. По-видимому, Уилльям являлся инженером, во всяком случае из сообщений прессы мы знаем, что Хилла помимо упомянутой выше фирмы пригласил на работу другой крупный оператор быстро развивавшихся тогда газовых сетей – компания «Sellwood Gas company». Подобное совмещение, согласитесь, скорее подходит инженеру, нежели обычному рабочему.

Газетные публикации той поры позволяют составить представление об облике членов семьи Хилл. Слева направо: Уилльям Хилл, Рут Ринтол-Хилл, её дети Филип и Дороти.

В общем, всё, что мы знаем о семье Хилла, указывает на определенную интеллигентность как Рут, так и Уилльяма. После свадьбы, которую Рут и Уилл справили в курортном городке Мэрисвилль, штат Вашингтон в 280 км. севернее Портленда, чета занялась поиском дома в сельской местности. Такой дом был необходим ввиду наличия двух подрастающих детей, кроме того, проживание в просторном отдельном доме являлось свидетельством определенной статусности и жизненного успеха.

Итак, в апреле 1911 г. новый дом в Арденвальде неподалёку от шоссе Эстакадо (Estacado) был куплен. Локация казалась довольно удобной – расстояние до трамвайной остановки не превышало полумили (~800 м.), а до станции железной дороги – 1 мили (~1,6 км.). Квартал, в котором находился дом Хиллов, был довольно уютным, можно даже сказать, интимным – на участке росли большие старые деревья, рядом, на удалении менее 300 м., начинался настоящий лес.

Весь день 8 июня, четверг, Рут с детьми провела в доме и на лужайке перед домом, где её видели некоторые соседи. Вечером из Портленда вернулся Уилльям, его появление также видели соседи. Он пребывал в хорошем настроении и до самого заката возился с Дороти и Филипом на лужайке, а потом вместе с детьми ушёл в дом.

Всё было как всегда, ничего подозрительного в тот вечер не происходило.

На следующее утро на участке Хиллов было необычно тихо. Никто не вышел из дома ни в девять часов, ни в половине десятого, ни в десять… Сосед Хиллов, Кристофер Мэттьюс (C. B. Matthews), занимавшийся покраской собственного дома и потому невольно следивший за окрестностями, предложил своей супруге сходить, узнать, всё ли у них в порядке? Женщина подошла к дому Хиллов и попыталась заглянуть внутрь через окна, но оказалось, что сделать это невозможно – обзор закрывали не только солнцезащитные деревянные жалюзи, но и какое-то тряпьё, развешенное перед окнами вместо штор и наглухо скрывавшее внутренности дома.

В полной тишине женщина обходила постройку, всё более убеждаясь в необычности происходившего, пока не дошла до окна, завешенного не очень плотно. В небольшую щель она увидела часть пола, на котором неподвижно лежала 8-летняя Дороти. Женщина не сомневалась, что девочка мертва, хотя в ту минуту не могла знать этого наверняка.

В ужасе она позвала мужа, ну а далее заработала народная инициатива. Мэттьюс сделал несколько выстрелов вверх, оповещая соседей о чрезвычайном происшествии и уже через 10 минут телефонным звонком из почтового офиса о случившемся был поставлен в известность шериф округа Клакамас (Clackamas county), на территории которого находится Арденвальд. От него информация о возможном «семейном убийстве» поступила шерифу соседнего округа Малтномах (Multnomah). Граница между округами проходила совсем неподалёку – буквально в 2,5 км. – и шерифы давно уже практиковали совместную работу в тех случаях, когда преступления происходили возле общей границы. Тем более что в данном случае лес, начинавшийся неподалёку от дома Хилла и упомянутый чуть ранее, обширным клином вдавался глубоко в территорию округа Малтномах. То есть преступник, уходящий лесом, вполне мог появиться на земле соседей.

Из округа Малтномах в Арденвальд выехал шериф Роберт Стивенс (Robert L. Stevens) с 20 сотрудниками. Мы не станем называть этого человека героем борьбы с преступностью или какими-то другими пафосными эпитетами, но его бесспорно следует признать одним из лучших окружных шерифов США той поры. Этот человек заслуживает того, чтобы о нём сейчас было сказано несколько слов.

В начале XX столетия американская правоохранительная система была весьма несовершенна и её несовершенство усугублялось широко распространенной коррупцией. Избрание Стивенса на должность окружного шерифа в июне 1906 г. сопровождалось большими скандалами и обвинениями в подтасовке результатов, подкупе избирателей и пр. злоупотреблениях, причём подкупающие избирателей лица даже были задержаны и впоследствии судимы. Из-за серьёзных обвинений был проведён пересчёт голосов, подтвердивший победу Стивенса. Причём после пересчёта его отрыв от конкурента резко увеличился, то есть нечестная игра велась против Стивенса.

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрой «1» показано место убийства семьи Хилл в местечке Арденвальд рядом с Портлендом, штат Орегон, в ночь на 9 июня 1911 г.

Выбор жителей округа оказался в целом неплох. Стивенс, действовавший с полной самоотдачей и порой немалым риском для собственной жизни, оправдал ожидания сограждан. Вот маленький пример, прекрасно характеризующий работу шерифа. Вечером 29 марта 1912 г., т.е. спустя менее года после описываемого нами убийства семьи Хилл, неизвестный преступник расстрелял на территории Клакамаса автомобиль, в котором находились два человека. Оба были убиты и ограблены. Согласно показаниям случайных свидетелей, убийца дабы не быть опознанным, надел на голову мешок с прорезями для глаз. Шериф Стивенс прибыл на помощь коллеге в точности, как и летом 1911 года. Поначалу расследование результата не дало и 1 апреля Масс, шериф округа Клакамас, заявил газетчикам, что никаких утешительных результатов сообщить им не может. Шериф же Стивенс между тем шёл по следу убийцы. Буквально! С собаками-следопытами.

Сначала он вместе с помощниками отыскал «лёжку» преступника и догадался о том, что тот не являлся местным жителем и не останавливаться у них на постой. Затем шериф отыскал заброшенный лесной домик, в котором преступник некоторое время жил перед нападением. Там он нашёл ценные улики, в частности, приспособления для изготовления патронов [убийца кустарно изготовил патроны для ружья и отлил свинцовую дробь]. Но самое главное заключалось в том, что в этом домике шериф Стивенс отыскал личные вещи, имевшие запаховые следы разыскиваемого.

Далее дело пошло веселее… Пустив собак по следу, шериф прошагал по лесу более 40 км. и 3 апреля вышел к месту очередной «дневки» убийцы. Стивенс лично задержал преступника, который пребывал в твёрдой уверенности, что нигде не допустил ошибок и избежал погони. Убийцей оказался опасный рецидивист Говард Робертс (H. E. Roberts), также известный под кличками «Джек» Робертс («Jack» Roberts) и «Лесной Джек» («Jungling Jack»). Последняя кличка недвусмысленно свидетельствует об умении этого человека выживать в лесу и маскироваться, но эти навыки, как видим, не помогли ему супротив шерифа Стивенса.

Несколько позже – уже в 1918 г. – шериф Стивенс по личной просьбе губернатора штата возглавил Департамент исполнения наказаний. Назначение это оказалось до некоторой степени вынужденным, поскольку предыдущий начальник покинул пост внезапно и при обстоятельствах довольно неординарных [история, приключившаяся с ним сама по себе довольно любопытна, но пересказывать её здесь и сейчас нет никакой возможности]. Нам важно лишь отметить тот факт, что Роберт Стивенс оказался человеком, чья кандидатура во всех отношениях – как профессиональных, так и в силу личных качеств – оказалась вне конкуренции.

То, что шериф округа Малтномах Ричард Стивенс с самого начала принимал участие в расследовании массового убийства1, разумеется, увеличивает наше доверие к проведенной тогда правоохранительными органами работе.

После этого отступления вернёмся к событиям 9 июня 1911 года. После того, как об убийстве 4-х человек в доме Хиллов стало широко известно, в Арденвальд стали съезжаться жители близлежащих населенных пунктов. Большинство из них были на лошадях и при оружии, некоторые вели своры охотничьих собак, обученных идти по следу. Все эти люди имели намерение принять участие в предполагавшейся погоне. К 2 часам пополудни к дому Хиллов прибыло до 200 человек – это были жители 9 ближайших к Арденвальду посёлков. Вечером появились прокурор и коронер округа Клакамас со своими сотрудниками.

Чтобы более не возвращаться к вопросу об облаве и её результативности, отметим, что преследователи далеко не ушли. В качестве эталонного запаха собакам дали понюхать некоторые предметы, к которым убийца без всяких сомнений прикасался – полотенце, часы и топор. Чуть ниже мы скажем несколько слов об этих предметах, пока же речь о собаках-ищейках. Собаки уверенно взяли след и повели преследователей от задней двери дома в сторону леса. Это было вполне ожидаемое направление для маршрута отхода преступника, так что тут никаких сюрпризов не возникло. А вот далее стало интереснее.

Пройдя по лесу некоторое расстояние, может быть, полмили, может, чуть более [800—1000 м.], собаки вышли из леса и приблизились к окраине Ардевальда. Там они стали хаотично двигаться между несколькими участками, принадлежавшими разным владельцам, после чего… вывели колонну к остановке трамвая. Затем собаки вернулись обратно… Затем опять повели людей к остановке… Всем стало ясно, что преследование закончилось.

Длительная погоня, которую ожидали все участники действа, не состоялась. Получалось, что убийца уехал из посёлка на трамвае. Это был странный и даже неожиданный результат, который был интерпретирован таким образом, что собаки потеряли след. Затем появилось другое объяснение, также вполне логичное.

На одном из участков, рядом с которыми собаки потеряли след, располагался крупный цветочный питомник. Соседи вспомнили, что в последние дни жизни Рут просила мужа купить там кое-какие саженцы и Уилльям Хилл, возвращаясь домой, мог сделать такую покупку. То есть собаки восстановили следовую дорожку убитого главы семейства.

Чтобы внести ясность в этот вопрос, спустя 3 суток эксперимент с собаками был повторен. В Арденвальд были привезены другие гончие, привлекавшиеся ранее к полицейской работе и хорошо себя показавшие. В качестве носителей эталонного запаха им дали понюхать другие, нежели в первый раз, предметы и… результат оказался тот же самый.

Опыт с определением маршрута отхода убийцы был признан неудачным и правоохранительные органы про него до времени позабыли.

Вечерние выпуски местных газет «Daily capital journal» и «East oregonian» 9 июня сообщили читателям о страшном убийстве семьи Хилл в Арденвальде.

Впрочем, всё рассказанное последует чуть позже, мы же вернёмся к дневным событиям 9 июня. Пока шерифы и толпа неравнодушных граждан были заняты организацией и проведением загонной охоты на преступника, несколько детективов и врач службы коронера провели осмотр дома.

Результат его оказался по-настоящему шокирующим. Все члены семьи Хилл были убиты, причём дети оказались к тому же обезглавлены. Тела Рут и Дороти преступник уложил напротив входной двери таким образом, чтобы вошедший буквально наступил на них, тела же Уилльяма и Филипа убийца оставил в их кроватях, где они, судя по всему, и находились во время нападения. Представлялось совершенно очевидным, что преступник намеревался подобной инсталляцией шокировать открывшего дверь. Тела Дороти и Рут были полностью обнажены и на их коже были заметны отпечатки окровавленных пальцев и ладоней, что свидетельствовало об интересе убийцы именно к лицам женского пола. Головы всех убитых были сильно деформированы мощными ударами некоего дробящего орудия.

Это орудие вскоре нашли – им оказался топор, аккуратно приставленный к кровати в главной спальне. Топор был весь покрыт брызгами крови, фрагментами кожи и мозга, а также прилипшими волосами. На рукояти топора хорошо просматривались протяженные мазки крови – это были следы скольжения рук убийцы. Не вызывало сомнений, что именно этот топор преступник использовал в качестве орудия убийства.

Быстро удалось выяснить происхождение топора – он принадлежал соседям, проживавшим между участком Хилла и упоминавшимся выше лесом. Накануне вечером топор находился на своём месте во дворе возле поленницы. Это означало, что злоумышленник приближался к дому Хилла со стороны леса, по пути он вооружился топором, который затем оставил на месте преступления.

Убийца затратил много времени на то, чтобы плотно завесить окна. Штор в современном понимании в доме Хиллов не было, насколько можно понять из бытописательных источников той поры, шторы являлись атрибутом городского жилья, окна же домов в сельской местности закрывались только жалюзи [т.е. штор и тюля не имели в принципе]. Чтобы плотно завесить окна преступник использовал подручный материал – в ход пошли постельное бельё, скатерти и предметы одежды, найденные в платяных шкафах. Эта была очень интересная деталь, свидетельствовавшая о том, что убийца намеревался провести на месте совершения преступления много времени и страховался от того, что кто-то увидит его, заглянув через окно.

От внимания осматривающих не ускользнуло то обстоятельство, что зеркало умывальника оказалось сплошь запачкано кровавыми брызгами, а на полу осталось лежать полотенце с кровавыми разводами. Из этого сотрудники служб шерифа и коронера сделали вполне оправданный вывод о том, что убийца затратил немало времени на приведение в порядок своей внешности – он не только тщательно умылся, но, судя по всему, вымыл голову и расчесался [брызги на зеркале могли явиться как раз следствием расчёсывания влажных волос].

Кстати, из того, что преступник уделил внимание своим волосам можно было сделать кое-какие неочевидные выводы, например, тот, что кровь на волосах этого человека была очень заметна (то есть, он имел либо седые волосы, либо являлся блондином). То обстоятельство, что кровь жертв в значительных количествах попала на волосы убийцы, косвенно свидетельствовало об отсутствии у него в момент нападения головного убора или платка-банданы.

Осматривавшие дом пришли к выводу, что Уилльям Хилл и Филип Ринтол были убиты первыми. На чём основана эта уверенность автор сказать не может – никаких свидетельств или документов, способных объяснить подобного рода вывод, увидеть не удалось. Другая важная деталь связана с выводом коронера о сексуальном мотиве нападения. Помимо того, что мама и дочь оказались полностью обнажены, на это указывали и некие специфические повреждения, во всяком случае, в газетах тех дней сообщалось, что Рут и Дороти были «атакованы» («had been attacked») и подобное словосочетание в прессе тех лет, употребленное в отношении лиц женского пола, несло в себе контекст именно «сексуально атакованы».

При осмотре дома был сделан ещё один важный вывод, о котором нельзя не упомянуть. Касался он присутствия на месте преступления ценных вещей. На виду остались некоторые довольно ценные женские украшения, а также кошелёк главы семьи. В нём даже находилась кое-какая мелочь, но именно это и насторожило правоохранителей. Уилльям Хилл должен был иметь при себе отнюдь не 30 центов, а скажем, 30$ или даже поболее. Через несколько дней выяснилось, что по месту работы Уилльям буквально за день до убийства получил значительную премию – 120$ – и деньги эти полностью исчезли. Никаких крупных платежей ни Рут, ни Уилльям в последние часы своей жизни не делали, а потому казалось непонятным куда же исчезла премия? Кроме того, не удалось найти деньги, которые семья должна была постоянно иметь при себе для ежедневных расходов. Отсутствие в доме и вещах убитых наличных денег заставило подозревать грабёж, хотя при поверхностном осмотре увиденное вроде бы свидетельствовало об обратном.

На прикроватной тумбочке в главной спальне дома были найдены золотые часы, принадлежавшие Уилльяму Хиллу. Часы остановились в 00:45. На корпусе часов остались кровавые мазки, оставленные как будто бы пальцами. Первоначально следствие склонялось к тому, что убийца брал часы в руки и рассматривал, но затем эта точка зрения несколько изменилась. После того, как часы показали мастеру, тот заявил, что они остановились не по причине окончания завода, а из-за падения. При падении слабая пружина соскакивала со своего места и корпус надлежало разбирать для того, чтобы поставить её обратно.

Эта деталь подтолкнула следствие к выводу, что 00:45 – это время совершения преступления. Подобное предположение подтверждалось тем, что в то же самое время без всякой видимой причины забеспокоилась собака соседей Хиллов. Своим рычанием она разбудила хозяев и тем пришлось взять её в дом, чтобы поутру не выслушивать раздраженные замечания живущих окрест соседей.

По-видимому, незадолго до 00:45 злоумышленник проник в дом, убил в главной спальне Уилльяма и Рут и, задев тумбочку, столкнул часы на пол. От падения они остановились. Преступник впоследствии поднял часы, осмотрел их и, убедившись в том, что они не идут, потерял к ним всякий интерес. Если подобный вывод был справедлив – а он кажется в целом довольно логичным – то время совершения преступления можно было считать установленным с точностью до минуты. Это открытие представлялось важным, из него следовало, что преступник проник в дом не перед рассветом, а гораздо раньше, после полуночи, и провёл в доме несколько часов.

На полу возле трупа Дороти Ринтол были обнаружены несколько чётких отпечатков части подошвы ботинка убийцы, который наступил в кровавый ручеёк и оставил несколько следов. Следы были фрагментарны, т.е. не позволяли точно определить размер обуви, но зато давали возможность точно установить ширину подошвы в самой широкой её части. Она составила 3,5 дюйма (8,9 см.), что соответствует 40,5 – 41 размеру обуви по европейской шкале. Данная улика имела бы большую ценность, если бы подозреваемого удалось схватить в скором времени после открытия преступления – в этом случае совпадение узора подошвы и кровавых отпечатков обвинение могло бы трактовать как доказательство пребывания на месте убийства. Понятно, что с течением же времени ценность улики должна была неуклонно снижаться ввиду того, что преступник мог избавиться от обуви.

Размер обуви можно считать ориентирующим признаком с важными оговорками. Дело в том, что бродяги, как и вообще люди малообеспеченные, отнюдь не всегда пользуются обувью своего размера. Скажем так, они обувают то, что у них имеется. Кроме того, человек, много передвигающийся пешком, обычно отдаёт предпочтение обуви большего размера, нежели ему нужен. Причины тому очевидны, вряд ли данное соображение следует долго обосновывать. Обувь размера 40,5-41 обычно носят мужчины, имеющие рост 175 см. и выше, но в случае бродяги это ничего не означает, рост его мог быть любым. То есть даже человек значительно ниже 175 см. мог обуть подобные туфли просто потому, что это избавляло его от угрозы натереть ноги при длительной ходьбе.

В силу сказанного, ценность данной улики преувеличивать не следует. Строго говоря, она вообще ничего не означает, что-то полезное для следствия из неё можно было бы извлечь лишь в случае задержания подозреваемого, но этого, увы, летом 1911 г. не произошло.

Убийца, уходя, запер за собой дверь. В книге «Человек из поезда» Билла Джеймса, которую мы периодически упоминаем здесь, содержится указание на то, что «Убийца топором» выводил из строя замки, закладывая в них щепу или опилки, а также блокировал двери при помощи клиньев. Автор должен признаться, что не понимает, откуда Билл Джеймс и его дочь почерпнули информацию о клиньях и щепах, поскольку в газетах тех лет нет свидетельств такого рода. Можно предположить, что службы шерифов не сообщали подобных деталей журналистам, но честно говоря, в сдержанность правоохранителей верится с трудом. В те годы они свободно общались с прессой и полицейская наука ещё не дошла до того, чтобы в интересах расследования ограничивать либо умышленно искажать информацию, передаваемую прессе.

Непонятно, что могло помешать убийце воспользоваться штатным ключом. Зачем городить огород с щепочками в замках и клиньями под дверью, если можно взять ключ, который находится в доме, быстро и беззвучно закрыть дверной замок, а затем выбросить ключ в кусты в ста метрах от дома, где его никто никогда не найдёт? В общем, мне непонятна та затейливая игра ума господина Билла Джеймса и его дочери, что проглядывает в написанной ими книге.

Но сама по себе данная деталь – речь идёт о запирании двери при отходе с места совершения преступления – заслуживает быть отмеченной. Это важный поведенческий признак, свидетельствующий о криминальной опытности преступника. Вместе с тем, признак этот отнюдь не уникален – многие преступники, чьей специализацией является совершение хищений из жилых помещений, запирают при отходе дверь.

Благодаря использованию собак-ищеек стало ясно, что убийца вышел из дома через кухонную дверь, обращенную в сторону леса. Направление отхода следует признать вполне логичным, тут никаких неожиданностей мы не видим. Лесной массив был тщательно осмотрен большой группой местных жителей и сотрудников службы шерифа округа Малтномах, о чём мы в своём месте уже сказали.

Первое подозрение, разумеется, пало на бывшего мужа Рут Ринтол-Хилл. Основания для подозрений имелись – Филип Ринтол, в прошлом известный игрок в американский футбол, был мужчиной крупным, сильным, дерзким, он имел репутацию человека гордого и не прощающего поражений. Казалось, что топор – это оружие как раз для такого, как он человека. То, что топор – это оружие слабейшего, большинству людей в голову как-то не приходит, хотя примеры, приведенные нами в конце книги II довольно убедительно показывают, что выбор подобного орудия более соответствует как раз-таки человеку слабосильному.

Филип Ринтол сразу же навлёк на себя подозрения, поскольку имелась информация о его конфликте с бывшей супругой. Более того, некоторые лица, осведомленные об обстоятельствах личной жизни Рут, засвидетельствовали во время следствия, что Рут и Уилльям Хилл были вынуждены для регистрации брака уехать в соседний штат Вашингтон именно потому, что опасались скандала, который мог бы устроить во время церемонии Филип Ринтол.

В любом случае, бывшего мужа надлежало проверить в первую очередь. Сразу скажем, что все вопросы, связанные с его alibi, разрешились очень быстро.

Оказалось, что Филип Ринтол в первой декаде июня 1911 г. находился в штате Невада, в городе Солт-Лейк-сити, почти в 1 тыс. километров от места совершения преступления. Данная информация была надлежащим образом проверена и получила полное подтверждение. Это означало, что Филип никак не мог совершить убийство и потому подозрения в его адрес более не возникали.

Детективы опросили вагоновожатых и кондукторов трамваев, проезжавших через Арденвальд в утренние часы 9 июня. По результатам опросов был составлен список подозрительных лиц, а также мест их высадки. На основании этих данных предпринимались усилия по их поиску и кое-кого удалось даже отыскать. Но вся эта активность ничего расследованию убийства семьи Хилл не дала – связать найденных людей с преступлением не удалось.

Затишье в расследовании получилось довольно продолжительным – более чем на 3 месяца, что следует признать весьма нетипичным для тех лет. Правоохранительные органы США старались действовать максимально быстро и расследования даже тяжких преступлений обычно не длились более 2-х недель [в большинстве случаев гораздо меньше]. Если за этот срок обвиняемого, либо нескольких достоверных обвиняемых отыскать не удавалось, расследования сворачивались, переходили в ждущий режим и если выходили из него, то по каким-то веским, нерядовым причинам.

Но с убийством семьи Хилл такого не произошло, Масс, шериф округа Клакамас, всё время помнил об этом чудовищном преступлении и не терял надежды раскрыть его.

На протяжении лета и первой половины осени проводились допросы лиц, в силу неких причин привлекших внимание правоохранительных органов, но никаких задержаний не производилось. Так продолжалось вплоть до середины октября 1911 г. – тогда в расследовании последовал в высшей степени неожиданный поворот.

Началось всё с того, что в городе Даллес (The Dalles), расположенном в 120 км. восточнее Арденвальда, сотрудники службы шерифа округа Васко (Wasco) задержали 3 бродяг, т.н. «хобо». Юноши были совсем ещё молоды – Гарри Говарду (Harry Howard) недавно исполнилось 17 лет, Джимми Хоукинс (Jimmy Hawkins) был на год его младше, а самому старшему – Ричарду Холмбергу (Richard Holmberg) – не было и 20. Троица производила очень жалкое впечатление – низкорослые, тщедушные, злобные голодные… Поймали эту отнюдь не милую компанию на попытке ограбления – угрожая ножом, они попытались отнять сумку с покупками у женщины, возвращавшейся из магазина.

Проведя в окружной тюрьме ночь, молодые люди неожиданно дали признательные показания об обстоятельствах убийства семьи Хилл в минувшем июне. По словам Говарда и Хоукинса, убийство совершил главарь их маленькой банды Ричард Холмберг, при этом Гарри и Джимми находились снаружи дома и непосредственного участия в расправе не принимали. Более того, по их словам, они вообще не предполагали, что Ричард совершит убийство, поскольку считали, что дом пуст. Когда же до них донеслись крики убиваемых людей, то подельники посчитали, что люди кричат из-за паники и страха.

Ричард Холмберг полностью отрицал причастность к преступлению, что можно было объяснить тяжестью грозившего ему наказания. Уже 13 октября местные газеты вышли с сообщениями о случившемся прорыве в расследовании жесткого убийства в Арденвальде. Также газеты информировали читателей о том, что все члены банды перевезены из окружной тюрьмы в Даллесе в портлендскую тюрьму, где им предстоят допросы с участием детективов и работников офиса окружного прокурора.

Всё это звучало очень оптимистично и бравурно, но невольно рождались кое-какие неудобные вопросы. Например, почему это вдруг юноши решили сознаться в преступлении, в причастности к которому их никто не подозревал? Может быть, со стороны тюремщиков имели место некие незаконные приёмы воздействия, например, запугивание или пытка?

Службе шерифа округа Васко пришлось сделать кое-какие уточнения, которые сомнения не развеяли, а напротив, лишь укрепили. Согласно той версии событий, что озвучили «законники» из Даллеса, тюремный конвой с самого начала заподозрил юных арестантов в причастности к серьёзным правонарушениям. Для того, чтобы добиться от них сознания, тюремщики пошли на весьма неожиданную хитрость. В то время, пока Говард и Хоукинс находились на допросах, один из тюремщиков вошёл в их камеру и… спрятался под «шконкой» [дощатым настилом, на котором спали арестанты]. Юноши, вернувшиеся в допроса, улеглись на «шконку» и стали шёпотом обсуждать результаты допросов, не подозревая, что прямо под ними лежит тюремщик, слышащий каждое слово! Именно во время этого разговора молодые люди и обсуждали убийство в Арденвальде.

В середине октября 1911 г. выходящие в Орегоне газеты сообщили о сенсационном прорыве в расследовании убийства семьи Хилл. Подростки, задержанные по подозрениям, никак не связанным с этим преступлением, сделали сенсационные признания и назвали имя убийцы!

Через пару часов их перевели в другую камеру, тюремщик вылез из своего укрытия и рассказал всё, что слышал. Дальнейшее явилось делом полицейской техники – на молодых людей чуток надавили, пригрозили казнью за отказ от сотрудничества со следствием и те поспешили во всём признаться. Точнее, поспешили свалить всё на старшего товарища.

От подобной версии событий за версту несло грубой полицейской провокацией. Понятно было, что никакой конвоир под «шконку» не залезал и ничего про Ардевальд юноши не говорили – мальчишек в отсутствие адвокатов цинично «прессанули», уж извините за вульгаризм, и они, запуганные и подавленные, поспешили сознаться во всём, чего от них требовали.

Показания Говарда и Хоукинса звучали недостоверно и не соответствовали известным правоохранительным органам деталям. Так, например, они утверждали, будто убиваемые кричали да так громко, что это было слышно снаружи дома. Но эта деталь не соответствовала действительности – никто из соседей Хиллов криков в ночь убийства не слышал! Юноши не знали, что лица женского пола были раздеты донага… Они не знали, что у детей были отрублены головы… Они понятия не имели о том, что мать и дочь были перенесены к входной двери и демонстративно уложены прямо перед нею… Когда их спросили о завешивании окон тряпьём, они даже не поняли, что имеется в виду! Трое голодных «хобо» набросились на женщину, которая несла из магазина 2 куриных тушки – что и послужило причиной их ареста в Даллесе – и эти же самые голодранцы оставили на месте преступления золотые часы стоимостью более 50$ – да кто в такое поверит?!

Шериф Масс, проведя несколько допросов молодых людей, заявил, что не верит в их виновность, однако окружной прокурор Тонг запретил их выпускать. Последний всерьёз рассчитывал довести троицу до суда и тем успокоить общественное мнение. Ну, в самом деле, раз двое оговорили третьего – то пусть вся компания и отвечает!

Размолвку, возникшую между шерифом и прокурором наверное будет неправильно назвать конфликтом, но словосочетание «острое обоюдное недопонимание» вполне подходит для описания возникшей коллизии. Именно по этой причине появившегося в Портленде частного детектива Льюиса Левингза (L. L. Levings) шериф встретил с распростёртыми объятиями.

Детектив был человеком довольно необычным и имел репутацию мастера своего дела, то есть такого, который умеет связывать воедино разные фрагменты и способен к аналитической работе. Левингз принимал участие в большом числе расследований различной степени сенсационности по всему Тихоокеанскому побережью США, чтобы обосновать этот тезис достаточно упомянуть о том, что в 1895 г. он активно работал в Сан-Франциско, занимаясь поисками пропавших женщин, где показал себя с наилучшей стороны. Этой в высшей степени интересной криминальной истории посвящён мой очерк «1895 год. Убийства в церкви или Неизвестная история неизвестного серийного убийцы»2. При всех достоинствах этого человека, существовавших, по-видимому, объективно, нельзя не отметить того, что он являлся частным детективом, а потому всегда гонялся за материальной выгодой. В этой книге сказано уже достаточно о том, насколько порочной была американская система проведения расследований силами частных детективов. Последние, к сожалению, отнюдь не всегда оказывались на высоте нравственного служения обществу, они злоупотребляли властью, занимались провокаторской деятельностью, вымогательством и шантажом, фальсифицировали дела и т. п.

Тем не менее, конкретно про детектива Левингса ничего плохого сказать нельзя и его репутация по состоянию на осень 1911 г. была почти безупречной. Шериф Масс в 20-х числах октября встретился с детективом в Портленде и предложил тому заняться расследованием убийства семьи Хилл. Мы не знаем доподлинно, каким был материальный аспект взаимодействия сторон, но детективу явно было обещано в случае успеха какое-то серьёзное денежное вознаграждение, поскольку «за бесплатно» частные детективы не работали принципиально. Нельзя исключать того, что шериф мог пообещать выплатить некий бонус из собственных средств, поскольку занимал выборную должность и нуждался в том, чтобы демонстрировать избирателям успехи в работе.

Левингз деятельно взялся за работу. И следует признать, ему удалось продвинуть расследование вперёд!

Перво-наперво, детектив обратил внимание на то, что обе группы собак-ищеек, что шли по следовой дорожке убийцы, продемонстрировали удивительно совпадение результатов. И 9 июня, и 12-го они вывели из леса к одному и тому же кварталу Арденвальда, что Левингз посчитал хорошим знаком. Детектив решил, что собаки действительно шли по следу человека, вышедшего из дома Хиллов и пришедшего через лес на окраину посёлка. Собственно, это понимали и участники летней погони, вопрос заключался в том, что же из этого следовало? Участники погони считали, что ничего, кроме того, что убийца сел на один из ранних трамваев и уехал, а Левингз рассудил иначе. Может ли преступник быть каким-то образом связан с этим местом? Может быть, ему незачем было уезжать на трамвае и он остался в Арденвальде, наблюдая за беспорядочной активностью поисковиков?

Подобный ход рассуждений казался парадоксальным, но логика детектива имела смысл.

Изучая владельцев недвижимости, расположенной на окраине посёлка, Левингз быстро сосредоточил внимание на человеке, владевшим большим тепличным хозяйством. В этом питомнике выращивалась на продажу рассада цветов и различных садовых растений. Бизнес принадлежал некоему Натаниэлу Харви 1853 гора рождения. Сам Натан постоянно проживал в местечке Милуоки, расположенном по соседству с Арденвальдом, он периодически появлялся в своём питомнике, где трудились наёмные рабочие.

Несмотря на совершенно невинный род занятий, Натан Харви был человеком, мягко говоря, непростым. Он происходил из очень богатой семьи, владевшей землями по всему Среднему Западу и на Тихоокеанском побережьи Соединенных Штатов. Земли эти приобретались ещё в эпоху первой поселенческой экспансии и практически ничего предкам Харви не стоили. Однако по мере того, как налаживалась хозяйственная жизнь страны, некоторые участки земли не просто выросли в цене, а сделались прямо-таки золотыми. Достаточно сказать, что спустя два десятилетия после описываемых событий род Харви пережил настоящий судебный катаклизм, когда дочь Натана решила отсудить у родни нефтеносные участки в Аризоне, которые могли потенциально принести многие миллионы долларов. Хотя первоначально эти земли приобретались едва ли не по полдоллара за акр.

Впрочем, тут мы сильно забежали вперёд, а делать этого не надо, ибо прошлое этой семьи любопытно настолько, что замалчивать его будет несправедливо по отношению к читателю. В 1880 г. Натан Харви проживал вместе с родителями и многочисленной роднёй в родовом поместье в округе Ли (Lee), штат Айова. Тогда отец завещал Натаниэлю основное имущество и… по странному стечению обстоятельств умер через 2 дня после подписания необходимых бумаг. Это была первая загадочная смерть человека, связанного с Натаном, но как увидим из дальнейшего хода событий, отнюдь не последняя!

Смерть отца выглядела очень подозрительно – тот был крепок и здоров буквально до последних часов жизни. Возникли подозрения на то, что не обошлось без яда. Публично было заявлено о подозрениях в адрес Натана, поскольку тот оказался главным выгодоприобретателем от смерти отца. Молодой человек стоически молчал и дожидался пока всё успокоится. Всё и успокоилось – шериф не нашёл никаких доказательств совершения преступления и дело закончилось, толком не начавшись.

Натаниэль выждал 3 года, потом продал всю недвижимость в округе Ли и переехал за более чем 2900 км. в местечко Милуоки, штат Орегон. Там он на участке земли в 550 акров [~220 га] обустроил новое поместье с огромным домом и различными вспомогательными службами – молочной фермой, конюшней, кузницей и пр., возвёл большое тепличное хозяйство. Не довольствуясь этим, прикупил ещё один участок в Арденвальде и вынес часть своего ботанического питомника туда. Насколько можно судить по материалам 1911 года, Харви устроил в Орегоне прямо-таки райский уголок, по-видимому, он имел природную склонность к ботанике и работе на земле. Его тепличный бизнес рос быстро и уверенно. Пригороды Портленда в последней четверти XIX столетия активно заселялись и развивались, а потому продукция агрокомплекса Харви всегда была востребована. В 1911 г. недвижимость Натана Харви оценивалась в более чем 100 тыс.$ – огромные деньги по тем временам!3

В 1894 г. Натан попал в очень нехорошую историю, связанную с убийством 16-летней Мэйми Уэлч (Mamie Welch). Чернокожая девушка работала в тепличном хозяйстве Харви в Милуоки. Натан выделял её из числа других работниц, дружелюбно общался с нею, платил более, чем другим, что, кстати, служило источником трений между рабочими. Но Александр Сергеевич Грибоедов не зря написал бессмертное «храни нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» – он знал о чём писал! Для Мэйми Уэлч всё закончилось очень плохо. Её нашли убитой и изнасилованной неподалёку от теплицы, буквально в 30 метрах. Подозрения сразу же пали на Натана Харви, но тот ловко «перевёл стрелки» на шурина, брата жены.

Как он это сделал? Неожиданно изящно! Харви заявил на допросе, что на самом деле никакого сексуального интереса к чернокожим женщинам не имеет – ну не нравятся они ему и всё тут! – а расположение Мэйми Уэлч он демонстрировал единственно потому, что хотел уберечь юную девушку от шурина. Тот положил на неё глаз, хотел соблазнить и так сказать надругаться, но Натан решил этого не допустить и с этой целью изображал покровительство. Сказанное звучало правдоподобно, шериф задумался и решил поговорить с шурином.

Хотя последний настаивал на том, что имеет «железное» alibi, которое могут подтвердить многие слуги, никто его alibi не подтвердил и шурина арестовали. Далее произошло то, чего никто не ожидал. В камеру арестованного в окружной тюрьме явился младший брат Натана – Дениэл Харви – и провёл с шурином ночь. Поутру выяснилось, что шурин повесился, а Дениэл поклялся перед судьёй, что шурин перед смертью признался ему в убийстве Мэйми Уэлч. Как вам такой рассказ, звучит нормально?

Судья посчитал, что всё услышанное звучит вполне достоверно, правдоподобно и искренне, а потому дело можно считать раскрытым.

Прошёл год и третий из братьев Харви – Джордж (George Harvey) – подписал завещание, в котором объявлял наследником упомянутого выше Дениэла. Братская любовь – она такая слепая и порой безрассудная! Джордж был победнее Натана, но тоже далеко не нищ, завещанное имущество оценивалось более чем в 10 тыс.$!

Через 2 дня после оформления завещания Джордж экстравагантно умер, повторив судьбу папочки. Употребление автором определения «экстравагантно» следует понимать буквально – возвращаясь из бара он утонул в луже. Когда лужу промерили, оказалось, что её глубина не достигает и 60 см. [менее 2-х футов]! Можно утонуть в такой толще воды? Ну, наверное можно, посчитал коронер и списал произошедшее на несчастный случай.

Автор не сомневается в том, что дальнейшие события проницательный читатель предугадает без малейших затруднений. В 1897 г. пожилая уже матушка Натана Харви написала завещание, в котором отдавала лично принадлежащие ей сбережения и ценности упоминавшемуся выше Дэну Харви. Прошло некоторое время – нет, не 2 дня, а почти 6 месяцев – и Дэниел застрелил любимую маму. После чего застрелился сам. Натаниэл, рассказывая эту историю людям шерифа, пояснил, что мать хотела переписать завещание, Дэн разволновался, психанул, ну и поступил так, как поступил.

Кстати, убийство матери и самоубийство Дэниела произошли в доме, принадлежавшем Натану, в то самое время, когда родственники находились у него в гостях. Хотя трагическая гибель матери и брата бросала тень подозрений на Натаниэля, тем не менее, он и в этом раз вышел сухим из воды.

Как видим, к 1911 г. за плечами этого человека была уже долгая жизнь, наполненная к тому же весьма специфическими происшествиями. Все, знавшие Натана Харви лично, характеризовали его как человека очень неглупого, с хозяйственной жилкой, чутьём к деньгами, но при этом абсолютно не управляющего своими волевыми импульсами, не считающимся с чужим мнением и склонным к вспышкам ярости. По своему темпераменту это был холерик и притом холерик крайне злобный. Наверное, Натаниэл Харви имел какие-то психиатрические отклонения, но с полной уверенностью мы об этом судить не можем, ибо его никогда не подвергали соответствующему обследованию.

Натан к 1911 г. сделался вдовцом и проживал в своём поместье в Милуоки вместе с сыном 21 года и дочерью 19 лет. Наличие неподалёку от места совершения преступления персонажа с описанным выше подозрительным бэкграундом, привлекло внимание детектива Левингза. Он взялся наводить справки и тут-то начались интересные открытия.

Детектив приехал в дом Натана Харви, представился и задал несколько вопросов, в частности о его времяпрепровождении 8 и 9 июня 1911 г., т.е. в то время, когда была убита семья Хилл. У Харви хватило ума не закатывать скандал и спокойно поговорить с детективом. Натан заверил его в том, что имеет прекрасное alibi – вечером 8 июня у него была интимная встреча с женщиной в Портленде, он никак не мог заниматься убийством, поскольку резвился до утра с дамочкой в её спальне. Что ж, сие было ненаказуемо – мужчина крепкий, здоровый, вдовец, разумеется, он может проводить время там и с тем, где и с кем пожелает!

Детектив постарался проверить заявление Харви и не нашёл подтверждения сказанному. То есть, он отыскал женщину, с которой Натан якобы провёл ночь, но та категорически отвергла существование связи с ним и уточнила, что встреча носила сугубо деловой характер, проходила в общественном месте и продолжалась буквально 10 минут. Они разошлись в разные стороны и более не встречались. Таким образом утверждение Харви о существовании alibi оказалось дезавуировано.

Следует отдать должное Левингзу – тот не стал спешить с выводами. Он не поленился навести справки в борделях Портленда и иных злачных местах, куда Харви мог направиться в поисках женщины на ночь. Ведь коли у него не получилось с одной, так может быть, он решил попробовать с другой, более доступной? Усилия детектива никакого видимого результата не дали – он не нашёл людей, с которыми Натан Харви коротал ночь с 8 на 9 июня.

Правда, делать из этого далеко идущие выводы не следовало. Во-первых, спустя несколько месяцев довольно сложно вспомнить с абсолютной точностью события конкретного дня. А во-вторых, человек, с которым Харди провёл ночь, мог в силу самых разных причин не иметь желания признаваться в этом.

Детектив тогда решил зайти с другой стороны, а именно – попытаться отыскать связь между членами семьи Хилл и Натаном Харви. Выше мы отмечали, что Рут Ринтол-Хилл была женщиной привлекательной и хорошо известной в Орегоне, в конце концов в Портленде в те годы не так много было адвокатов (а отец её был адвокатом!) и совсем немного журналистов (а первый муж Рут после окончания спортивной карьеры стал журналистом!), так что интеллектуальная прослойка в городе была совсем невелика. Левингз не очень-то и удивился, узнав, что Рут была официально представлена Харви, который хорошо знал её отца и первого мужа. Более того, детектив узнал, что Рут регулярно заходила в питомник Натана в Арденвальде, где нередко встречала хозяина, так что знакомство естественным образом поддерживалось.

Картина получалась очень интересной! Харви был опасным человеком, его не раз подозревали прежде в совершении убийств, он был своеволен, не терпел отказов, плохо управлявшим гневом… Достаточно ли такого набора качеств для того, чтобы зарубить 4-х человек топором?

Детектив сообщил о результатах расследования шерифу Массу и тот ухватился за полученную информацию. Лучшего подозреваемого у него всё равно не было! Версия Левингза расставляла по местам все известные правоохранительным органам детали.

События, приведшие к страшной трагедии в Арденвальде, по мнению детектива в общих чертах развивались следующим образом: вечером 8 июня Натан Харви уехал из своего дома в Милуоки в Портленд, расположенный в ~6 км. севернее, на встречу с женщиной, с которой предполагал затеять интрижку. Однако общение с нею у него не сложилось – женщина искала квалифицированную работу, а вместо этого ей предложили интим за деньги (или даже за бесплатно!). Женщина возмутилась и ушла, а разъяренный полученным отказом Харви сел в трамвай и отправился в Арденвальд. Имел ли он с самого начала какие-то виды на Рут Ринтол-Хилл или же планы его поменялись по прибытии на место, детектив сказать не мог, но его версия и не требовала ответов на все вопросы. Левингз считал, что некие события вечера 8 июня направили гнев Натана Харви на Рут и её дочь. Возможно, на это как-то повлиял Уилльям Хилл, приехавший из Портленда одним из вечерних трамваев и прошедший мимо участка Харви. Возможно даже, Хилл заходил к Харви, чтобы сделать кое-какие покупки, во всяком случае следствию было известно, что Рут иногда просила его это сделать.

Как бы там ни было, в голове Натана Харви оформился чудовищный и своей жестокости и дерзости план расправиться с Хиллами и тем успокоить уязвленное самолюбие. Возможно, злоумышленник имел намерение изнасиловать Рут или её дочь – в этой части можно было строить лишь предположения, поскольку у Левингза не было данных для того, чтобы вынести определенное суждение. По мнению частного детектива, поздним вечером Харви прошёл через лес к дому Хиллов и некоторое время наблюдал за ним из темноты. Убедившись, что обитатели дома и прилегающих домовладений легли спать – а произошло это после 00:30 – Харви вошёл в дом Хиллов через заднюю дверь и быстро убил всех, находившихся внутри. В качестве оружия он использовал топор, взятый на соседнем участке и примеченный им ранее.

После совершения убийства, Харви тем же путём вернулся на территорию своего домовладения, уничтожил все возможные улики, провёл там ночь, а на следующий день спокойно уехал трамваем в Портленд. В трамвай он сел отнюдь не ранним утром, как предполагало следствие вначале, а ближе к середине дня, в потоке людей, а потому совершенно не привлёк к себе внимания.

Детектив Левингз был очень убедителен в обосновании своей версии и без особых затруднений склонил шерифа Масса на свою сторону. Последний сумел убедить окружного судью и 20 декабря 1911 г. тот выписал ордер на арест Натана Харви. Через несколько часов преуспевающий бизнесмен был взят под стражу.

Мы не знаем в точности, ожидал ли Харви ареста, но повёл он себя исключительно разумно. Перво-наперво он отказался от дачи показаний и нанял для своей защиты двух опытных юристов – Уилльяма Абеля (W.H. Abel) и Джея Бауэрмана (Jay Bowerman). Харви пообещал им гонорар в 20 тыс.$ – колоссальные деньги по тем временам!

Адвокаты, нанятые Натаном, заслуживают того, чтобы сказать о них несколько слов. Родившийся в 1876 г. Бауэрман несмотря на свою молодость к тому времени уже имел за плечами весьма впечатляющую политическую карьеру. Одно время он возглавлял республиканское большинство в парламенте штата, а после того, как Губернатор Бэнсон вышел в отставку по причине болезни, принял на себя обязанности губернатора, которые исполнял с 16 июня 1910 г. по 11 января 1911 г. Как видим, к концу 1911 г. Бауэрман являлся не просто владельцем адвокатской конторы, а политическим деятелем регионального уровня с большим весом, фактически лоббистом.

Репутацию адвоката Уилльяма Абеля (W.H. Abel), следует признать, мягко говоря, неоднозначной. Родившийся в 1870 г. в Великобритании, Уилльям в юности переехал в США и поначалу жил в Канзасе, где в возрасте 22 лет закончил университет. Своё трудовое поприще он начинал школьным учителем, но быстро потерял интерес к манишкам и сопливым носам и, сдав в 1894 г. квалификационный экзамен, занялся адвокатской практикой. На своём веку Уилльям побывал во многих переделках весьма скандального свойства.

Так, например, в 1903 – 1904 гг. он фактически обворовал свою клиентку по фамилии Стивенс, пожилую разбитую параличом женщину, овдовевшую в июне 1902 г. Усадьбу миссис Стивенс, оцененную в более чем 8 тыс.$, адвокат, получивший право распоряжения имуществом клиента, продал сыну миссис Стивенс за 900$, а тот сразу же заложил домовладение банку за 3 тыс.$. Сделка имела очевидные следы фиктивности. Дабы мать не помешала действиям сына, явно действовавшего вразрез её интересам и воле, молодой человек держал её взаперти, точно в тюрьме. В дальнейшем сын избавился от матери, поместив её в какой-то дом престарелых. Когда история вышла наружу, был поставлен вопрос о лишении Абеля адвокатской лицензии, ибо тот явно не заботился об интересах клиента. В конечном итоге Абель вышел сухим из воды, в том смысле, что сохранил лицензию, но опекуны миссис Стивенс подали на него в суд и тяжба тянулась несколько лет (вплоть до середины 1908 г.).

В 1907 г. господин Абель сыграл весьма важную роль с крайне запутанном и до сих пор не до конца понятном расследовании убийства предпринимателя Фрэнка Тодда в городе Хоквиаме, штат Вашингтон. Этой криминальной загадке посвящён мой очерк «Необычная история Этель Тодд или Что такое криминальная инсценировка»4. Поведение Абеля в то время также произвело неоднозначное впечатление на современников, в частности, его упрекали в равнодушии к судьбах его подзащитных, двое из которых покончили с собою после ареста.

Один из некрологов адвоката Абеля, появившихся в прессе после его смерти в декабре 1948 г.

В газетах тех лет выходки адвоката нередко описывались таким словами, как «фокус», «афера», «выдумка». Например, в апреле 1910 г. Абель крупно повздорил с помощником шерифа Дэном Ройсом (Dan Royce), который отказался пустить адвоката в окружную тюрьму к арестанту. Дело заключалось в том, что арестованный не являлся клиентом Абеля и требование адвоката о встрече с этим человеком являлось очевидно незаконным. Столкнувшись с отпором Ройса, Абель стал грозить помощнику шерифа, в ответ был послан куда подальше и притом не вполне куртуазно. Разъяренный Абель помчался к дежурному судье, а тот, выслушав его претензии и… также отправил адвоката куда подальше, хотя и без использования обсценной лексики. История эта стала широко известна и попала в газеты. Самое смешное заключается в том, что арестованный, узнав о намерении Абеля стать его защитником, наотрез отказался иметь с ним дело и поблагодарил помощника шерифа Ройса за проявленную бдительность.

Поучаствовал Уилльям Абель и в иных любопытных уголовных делах, как известных, так и не очень. Например, в 1919—1920 гг. он защищал обвиняемых по нашумевшему делу, вошедшему в американскую политическую и уголовную историю под названием «Бойня в Сентралии в День примирения 1919 г.» (Armistice Day killings in Centralia). Помимо этого юрист принимал участие в работе различных комиссий и советов на уровне округа и даже штата, вторая половина его жизни была отмечена широкой благотворительной деятельностью.

После этого подзатянувшегося, но необходимого отступления, вернёмся к событиям декабря 1911 г.

Защитники Натана Харви были те ещё крючкотворы и мы можем не сомневаться в том, что эти люди ни перед чем не остановились бы дабы вырвать обещанный гонорар. Нанятые адвокатами люди стали обходить домовладения как в Арденвальде, так и прилегающих муниципалитетах, проводя агитацию в защиту невинно арестованного. Харви знали многие, но немногие знали его подозрительное прошлое, поэтому агитация имела успех. Кроме того, хотя Натан и был не очень хорошим человеком, он, по-видимому, умел нравиться людям, во всяком случае большое число людей пожелали выступить в его защиту. Адвокаты арестованного сумели организовать многочисленный митинг в конце которого была оглашена петиция в защиту Харви, её было предложено подписать всем желающим и подписи поставили более 500 человек! Это было довольно много для Орегона, являвшегося в те годы весьма малонаселенным.

Нам сейчас сложно восстановить ход закулисных событий, которые безусловно имели место быть, мы знаем только, что 27 декабря судья Сэмпсон (Sampson) неожиданно отдал приказ освободить Натана Харви из окружной тюрьмы. Что именно побудило его так поступить непонятно, вполне возможно, что окружной прокурор Берт Тонг (Bert Tongue) отказался поддерживать обвинение перед Большим жюри или нечто подобное. Прокурор был человеком весьма своеобразным, что вскоре мы и увидим. В общем, налицо то ли конфликт среди «законников», то ли отсутствие единения, что и выразилось в столь странно непоследовательных действиях судьи. Впрочем, коррупцию мы тоже не должны отметать напрочь – это, всё-таки, Америка, в которой продажность правоохранительной системы была притчей во языцех вплоть до второй половины 1930-х гг.5, до тех самых пор, пока глава ФБР Гувер при поддержке политиков и католического духовенства не добился официального запрета на демонстрацию в американских кинофильмах гангстеров с положительной коннотацией. Тогда же был введён запрет на изображение принадлежащих к правоохранительным органам лиц (полицейских, судей, прокуроров, специальных агентов) коррумпированными, некомпетентными и халатно относящимися к служебным обязанностям. Читатели могут удивиться, но такова настоящая история Америки! До этой поры – то есть до начала 1935 г. – коррумпированные «законники» постоянно встречались на страницах детективных рассказов, сценариев и романов Чандлера, Хэммета, Кейна и др. американских писателей, но к концу 1930-х гг. такие персонажи начисто исчезают из кино, комиксов и литературы.

История на этом, однако, не закончилась, и далее последовали довольно необычные телодвижения участников интересующего нас процесса расследования.

30 декабря, в самый канун нового года, издаваемая в штате Миссури газета «Fair play» разместила статью, в которой кратко напомнила основные вехи расследования и сообщила о том, что Харви неожиданно дал признательные показания в убийстве семьи Хилл и дело таким образом получило долгожданную развязку. На следующий день это сообщение было повторено рядом других газет. Сама по себе география этих публикаций в газетах, издававшихся за тысячи километров от Орегона, зримо демонстрирует широкий интерес общественности к расследованию.

Обещанная развязка, однако, не последовала. В первые дни 1912 г. в средствах массовой информации прокатился вал опровержений, из которых следовало, что Натаниэль Харви никогда не делал приписанных ему признаний и налицо явная репортёрская ошибка. Умышленная или неумышленная, сказать в точности сказать нельзя, но вся эта история с якобы сознанием Натана Харви выглядит крайне подозрительно и производит впечатление хорошо срежиссированной акции.

Хотя обвиняемый и вышел на свободу, шериф Масс от подозрений не избавился и сохранил твёрдое намерение довести это дело до суда. В январе 1912 г. он воспользовался правом собрать Большое жюри и представить ему «тело доказательств» виновности Натана Харви. Большое жюри – это не суд, выносящий суждение о виновности или невиновности подсудимого, это особая судебная инстанция, призванная решить вопрос о достаточности доказательств для формального обвинения подозреваемого в суде и допустимости улик. Большое жюри обычно собирается перед рассмотрением обычным уголовным судом сложных и необычных дел. Очевидно, что шериф решил собрать Большое жюри для того, чтобы обойти решение судьи Сэмпсона, снявшего обвинения в отношении Харви. Судья не имел власти над Большим жюри и если бы оно постановило считать обвинительную базу в отношении Натана Харви достаточной и убедительной, то никакой судья не смог бы выпустить обвиняемого из тюрьмы.

На то, очевидно, шериф и делал расчёт.

Однако с самого начала всё пошло не так! Очевидно, что между шерифом и окружным прокурором к тому времени уже существовал серьёзный конфликт, иначе сложно объяснить тот цирк, который Берт Тонг устроил перед Большим жюри. Окружному прокурору надлежало представить сумму доводов, позволявших считать Натана Харви подозреваемым в убийстве семьи Хилл. Эти доводы изложены выше. Можно спорить об их доказательной силе или степени убедительности, однако, должностные обязанности прокурора требовали эти доводы детально изложить и дать необходимые разъяснения. Тонг же, весело посмеиваясь в усы, встал перед членами жюри, кратко поведал им биографию подозреваемого, после чего заметил от себя, что вообще не считает возможным подозревать этого человека в чём-либо нехорошем. Со стороны прокурора такое поведение следовало признать в высшей степени непрофессиональным.

Тем не менее, шериф приложил немало сил для убеждения членов жюри. В течение последующих 4 заседаний были заслушаны различные свидетели, участвовавшие как в осмотре дома семьи Хилл, так и в попытке пройти по следовой дорожке убийцы с собаками. Несмотря на дурацкое выступление прокурора в начале слушаний, шанс на то, что Большое жюри посчитает необходимым официально обвинить в совершении преступления Харви, оставался отнюдь ненулевым.

В четверг 15 февраля защитник последнего Джордж Броунелл (George C. Brownell) с апломбом заявил о том, что в следующем заседании докажет наличие у Натана Харви «железного» alibi и сделает это с помощью 2 независимых свидетелей. По-видимому, у защиты имелась некая хитрая «заготовка», которую предполагалось пустить в ход, однако, у хитромудрых адвокатов что-то пошло не так. Когда пришло время рассказать о таинственных свидетелях, о которых защита почему-то молчала во время ареста Натана Харви в декабре 1911 г., выяснилось, что одним из таковых является… дочь подозреваемого! Надо сказать, что американское уголовное законодательство демонстрировало уважительное отношение к родственным отношениям и по умолчанию освобождало близких родственников обвиняемого от обязанности свидетельствовать в суде. Понятно, что ожидать от подобных свидетелей непредвзятости было бы слишком наивно, а наказывать за стремление помочь попавшему в беду родному человеку – несправедливо, потому обвинение свидетелей этой категории обычно игнорировало. Соответственно, и со стороны защиты вызов такого свидетеля являлся приёмом не то, чтобы незаконным, но… не вполне корректным. То есть по умолчанию считалось, что ни обвинение, ни защита этих людей не трогает, обе стороны демонстрируют уважение родственных чувств.

Понятно, что заявление Броунелла вызвало лёгкую оторопь, тем более, что свидетельствовать перед Большим жюри должен был не просто близкий родственник, а дочь, т.е. лицо женского пола, и притом дочь несовершеннолетняя! Не забываем, что эмансипация ещё не наступила, женщины ещё считались «слабым полом» и попытка защиты выставить подобного свидетеля представлялась по понятиям того времени верхом цинизма.

Когда же у адвоката поинтересовались, кем является второй свидетель – ведь Броунелл говорил ранее о «двух независимых» свидетелях! – выяснилось, что таковым будет… сам Натаниэль Харви! Понятно, что отца и дочь никак нельзя было назвать «независимыми свидетелями». Тут даже самые благожелательно настроенные к подозреваемому люди поняли, что с alibi у Натаниэля Харви совсем нехорошо.

В этот весьма ответственный момент слушаний, когда мнения членов жюри явно заколебались и дело могло принять самый неблагоприятный для Харви оборот, слово вновь взял Берт Тонг. Он заявил, что обвинение не считает возможным настаивать на виновности Натана Харви и не располагает материалами для дальнейшего ведения следствия ввиду отсутствия других подозреваемых. На этом основании окружной прокурор заявил об отзыве обвинения против Харви и приостановке расследования убийства Хиллов.

Это был фактически полный крах расследования. Оно было приостановлено на неопределенный срок и более никогда не возобновлялось. Поведение Берта Тонга, конечно же, выходит за всякие рамки корпоративной этики, прокурор так вести себя перед Большим жюри не должен ни при каких обстоятельствах! Перипетии этого Большого жюри вызывают недоумение, так и хочется спросить: «Что это было?»

Вот только спросить некого.

По мнению автора прокурор Берт Тонг просто-напросто «слил» расследование, получив некую сумму от адвокатов Харви. Напомним, последний пообещал защитникам 20 тыс.$, возможно, для взятки прокурору он выделил ещё некую сумму, то есть деньги на хорошую взятку у подозреваемого имелись. А окружной прокурор был очень своеобразным человеком и дабы читатель понял, что имеет в виду автор, имеет смысл привести пару примеров из его послужного списка.

Через год после описанных событий – в январе 1913 г. – Берту Тонгу повысили годовое жалование. И весьма заметно – с 2700$ до 3500$. О повышении похлопотал сам окружной прокурор, написавший подобающее случаю прошение на имя губернатора штата. Новость эта вызвала негодование общественности, поскольку для чиновника высокого ранга такого рода просьба выглядела нескромной и неподобающей. О повышении окладов подчиненных всегда беспокоились руководители, попросить прибавки самому себе означало нарушить все правила корпоративной этики. Но Берт Тонг явно был чужд столь сложным движениям души, ему были нужны деньги – и он их попросил!

Другой случай можно считать по-настоящему анекдотичным и его, наверное, следует приводить в качестве эталонного образца того, как прокурору не следует себя вести в суде. Связан этот случай с довольно интересным и весьма запутанным уголовным преступлением, которому посвящён мой очерк «Ужас, летящий на крыльях ночи»6. Вкратце фабула случившегося такова. Преступник, совершивший в мае 1916 г. двойное убийство на ранчо в окрестностях Портленда, скрылся на грузовом автомобиле и был замечен свидетельницей, давшей описание водителя. В ходе расследования был арестован и впоследствии предан суду подходивший по описанию мужчина, в прошлом судимый, знакомый убитой владелицы ранчо. Окружной прокурор Берт Тонг представлял на судебном процессе обвинение.

В ходе суда стали очевидны грубые недоработки и просчёты обвинения, в частности, у обвиняемого оказалось alibi, окровавленная рубашка, которая якобы ему принадлежала, не была опознана свидетелями и т. п. Но по-настоящему эпичным провалом прокурора оказалось то открытие, что обвиняемый, якобы покинувший в ночное время место преступления в сельской местности на грузовой автомашине, не мог это сделать ввиду того, что никогда не сидел за рулём. То есть в принципе не умел управлять автомашиной, не знал, как переключать коробку скоростей, как трогать с места, как работать педалями… Когда адвокат весьма здраво указал окружному прокурору на то, что подсудимый не мог сделать всего того, что ему приписывает обвинение, Тонг засмеялся и парировал этот аргумент следующим образом: «Но ведь хоть раз в жизни он же ездил на автомобиле! А стало быть, он мог им управлять!»

Такой логике возразил даже судья, аккуратно заметивший, что быть водителем машины и её пассажиром  – совсем не одно и то же.

Берт Тонг являлся, безусловно, человеком циничным и беспринципным. Он был готов отправить на виселицу человека, невзирая на отсутствие хоть каких-то улик, доказывающих вину. И то, что такой вот делец от правосудия, точнее, кривосудия, странным образом развалил обвинение Натана Харви перед Большим жюри свидетельствует, по мнению автора, о наличии некоей заинтересованности окружного прокурора именно в таком исходе дела. В бескорыстность Тонга не верится категорически – не того пошиба этот человечишко. Имела ли место взятка? Сие не доказано, хотя и кажется весьма вероятным. Ещё раз уточню – сугубо по мнению автора.

Но как бы мы не относились к окружному прокурору Тонгу и его действиям, вопрос виновности Натаниэля Харви стоит особняком. Мог ли продавец саженцев быть причастным к убийству семьи Хилл? Насколько достоверна с точки зрения современных представлений версия частного детектива Левингза?

Перво-наперво, следует признать очевидную неполноту проведенного службой шерифа расследования, не сумевшего ответить на многие вопросы, важные для наших нынешних суждений. Во-вторых, важно помнить, что единственным доводом, свидетельствующим о вовлеченности Натана Харви в преступление, является наличие следовой дорожки от дома Хиллов к его домовладению, точнее, даже к окрестностям домовладения Харви. Даже если Натан Харви на самом деле являлся плохим человеком и действительно причастен к смертям своих близких, из этого вовсе не следует, что он мог взять в руки топор и одним махом, буквально за десяток секунд лишить жизни 4-х человек. Да, родственники Харви умирали подозрительно и всегда с выгодой для Натана, но ни один из них не лишился жизни от удара обухом по голове.

В этой книге мы неоднократно отмечали на разные лады, что убить топором группу людей – притом сделать это в темноте и беззвучно – очень и очень непросто. Мы имеем дело с очень специфическими преступлениями, совершать которые должен весьма специфический человек – с лёгкой беззвучной походкой, быстрый в движениях («двигательно одарённый»), отлично координированный. Определяющее успех качество для такого убийцы – это отнюдь не сила, а именно быстрота и отличная координация. Мог ли быть таким в 58 лет Натан Харви? Очевидно, нет. Он был здоров телесно, имел крепки руки и ноги… но в начале XX столетия не существовало современных представлений о физкультуре и спорте. Мужчина в 58 лет, если только он не был цирковым артистом, в таком возрасте либо носил живот и страдал от подагры, либо был худ, как щепа, но страдал от туберкулёза. Автор сейчас, конечно же, несколько утрирует и делает картину гротескной, но от истинного положения вещей она отличается не очень-то и сильно. В те времена 58-летний мужчина уже не скакал как кузнечик – это был настоящий дедушка – либо больной и малоподвижный, либо здоровый, но всё равно малоподвижный.

Можно поверить в то, что Натаниэль Харви в молодые годы приморил папу, маму и даже утопил в луже братика, можно допустить, что он изнасиловал и убил чернокожую девушку, но очень сложно представить, чтобы успешный состоявшийся во всех отношениях бизнесмен метался в ночи с топором в руках по тёмному дому, перепрыгивая через столы и диваны.

Автор понимает, что эта аргументация не относится к категории достоверно установленных фактов, она скорее лежит в плоскости "вероятного" и "правдоподобного", а потому не претендует на исчерпывающую полноту. Но помимо этого субъективного ощущения и иное соображение, более конкретное и весомое.

В случае убийства семьи Хилл мы видим интересный поведенческий элемент, во всём подобный описанному в случае убийства семьи Шульц в Хьюстон-Хайтс вечером 11 марта 1910 г. В обоих случаях в домах, ставшим местом преступления, оказались плотно завешены все окна. Это было нетипичным для хозяев. Можно плотно прикрыть шторами окна спальни, но зачем закрывать окна по всему дому? Совершенно очевидно, что этим занимался преступник, явно рассчитывавший провести некоторое время на месте убийства. Он явно не хотел, чтобы блуждающий свет в окнах привлёк внимание ближайших соседей и озаботился тем, чтобы человек, заглянувший в окно с улицы, не увидел его на месте преступления. Это весьма примечательная предусмотрительность, до которой вряд ли додумается человек, впервые решившийся на массовое убийство.

То есть тот, кто убивал Хиллов делал это, по мнению автора, не в первый раз. И это был не Натаниэль Харви.

Арчи (Archie Coble) и Нетти Кобл (Nettie Coble) состояли в браке менее года и, судя по всему, были очень счастливы. Нетти была совсем юна – ей шёл лишь 19-й год – и очень привлекательна, Арчи был несколько старше – уже 25 лет! – но также полон молодого задора. Он производил впечатление мужчины, чрезвычайно увлеченного спутницей жизни.

Арчи Кобл работал бухгалтером в крупной торговой компании «Rainier Mercantile Company», он получал зарплату, достаточную для аренды довольно большого по меркам того времени 6-комнатного дома в посёлке Рейнир (Rainier) на территории округа Тарстон (Thurston county), штат Вашингтон. Населенный пункт находился в местности весьма живописной – на расстоянии около 70 км. находился величественный вулкан Рейнир, благодаря чему гора высотою почти 4,4 км. в хорошую погоду была прекрасно видна практически из любой точки посёлка. Местность вокруг была умеренно всхолмленная, поросшая сосновым лесом. Именно лесозаготовка и последующая деревообработка и предопределили появление в районе железнодорожной станции населенного пункта. На протяжении многих десятилетий численность жителей этой локации колебалась в районе нескольких сотен человек, статус города Рейнир получил лишь в 1947 г. Ближайшими крупными городами являлись Олимпия, столица штата Вашингтон и административный центр округа Тарстон, а также Такома. Расстояние до Олимпии немногим превышало 20 км., а до Такомы – равнялось 45 км.

Утром 11 июля 1911 г. Арчи Кобл не вышел на работу и это вызвало вполне понятное беспокойство его коллег. В принципе, можно было бы сходить к дому Арчи и выяснить причину неявки лично, но поскольку все в Рейнире знали друг друга, проще было позвонить соседям Коблов и попросить их заглянуть к молодой паре.

Это фотография посёлка Рейнир сделана около 1910 года и позволяет получить довольно точное представление как о застройке того времени, так и характере окружающей местности. В посёлке тогда была 1 школа, около дюжины магазинов и столько же питейных заведений. Вся хозяйственная деятельность была связана с заготовкой и вывозом леса, деревообработкой, а также работой железнодорожной станции и связанных с нею складов.

Около 10 часов утра такой телефонный звонок был сделан миссис МакНетт (Mrs. McNett), проживавшей на удалении около 50 м. от дома Коблов, и женщина любезно согласилась навести необходимые справки. В гостях у миссис МакНетт находилась её подруга – Ольга Вест (Olga West) – так что к Коблам женщины отправились вдвоём.

Наверное, очень хорошо, что миссис МакНетт оказалась тем утром не одна, ибо испытание, выпавшее на её долю, следует признать по-настоящему исключительным. Приблизившись к дому Ноблов, подруги быстро убедились в том, что ситуация у соседей явно ненормальная. Несмотря на отнюдь не ранний час, из дома не доносилось ни звука и на звон дверного колокольчика реакции хозяев не последовало. Не похоже было, чтобы они уехали – на столике, стоявшем на террасе, остались стаканы и газеты, которые несомненно были бы убраны хозяйкой перед отъездом.

Женщины подёргали ручку входной двери, несколько раз дёрнули рычажок звонка… Поскольку дверь оказалась закрыта, а треньканье колокольчика никакой реакции обитателей дома не вызвало, обе миссис – МакНетт и Вест – отправились вокруг строения, заглядывая в окна и стуча в стёкла. Дамочки подбадривали друг друга, но явно волновались – странная тишина выглядела подозрительно и заставляла нервничать.

Обойдя дом, МакНетт и Вест приблизились к двери из кухни во двор. Дверь была затворена, но не закрыта на замок, когда дверную ручку повернули, дверь распахнулась. В доме стояла пугающая тишина, было слышно лишь громкое тиканье напольных часов в гостиной. В эту минуты женщины с очевидностью поняли, что с Коблами случилось что-то крайне нехорошее, но повернуться и уйти было никак нельзя – начатую разведку следовало довести до конца. Пройдя по тихому пустому дому, МакНетт и Вест убедились в том, что все комнаты пусты… оставалась лишь главная спальня, дверь в которую была плотно затворена.

Когда женщины вошли в комнату, то поначалу ничего подозрительного в ней не заметили. Опущенные плотные шторы создавали полумрак, скрывавший детали. Потребовалось некоторое время, возможно десяток секунд или даже более, прежде чем глаза непрошенных посетителей привыкли к темноте и женщины поняли, что в глубине спальни стоит кровать… она не застелена… и в кровати как будто бы что-то лежит, но непонятно что именно.

Арчибальд и Нетти Кобл (фотографии из местных газет 1911 года).

В кровати действительно что-то лежало, накрытое одеялом. Миссис МакНетт и миссис Вест интуитивное уже были готовы увидеть мёртвые тела, но то, что предстало их глазам в действительности после того, как они отбросили одеяло, потрясло их намного больше. Два обезображенных трупа, с раздавленными черепами, вытекшими глазами и открытым мозгом, потрясли женщин своим чудовищным видом. Женщины бросились с криком вон, призывая на помощь всякого, кто мог услышать их в ту минуту.

Так утром 11 июля началась эта история, драматичная не только своей завязкой, но и продолжением.

Убийство молодой четы немедленно привлекло к себе внимание не только на уровне руководства округа Тарнстон, но и всего штата. Департамент юстиции обратился к полиции Сиэттла с просьбой откомандировать на место преступления лучшего детектива по фамилии Никсон (Nixon), также к дому Коблов отправился окружной шериф Гастон (Gaston) с группой помощников, среди которых был его заместитель но уголовному розыску Лонгмайер (Longmire). Расследование с самого начала рассматривалось как высокоприоритетное, достаточно сказать, что уже 13 июля – т.е. спустя всего 2 суток со времени открытия преступления – губернатор штата Вашингтон распорядился выделить в премиальный фонд, из которого предполагалось произвести выплаты денег за поимку убийцы, 1 тыс.$. Как видим, сумма была очень немалой по тем временам, да и быстрота принятия решения весьма красноречиво свидетельствует о внимании со стороны руководства штата проводимому расследованию.

Итак, что же показал осмотр места преступления и предварительный сбор информации о потерпевших?

Нетти и Арчи Кобл находились в кровати и не успели из неё подняться – этот вывод можно было сделать из анализа следов крови. С большой вероятностью можно было предположить, что они даже не успели проснуться и встретили смерть во сне.

В качестве орудия убийства был использован топор, принадлежавший Коблам. По-видимому, топор находился во дворе рядом с поленницей дров и преступник прихватил его перед тем, как войти в дом. После умерщвления Нетти и Арчи, убийца оставил топор возле кровати со стороны изголовья. Судя по всему, преступник не ходил с топором по комнатам [с топора должна была капать кровь, но нигде, кроме спальни, её следов не оказалось].

Преступник наступил в пятно крови, в результате чего на полу было оставлено несколько частичных отпечатков левой подошвы его ботинка. О длине подошвы судить было невозможно, но ширина отпечатка составляла 3,5 дюйма (~9 см.), что с некоторыми оговорками можно считать соответствующим обуви 42 размера по современной отечественной шкале (10-й по американской).

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрами обозначены места преступлений: 1 – убийство семьи Хилл (4 чел.) в посёлке Арденвальд, штат Орегон, в ночь на 9 июня; 2 – убийство супругов Кобл (2 чел.) в посёлке Рейнир, штат Вашингтон, в ночь на 11 июля.

Ценность этой улики преувеличивать не следовало, бродяги очень часто носят разношенную обувь заведомо большего размера, нежели потребна. Ботинки 10-го размера мог обуть и чувствовать себя в них комфортно мужчина практически любого роста вплоть до 180 см. [и возможно, чуть выше в зависимости от индивидуальных особенностей строения скелета].

Как злоумышленник вошёл в дом? Да очень просто – Рейнир являлся вполне безопасным и комфортным поселением, здесь не было традиции запираться, хозяева зачастую надолго уходили из дома, не закрывая дверей. Кстати, то, что входная дверь оказалась заперта за замок, могло свидетельствовать о том, что запиранием двери озаботились отнюдь не Коблы, а их убийца. Последний, судя по всему, вышел через чёрный ход на кухне и оставил эту дверь открытой. В любом случае, проникновение в дом не должно было явиться большой препоной на пути злоумышленника, которому не пришлось прибегать к приёмам из арсенала вора-«домушника», вроде использования отмычек или отжиманию оконной рамы.

Пропало ли что-либо с места совершения преступления? Вопрос этот был очень важен и с ответом на него правоохранители затруднились. С одной стороны было ясно, что убийца осматривал дом – на это указывали выдвинутые ящики комодов и тумбочек, открытые дверцы шкафов и т. п. – но с другой, было очевидно, что многие ценные вещи его не заинтересовали. В доме остались ювелирные украшения и разнообразные безделушки из золота (часы Нетти и Арчи, массивный портсигар, несколько комплектов запонок, булавки для галстуков и пр.). Кошелёк хозяина дома был найден в прикроватной тумбочке и нём оказалось чуть менее 2$. Сумма выглядела подозрительно малой, но никто не мог сказать, а сколько денег там должно было находиться? В плательном шкафу был обнаружен спрятанный в чистом постельном белье конверт, в котором оказались 30$ – была ли эта семейная «заначка» или только её часть никто из друзей и близких убитых сказать не мог.

Как было отмечено выше, Арчи Кобл по всеобщему убеждению был человеком довольно состоятельным и потому наличных денег было найдено, вроде бы, маловато… но никто не мог даже приблизительно сообщить детективам, какая же именно сумма была похищена, если только хищение вообще имело место? В конечном итоге, ввиду невозможности найти ответ на этот вопрос, правоохранители постановили считать, что преступник ничего с места убийства не забрал. А такой вывод, разумеется, автоматически рождал массу вопросов, связанных с мотивом нападения и целеполаганием преступника, потратившего время на бессмысленный обыск дома.

В спальне был найден отпечаток пальца, оставленный кровью. Без сомнения, он принадлежал убийце. Американские криминалисты той поры уже имели кое-какие представления о дактилоскопии, поэтому отнеслись к улике с надлежащим вниманием. Отпечаток был сфотографирован с высоким разрешением и детективы признали его годным для идентификации убийцы. С ним была связана лишь одна досадная неприятность – он был частичным, что могло создать проблему при его использовании.

Несомненно, интерес для следствия представлял ответ на вопрос, как преступник осматривал дом? Плотные шторы были опущены только в спальне, на прочих окнах штор либо не было вообще, либо они не были задёрнуты. Если преступник ходил по дому с зажженной керосиновой лампой или электрическим фонарём в руках7, то он рисковал быть увиденным в окно случайным прохожим. Неужели преступник, только что совершивший деяние, наказуемой смертью, был дерзок до такой степени, что пренебрёг такой опасностью? Или же на самом деле всё было иначе – преступник вообще не пользовался фонарём, а проводил осмотр дома уже при утреннем свете? 11 июля 1911 г. восход Солнца на широте Рейнира произошёл в 04:27, утренние сумерки, позволявшие ориентироваться в помещении с незавешенными окнами, начались четвертью часа ранее. Неужели убийца задержался на месте преступления до этого времени? Что это – глупость, безрассудство или же, напротив, криминальная опытность, подсказавшая убийце, что бояться ему нечего и он может потратить 20—30 минут на восходе Солнца для обстоятельного осмотра дома?

На кухне была найдена посуда с остатками пищи – кто-то ел яичницу с беконом. Все, знавшие убитых, в один голос утверждали, что Нетти Кобл была аккуратисткой, любила чистоту и порядок, грязную посуду не терпела и кухню держала в образцовой чистоте. Казалось невероятным, чтобы она оставила до утра грязную тарелку и сковороду! Но если это было действительно так и Нетти Кобл оставила кухню в чистоте и порядке, стало быть, приготовлением пищи озаботился убийца!

Эта картина, конечно же, отдаёт чем-то сюрреалистическим, чем-то таким, что выходит за рамки повседневного бытия – человек разводит огонь, жарит яичницу, нарезает ветчину и хлеб, а в комнате за стенкой лежат трупы людей, зверски убитых им несколькими минутами ранее. Невозможно давать такому поведению морально-этические оценки, остаётся лишь умолкнуть, дабы каждый самостоятельно проникся ощущением чудовищности описанной картины.

В ведре под сливом кухонной мойки была обнаружена розовая вода. Преступник, забрызганный кровью жертв, явно умывал лицо и руки.

По прикидкам детективов, Арчи Кобл возвратился с работы около 20:20 10 июля. Дом, ставший местом преступления, стоял несколько обособленно, ближайшие соседи жили на удалении 50—60 м., уличного освещения в Рейнире тогда не существовало и потому никто из живших поблизости не мог подтвердить или опровергнуть данное предположение. Но оно, по-видимому, было справедливым, поскольку после ухода с работы Арчи ни к кому не заходил и в людных местах не появлялся, а стало быть, он отправился прямиком домой. Время ухода с работы было известно, установить хронометраж прогулки от офиса до дома труда не составляло.

Время наступления смерти врач коронерской службы МакКлинток (McClintock) отнёс к утренним часам 11 июля. Ко времени осмотра им тел на месте преступления, трупное окоченение развилось полностью, кроме того, кровь на постельном белье не высохла. Оба признака свидетельствовали о том, что смерть наступила приблизительно за 12 часов до осмотра. Последующее вскрытие показало, что желудки убитых были пусты – а эта деталь имеет некоторое ориентирующее значение. Если считать, что эвакуация пищи из желудка происходит в течение 4 часов после принятия пищи и Арчи и Нетти ужинали в районе 21 часа, стало быть, перемещение пищи из желудка в кишечник должно было закончиться около 1 часа ночи. Поскольку желудки обоих были пусты, стало быть Нетти и Арчи в то время были ещё живы.

Следопыты с собаками-ищейками для осмотра места преступления не приглашались. Не совсем понятно почему так получилось, штат Вашингтон – это лесной край, богатый всевозможной дичью и охотников там должно было быть очень много. Тем не менее, следопыты к расследованию двойного убийства в Рейнире не привлекались и мы ничего не можем сказать о следовой дорожке, оставленной преступником.

Как же проходило расследование тяжкого и немотивированного на первый взгляд преступления?

Главные силы службы шерифа были брошены на опрос местных жителей. Правоохранители исходили из того, что кто-то должен был обязательно заметить что-то необычное или подозрительное, злоумышленник должен был выдать себя ещё на этапе планирования нападения. Опрос жителей посёлка позволил установить, что в населенном пункте во второй половине дня видели необычного человека, слонявшегося по улицам без всякой видимой цели. Мужчина не вступал в разговоры, как будто бы никуда не спешил и это было довольно странно для середины рабочего дня. Он был одет по-рабочему – зелёно-коричневая клетчатая рубашка, заправленная в светло-голубые джинсы, шейный платок, лёгкая шляпа, которую неизвестный то надвигал на глаза, то снимал с головы. Мужчина был блондином, имел загар, как человек много времени проводящий на воздухе, телосложение имел худощавое, в целом выглядел подтянутым, очень жилистым. Возраст его определить было очень сложно – этому человеку с равной вероятностью могло быть и 25, и 45 лет. В принципе, он не выглядел подозрительно или пугающе, внешность его была совершенно заурядной, просто странным казалось то, что никто из местных жителей его не знал и никогда не видел в посёлке ранее. Впрочем, после 10 июля странного загорелого блондина в Рейнире тоже никто не видел.

Помимо информации о таинственном незнакомце, опрос населения дал шерифу Гастону и другую зацепку, скажем прямо, более осязаемую. Выглядела она многообещающе! Шериф узнал, что Нетти Кобл буквально за несколько часов до убийства повздорила с неким Артуром Пьерром (Arthur Pierre), молодым человеком дурного нрава, вспыльчивым и приставучим. Пьерр постоянной работы не имел и таковую не искал, он слонялся по Рейниру в поисках каких-либо разовых подработок, иногда уезжал в расположенные поблизости городки и подхалтуривал там, но всегда возвращался обратно. Человек это был бестолковый, любивший выпить, в состоянии опьянения он делался говорлив и приставуч к женщинам и девицам. В начале июля Пьерр подхалтуривал на местной мельнице, где проводился ремонт, с утра он работал там в качестве грузчика, а во второй половине дня, получив на руки деньжата, отправлялся обходить все «пьяные углы» посёлка.

Именно во время такого обхода около 16 часов 10 июля он столкнулся с Нетти Кобл, выходившей из продуктовой лавки. Некрепко стоящий на ногах Артур попытался изобразить некую галантность и то ли брякнул что-то неуместное, то ли отчебучил какую-то иную непотребность, но Нетти отреагировала на его поведение остро враждебно, заявив, что она – женщина замужняя и требует, чтобы тот держал себя в руках. Пьерру тон не понравился, он продолжил свою развязную болтовню и Нетти жёстко его одёрнула, сказав, по-видимому, нечто очень обидное, потому что Артур буквально взорвался и принялся орать на женщину, вообще никак себя не сдерживая.

Происходившее наблюдал владелец лавки и несколько покупателей, они были вынуждены вмешаться и осадить не в меру раздухарившегося Пьерра. Нетти благополучно ушла, а Артур принялся сетовать окружающим на свинское поведение миссис Кобл, оскорбляющей почём зря достойных джентльменов вроде него, Артура Пьерра.

Шериф Гастон, узнав об этом инциденте, разумеется, пожелал познакомиться с этим самым джентльменом и распорядился доставить Пьерра для разговора. Каково же оказалось изумление помощников шерифа, когда они выяснили, что 11 июля Артур выехал из Рейнира и притом в такой спешке, что даже не получил оплату за пару последних дней работы на мельнице! В течение всего дня 12 июля люди шерифа искали Пьерра по всем мыслимым адресам на территории округа Тарстон – у его родственников, знакомых, в борделях, по месту прежних халтур и т. п.

К вечеру Артур был найден, закован в наручники и привезён к шерифу. Ночью последовал допрос, продолжительный, безрезультатный и изнурительный для обеих сторон. Артур Пьерр изначально принял глупую и вредную тактику тотального отрицания. Сначала он заявлял, что о гибели Коблов ничего не знает, скрываться не думал и из Рейнира уехал ещё 10 июля просто потому, что в даль светлую его позвал ветер странствий. Шериф ему доказал, что Артур уехал именно 11 июля и притом после того, как стало известно об убийстве четы Кобл.

После продолжительных препирательств Пьерр признал, что действительно кто-то ему сказал о преступлении, но сам он ничего по этому вопросу сообщить не может, поскольку не был знаком с убитыми. Когда ему напомнили о скандале на пороге мясной лавки, подозреваемый вновь стал всё отрицать, но в конечном итоге признал, что склока имела место быть. Когда шериф предложил задержанному рассказать о причине своего гнева, Пьерр помялся и в конце концов ответил, будто Нетти Кобл допустила грубое оскорбление, посмеявшись над его шляпой. Объяснение, конечно же, звучало совершенно по-идиотски, но оно прекрасно характеризует самого Артура Пьерра, который до последней секунды пытался переложить личную ответственность на другого.

Когда шериф добрался до событий ночи с 10 июля на 11, выяснилось, что у задержанного нет alibi. Никто не мог подтвердить чем же именно Артур занимался в те самые часы, когда убивали Арчибальда и Нетти. Пьерр здорово наклюкался вечером 10 числа и скорее всего провалялся всю ночь в отключке, но этого, опять-таки, тоже никто не видел! В общем, с alibi у него получалось совсем нехорошо и в какой-то момент, не выдержав возникшего в ходе допроса эмоционального напряжения, Артур выпрямился на своём стуле и высокомерно заявил шерифу: «Хорошо, даже если я и сделал это, вы ничего не сможете доказать!»8

В общем, психанул парень… Ну, а шериф психанул тоже и распорядился поместить Пьерра в тюрьму.

Утром 13 июля шериф Гастон сделал заявление для прессы, в котором рассказал о большом успехе расследования и появлении серьёзного подозреваемого, ордер на арест которого будет оформлен в ближайшие часы. И трудно сказать, как развивались бы события дальше и сохранил бы свою жизнь Артур Пьерр, если бы в те же самые часы 13 июля не произошли в до некоторой степени странные события, повернувшие сюжет в совершенно неожиданную колею.

В офис шерифа обратилась женщина, назвавшаяся женой некоего Джеймса Уилсона, начальника участка на железной дороге. Сразу скажем, что из имеющихся материалов сложно понять о каком «участке» идёт речь, часто Джеймса в газетах называли «бригадиром рабочих». Как бы там ни было, Джеймс Уилсон был маленьким начальником, кем-то там руководил и не привлекал к себе лишнего внимания. Но его жена заявилась в офис шерифа в Олимпии с категорическим требованием личного разговора с шерифом Гастоном. После ожидания, растянувшегося на несколько часов, шериф прибыл в офис и предложил женщине прояснить цель своего визита и необходимость личной беседы.

И вот тут началось необычное. Согласно рассказу Мэри Уилсон, их семья проживала в Рейнире, неподалёку от дома Коблов, расстояние до которого едва ли превышало 200 м. Брак был счастливым, в нём были рождены 5 детей, на момент описываемых событий старшему не исполнилось ещё и 9 лет. Сразу обратим внимание на немаловажную по мнению автора деталь – семья Уилсонов родом была из Канады, практически всю свою жизнь они прожили в Калгари. Лишь за год до описываемых событий семья перебралась в Сиэттл, штат Вашингтон, там Джеймс устроился на железную дорогу и сразу как-то очень хорошо проявил себя. Ему предложили повышение, для этого надо было уехать в городок Рейнир, расположенный приблизительно в 70 км. южнее Сиэттла. Семья отправилась в Рейнир и поселилась там в январе 1911 г. Тогда-то Джеймс Уилсон и стал «начальником участка» или «бригадиром рабочих». Любопытна и другая деталь – подчиненные относились к Джеймсу очень хорошо, по-видимому, он был добрым и справедливым человеком, хорошим организатором, которым были довольны как начальники, так и подчиненные. Что случается, давайте это признаем прямо, нечасто!

И в общем-то, всё в жизни этого человека было относительно неплохо вплоть до последней недели, когда Джордж стал себя странно вести – он не выходил два дня на работу, а потом решил спать отдельно от супруги. В саду позади дома он поставил палатку и заночевал там по крайней мере однажды. Затем он вроде бы согласился вернуться в семейную спальню. Но тут заболела одна из дочерей и Мэри была вынуждена вместе с ней отправиться в больницу, где и заночевала. И случилось это как раз в ночь с 10 на 11 июля, то есть тогда, когда были убиты супруги Кобл. Вторую ночь супруга также провела с дочерью. Таким образом, хотя Уилсон заявлял, будто во время убийства находился в собственной спальне, подтвердить это никто не мог. То есть, могли, конечно же, что-то сказать на сей счёт дети, но детективов дети в качестве свидетелей не заинтересовали.

Джеймс Уилсон.

Возвратившаяся из больницы жена, встревоженная необъяснимым поведением мужа, осмотрела палатку в саду и обнаружила там полотенце с кровавыми разводами. Описанные выше события – то есть невыход Джеймса на работу и его ночёвка в саду – произошли 7, 8 и 9 июля, а полотенце в палатке было найдено 13 числа. Расстояние от палатки до дома четы Кобл не превышало 100 метров, поэтому неудивительно, что жена связала появление следов крови с преступлением, произошедшим неподалёку.

Рассказывая в деталях о событиях 7 июля и последующих дней, миссис Уилсон сообщила шерифу, что Джеймс в те дни «был не в себе», он не слышал обращенных к нему слов, реагировал с явной задержкой, порывался остаться наедине, объясняя это намерением уйти спать в палатку в саду. Жена с трудом уговорила его лечь в спальне. Проснувшись посреди ночи, она обнаружила, что мужа рядом нет. Долгое время она не могла уснуть, дожидаясь его возвращения. Когда же Джеймс появился, то разговор с ним оказался бесполезен – мужчина был неконтактен, он сразу же лёг спать и моментально уснул. Утром он ничего не помнил о событиях минувшей ночи и на вопросы супруги ответить не смог.

Когда стало известно о двойном убийстве Коблов, миссис Уилсон заподозрила причастность собственного мужа к произошедшему и стала настаивать на том, чтобы Джеймс рассказал ей, что же именно произошло в ночь с 10 на 11 июля. После долгих препирательств, Джеймс неохотно признал, что возможно это именно он совершил двойное убийство, но в этом не уверен и объяснить своё поведение не может, точнее говоря, он попросту его не помнит. Уилсон никогда не был явным сумасшедшим, но у него периодически случались какие-то «помрачения рассудка», во время которых он совершал странные и нелогичные действия, например, убегал далеко в лес, где его приходилось потом долго искать. Опасаясь увольнения с работы, Джеймс скрывал этот дефект от окружающих, а потому большинство его друзей и коллег по работе на железной дороге даже не подозревали о наличии у него столь серьёзного отклонения. Но по словам супруги иногда в такие минуты он мог быть по-настоящему пугающим, поскольку непонятно было, что творится в его голове и как он может себя повести.

После некоторых колебаний, Мэри надумала явиться к шерифу и попросить защиты, ибо теперь очень боится за собственную жизнь и жизнь детей.

Шериф Гастон выслушал сие необычное повествование, заверил женщину в том, что она поступила правильно и даже пообещал ей помочь получить деньги из премиального фонда, который как раз в тот день – 13 июля – был официально учреждён. Первоначально денежная сумма в фонде составляла 1 тыс.$, выделенных губернатором штата, но очень скоро к ним добавились деньги от администрации округа Тарстон и пожертвования жителей и бизнесменов.

Закончив на этом общение с женщиной, шериф распорядился немедленно доставить на допрос Джеймса Уилсона (James H. Wilson, но в отдельных газетных публикациях того времени встречается неверное написание George H. Wilson). Сложно сказать, в какое русло повернулась бы эта история далее, если бы Уилсон повёл себя не так, как повёл во время этого допроса. Нет у прошлого сослагательного наклонения, есть только данность, которую мы изменить не в силах. А данность эта заключается в том, что во время беседы с шерифом Джеймс Уилсон подтвердил наличие неких «провалов памяти» и «неосознаваемых интервалов времени» и допустил в качестве предположения, что действуя в состоянии подобного «помрачения рассудка», он мог бы совершить убийство четы Кобл.

Что и говорить – очень странное признание, полученное при очень странных обстоятельствах!

Тем не менее, услышанное вполне устроило шерифа. Он отправил Джеймса под замок, а сам озаботился скорым оформлением ордера на арест. За этим дело не стало и нужная бумага появилась в течение нескольких часов. Voi la! – преступление было фактически раскрыто.

Уилсон, посидев на скудной тюремной баланде 3 дня – а на заказ блюд из ресторана денег у него не имелось! – пришёл в сознание и заявил, что полностью отказывается от всего того, что наговорил на первом допросе. Арестант стал требовать не только вызова адвоката, но и представления улик, а также очной ставки с женой! Он заявил, что устал, хочет домой и его очень ждут на работе. На протяжении нескольких дней Уилсон буквально бесился в своей клетке, то впадая в ярость, то в прострацию, то требуя свежего воздуха, то – отказываясь от прогулок.

Выпускать его, разумеется, никто не собирался. То, что Джеймс Уилсон был явно нездоров головушкой, превращало его в отличного обвиняемого, ну ещё бы – задумайтесь сами на минуточку! – безумный человек, совершает безумное преступление, ведёт себя совершенно иррационально и потому никакой логики и смысла искать в его поведении незачем. Очень удобная мишень для всевозможных юридических манипуляций, что и говорить!

В то самое время, пока люди шерифа вовсю «крутили» перспективных подозреваемых – Артура Пьерра и Джорджа Уилсона – в деле случился новый интригующий зигзаг. Утром 14 июля в службу шерифа с довольно необычным рассказом обратились супруги Бэтчард (Betchard), владельцы фермерского хозяйства, находившегося на окраине городка Рой в 16 км. северо-восточнее Рейнира. По их словам около 2 часов пополудни 12 июля возле изгороди остановился неизвестный им мужчина средних лет попросивший домохозяйку накормить его. Омлет из полудюжины яиц с беконом миссис Бэтчард оценила в 30 центов, незнакомец без возражений согласился оплатить и был приглашён пройти на территорию фермы. Он сел на веранде у дома и пока хозяйка готовила ему снедь, разговаривал с ней на вполне обычные для того места и времени темы – о погоде, планах на урожай, растущем земельном налоге и пр. трюизмах. Но в какой-то момент, неизвестный вдруг сменил тему разговора и неожиданно спросил, что известно об двойном убийстве в Рейнире? Миссис Бэтчард ничего не слышала об этом, поскольку первые сообщения о двойном убийстве в Рейнире появились лишь в вечерних выпусках газет… Незнакомец как будто бы удивился тому, что его собеседница не в курсе произошедшей трагедии. Миссис Бэтчард тоже смутилась, решив, что некие важные события прошли мимо её внимания. Она позвала мужа Фрэнка, работавшего в это время в сарае во дворе.

Фрэнк подошёл к веранде, где сидел незнакомец, перекинулся с ним несколькими фразами, подтвердил, что также ничего не знает о двойном убийстве в Рейнире. Незнакомец доел свой омлет, расплатился с супругами и удалился. Бэтчарды так бы и позабыли о странном визитёре, но на следующий день прочли в газете об убийстве Коблов. А ещё через 2 дня проезжавшие мимо их участка сотрудники службы шерифа поинтересовались, не попадался ли им на глаза худощавый загорелый блондин в коричневой клетчатой рубашке и старых рваных застиранных джинсах? В голове у Бэтчардов всё сошлось и они не только рассказали людям шерифа о странном собеседнике, но и запрягли в коляску лошадь и отправились в Олимпию, административный центр округа Тарстон, дабы повторить рассказ шерифу лично.

На Гастона услышанное произвело впечатление. Во-первых, два свидетеля, дающих весьма схожие показания – это уже очень хорошо! Во-вторых, свидетели видели таинственного загорелого блондина, которого до того видели в Рейнире. В-третьих, таинственный незнакомец продемонстрировал подозрительную для непричастного к преступлению осведомленность – и это придавало рассказам Бэтчардов особую интригу!

Шериф приказал устроить перед фермерами "парад заключенных". Задумка заключалась в том, чтобы показать Бэтчардам всех находящихся в окружной тюрьме задержанных и арестованных в надежде на то, что они опознают слишком информированного путника. В те дни в окружную тюрьму свозили всех задержанных на территории округа бродяг, чья внешность соответствовала описанию загорелого блондина из Рейнира. В тюрьме их находилось не менее 30 человек, но помимо них имелись задержанные и арестованные по другим делам. Шериф Гастон распорядился использовать для "парада" всех заключенных.

На успех никто особенно не рассчитывал – задумка шерифа являлась своего рода выстрелом в пустоту, наугад. Но результат превзошёл все ожидания – супруги указали на одного и того же человека, некоего Свэна Петерсона (Swan Peterson), этнического шведа, задержанного днём ранее за бродяжничество. Не доверяя полностью опознанию супругов Бэтчард, шериф решил усложнить задачу и распорядился провести опознание не визуальное, а на речевое. Супруги были разделены и каждому из них предстояло узнать голос предполагаемого «загорелого блондина». Для этого несколько человек, включая Свэна Петерсона, зачитывали одинаковый текст, а супругам надлежало опознать голос, не видя чтеца.

Фермеры независимо друг от друга опознали голос Свэна Петерсона. Картина получалась презанятнейшая! Судя по всему, ошибку фермеров можно было исключить. Теперь появлялись вопросы к бродяге.

Задержанный оказался очень аккуратен в ответах.

Он подтвердил своё общение с супругами Бэтчард, то, что заказывал омлет и разговаривал с хозяйкой… а потом и с хозяином фермы… спрашивал у них, не будет ли на ферме для него работы, но работы не оказалось… после этого он ушёл по дороге далее и… и это всё! Возможность обсуждения в какой-либо форме двойного убийства в Рейнире Свэн категорически отверг и заявил, что пожилые фермеры, по-видимому, что-то напутали, скорее всего, разные события в их головах смешались в одно. Также Петерсон категорически отверг возможность своего пребывания в Рейнире во второй половине дня 10 июля.

А чем же он занимался в начале второй декады июля? Свэн объяснил, что занимался расчисткой леса в районе ручья Водделл (Waddell creek), помогал лесничим в их непростой, но такой важной работе. Ночевал в небольшой гостинице там же на лесной дороге. От гостиницы до Рейнира 25 км. по прямой, а учитывая, что местность сильно всхолмленная и прямых дорог там нет, то и все 35 км.

Свэн Петерсон.

Отвечал Свэн складно, что называется, от зубов отскакивало! Но нельзя было не признать ситуацию очень интересной. Сознательный оговор супругами Бэтчард незнакомого им человека можно было исключить. Ошибка опознания тоже казалась невозможной, тем более, что Петерсон признал факт общения с фермерами. То, что Бэтчарды могли перепутать разговоры с разными людьми и неумышленно приписать Петерсону то, чего он не говорил, казалось маловероятным.

Зато намного более вероятным казался обман со стороны бродяги, сообразившего, что он угодил в очень непростую ситуацию, чреватую самыми неприятными для него последствиями.

Желая провести небольшой психологический эксперимент, шериф Гастон 15 июля под конвоем отвёз Свэна Петерсона в Рейнир. Проведя подозреваемого по комнатам дома, ставшего местом преступления, шериф показал ему кровать, залитую кровью убитых. Петерсон закрыл руками лицо и пробормотал: «О-о, я не мог этого сделать. Я бы покончил с собой после такого»9. Сложно сказать, какую реакцию шериф ожидал увидеть, человек слабый, быть может, дрогнул бы и сознался, но для закоренелого хладнокровного убийцы подобная прогулка на место совершенного ранее преступления – это отнюдь не тяжкое испытание, а скорее интересная экскурсия, своего рода развлечение. Не существует поведенческого эталона, сравнивая с которым, можно было бы уверенно сказать – вот этот человек реагирует как невиновный, а вот этот – как настоящий убийца! Так что затеянная шерифом прогулка по дому Коблов особого смысла не имела и никакого полезного результата следствию не дала.

Шериф Гастон не верил в искренность Свэна Петерсона и предпринял меры по проверке его заявлений. Выяснилось кое-что любопытное. Во вторник 11 июля Свэн Петерсон не вышел на работу, никого об этом заблаговременно не предупредив. Ещё любопытнее оказалось то, что он не получил деньги за 3 последних отработанных дня – субботу, воскресенье и понедельник. И действительно ли он оставался в гостинице всю ночь, как утверждал, никто в точности не знал. Во всяком случае, утром 11 июля в гостинице его не видели, как, впрочем, где-либо ещё в том районе Воддел.

Всё это выглядело очень подозрительно. Шериф Джордж Гастон попытался отыскать хоть какие-то доводы в пользу возможной причастности Свэна Петерсона к трагедии в Рейнире. Подозреваемого предъявили нескольким жителям посёлка, видевшим «загорелого блондина» – опознания провалились, ввиду нетвёрдых воспоминаний свидетелей. Помощники шерифа предприняли отчаянные усилия по поиску водителя автомашины, возможно, подвозившего Петерсона из района Водделл-крик к Рейниру во второй половине дня 10 июля. Шериф пригласил из Портленда криминалиста Калвина Кэзи (C. F. Cathey) и попросил того сравнить отпечатки пальцев Петерсона с найденным в доме Коблов кровавым отпечатком. Кэзи сделал свою работу, но честно признал, что не готов под присягой гарантировать совпадение отпечатков. Причина тому была довольно прозаическая – отпечаток на месте совершения убийства был частичным и криминалистика того времени ещё не выработала надлежащую технологию работы с такими следами.

Перспективной представлялась зацепка, связанная с информацией о возможном пребывании Петерсона в психиатрической лечебнице. 17 июля в редакцию газеты «The Tacoma times» пришло анонимное письмо, автор которого сообщал о том, что узнал в Петерсоне человека, вместе с которым некоторое время содержался в психиатрической больнице. В письме сообщалось место и время лечения, однако других деталей автор не сообщил. Желание остаться анонимным можно было истолковать двояко: либо сообщение являлось оговором и тогда автор опасался справедливого наказания, либо всё написанное было правдой, но автор письма не хотел, чтобы о некоторых событиях его прошлого знали окружающие.

В любом случае, полученную информацию надлежало проверить. Если у Свэна Петерсона действительно была душевная болезнь, то это могло до некоторой степени объяснить мотив, точнее, безмотивность жестокого убийства. К сожалению, проверка ничего не дала, выяснилось, что документация психиатрической больницы была уничтожена пожаром и никто из больничного персонала опознать Свэна Петерсона по фотографии не смог.

Шериф, по-видимому, интуитивно чувствовал, что находится где-то очень близко к разгадке. Не располагая уликами, способными связать Свэна Петерсона с местом убийства в Рейнире, шериф вспомнил про убийство семьи Хилл месяцем ранее в Орегоне [этому эпизоду посвящена предыдущая глава]. Гастон связался с коллегами из округа Клакамас в Орегоне и сообщил им о Петерсоне. Приехавшие детективы допросили Свэна, проверяя его возможную причастность к убийству семьи Хилл в Арденвальде.

Петерсон держался очень спокойно и уверенно. Он заявил, что на время убийства семьи Хилл имеет надёжное alibi, по его словам, он находился почти что в 500 километрах южнее, на территории штата Калифорния. Заявление его подверглось проверке и нашло частичное подтверждение, в частности, выяснилось, что 7 июня Свэн действительно находился в Калифорнии. Из этого был сделан вывод, что подозреваемый не мог за 24 часа переместиться в район Портленда и совершить там преступление. На самом деле, данный вывод был довольно спорным, ведь при средней скорости грузового железнодорожного состава в 50 км/час, Свэн вполне мог добраться до Арденвальда и у него оставался ещё некоторый запас времени на поиск жертвы.

Тем не менее, правоохранители в конечном итоге решили снять с «загорелого блондина» подозрения и отпустили его на все четыре стороны. Связанная с этим человеком история не имеет законченного логичного объяснения, нам неизвестно, откуда Свэн Петерсон узнал об убийстве Коблов и действительно ли он не виноват в произошедшей в Рейнире трагедии. Свэн оказался умён, хладнокровен и проявил завидную твёрдость характера, благодаря чему сумел выйти сухим из воды, истинная его роль в трагедии, остаётся неясной.

17 июля в Олимпии появился Эверетт Кобл (Everett Cobel), старший брат убитого Арчи. Он прибыл из штата Миссури, где проживала вся родня Арчи, для того, чтобы оказать помощь следствию, если в том возникнет надобность. Строго говоря, вся помощь старшего брата свелась к уверению, согласно которому Арчи Кобл не имел в Миссури врагов и не попадал в серьёзные конфликты. На самом деле, братья были не очень-то и близки – это стало ясно после того, как Эверетт рассказал шерифу, что его брат сообщил о собственной свадьбе спустя более полугода со времени женитьбы. Выяснилось, что регулярной переписки Арчи не вёл ни с братом, ни с родителями – весьма красноречивая деталь, согласитесь!

После этого вынужденного отступления, вернёмся к Джеймсу Уилсону. Последний, напомним, начиная с 17 июля закатывал истерики, настаивая на собственной невиновсти. 21 июля к арестанту пустили его благоверную, трудами которой он и оказался в застенке. Миссис Уилсон принялась уговаривать мужа не спорить с «законниками», а просто довериться ей и слушать, что она ему говорит. Мы не знаем, что именно и как напела ему жена, но после её визита, непримиримость Уилсона как будто бы уменьшилась, он уже не так яростно спорил с детективами, а лишь просил их привести доказательства его виновности.

А как раз с доказательствами у «законников» дела обстояли плохо. Никаких улик, способных хоть как-то привязать обвиняемого к преступлению по месту и времени, не имелось. Найденный на месте преступления частичный отпечаток подошвы не соответствовал обуви, имевшейся в доме Уилсона. Размер ботинка, которым был оставлен отпечаток, оказался заведомо велик для малорослого обвиняемого, носившего обувь 8 размера. Никаких вещей из дома Коблов в жилище Уилсонов не оказалось. На одежде обвиняемого следов крови найти не удалось. Окровавленный отпечаток большого пальца правой руки, найденный в доме Коблов, также не соответствовал отпечаткам Джорджа – об этом обстоятельстве детективы благоразумно предпочли поскорее забыть и никогда не вспоминать. В общем, у «законников» ничего против обвиняемого не имелось. Ни-че-го!

Тем не менее, и окружной прокурор, и шериф сошлись в том, что Уилсона отпускать нельзя и он должен предстать перед судом. Просто потому, что надо было кого-то отдать под суд – общественность ждала успеха и обман ожиданий в этом вопросе был чреват неприятными последствиями для обоих должностных лиц.

После вразумления Уилсона детективами и любимой супругой, тот снова стал сотрудничать со следствием. 25 июля Джордж дал признательные показания шерифу и группе присутствовавших при допросе должностных лиц, среди которых находились представитель офиса прокурора и врач-психиатр, обследовавший Уилсона перед допросом. По словам арестанта, примерно за неделю до совершения убийства он испытал неожиданную потребность убить кого-либо, неважно кого. Потребность эта стала своего рода наваждением. Дословно Уилсон сказал следующее: «Примерно за неделю до убийства я шёл по тропе и мне почудилось, как нечто сказало мне, будто я должен убить кого-либо. Я, должно быть, сумасшедший.»10

Арестованный особо подчеркнул, что не испытывал к супругам Кобл неприязни, он был с ними знаком – хотя и не очень близко – и их отношения всегда были ровными и доброжелательными.

Газета «The Tacoma times» в специальном вечернем выпуске от 25 июля 1911 г. сообщила о признательных показаниях арестованного Джорджа Уилсона. Заголовок гласит «Уилсон говорит, что убил чету Кобл».

Однако в далеко идущие планы «законников» неожиданно вторглась миссис Уилсон. Женщина не получила обещанную ей премиальную выплату – формально на том основании, что подобная выплата может быть осуществлена только после проведения судебного процесса и осуждения обвиняемого – и неожиданно для всех решила «отыграть назад». В первых числах августа она разослала в местные газеты письма одинакового содержания, в которых утверждала, что муж никогда не признавался ей в совершении какого-либо убийства и её донос явился следствием взвинченного состояния нервов.

В письме миссис Уилсон в частности написала: «Я злилась на него, потому что он не целовал меня. Я думала, что это оттого, что он любит какую-то другую женщину. Хотя он уверял, что любит меня, я не очень-то верила из-за недостатка поцелуев и ласки»11. Развивая свою мысль, миссис Уилсон подчёркивала, что Джордж никогда не пил и не курил, помогал ей в работе по дому и уходу по детьми. Также жена обращала внимание на любовь мужа к детям, кошкам и собакам.

Таким образом, донос миссис Уилсон на собственного мужа получал объяснение тривиальное и… предельно глупое. Женщина заподозрила измену, посчитала, что муж холоден с ней и нуждается в доброй порции запугиваний, дамочка решила сначала его напугать, а потом – помочь в сложной жизненной ситуации и тем самым вернуть любовь.

Комментировать подобное бездумное и безответственное поведение, избегая обсценной лексики, очень сложно, автор, пожалуй, воздержится от оценок и предоставит читателю самостоятельно подыскать подходящие эпитеты, аналогии и комментарии. Но нельзя не сказать того, что наивная и неловкая попытка миссис Уилсон выскочить из ловушки, ею самой же созданной, ожидаемо провалилась.

Статья в газете от 7 августа 1911 г. с рассказом об «искреннем раскаянии» миссис Уилсон в доносе на мужа. В статье цитировались выдержки из письма доносчицы в газету, в котором та утверждала, что её муж был добр к детям и домашним животным, не пил, не курил и никогда не признавался ей в совершении убийства.

Шериф Гастон пригласил дамочку на личную беседу и внятно объяснил, что она является важнейшим свидетелем в резонансном уголовном расследовании, ею даны под присягой в суде важные показания, на основании которых судья выписал ордер на арест её мужа, а потому просто так отказаться от сказанного нельзя. Если миссис Уилсон будет настаивать на отказе от данных ранее показаний, то ей грозит тюремный срок за лжесвидетельство. Шериф категорично заверил дамочку, что кто-то из супругов Уилсон обязательно отправится в тюрьму – либо она за лжесвидетельство, либо её муж за убийство… С этим напутствием шериф отправил женщину восвояси, напоследок предложив ей подумать о том, где и как будут воспитываться её дети в том случае, если она отправится в тюрьму.

Профилактическая беседа возымела нужный эффект, миссис Уилсон не повторяла более своих фортелей и сделала вид, будто не писала покаянные письма в газеты. Она согласилась свидетельствовать против мужа в суде и это согласие фактически предопределило дальнейшую судьбу Джеймса.

Бедолага догадывался, что ему грозит самый печальный исход, хотя, по-видимому, не понимал почему и за что такое наказание свалилось на его несчастную головушку. Миссис Уилсон в последующие месяцы продолжала навещать его, уговаривая признать содеянное и не спорить в суде. Фактически благоверная супруга приняла на себя роль козла-провокатора, ей предстояло привести мужа на виселицу в надежде получить мифические деньги из премиального фонда. Ну и попутно спасти саму себя от обвинения в лжесвидетельстве!

В отчаянной попытке спасти свою жизнь от более чем вероятной виселицы, Джеймс Уилсон решился на крайнее средство – он надумал имитировать буйное помешательство. Мужчина, судя по всему, страдал каким-то заболеванием типа эпилепсии или лунатизма, но он, безусловно, не был явно безумен. Следует иметь в виду, что психиатрическая наука того времени очень сильно отличалась от современной, достаточно сказать, что то заболевание, что сегодня обозначается понятием «шизофрения», в те времена рассматривалось как группа несвязанных между собой болезней. Мы знаем, что Уилсон не демонстрировал симптоматики буйного помешательства хотя бы потому, что он вплоть до самого ареста работал на железной дороге на руководящей должности [пусть и небольшой] и никто из коллег не замечал за ним каких-либо явных поведенческих аномалий. Тем не менее, Джордж решился сыграть в эту, скажем прямо, крайне неприятную и опасную игру.

Во второй половине августа и в начале сентября он принялся изображать из себя идиота, то есть действовать так, как по его мнению должен был вести себя идиот. Сначала он стал имитировать бессвязную речь, но на эти закидоны никто не обратил внимания. Тогда он пару раз вылил себе на голову тюремную похлёбку, получил от тюремного конвоя физическое замечание и обещание быть серьёзно наказанным за повторение подобных фокусов. Угрозы не остановили Джеймса и он принялся есть фекалии из параши, стоявшей в камере – тут его уже избили соседи, которым не понравилось увиденное и обусловленные этим физиологические рефлексы. Их можно понять, такое действительно тяжело наблюдать вблизи [издалека, впрочем, тоже]. После избиения сокамерниками, Уилсон был доставлен в лазарет, где его осмотрел не только хирург, но и специально приглашенный психиатр.

Для специалиста симуляция душевной болезни была совершенно очевидна, Джеймс Уилсон просто не обладал знаниями и навыками, способными обмануть опытного врача. Врач поговорил с подследственным и доходчиво объяснил, что поедание даже всех тюремных фекалий не спасёт его суда и не обеспечит необходимый медицинский диагноз. Поэтому во всех смыслах будет разумнее и полезнее для здоровья отказаться от такого рода самодеятельности. Джеймс прислушался к совету доброго врача и более не пытался изображать из себя сумасшедшего.

Процесс над Уилсоном начался в окружном суде в городе Олимпия 4 октября 1911 г. Честно говоря, человека этого искренне жаль, быть может, у него и были некие завихрения в голове, но чету Кобл он не убивал и фактически «тянул чужую лямку», как говорили в те годы в России.

Первое постоянное здание окружного суда округа Тарстон в Олимпии, в котором проводились судебные процессы в период 1902 – 1928 гг. Именно здесь был судим Джеймс Уилсон.

Автор должен признаться, что не до конца понимает равнодушие шерифа Гастона к судьбе бедолаги Уилсона, уж Гастон-то должен был понимать – как никто другой! – полнейшую непричастность обвиняемого к инкриминируемому преступлению. Следует отметить, что Джордж Гастон являлся блестящим сыщиком, возможно одним из лучших в тогдашних США. Для того, чтобы читатель составил самостоятельное представление о детективных навыках и личных качествах шерифа, авто считает уместным привести несколько примеров из жизни этого человека, которые, кстати, интересны и сами по себе.

В 1908 г. Гастон блестяще раcследовал крайне запутанное преступление, наверняка способное представить немалую проблему даже для современных правоохранителей. В ручье были найдены 2 мешка с расчлененным телом молодой женщины, одежда и личные вещи жертвы отсутствовали. Опознать погибшую не удалось в том числе и потому, что как выяснилось в ходе следствия, женщина являлась приезжей. Её никто не знал и никто не искал.

Гастон в течение менее чем 48 часов установил, что жертва преступления приехала из другого округа для того, чтобы провести нелегальный аборт – в этом деле ей помогала знакомая, разумеется, постаравшаяся скрыть собственное участие в неприглядной истории. В результате врачебной ошибки женщина в время проведения аборта скончалась. Врач, стремясь избежать наказания за свои преступные действия, пошёл на усугубление вины – он расчленил труп, зашил его части в мешки, вывез их подальше от места собственного проживания и сбросил в реку.

Джордж Гастон не только нашёл сделавшего аборт врача, но и обнаружил железную улику, связавшую преступника с жертвой. Дело заключалось в том, что умершая женщина имела при себе наличные деньги и номера банкнот шерифу удалось задним числом восстановить. В кошельке врача была найдены 82$, среди которых оказались банкноты, полученные от жертвы! Перед нами пример блестящей полицейской работы, заслуживающей добротного кинотриллера!

В мае 1910 г. шериф Гастон оказался героем несколько комичной, хотя и потенциально опасной ситуации. Вор решил обворовать его дом, не зная кому тот принадлежит и не догадываясь о присутствии шерифа, отдыхавшего после ночной работы. Появление шерифа обратило вора в бегство, а ласковая фраза Гастона "дружище, куда же ты, не надо убегать, я – шериф!" лишь придала злоумышленнику скорости. Незадачливый вор не знал, что дом Гастона находился под охраной помощников шерифа в штатском, так что далеко бежать ему не пришлось, его живо скрутили и доставили в тюрьму.

В январе 1911 г. Джордж Гастон назначил своим помощником Эдну Эдингз (Edna W. Edings), которой была поручена работа с женщинами-правонарушительницами. Это был первый случай в истории штата Вашингтон, когда на должность помощника шерифа заступила женщина.

А в ноябре 1912 г. – т.е. уже после расследования убийства четы Кобл – шериф Джордж Гастон провёл блестящую розыскную операцию, в результате которой удалось вернуть домой пропавшую без вести 15-летнюю девушку. Последняя отправилась в поездку в соседний округ, да и исчезла. Непонятно было где её следует искать и что же с нею случилось? Гастон совместно с коллегами из соседнего округа провёл блестящую оперативно-розыскную операцию и фактически спас жизнь девушки.

Следует помнить о том, что работал шериф и его люди совсем в иной обстановке и с иным техническим оснащением, нежели современные правоохранители! Никакого скоростного интернета, сотовой связи, быстрого доступа к огромным информационным массивам самых разных баз данных, никакого круглосуточного видеонаблюдения камерами высокого разрешения, GPRS, GPS, Глонасса и технологий триангуляции мобильных устройств – ничего этого тогда не существовало. О достижениях криминалистики и судебной медицины даже и говорить не приходится – в те годы врачи даже о группах человеческой крови имели весьма и весьма смутное представление!

Шериф Джордж Гастон являлся своего рода «силовым приводом» расследования убийства четы Кобл. На нём безусловно лежит личная ответственность за совершенно идиотское – уж простите автору этот эпитет! – его завершение. Почему шериф допустил передачу под суд и последующее осуждение Уилсона не совсем понятно. По-видимому, в какой-то момент события вышли из-под его контроля.

И тем не менее Джордж Гастон очень хорошо работал и без преувеличения, этот человек заслуживает отдельной книги. Но расследование убийства четы Кобл явилось таким этапом его карьеры, которым он вряд ли стал бы гордиться и о котором спустя годы не желал вспоминать лишний раз. По мнению автора, шериф прекрасно понимал, что Джеймс Уилсон не убивал Арчи и Нетти Кобл, но в какой-то момент Гастон утратил возможность влиять на расследование. Скорее всего, на логику событий повлияла совокупность причин, которые условно можно назвать «политической целесообразностью». Причины эти могли быть самого разного порядка, например, выборы в парламент штата [либо на иные выборные должности, в т.ч. и самого окружного шерифа], необходимость формального соблюдения норм уголовного законодательства, желание неких должностных лиц «наложить лапу» на немалый премиальный фонд и т. п. Мы не знаем, что повлияло на решимость властей назначить бедолагу Уилсона «крайним», но он был назначен и ему предстояло испить сию горькую чашу до дна.

Суд начался 4 октября 1911 г. с весьма долгого и конфликтного отбора членов жюри. Значительное количество кандидатов настаивали на самоотводе, можно не сомневаться, что общественное мнение относилось к судебному процессу неоднозначно. И это не обычный литературный трюизм, а вполне точное отражение реалий тех дней – значительная часть общественности действительно считала обвиняемого невинной жертвой, угодившей в юридическую ловушку. Достаточно сказать, что железнодорожные рабочие объявили о сборе средств на поддержку детей Уилсона и оплату его адвокатов – это если и не уникальный случай в криминальной истории Америки, то во всяком случае, очень редкий.

Всякий суд начинает рассмотрение дела по существу с установления личности подсудимого и традиционного обращения судьи к обвиняемому с вопросом, ознакомился ли тот с обвинительным заключение, понимает ли в чём его обвиняют и признаёт ли свою вину? Вопросы эти очень просты, следуют один за другим и предполагают лаконичные ответы, обвиняемый ничего объяснять не должен и углубляться в логические дебри ему в те минуты незачем. Когда эти вопросы были заданы Джеймсу Уилсону, тот, поднявшись со своего места, ответил, что обвинительное заключение прочёл, выдвинутые обвинения понимает, но виновным себя не признаёт, потому что его загипнотизировали.

Уже одна эта фраза заставляла напрячься в ожидании конфликтного процесса. Так, в общем-то, и получилось. Ситуацию в значительной степени запутывало то, что многие свидетели говорили совсем не то, чего от них ожидала сторона, вызывавшая их для дачи показаний, то есть, проще говоря, имел место неоднократный отказ от ранее сделанных утверждений и заявлений. Выглядело это примерно так: жена Уилсона подтвердила, что ранее говорила шерифу и дежурному судье, будто муж признавался ей в убийстве. Но на самом деле он ей не признавался, она лишь неправильно его поняла и сейчас сознаёт, что неверно истолковала его слова…

10 октября частный детектив Сандаски (Sandusky) из детективного агентства «Burns agency» во время перекрёстного допроса не подтвердил, будто Уилсон сразу же после ареста сознавался ему в убийстве супругов Кобл, хотя обвинение настаивало на том, что такое признание имело место. Когда детектива спросили, говорил ли Уилсон о том, что ничего не помнит о ночи убийства, Сандаски также ответил отрицательно. То есть на два противоположных по смыслу вопроса от дал отрицательные ответы. Тогда детектива спросили, о чём вообще говорил Уилсон после заключения в тюрьму, и Сандаски, философски поглядев в потолок, заявил, что тот ничего не говорил… Вот такой рассказ прозвучал из уст важного свидетеля обвинения!

В тот же день давал показания другой важный свидетель обвинения – детектив Рино (Ryno) из Департамента полиции Сиэттла. Он в целом подтвердил слова Сандаски – признания в совершении убийства он от Уилсона после ареста не слыхал, тот выглядел подавленным и просто молчал. Когда судья, решивший лично допросить детектива, спросил его, почему же тот решил, что Уилсон действительно виновен в том, в чём обвинила его жена, детектив не моргнув глазом, брякнул, что, мол-де, совесть подсказывает, что этот человек убийца.

Ну что тут скажешь? Серьёзная аргументация чувствуется в словах полицейского!

На следующий день показания давал тюремный конвоир Хоппс (Hoppes), под надзором которого Уилсон находился с первого дня пребывания под стражей. Хоппс наконец-то подтвердил то, что обвиняемые в первые дни заключения признавался в совершении убийства. Ну ещё бы он это не подтвердил! – окружная тюрьме находилась в ведении службы шерифа, так что зарплата свидетеля напрямую зависела от того, насколько уверенно тот поддержит «генеральную линию партии». Хоппс был обстоятельно допрошен о поведении Джеймса Уилсона в тюрьме, в т.ч. и о симуляции им буйного помешательства. Рассказ свидетеля оказался настолько ярок и живописен, что судья постановил изъять из стенограммы суда этот фрагмент его показаний, дабы не травмировать впечатлительных читателей, которым, возможно, довелось бы этот документ прочесть.

Тут нельзя не отметить того, что Уилсон судом был признан вменяемым, да и сам обвиняемый не пытался настаивать на собственном душевном заболевании. То есть дурацкая история с симуляцией помешательства, о которой в суде рассказал обвинитель, объективно Джеймсу только навредила.

Вся вещественная сторона обвинения строилась на найденном в палатке, установленной в саду дома Уилсонов, полотенце с розовыми разводами. Кроме того, в ходе суда всплыли некие штаны со следами крови. Штаны являлись очень странной уликой, появившейся буквально по щелчку пальцев. Совершенно непонятно, почему никто никогда не упоминал о штанах ранее, в т.ч. и во время допросов обвиняемого летом 1911 г. Может быть, потому, что тогда этой улики не существовало? Вопрос, впрочем, риторический, ответа не требующий. Даже если считать, что эти находки как-то связаны с убийством четы Кобл – что само по себе было отнюдь не очевидно и требовало отдельного доказательства! – то вина Джеймса Уилсона из факта обнаружения этих предметов отнюдь не следовала. Здраво рассуждая, следовало признать вероятным то, что в палатке действительно мог находиться убийца и это мог быть вовсе не Уилсон, отправившийся в ночь с 10 на 11 июля ночевать в дом [жена его, напомним, в ту и последующую ночь находилась в больнице с дочерью].

Окончательно процесс запутали постоянные отсылки обвинения к т.н. «делу Мартина Квалшога (Martin Kvalshaug)», сенсационному убийству и последующему судебному процессу, потрясшими штат Вашингтон в 1909 г. и в последующие годы. История эта с точки зрения детективного сюжета весьма тривиальна, но любопытна той юридической казуистикой, которая постепенно вокруг него оформилась.

Мартин Квалшог вечером 14 мая 1909 г. был убит 5-ю выстрелами из пистолета, пули поразили его в грудь, шею, подбородок, в правый глаз. Подозрения стразу же пали на жену убитого и её любовника некоего Чарльза Ньюкомба (Charles Newcomb), об отношениях между которыми знали многие друзья и родственники убитого. За несколько часов до убийства вся троица повстречалась на танцевальном вечере, жена Квалшога откровенно флиртовала с Ньюкомбом и игнорировала мужа. В конце концов Мартин был вынужден увести суженую из клуба, а Чарльз Ньюкомб отправился за ними следом.

Далее началось самое интересное. Жена Квалшога, точнее, уже вдова, была задержана сразу после совершения преступления, смерть мужа она объяснила тем, что на дорожку к трамвайной остановке, по которой они шли, упали куски расположенной рядом скалы. Абсурдность этого утверждения была изначально очевидна всем – скалы не стреляют из пистолета, да и обломков скалы на тропинке не было. Чарльз Ньюкомб рассказал о том, что Мартин Квалшог был расстрелян женой после непродолжительной перепалки, после прекращения стрельбы, благоверная подошла к трупу, подняла с земли камень и несколько раз ударила по голове неподвижное тело. Ньюкомб утверждал, что был шокирован произошедшей на его глазах трагедией, также он настаивал на том, что не знал о наличии у женщины пистолета. Свидетель признавал существование интимных отношений между ним и миссис Квалшог и даже подтверждал, будто она предлагала ему убить её мужа, но при этом настаивал на том, что убийства не совершал и не имел такого намерения вообще.

Как несложно догадаться, скоро всё перевернулась. Вдова Квалшога сообщила, будто бы к ней «вернулась память» и она точно помнит, что шла на расстоянии около 200 футов позади своего мужа. В какой-то момент, когда Мартин и Чарльз скрылись за поворотом, послышались звуки выстрелов, а когда женщина приблизилась, то увидела бездыханному тело любимого супруга.

В общем-то, ситуация, как видим, довольно прозрачна. Те, кто читал мой очерк, посвященный Этель Тодд12, наверняка в этом месте проведут вполне очевидные параллели. А именно – жена использует простодушного любовника, дабы избавиться от постылого мужа. Причём любовник заведомо ниже по своему социальному статусу, что облегчает манипулирование им [в случае Этель Тодд любовник являлся обычным складским рабочим, арендовавшим жильё, а в случае Квалшог любовником стал молодой мужчина, объезжавший на телеге жилые кварталы для сбора белья для стирки в прачечной]. Отличие истории Этель Тодд от «дела Квалшог» заключается лишь в том, что Этель поступила с исключительным коварством, можно даже сказать, беспримерным – она сначала убила мужа с помощью любовника, а потом устроила разоблачение любовника ею же нанятым частным детективом. В результате чего Этель Тодд не просто вышла сухой из воды, но и заслужила вдобавок славу преданной жены и ореол мученицы, несправедливо страдавшей от людской молвы.

Вернёмся, впрочем, к истории Мартина Квалшога. Рассказ его вдовы, которая якобы что-то там забывала, а потом вспоминала, правоохранители восприняли совершенно некритично. Вдова быстро получила статус свидетеля, а Чарльз Ньюкомб стал жестоким и коварным убийцей. Бедолага воистину попал, как петух в ощип, в выдвинутые обвинения не поверил никто, из знавших этого человека. Даже жена Ньюкомба, которая имела все основания гневаться на него за измену, выступила в защиту Чарльза и всячески помогала ему во время суда.

Тем не менее, история эта закончилась для Чарльза нехорошо. Он был приговорён к смертной казни, которую в конце лета 1913 г. – то есть уже после описываемых в этой главе событий – ему милостиво заменили на пожизненное заключение.

Понятно, что между «делом Мартина Квалшога» и обвинением Джеймса Уилсона в двойном убийстве просматривается ясная аналогия. Вдова Квалшога, подобно Джеймсу Уилсону, оказавшись в роли подозреваемой в убийстве, заявила о «потере памяти» на время совершения убийства, после чего память к ней «вернулась», да так удачно, что её показания позволили отправить на виселицу другого человека! Как известно, американское право, подобно английскому, прецедентно, то есть стороны во время процесса имеют право ссылаться на решения или рассуждения судей по иным делам, имеющим формальное сходство с рассматриваемым. Защита Уилсона совершенно справедливо указывала на то, что вдова Квалшога рассматривалась судом как компетентный свидетель, несмотря на то, что общая симптоматика её расстройства отчётливо напоминала наблюдавшуюся у Уилсона. Адвокаты задавались обоснованным вопросом: почему в одном случае суд принимал на веру утверждения «терявшего память» участника процесса (миссис Квалшог), а в другом – подобным показаниям не верил и считал, что участник процесса (Джеймс Уилсон) осознанно запутывает суд?

Никакого внятного ответа так и не последовало. Ввиду этого, как и по описанным выше причинам, суд следует признать весьма неубедительным. 18 октября – через 2 недели с момента начала процесса – присяжные признали Джеймса Уилсона виновным в убийстве 2-й степени, что само по себе выглядит довольно необычным в рамках американской юридической традиции, где одновременное убийство более чем 1 человека обычно квалифицируется как убийство 1-й степени. Голоса присяжных заседателей разделились в отношении 8 к 4, т.е. четверо присяжных считали, что обвиняемого следует оправдать.

Газетная заметка с сообщением о вынесении жюри присяжных вердикта по делу Джеймса Уилсона (в заметке обвиняемого именуют Джорджем).

8 ноября, ещё до вынесения окончательного приговора, член Верховного суда штата по фамилии Митчелл (Mitchell) сделал заявление для прессы, в котором сообщил о том, что Уилсон не получил гарантированного конституцией беспристрастного судебного разбирательства и потому необходим новый судебный процесс. Вскоре после этого последовало новое заявление от имени Верховного суда, в котором утверждалось, что судья Митчелл высказывался сугубо от своего мнения и его никто не уполномочивал заявлять о пересмотре результатов судебного процесса от имени Верховного суда штата.

14 ноября 1911 г. Уилсон был приговорён к лишению свободы сроком от 10 до 20 лет с отбыванием заключения в тюрьме штата "Валла-Валла". Подобное наказание выглядит довольно необычным для тех суровых лет. В начале XX столетия 20-30 лет могли дать за причинение тяжких телесных повреждений без убийства, а уж двойное убийство гарантировало путь на виселицу вообще без обсуждений. То, что судья ограничился столь мягким приговором, косвенно свидетельствует о его сомнениях в доказательствах вины.

Заметка, посвященная вынесению Уилсону приговора: «Уилсон получает 10—20 лет».

Через 2 недели – 1 декабря 1911 г. – адвокаты Уилсона подали апелляцию в Верховный суд штата. В тот же день профсоюз железнодорожных рабочих, членом которого являлся осужденный, заявил, что после ареста Уилсона передал на поддержку его детей 700$ и продолжит оказывать материальную помощь в дальнейшем. Эта деталь явственно свидетельствует о том, что значительная часть общественности считала осуждение Уилсона судебной ошибкой и продолжала поддерживать напрасно обвиненного человека и его близких.

6 декабря Верховный суд штата Калифорния постановил недопустимым взыскание долгов с Уилсона или его семьи, ввиду осуждения по суду и сомнений в его психической нормальности. Верховный суд назначил трастовый фонд "Union Title Trust" представителем интересов Уилсона и его семьи, всем кредиторам надлежало обращаться с претензиями именно к указанному фонду.

Более полугода апелляция на осуждение Уилсона путешествовала между членами Верховного суда штата. Наконец, на совещании 27 июня 1912 г. уважаемые судьи пришли к выводу, что приговор окружного суда нельзя считать вступившим в силу до тех самых пор, пока психиатрическая экспертиза не признает Джеймса вменяемым. Смеяться не следует – с этого вопроса следствие в отношении этого человека надлежало начать, теперь же этим вопросом вся эта история заканчивалась! Более месяца Уилсон проходил стационарную психиатрическую экспертизу, по результатам которой был признан вменяемым и 1 августа 1912 г. водворён в печально знаменитую тюрьму штата Вашингтон «Валла-Валла».

Автор должен признаться, что дальнейшую судьбу этого человека проследить не удалось. Скорее всего, из тюрьмы он не вышел – такому, как он, выжить в тамошних условиях было исключительно сложно.

Расследование убийства четы Кобл определенным образом сказалось на судьбе шерифа Джорджа Гастона. В декабре 1912 г. он проиграл на выборах в округе Тарстон и произошло это не в последнюю очередь из-за спорных, мягко говоря, результатов расследования. Некоторое время бывший шериф работал в должности помощника нового окружного шерифа, затем оставил эту службу и был взят в комиссию по оценке недвижимости при правительстве штата Вашингтон. Комиссия состояла из 11 членов, не совсем понятно, каким боком бывший «законник» угодил в этот узкий круг «белых воротничков» бухгалтеров и риэлтеров. Скорее всего, не обошлось без надлежащей поддержки жены бывшего шерифа – она работала аудитором при правительстве штата.

Внимательный читатель в этом месте наверняка вспомнит про премиальный фонд, который был учреждён буквально на третьи сутки с момента кровавой расправы над Нетти и Арчи Коблом. Жена Уилсона никаких выплат из этого фонда не получила, что следует признать логичным – она же в конечном итоге отказалась от собственных разоблачений! Так что муженька в тюрьму она отправить отправила, да только денежное вспоможение вместо неё получили люди более достойные. Автор должен признаться, что не знает фамилий этих самых «более достойных» людей, но почти не сомневается в том, что таковыми оказались лучшие работники окружной прокуратуры и службы шерифа.

Пожалуй, это всё, что можно сказать об убийстве супругов Кобл и расследовании этого необычного преступления. Виновность Джеймса Уилсона в этом преступлении более чем сомнительна, фактических доказательств его причастности к трагедии нет. Не подлежит сомнению, что если бы Уилсона судили сегодня, то он был бы оправдан.

При этом роль Свэна Петерсона не до конца вскрыта, многие детали, связанные с поведением и перемещениями этого человека, надлежащего объяснения не получили. Совершенно непонятно, почему тот оставил работу, не получив оплату за 3 последних рабочих дня, заявленное им alibi насквозь «дыряво» и оставляет множество вопросов. С Петерсоном связано слишком много умолчаний и лакун, безусловно, было бы очень интересно реконструировать жизнь этого подозреваемого во всех деталях. К сожалению, сие выглядит практически нереальным в условиях тогдашних США – страны без чётко отлаженной системы учёта населения и весьма слабого в организационном отношении Министерства юстиции.

Пройдут многие десятилетия, прежде чем обстановка «Холодной войны» и противостояние с мощной разведывательной службой Советского Союза, приведёт к исправлению указанного организационно-правового дефекта.

История, о которой пойдёт речь ниже представляется с одной стороны вроде бы простой и понятной, но с другой – весьма странной и полной неявных подтекстов и намёков. Некоторые американские исследователи – в частности, уже не раз упоминавшийся на страницах этой книги Билл Джеймс13, хотя и не он один – считают события в Скаппусе не имеющими отношения к «Убийце топором». На самом деле, вывод этот представляется поспешным и поверхностным, история убийства Верманов гораздо запутаннее.

Но чтобы понять это, её надлежит рассказать в деталях и без спешки, потому что именно в деталях скрывается всё самое существенное.

Итак, семья Верманов в составе 3-х человек – Фрэнка, Дэйзи и их сына Гарольда (Frank, Daisy, Harold Wehrman) – переехала в местечко Скаппус (Scappoose) на севере штата Орегон менее чем за год до описываемых событий. Скаппус в те времена являлся даже не деревней, а настоящим медвежьим углом, жилые дома в котором располагались на удалении десятков и даже сотен метров друг от друга. Впрочем, постройки там было бы неверно называть домами в американском понимании данного слова – это были «кабины» (cabins), унылые постройки из палок, досок и разнообразного мусора, убогие как изнутри, так и снаружи. Все они располагались в настоящем орегонском лесу, состоявшем из столетних пихт, елей, дубов, ольхи и богатейшего подлеска.

Дом в современном Скаппусе. Постройка эта не имеет ни малейшего отношения к детективному сюжету, но интересна для нас тем, что позволяет примерно понять как выглядели домовладения в Скаппусе в начале минувшего века – утлые одноэтажные «кабины» посреди громадных вековых дубов, каштанов и елей.

Посёлок в интересующем нас районе пересекал ручей под названием Олдер, к северу и югу от него протекали другие ручьи, но они интереса для нас не представляют ввиду удаленности [около 1 км.]. Наличие ручья указывает на резкий перепад высот – Олдер протекал в глубокой ложбине, рассекавшей локацию надвое. В целом, интересующий нас район Скаппуса можно охарактеризовать как малонаселенный, труднодоступный и хаотично застроенный. Некоторые «кабины» к осени 1911 г. уже были полностью построены, а некоторые находились в процессе строительства – данная деталь имеет некоторое значение, как станет в своём месте ясно.

Интереса и другая деталь, более существенная. Домовладения не имели нумерации и ввиду их взаимной удаленности, почтальон не привозил почту индивидуально для каждого жителя. Вопрос с доставкой почты решался несколько иначе, если угодно, по-коммунистически – на въезде в район находилась железно-дорожная станция, в одном с нею здании размещался главный универсальный магазин посёлка. В нём продавалось всё необходимое от стройматериалов и одежды, до табака и соли. Почтальон оставлял газеты в этом магазине. Но для доставки разного рода бандеролей и негабаритных грузов существовал иной способ, довольно экзотичный. У развилки дорог на большом пне стоял общий «почтовый ящик», фактически сундук, куда почтальон сгружал доставку. Также этим «почтовым ящиком» пользовались местные жители, передавая через него друг другу различные вещи [чтобы не отправляться к соседу за несколько сотен метров, они оставляли в «почтовом ящике» свёрток с указанием получателя]. Что и говорить, традиция довольно своеобразная и редкая, на всех этих деталях акцент сделан сейчас неслучайно, как станет ясно из дальнейшего хода событий, они весьма важны в настоящем повествовании.

В интересующем нас районе Скаппуса действовали 2 железнодорожные линии – «Astoria & Colambia river rail road» и «Logging rail road».

Поскольку работы в Скаппусе не было, Фрэнк Верман по железной дороге ездил в город Портленд, расположенный в 30 км. южнее – там он нашёл вакантное место повара в ресторане. Впрочем, в некоторых источниках можно найти упоминание о том, что Фрэнк был вовсе не поваром, а хлебопеком, но данное противоречие не кажется критическим – в хороших ресторанах пекут собственные хлеб и выпечку, так что нет ничего невозможного в том, что Фрэнк Верман, будучи хлебопеком, работал в ресторане.

Этот план даёт представление о застройке северной части Скаппуса в интересующее нас время. Рисунок условен, масштаб не соблюдён. Цифрами обозначены: 1 – железно-дорожная станция, в здании которой находился магазин; 2 – строящийся дом семьи Пендер; 3 – дом семьи Фрай; 4 – дом семьи Сиркс. Буквой V обозначен дом семьи Верман, а знаком «звёздочка» (*) показано местонахождение общего для жителей посёлка почтового ящика («сундука»). От дома Верманов к дому Сирксов вела узкая тропинка (показана штриховой линией), расстояние между этими постройками около 120 м. От дома Верманов до ж/дорожной станции не более 600 м. по прямой. Дома Сирксов и Верманов находились на одном берегу ручья Олдер, а дома Фраев и Пендеров – на другом (сам ручей не показан).

Поскольку кататься из Портленда в Скаппус и обратно было делом крайне затратным во всех отношениях, глава семьи работал вахтовым методом, то есть несколько дней он проводил в Портленде, где трудился до ночи, а когда подходили выходные дни – отправлялся в деревню к семье.

Известно, что Дэйзи Верман шёл 24-й год, а маленькому Гарольду исполнилось 3,5 годика. Фрэнк был старше жены на 2 года. Семья жила в «кабине», расположенной на дороге под названием Эппл-вэлли (Apple Valley) в северной части Скаппуса, Верманам принадлежал участок земли площадью 12 акров (~4,8 га).

Наконец, есть ещё одна деталь, которую следует упомянуть до того, как перейти к изложению случившегося по существу. Дело в том, что ранее семья Верманов проживала в городке Маршаллтаун, в штате Айова. Этот населенный пункт является административным центром округа Маршал, на территории которого, напомним, 5 июня 1910 г. были забиты насмерть обухом топора члены семьи Харди – Джеймс, Лавина и Эрл. Этому преступлению посвящена глава в книге II «Всех грехов мира» и по мнению автора данная трагедия связана с «Убийцей топором». Если кто забыл обстоятельства этой драмы, то перечитайте соответствующее место в книге. То, что Верманы приехали из района, в котором отмечалась активность «Убийцы топором», представляется деталью весьма любопытной и не до конца понятной – трактовать её можно по-разному, в конце концов, совпадения случаются, порой даже самые немыслимые.

Ну а теперь, после этого подзатянувшегося, но вынужденного вступления, переходим к рассмотрению обстоятельств случившегося.

Первые субботу и воскресенье осени 1911 г. Фрэнк Верман пробыл с семьёй, а утром в понедельник 4 сентября засобирался на работу в Портленд. Это первая серьёзная странность, которая бросается в глаза при анализе событий тех дней. И связана эта странность с тем, что первый понедельник сентября – это федеральный праздник США, День труда (Labor day), общегосударственный выходной. До этого Фрэнк сообщал своему работодателю, что болен, а значит, он спокойно мог отдыхать не только 2 и 3 сентября, но и 4-го. Но нет! Рано утром молодой мужчина собрался и укатил в Портленд.

А утром 5 сентября, то есть на следующий день, в дом Верманов постучалась их соседка, некая Элизабет Сиркс. Тут необходимо сделать важное уточнение – о расстояниях между различными объектами, представляющими для нас интерес, имеются сильно противоречивые сведения. Сам район северного Скаппуса в сравнении с началом XX столетия сейчас радикально изменился, там совершенно иная застройка, железные дороги исчезли и реперные точки, к которым можно «привязаться», весьма условны – фактически это упоминавшийся выше ручей Олдер и развязки некоторых дорог [да-да, кварталы и дома исчезают, а дороги остаются!]. Так вот, по прикидкам автора, от дома Элизабет Сиркс до «кабины» Верманов не более 120 м., хотя если кто-то возьмётся самостоятельно изучать материалы тех лет, то он может увидеть цифру 1,5 мили (~2,4 км.). Моя оценка мне представляется более точной – тому есть ряд косвенных подтверждений – американские журналисты начала прошлого века, по-видимому, попутали порядок чисел [написали 1,5 мили вместо 150 ярдов]. В 1911 году в 1,5 милях от дома Верманов стояла тайга тайгой, где бешеные гризли топтали диких гусей [автор утрирует, но не очень сильно].

Элизабет постучала в дверь Верманов, покричала – никто на шум не вышел. Любопытная дамочка – а Элизабет была крепко пьющей женщиной слегка старше 50 лет – решила выяснить причину такого невнимания и обошла «кабину». В одно из окон она увидела Дэйзи Верман, лежавшую в кровати, а в кроватке рядом лежал маленький Гарольд. Решив, что соседи спят, Элизабет Сиркс отправилась по своим женским делам далее.

На следующее утро – теперь речь идёт уже о 6 сентября – Элизабет Сиркс вновь постучалась в дверь «кабины» Верманов. Поскольку никто не ответил, пьющая дамочка решила обойти постройку кругом. В окно она увидела Дэйзи и Гарольда, лежащих в своих кроватях в тех же позах… Если вы подумали, что Элизабет Сиркс заподозрила «deja vu», то поспешим внести ясность – она ничего не заподозрила. Мы даже не можем быть уверены в том, что она вспомнила как сутками ранее уже видела эту картинку.

Минул ещё один день и на следующее утро – 7 сентября – Элизабет Сиркс опять подошла к «кабине» Верманов и снова надумала постучать в дверь. Поскольку её снова никто не ответил, дамочка вновь нетвёрдой походкой обошла постройку, заглядывая в окна, и вновь увидела тела Дэйзи и её сына в кроватях. Вот тут в голове Элизабет что-то щёлкнуло, возможно, она заподозрила, что люди, спящие трое суток подряд вовсе не спят! Может быть, она заподозрило нечто иное – мы не знаем, что именно – но дамочка припустила рысью к местному универсальному магазину, где находился телефон, и оттуда позвонила в офис службы шерифа.

На звонок быстро примчался сначала помощник шерифа Грант (Grant) в сопровождении «группы поддержки» в составе 4-х человек. Они легко открыли одно из окон «кабины» Верманов и обнаружили внутри два изуродованных трупа. Дейзи и маленький Гарольд были жестоко убиты ударами топора, вся спальня была забрызгана кровью и удушливый запах разлагающейся плоти довершал картину чудовищного преступления. Сотрудники службы шерифа, открыв окна, сразу же покинули постройку и вызвали на место совершения преступления как представителей службы коронера, так и окружного шерифа лично.

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрами обозначены места преступлений: 1 – убийство семьи Хилл (4 чел.) в пос. Арденвальд, штат Орегон, в ночь на 9 июня; 2 – убийство супругов Кобл (2 чел.) в пос. Рейнир, штат Вашингтон, в ночь на 11 июля; 3 – убийство матери и сына Верман в пос. Скаппус, штат Орегон, вечером 4-го или в ночь на 5 сентября 1911 г. На врезке показано взаимное расположение Арденвальда и Скаппуса, хотя расстояние между ними чуть более 35 км., посёлки находятся на территориях разных округов.

Шериф округа Коламбиа (Columbia), на территории которого находился Скаппус, хотя и носил звучную английскую фамилию Томпсон (Thompson), являлся человеком донельзя простым и самодостаточным. То есть, кормился «с земли» и сложными вопросами разум не перегружал. Автор позволит себе всего один пример, который сразу же всё объяснит читателям насчёт этого персонажа. В апреле 1914 г., т.е. спустя чуть более 2-х лет со времени описываемых событий, Департамент юстиции штата Орегон возбудил расследование по многочисленным фактам мошенничеств, совершенных должностными лицами из службы окружного шерифа округа Коламбия. «Служивые» принимали от задержанных деньги, которые называли «судебным залогом», и отпускали их восвояси. В какой-то момент сотрудники судебного ведомства обнаружили, что имеется большое количество возбужденных дел, а никаких решений по ним не вынесено, причём ответчики отсутствуют, а залоговые суммы на счёт судов не вносились. Куда же подевались правонарушители и их залоги? Оказалось, что деньги, полученные под видом «залога», сотрудники службы шерифа присваивали. Речь шла о сумме в 1634 $ – если считать, что тогдашний курс доллара пересчитывается к современному в отношении примерно 1:40 или даже более, то получается, что речь шла о недостаче примерно в 60—70 тыс. современных $ – вполне себе достаточная сумма для серьёзного разбирательства.

Прокурор штата назначил специального прокурора, которому предстояло провести расследование и установить, что там за беда приключилась в округе Коламбиа. Понятно, что созданная в службе шерифа система "кормления" существовала не сама по себе, а под чутким руководством и укрывательством самого шерифа и неких должностных лиц в окружном суде.

То есть шериф Томпсон был человеком, как видим, весьма недалёким, самоуверенным и притом коррумпированным. И все эти личностные особенности наложили определенный отпечаток на то расследование, что ему предстояло провести осенью 1911 г. на отнесенной к его юрисдикции территории.

Что же показал осмотр "кабины" Фрэнка Вермана? Тела Дэйзи и Гарольда находились в своих кроватях и были одеты. Но одежда женщины носила следы явного, если не сказать демонстративного, беспорядка – юбка сдёрнута к лодыжкам, а рубашка – поднята в область подмышек. Грудь, живот и верхняя часть бёдер были обнажены, что свидетельствовало о сексуальном интересе нападавшего к жертве.

Тем не менее, как стало ясно чуть позже по результатам судебно-медицинского вскрытия трупа Дэйзи Верман, женщина не подверглась изнасилованию. Из её живота были извлечены 3 пули 38-го калибра (7,62 мм.), но умерла потерпевшая отнюдь не от этого. Причиной наступления смерти явилась открытая черепно-мозговая травма, причиненная серией ударов тупогранным предметом, каковым вполне мог быть обух топора. Сразу снесём ясность – окровавленный топор на месте преступления присутствовал, на его обухе были найдены налипшие волоски, частицы кожи и мозгового вещества, так что вопрос о том, что именно явилось орудием преступления, получил ответ в первые же часы расследования. Чуть позже получил ответ и другой вопрос – о происхождении орудия преступления. Фрэнк Верман опознал топор, который принадлежал их семье и обычно хранился в ящике для дров, установленном возле печи.

Изучение одежды Дэйзи показало, что на ней отсутствуют следы пуль. Это означало, что выстрелы в женщину были произведены уже после того, как её тело частично оголилось.

Обломанные ногти на руках Дэйзи, осаднения пястно-фалангиальных суставов и сломанная лучевая кость предплечья левой руки явственно указывали на ожесточенное сопротивление, оказанное женщиной. Но самое ценное свидетельство борьбы с нападавшим оказалось зажато между пальцами правой руки Дэйзи – женщина держала в кулаке прядь коротких светлых волос. Вне всяких сомнений, это были волосы человека, с которым Дэйзи Верман боролась в последние секунды своей жизни. Также казалось довольно очевидным, что отчаянное сопротивление женщины, защищавшей от посягательства себя и маленького сына, должно было привести к определенным телесным повреждениям нападавшего. Правоохранительным органам следовало искать человека с царапинами на лице и руках, надрывами ушей или ноздрей и, вероятно, в частично разорванной одежде.

В мальчика также стреляли, из его тела были извлечены 2 пули. Но причина его смерти также оказалась связан с тяжёлыми травмами, причиненными обухом топора.

Тела жертв не были накрыты [даже частично] и позы их казались случайными. Общее впечатление от обстановки на месте совершения преступления было таким, словно преступник, убедившись в смерти потерпевших, моментально потерял к ним интерес. Следов какой-либо специфической активности преступника, скажем, приёма пищи или обыска помещения, найдено не было. Казалось, убийца не стал задерживаться в «кабине» после умерщвления Дэйзи и Гарольда, а покинул постройку вскоре после нападения.

Впрочем, кое-что с места совершения преступления всё же пропало. Фрэнк Верман, осмотрев домик после возвращения из Портленда, сообщил на допросе об исчезновении револьвера 38-го калибра, который принадлежал ему около 10 лет.

По словам Фрэнка, он обучил жену правилам обращения с оружием и практиковался с нею в стрельбе, по его мнению, владение оружием было совершенно необходимо в тех условиях, в каких они жили. Как уточнил Фрэнк, пистолет хранился таким образом, чтобы всегда быть под рукой, но при этом оставаться недоступным для маленького сына.

Памятник на общей могиле Дэйзи Верман и её сына Гарольда

Также Фрэнк заявил, что по его мнению Дэйзи вышла к незнакомцу вооруженной, она либо держала пистолет в руках, явно демонстрируя оружие, либо прятала его в кармане передника.

То, что в телах Дэйзи и Гарольда были найдены пули 38-го калибра, наводило на мысль о разоружении Дэйзи нападавшим в самом начале посягательства. Однако предположение о внезапном разоружении женщины до некоторой степени противоречило тому, что Дэйзи довольно долго и активно сопротивлялась. Если преступник в самом начале «выключил» её, отправив ударом в нокаут или в состояние «groggy»14, то непонятно, как Дэйзи могла с ним бороться и почему преступник не стрелял сразу?

В общем, данная деталь с самого начала казалась не совсем понятной и «законники» не исключали того, что в действительности на месте преступления были 2 револьвера одинакового калибра: одни из них принадлежал хозяйке дома, а другой – убийце.

Уже в первые часы расследования люди шерифа получили сообщения о том, что по крайней мере 2 местных жителя – Рэйли (Riley) и Хэссом (Hassom, встречается также написание его фамилии как Hansom) – стали 4 сентября жертвами воров-«домушников». Неизвестный вор (или воры) вскрыл их «кабины» и обшарил вещи. Ничего особенно ценного не пропало ввиду того, что ничего ценного в жилищах Рэйли и Хэссома не имелось в принципе, но съестные припасы и кое-какая одежда исчезла. Может показаться удивительным, но информация эта не вызвала особого интереса следствия и оказалась надолго позабыта.

План северной части Скаппуса в сентябре 1911 г. Значок «звёздочка» (*) показывает местонахождение общего почтового ящика («сундука»). Цифрами обозначены домовладения семей: 1 – Нельсон; 2 – Фрейзер; 3 – Колдвелл; 4 – Пендер; 5 – Бэйтса; 6 – Фрая; 7 – Сиркса; 8 – Линдлоффа. Латинской буквами обозначены расположения домов: V – семьи Верман, R – Рэйли, H – Хэссома, они образуют равносторонний треугольник, расстояние между ними приблизительно равнялось 300 м. В одну ночь в дома Хэссома и Рэйли были обворованы, а в доме Верман произошло двойное убийство, однако правоохранительные органы не посчитало эти эпизоды связанными.

Другая немаловажная деталь, до некоторой степени путавшая всю предполагаемую картину преступления, оказалась связана с обнаружением полотенца у рукомойника на веранде «кабины». На полотенце хорошо просматривались кровавые разводы, оставленные при вытирании рук и отдельных пальцев. Да-да, убийца не просто сполоснул руки под рукомойником – он их намылил, затем смыл мыло, после чего вытер кисти рук, предплечья и каждый палец в отдельности! Убийца действовал как хирург, тщательно моющий руки перед операцией!

Дотошное мытьё рук опровергало первоначальное предположение о поспешном бегстве убийцы с места совершения преступления.

Кстати, со следами пальцев на полотенце, связан любопытный момент, достойный того, чтобы быть рассказанным в качестве своеобразного казуса. Неоднократно упоминавшийся ранее американский исследователь Билл Джеймс в своей книге «Человек из поезда», уделил этому полотенцу и следам на нём некоторое внимание, причём не удержался от саркастического замечания, дескать, «законников» очень взволновало обнаружение полотенца и они потратили много времени на обсуждение использования улики в интересах расследования, хотя непонятно, как они рассчитывали снять отпечатки пальцев с ткани, ха-ха! Перед нами яркий пример банального непонимания автором реалий следственного процесса и неспособности постичь логику рассуждений другого человека. Люди шерифа, разумеется, были осведомлены не хуже Билла Джеймса о том, что отпечатки пальцев невозможно снять с мягкого материала, так что их недоумение объясняется отнюдь не невежеством. Обнаружение полотенца сбило их с толку по той причине, что ломало первоначально выработанную реконструкцию преступления, но американский писатель этого не понял и принялся иронизировать над детективами, демонстрируя фактически собственные глупость и легкомыслие.

С самого начала в расследовании принимал участие криминалист Джордж А. Тэчер, сотрудник полиции Портленда, совмещавший функции детектива и специалиста по техническому сопровождению расследования. Он умел выявлять и фиксировать скрытые отпечатки пальцев, наловчился проводить их сравнительный анализ, осуществлял фотосъёмку мест преступлений и отдельных следов. Надо сказать, что всё это было крайне необычно для сотрудника полиции того времени.

Не веря в таланты Тэчера, окружной шериф обратился за помощью к частному детективу Левингзу (Levings), тому самому, что упоминался в 1-й главе этой книги, посвященной убийству семьи Хилл. Левингз как раз появился в Портленде в первых числах сентября и занялся сразу двумя расследования – убийством Хиллов в Арденвальде и Верманов в Скаппусе.

Следует отдать должное Левингзу – детектив был наблюдателен и умел задавать нужные вопросы. Осмотрев лично «кабину» Верманов, Левингз обратил внимание на две детали, ускользнувшие от сотрудников службы шерифа. Во-первых, в ворохе газет находилась местная газета, датированная… 4 сентября. Утром того дня, напомним, Фрэнк Верман отправился на работу в Портленд и принести газету никак не мог. Значит, газету принёс кто-то другой! А во-вторых, на стенной полке в спальне частный детектив нашёл бумажный свёрток, на котором женской рукой химическим карандашом были написаны имя и фамилия убитой женщины. Свёрток был аккуратно завёрнут, казалось очевидным, что его никто прежде не разворачивал [эта деталь выразительно демонстрирует небрежность осмотра места преступления сотрудниками службы шерифа!]. Развернув бумагу, Левингз обнаружил 6 кружевных оконных занавесок, аккуратно выглаженных и сложенных. В «кабине» Верманов имелось 6 окон, так что занавески, очевидно, являлись комплектом, необходимым на весь дом. Но возникал вопрос, почему хозяйка дома – Дэйзи Верман – получив занавески от швеи, не развернула их и не оценила работу?

Не зная, с чего начать, частный детектив пошёл в самого начала, а именно – он явился в местный универмаг и поинтересовался, во сколько были доставлены газеты 4 июня? Продавец ответил, что это случилось как обычно около 8 часов вечера, скорее позднее, нежели раньше. Тогда Левингз задал второй вопрос: не помнит ли свидетель, кто забирал газеты Верманов? Продавец ответил, что не следит за такими деталями, дескать, жители сами разбираются между собой кто чьи газеты получает и кому отдаёт, но после появления почтальона в магазин заходил Джон Пендер, местный житель, который просмотрел стопку доставленных газет и вроде бы какие-то унёс. Но чьи именно газеты забрал Пендер, продавец не знал. Оставшиеся газеты утром следующего дня разбирали жители самостоятельно. Но поскольку утром 5 сентября Дэйзи Верман уже была мертва, эти детали детектива не заинтересовали.

Далее детектив стал разбираться с происхождением пакета с занавесками. Он узнал, что одна из местных жительниц – некая Рэйчел Бэйтс – имела дома швейную машинку и оказывала всевозможные услуги по пошиву и подгонке одежды, а кроме того, шила шторы, гардины и т. п. При встрече с детективом Рэйчел признала факт получения заказа на 6 занавесок от Дэйзи Верман – швее надлежало обшить их кружевами – и уточнила, что заказ был выполнен 3 сентября. На вопрос о том, как и когда занавески были возвращены хозяйке, Рэйчел ответила, что вечером 3 сентября она положила бумажный свёрток в «почтовый ящик», установленный на пне. Об этом ящике упоминалось в начале главы. Рэйчел настаивала на том, что ни 3, ни 4 сентября не приходила в «кабину» Верманов и пошитые занавески из рук в руки не передавала. Это был явно не тот ответ, который был нужен Левингзу!

Видя, что частный детектив как будто бы с недоверием воспринял её слова, Рэйчел Бэйтс поспешила заверить его в том, что имеется свидетель тому, как она положила свёрток с занавесками в «почтовый ящик». Что же это был за свидетель? Им оказался Джон Пендер, чей участок находился через дорогу, прямо напротив пня с сундуком, использовавшимся в качестве «почтового ящика».

Левингз направил свои стопы к Джону Артуру Пендеру (John Arthur Pender), жившему на удалении приблизительно 300 м. от «кабины» Верманов. Участок, на котором жили супруги Пендер, им не принадлежал – землёй владел некий господин Шнейцер (Schneitzer), сводный брат жены Пендера, при этом сам Шнейцер в Скаппусе не появлялся и интереса к тому, что происходит на его участке, не выказывал. Строго говоря, дома у супругов Пендер ещё не было – они жили в своеобразном шатре с импровизированными стенами и большим пологом вместо крыши. Джон Пендер занимался тем, что строил большой птичник, что выглядело несколько странно, принимая во внимание отсутствие нормального жилья. Пендер не любил имя «Джон» и откликался на обращения «Джек», либо «Артур».

Первая встреча Левингза с Пендером произошла 10 сентября. Детективу бросилась в глаза большая, но уже поджившая царапина на лбу собеседника. На вопрос о её происхождении Пендер ответил, что поранился, ударившись лбом об угол доски.

Частному детективу собеседник очень не понравился. Собирая сведения о нём, он узнал, что характер у Джона был весьма своеобразный. Так, например, он умудрился переругаться со всеми соседями из-за своей привычки работать в вечернее и ночное время. По-видимому, Пендер был "совой" и его активность с заходом Солнца возрастала, поэтому пилить и стучать молотком он начинал в сумерках. Согласитесь, сосед с такими закидонами, выведет из себя любого! Практически все, жившие в радиусе полукилометра от Пендера, просили его не шуметь на ночь глядя, но Джон [он же "Артур", он же "Джек"] оставался верен себе. Есть такие люди, которые любят рассказывать о том, как они "всех крутят на бую" и Пендер, судя по всему, был из числа как раз таких вот любителей "крутить". Разумеется, детектив постарался узнать, работал ли Пендер вечером 4 сентября, то есть в то время, когда произошло двойное убийство? Оказалось, что тем вечером тот начал работать позже обычного и вкалывал до поздней ночи.

В общем, Лавлесс явился к шерифу Томпсону и рассказал о сделанных открытиях. По версии детектива, Пендер явился в "кабину" Верманов вечером 4 сентября, использовав в качестве предлога для визита доставку газет и пакета с занавесками. Убедившись, что хозяин дома отсутствует, Джон перешёл к решительным действиям, намереваясь склонить молодую привлекательную женщину к адюльтеру. Скорее всего, он не планировал убивать Дэйзи, но активное сопротивление женщины спровоцировало вспышку его гнева. Застрелив Дэйзи, преступник решил имитировать нападение "Убийцы топором", благо в начале сентября все уже знали об убийстве семьи Хилл в Арденвальде в июне месяце и супругов Кобл – в июле. Разбив головы Дейзи и Гарольда обухом топора, Пендер покинул "кабину" Верманов и вернулся к себе домой.

Версия частного детектива чрезвычайно понравилась шерифу Томпсону и последний 12 сентября лично приехал на участок Джона Пендера, дабы задать тому кое-какие вопросы. Каково же было изумление шерифа и сопровождавшего его детектива Левингза, когда оказалось, что Джона Пендера нигде нет. Более того, накануне вечером тот не стучал, не пилил, не ходил в местный магазин и его вообще никто не видел. Неужели Пендер надумал пуститься бега?! О лучшем подарке шериф и мечтать не мог…

Пользуясь случаем, Томпсон решил осмотреть жилище теперь уже подозреваемого Джона Пендера. Ордера у шерифа не было, но ведь строго говоря, и жилища тоже не было! Имелась импровизированная стенка из досок, палок и кустарника и натянутый поверх неё навес – у этого пространства даже двери не существовало, а потому замок навесить было не на что! Почему бы не покопаться в тумбочке, не перевернуть кровать и не открыть все чемоданы в отсутствие хозяина, верно?

Помощники шерифа дружно взялись за обыск, в результате которого был найден старый револьвер 38-го калибра и неоконченное письмо, из содержания которого можно было понять, что Джон Пендер предлагает своей жене уехать из Орегона. Что ж, всё сходилось – вот орудие убийства, а вот свидетельство того, что Пендер после появления детектива Левингза запаниковал!

Ну а коли подозреваемый скрывается, стало быть, его надо ловить! Шериф Томпсон разослал по всем округам штата Орегон, а также соседних штатов, ориентировку на скрывающегося от следствия Джона Пендера, называющего себя «Джеком» или «Артуром». Погоня оказалась напряженной, но недолгой – уже 15 сентября разыскиваемый был взят под стражу неподалёку от города Индепенденс примерно в 85 км. южнее Скаппуса. Джон приехал в лагерь сезонных работниц, занимавшихся сбором хмеля – там работала его жена. Мужчину заковали в кандалы и повезли в город Сент-Хейленс, в котором находилась тюрьма округа Коламбия.

Ситуация выглядела очень странной. Ордер на арест отсутствовал, как, кстати, и ордер на обыск жилища и личных вещей Пендера. Арестованный на допросах бескомпромиссно отрицал свою причастность к произошедшей 4 сентября трагедии и вполне здраво указывал на то, что его никто не предупреждал о запрете отъезда из места проживания, а стало быть, разговор о попытке бегства неуместен, как минимум!

Газеты штата Орегон в середине сентября оповестили жителей штата, что 15 числа наконец-то арестован Джон Артур Пендер, подозреваемый в причастности к убийству Дэйзи и Гарольда Верманов.

Кроме того, следует иметь в виду, что частный детектив в силу своего правового статуса в принципе не имеет права ограничивать свободного гражданина в перемещениях. Никаких свидетельств присутствия Пендера на месте убийства Верманов правоохранительные органы не предъявили и рождался обоснованный вопрос, на основании чего мужчину вообще обвиняют в причастности к убийству и лишают свободы? Просто в силу неких совпадений и домыслов?!

Изучив револьвер Пендера, сотрудники службы шерифа обнаружили наличие в канале ствола дефекта. Из описаний сложно понять, что имелось в виду, по-видимому, у входа в канал ствола имелась каверна. На основании этого было заявлено, будто правоохранительные органы могут доказать, что именно из этого револьвера были выпущены 5 пуль, убившие Дэйзи и Гарольда Верманов.

Сразу скажем, что это полнейшая чепуха, причём в силу двух, несвязанных между собой причин. Во-первых, каверна (пустота) не создаёт на оболочке пули особых следов, которые можно было бы распознать и связать с этим дефектом. А во-вторых, даже если бы каверна такие следы и создавала, то тогдашнее состояние криминалистической техники не позволяло их достоверно зафиксировать. Фактически баллистическая экспертиза в современном понимании появилась лишь в 1925 г., когда Грейвелл создал сравнительный микроскоп – увеличительный прибор с 2-я независимыми каналами визирования. К тому времени появилась техника фотографирования с развёрткой сложных поверхностей, что позволило фотографировать всю поверхность пули [гильзы]. Совмещение этих научно-технических достижений позволило фиксировать, сравнивать и достоверно подтверждать совпадение следов, оставляемых различными частями и элементами оружия на пулях и гильзах. Более того, раз уж зашла речь о следах на оболочках пуль, можно добавить, что само понимание их уникальности [присущей каждой единице нарезного огнестрельного оружия] появилось отнюдь не сразу – эту идею высказал в 1922 г. американский криминалист Уайт, до этого времени «эксперты-баллистики» ограничивали своё изучение пуль только лишь их взвешиванием, измерением калибра и констатацией наличия [отсутствия] у них оболочки.

Сопоставление следов ударов бойка на капсюлях разных гильз в сравнительном микроскопе. Лишь изобретение сравнительного микроскопа в 1925 г., имевшего два независимых канала визирования и позволявшего фиксировать объекты изучения на фотоплёнку, превратило баллистическую экспертизу в научную дисциплину. Все т. н. «баллистические экспертизы», проведенные до этого времени, являются по своей сути гаданием на кофейной гуще и с точки зрения современных представлений не заслуживают доверия.

То есть все разговоры шерифа Томпсона о том, что правоохранительные органы могут доказать использование пистолета Джона Пендера для убийства матери и сына Верманов – это пустая болтовня. В 1911 г. никто в Орегоне – да и во всём мире – доказать этого не мог!

Разумеется, люди шерифа принялись опрашивать жителей Скаппуса относительно того, не замечали ли они нечто подозрительное, связанное с Джоном Пендером и Дэйзи Верман? И разумеется, нашлись доброхоты, которые рассказали о том, что подмечали нежелание Дэйзи общаться с этим человеком, о том, что ей было неуютно в его обществе и она старалась от него поскорее уйти подальше. Честно говоря, ценность таких свидетельств оценить вообще невозможно. Тут сразу же хочется задать встречный вопрос: а как должна вести себя замужняя женщина в обществе малознакомого ей женатого мужчины? Можно задать и иной вопрос, тоже уместный: а если бы Дэйзи весело улыбалась Джону и не хотела бы покинуть его компанию, то это было бы названо флиртом и попыткой адюльтера? Следует понимать, что когда человек арестован, то подавляющее большинство его коллег и соседей выскажется о нём либо сдержанно-нейтрально, либо откровенно осуждающе. Мало кто найдёт в себе мужество говорить об арестованном хорошо, тем более, что в случае Джона Пендера, как было уже отмечено выше, мы видим человека довольно грубого и конфликтного. Его мало кто любил и, соответственно, мало кто нашёл доброе слово в его защиту.

Внимательный читатель в этом месте наверняка захочет узнать, как обстояло дело с прядью волос, зажатой между пальцами Дэйзи Верман, соответствовали ли эти волосы волосам Джона Пендера? Нет, не соответствовали, ни длиной, ни цветом, но в середине сентября эта деталь никого не заинтересовала.

Нельзя не отметить того, что сам Джон Пендер категорически настаивал на собственной невиновности и утверждал, будто имеет alibi. По его словам, вечером 4 сентября к нему приходил сосед по фамилии Линдлофф (Lindloff), обычно покупавший у него свежее молоко. В тот вечер он также купил молоко и некоторое время разговаривал с Пендером, общение их проходило уже по темноте.

Линдлофф, разумеется, был допрошен, он подтверждал факт визита, но настаивал на том, что покупка молока произошла до захода солнца. На основании этого противоречия шериф и прокурор посчитали, что alibi у подозреваемого нет.

Джон Пендер, он же Джек Пендер, он же Артур Пендер, стал главным подозреваемым в убийстве Дэйзи и Гарольда Верманов. Может показаться невероятным, но всё обвинение против него основывалось на обнаружении в «кабине» убитых газет от 4 сентября и нераскрытого свёртка с занавесками. Правоохранительные органы посчитали, что именно убийца принёс на место преступления то и другое, хотя совершенно непонятно, на чём эта уверенность основывалась.

А далее в расследовании произошёл довольно необычный зигзаг – в Сент-Хейленс приехал Джеймс Пендер (James F. Pender), отец задержанного Джона. Это был очень необычный человек, по праву заслуживающий того, чтобы сказать сейчас о нём несколько слов.

Родившийся в конце ноября 1845 г., Джеймс в возрасте 21 года вошёл в состав добровольческой группы «пустынных охотников» -скаутов, решившей положить конец бесчинству банды «Чёрной Кэтти» в штате Индиана. Преступники грабили фермеров, а также пассажиров дилижансов, курсировавших между городами, пускали в ход оружие по делу и без дела, на счету этой группы было множество убийств. В течение нескольких месяцев «пустынные охотники» разгромили банду, часть преступников погибла в перестрелках, часть – попала в плен и отправилась надолго в тюрьмы, а оставшиеся были вынуждены бежать из штата.

Затем Джеймс Пендер записался в отряд генерала Кастера, воевавшего с индейцами-шайеннами, а после 1871 г. занялся тем, что мы назвали бы сейчас полицейской работой. Пендер был железнодорожным маршалом, сопровождая особо ценные государственные грузы, а также принимал участие в создании полицейских органов на территории современного штата Юта. Сам штат как административная единица появился в 1896 г., но его территория активно заселялась гражданами США начиная с 1860-х гг. В 1892 г. Пендер-старший пришёл в полицию города Огдена (Ogden) и через 2 года возглавил отряд из 5 детективов в штатском [«в простой одежде» («plain clothes»), как говорили тогда]. Это был аналог, или точнее, предтеча современного уголовного розыска. Хотя сам по себе Огден являлся городком небольшим, через него проходила первая трансконтинентальная железная дорога, а потому его значение для экономики прилегающего региона сложно было переоценить.

Джеймс Пендер отлично справлялся с ответственной работой, получил звание капитана полиции. Зачастую ему приходилось выезжать за пределы Огдена, поскольку многие противоправные деяния совершались транзитными преступниками. Ко времени описываемых событий 65-летний Джеймс пользовался репутацией искусного детектива и тонкого психолога, его коллеги утверждали, будто 90 процентов арестованных Пендером людей в конечном итоге добровольно признавались в инкриминируемых преступлениях. Сложно подтвердить или опровергнуть эту цифру, тем более, сложно понять насколько же она в действительности связана с эффективностью полицейской работы, но объективно Джеймс внёс большой вклад в весьма сложные и запутанные уголовные расследования той поры.

Так, например, считается, что именно благодаря работе капитана был выведен на «чистую воду» брачный аферист Генри Купер (Henry Cooper), выдававший себя на европейского дворянина. Незадолго до описываемых событий – в 1909—1910 гг. – Джеймс Пендер со своими детективами успешно поработал над разоблачением мошеннической группы, вошедший в историю под названием «Банда Макбрая» («Maybray gang»). Это довольно известная преступная группа, о которой даже сняты кинофильмы, в минуту досуга можете навести справки в интернете – там довольно много информации о её участниках и их проделках. Находчивые ребятки умудрились «развести» простодушных жителей Среднего Запада на более чем 5 млн.$ – а это более 200 млн.$ в ценах 2021 года!

В общем, Джеймс Пендер был полицейским очень толковым и высокопрофессиональным. Узнав о том, что в Орегоне взят под стражу его средний сын – а всего Джеймс являлся отцом 3-х сыновей и 3-х дочерей – капитан полиции Огдена немедленно отправился за 1 тыс. км. в Портленд. Там он перво-наперво нанял сыну адвоката Джона Логана (John F. Logan), считавшегося весьма компетентным и с хорошими связями, после чего встретился с шерифом Томпсоном и прокурором Тонгом. Да-да, расследованием руководил тот самый Берт Тонг, что упоминался в 1-й главе настоящей книги [удивляться этому не надо, поскольку границы прокурорских округов не всегда совпадали с границами шерифских, поэтому один и тот же прокурор зачастую вёл расследования на территориях различных служб шерифов].

Джеймс Пендер приложил массу усилий к тому, чтобы помочь сыну. Однако появление опытного детектива вызвало лишь глухое раздражение орегонских «законников».

Через 2 недели капитан вернулся к месту службы и дал местной газете интервью, в котором поделился своим впечатлением от увиденного и услышанного в Орегоне. Из его текста видно, что Джеймс Пендер был шокирован царившими в округе Коламбия нравами.

Прежде всего, он обратил внимание на отсутствие ордера на арест сына. Ордер не был выписан даже на момент отъезда Джеймса обратно в Юту, т.е. по состоянию на 2 октября [напомним, Джон Пендер был взят под стражу 15 сентября!]. Далее он подчеркнул, что сын и адвокат требуют от судьи выдачи специального судебного приказа для доставки Джона в суд, дабы там была проверена обоснованность лишения его свободы. Судья такой приказ не отдаёт и попросту игнорирует все обращения. Налицо явное нарушение "habeas corpus", одного из базовых принципов англо-американской юридической системы.

Статья от 4 октября 1911 г. в издававшейся в Огдене газете «The evening standart» с говорящим названием «Джас Пендер защищает своего сына». Статья была посвящена рассказу о результатах поездки детектива в Портленд и состоянии расследования убийства Дэйзи Верман и её малолетнего сына.

Продолжая рассуждать далее, капитан детективов сообщил, что все улики против Джона являются косвенными и он вообще не может понять, как можно лишать человека свободы на подобных основаниях? Закончил Джеймс свои рассуждения на довольно оптимистичной ноте, сообщив читателям, что по мнению адвоката Логана освобождение Джона из-под стражи является лишь вопросом времени и ни один судья в США не посмеет пренебречь требованиями «habeas corpus», призванными обеспечивать гражданам индивидуальную свободу.

Ох самонадеян же оказался Джеймс Пендер! И наивен…

Частный детектив Левингз, узнав о том, что отец Джона Пендера – опытный сыщик с большим стажем работы, поспешил усилить «доказательную базу» в отношении подозреваемого. Левингз заявил, что несоответствие волос, найденных в руке убитой женщины, волосам Пендера объясняется тем, что последний умышленно вложил в руку жертвы чужие волосы. Дескать, Джон по рассказам отца хорошо знал как станут проводить расследование детективы и на какие детали они будут обращать внимание! Чужие волосы в руке убитой – это уловка, рассчитанная на запутывание расследования!

Так орегонские «законники» получили прекрасное объяснение тому, почему важнейшая улика, имевшаяся в их распоряжении, не указывала на подозреваемого. Улика – это и не улика, а подделка… «Тело доказательств», собранных окружным прокуром Бертом Тонгом в отношении Джона Пендера, сводилась в самом общем виде к следующим тезисам:

– Пендер был одержим молодой и привлекательной Дэйзи Верман, а та его боялась и избегала. Ряд свидетелей был готов подтверждить под присягой, что Дэйзи чувствовала себя в обществе Джона «неловко».

– Револьвер Пендера имел брак, который отражался на внешнем виде пуль, выпущенных из него. Прокуратура располагал экспертом, готовым подтвердить, что пули, извлеченные из тел Дэйзи и Гарольда Времанов, были отстреляны именно из этого пистолета.

– Джон Пендер забрал из универмага газеты Верманов, а из «почтового ящика» – пакет с кружевными занавесками и сделал это для того, чтобы обеспечить благовидный предлог для визита к Дэйзи Верман в вечернее время.

– На лбу обвиняемого 10 сентября имелась застарелая царапина, полученная несколькими днями ранее. Дэйзи Верман оказала нападавшему активное сопротивление и царапина могла быть оставлена именно ею.

– Обвиняемый, узнав об интересе к своей персоне со стороны частного детектива, сел писать письмо жене, в котором предлагал уехать из Орегона.

– Впоследствии, однако, он изменил планы и письмо отсылать не стал. Джон Пендер предпочёл скрыться из Скаппуса. Он направился к жене, работавшей на плантации по уборке хмеля, и имел намерение вместе с нею уехать из Орегона, но планам этим не суждено было сбыться ввиду последовавшего ареста.

Насколько всё, написанное выше, выглядело достоверно? Автор предлагает читателям самостоятельно ответить на этот очень простой вопрос, но сразу уточнит, что судья, получив от окружного прокурора такую мотивировку, выписал ордер на арест Джона Пендера без колебаний. Так что адвокат Логан напрасно тешил себя надежной на великую силу «habeas corpus» – его подзащитный вернулся в окружную тюрьму с полноценным арестным ордером и очень мрачными перспективами на будущее.

Не прошло и 2-х недель, как Большое жюри, собранное про требованию окружного прокурора Тонга, на заседании 19 октября приняло решение о достаточности доказательств вины Джона Артура Пендера. При этом окружной прокурор Тонг попросил предоставить ему как можно больше времени на подготовку процесса и Большое жюри предоставило ему право откладывать начало судебного процесса вплоть до мая 1912 г. По меркам того времени полугодовая отсрочка в передаче дела в суд являлась мерой довольно нетипичной. Это решение не только открывало дорогу к полноценному суду с участием присяжных заседателей, но косвенно свидетельствовало о полном доверии обвинению, что не сулило обвиняемому ничего хорошего.

Джеймс Пендер – следует отдать должное энергии и напористости этого человека! – пытался помочь сыну. Он связался с руководством Союза ветеранов Испанской войны [Джон был участником войны американо-испанской войны 1898 г.] и попросил их отыскать сослуживцев сына, дабы те могли дать показания в его пользу. Также Джеймс связался с Джорджем Тэчером, упоминавшемся выше криминалистом полиции Портленда, и в лице оного нашёл убежденного сторонника невиновности сына.

Впоследствии Джеймс Пендер и Джордж Тэчер действовали рука об руку, поддерживая друг друга и координируя действия в защиту обвиняемого.

1 марта 1912 г. Джеймс Пендер уволился с должности капитана полиции Огдена, перейдя на более высокооплачиваемую работу руководителя службы безопасности железной дороги. Деньги являлись отнюдь не главной причиной ухода его из полиции – Джеймс Пендер считал, что ему необходимо больше свободного времени для организации защиты сына.

Нельзя не отметить того, что значительная часть жителей Орегона не верила в достоверность обвинений против Пендера. Симпатий ему добавляло то, что жена, родные сёстры и мать регулярно навещали его в тюрьме – подобная поддержка очень помогала поддерживать образ мирного семьянина, облыжно обвиненного в жестоком преступлении.

Судебный процесс по обвинению Джона Артура Пендера в убийстве Дэйзи и Гарольда Верманов проходил в мае – июне 1912 г. под председательством судьи Уилльяма Кэмпбелла (Campbell). Нам незачем сейчас особо останавливаться на этом процессе, поскольку он остался не завершён, причём по причине довольно экзотичной. Дело заключалось в том, что судья, после обнародования вердикта присяжных, признавших Джона Пендера виновным в убийстве Верманов, заявил, что не может вынести приговор.

Своё необычное решение Кемпбелл объяснил тем, что судья при вынесении приговора руководствуется как вердиктом жюри, так и внутренним чувством справедливости, в данном случае хотя обвинительный вердикт получен, внутренняя убеждённость не позволяет ему признать вину подсудимого. В крайнем раздражении Кэмпбелл заявил, что Пендера невозможно признать виновным на основании той доказательной базы, которой оперирует прокурор Тонг. Действия судьи можно сравнить с самоотводом, только в данном случае он был взят не в начале суда, а фактически по его завершении. Ситуацию следует признать, конечно же, неординарной, разгорелся скандал, который привёл к остановке процесса и назначению нового суда.

Джеймс Пендер, отец обвиняемого, скончался в июле 1913 г. после 2-недельной борьбы с возвратным тифом. По всеобщему мнению, здоровье его подточила изнурительная борьба за спасение сына, хотя с формальной точки зрения умер он всё-таки от тяжёлой инфекционной болезни, которую тогдашняя медицина лечила плохо.

Следующий судебный процесс над Джоном Пендером проходил в сентябре – октябре 1913 г., то есть спустя 2 года со времени убийства Дэйзи и Гарольда Верманов. Он оказался полон воистину драматичных поворотов. Обвинение сумело создать определенный градус напряжения, уточняя у свидетелей детали присущих Пендеру странностей, например, о том, как тот работал в тёмное время суток или смущал убитую Дэйзи Верман долгим взглядом… Были упомянуты все изложенные выше доводы – и царапина на лбу, и бегство из Скаппуса, и недописанное письмо жене.

Но когда защита стала вызывать своих свидетелей, выяснилось, что их показания ничуть не менее убедительны показаний свидетелей обвинения.

В защиту Пендера выступил шериф округа Малтномах Том Уорд (Tom Word), прямо заявивший, что с теми уликами, что озвучила сторона обвинения, человека нельзя даже задерживать. Представитель Союза ветеранов Испанской войны Джей Аптон (Jay Upton) произнёс настоящий панегирик в честь обвиняемого, заявив, что не может представить, чтобы такой рыцарь, как Джон Пендер, посягнул на жизнь женщины и ребёнка! А криминалист Джордж Тэчер заострил внимание присяжных на том, что пресловутая «экспертиза револьвера» не имеет никакой доказательной силы и по сути антинаучна. Опытный полицейский Тэчер весьма здраво указал на то, что следствие с самого начала зациклилось на одной версии, согласно которой именно обвиняемый убил Дэйзи и Гарольда Верманов, но при этом не уделило должного внимания другим направлениям расследования. В частности, никого из причастных к расследованию не заинтересовали сообщения жителей Скаппуса о хищениях из домов 4 сентября, то есть в тот самый день, когда произошло двойное убийство. Проведенное Левингзом расследование нельзя считать полным хотя бы по той причине, что оно не отвечает на вопрос кто совершал кражи из домов Рэйли и Хэссома?

В целом, вердикт присяжных представлялся отнюдь не очевидным, линия защиты выглядела убедительно и не опровергнутой обвинением. Тем сильнее оказалось потрясение присутствующих, когда жюри после 18-часового обсуждения вернулось из совещательной комнаты с вердиктом, признававшим вину Пендера полностью доказанной, а его самого не заслуживающим снисхождения. Этот исход оказался до некоторой степени неожиданным и для самого Пендера, который в эмоциональном порыве вскочил с места и, потрясая кулаками в воздухе, закричал, что его подставили Левингз и Томпсон. До этого момента он держал себя в руках и сохранял самообладание, но в ту минуту подсудимый потерял всякий контроль над эмоциями.

13 октября судья Джеймс Эйкин (James A. Eakin) приговорил Джона Артура Пендера к смертной казни через повешение.

По меньшей мере дважды приговоренный оказывался на краю смерти – тогда назначали дату его казни и перед камерой начинал круглосуточное дежурство конвоир. Такое дежурство практиковалось для исключения самоубийства смертника в последние дни жизни. В последний раз, а именно – 28 февраля 1914 г. – губернатор штата остановил подготовку к казни буквально за 3 часа до приведения приговора в исполнение. Не совсем понятно, почему защита медлила с подачей апелляции в Верховный суд штата, но известно, что упомянутую выше отсрочку исполнения приговора обеспечило обращение матери Джона Пендера к губернатору штата Освальду Уэсту, а отнюдь не действия адвоката Логана.

Несложно догадаться, что ожидание казни в каком-то смысле было страшнее самой казни. Можно не сомневаться, что Джону Пендеру в последние месяцы 1913 г. и в первой половине 1914 г. было очень и очень тяжело.

Апелляция поступила в Верховный суд только летом 1914 г., в сезон каникул членов суда. Рассмотрение документов могло состояться только после 1 сентября – той даты, когда Верховный суд штата возвращался к работе. Следует отдать должное этой в высшей степени бюрократической структуре – дело Джона Пендера рассматривалось в приоритетном порядке и по прошествии буквально полутора месяцев состоялось решение, оставившее приговор окружного суда в силе.

Заметка от 2 марта 1914 г. рассказала читателям о том, что обращение матери приговоренного к смерти Джона Пендера к губернатору Орегона позволило перенести дату казни на более поздний срок.

Тут следует сказать, что после вынесения окружным судом смертного приговора осенью 1913 г. адвокат Логан написал судье Эйкину частное письмо, в котором высказал суждения о прошедшем процессе и предложил высказаться судье. Не совсем понятно почему Эйкин вступил в переписку с адвокатом, быть может они были давно знакомы, возможно – судьёй двигали некие "особые соображения", но сейчас для нас важно то, что Эйкин позволил себе высказать сомнение в убедительности доводов обвинения и заметил, что Пендер заслуживал снисхождения.

После того, как Верховный суд штата умыл руки, адвокат Логан решил использовать это частное письмо как довод в борьбе за помилование осужденного. Логан подготовил соответствующее прошение на имя губернатора штата, в котором сделал упор на следующие доводы:

– вся доказательная база обвинения построена на косвенных уликах;

– окружной шериф Томпсон, принадлежавший к числу главных недоброжелателей Джона Пендера, серьёзно скомпрометирован и в скором времени, вероятно, сам окажется за решёткой [адвокат намекал на расследование хищений в ведомстве шерифа залоговых сумм, о котором в своём месте уже упоминалось];

– судья Эйкин в частной переписке признавал целесообразность смягчения приговора, который сам же и вынес [дословно на языке оригинала: "he declared that it was a case where an executive would be justified in commuting the sentence", или по-русски: "он заявил, что это был случай, когда исполнительная власть имела бы право смягчить приговор"];

– судья Кэмпбелл, председательствовавший на первом процессе по делу Пендера, считал доказательную базу обвинения совершенно недостаточной для вынесения приговора, что и послужило причиной остановки суда.

Следует отдать должное аппарату губернатора – там отнеслись серьёзно к полученному прошению. С Логаном вступил в переговоры представитель губернатора, в результате чего появилась следующая сделка: губернатор Уэст своей властью помилует Джона Пендера и заменит смертную казнь пожизненным заключением, но Пендер обязуется отказаться от попыток добиваться в будущем полной отмены приговора и выхода на свободу. Эта сделка являлась бессрочной и могла быть отменена при единственном условии, а именно – если будут обнаружены некие новые данные, доказывающие невиновность Джона Пендера.

Сделка была благополучно заключена и в ноябре 1914 г. было официально объявлено о помиловании Пендера губернатором штата.

Что последовало далее?

В 1915 г. частный детектив Левингз не без помпы объявил о собственном «уходе на пенсию». Он получил от руководства штата Орегон премию в 2 тыс.$, а его секретарь Верна Смит (Verna Smith) была переведена на работу в аппарат окружного прокурора округа Малтномах. Основанием для её трудоустройства явилось то, что частный детектив подарил свой личный архив прокуратуре и Верна была назначена хранительницей специально созданного фонда. Немного удивительная практика, верно? Смахивает на плохо замаскированную коррупционную схему… Сам же частный детектив уединился на своей ферме на берегу реки Клатскейни (Clatskanie), где занялся выращиванием лука.

Казалось бы, тут истории конец – но нет! – до конца этой истории было ещё далеко.

По прошествии нескольких месяцев – 4 января 1915 г. – директор Орегонской психиатрической больницы (Oregon state insane asylum) Штейнер (Steiner) распространил официальное заявление для прессы, из которого следовало, что один из пациентов этого учреждения дал признательные показания об убийстве Дэйзи и Гарольда Верманов. Первоначально это признание было сделано больничному священнику Уилльяму Макларену, впоследствии больной повторил свой рассказ в присутствии директора лечебницы. Штейнер охарактеризовал услышанное следующим образом: «Я думаю, что его признание правдиво во всех подробностях. Он описал убийство со всеми деталями, и я убежден, что Пендер невиновен»15.

В ужасном убийстве признался Джон Сиркс (John G. H. Sierks). Это был сын той самой Элизабет Сиркс, которая через окно «кабины» видела трупы Дэйзи и Гарольда сначала 5 сентября, потом 6, потом – 7 и только после этого догадалась, что видит она нечто не совсем обычное. Если дамочка была немного тугодумна и склонна к алкоголизму, то сынок её оказался душевнобольным безо всяких оговорок.

Тот самый госпиталь по лечению душевных болезней, в котором шизофреник и хронический алкоголик Джон Сиркс в самом начале 1915 г. признался в совершенном несколькими годами ранее убийстве своих соседей Дэйзи и Гарольда Верманов.

В психиатрическую больницу он попал после того, как стал нагишом прогуливаться по улицам Скаппуса. Уже после госпитализации выяснилось, что Джон на протяжении нескольких лет имел довольно странное увлечение – он выходил к железнодорожной линии и, дожидаясь появления пассажирского поезда, начинал мастурбировать на глазах изумленных пассажиров. Эксгибиционизм Сиркса, вроде бы, не сопровождался какими-либо насильственными действиями. но впоследствии его мать призналась в том, что иногда Джон начинал ей грозить и для пущей убедительности даже хватался за молоток или топор, смотря что под руку попадалось.

Что же именно Джон Сиркс рассказал об убийстве Верманов?

По его словам в День труда 1911 г. он выпивал в обществе своего друга Джона Исайи Смита (J.I.Smith) в доме последнего в городе Хиллсборо, расположенном приблизительно в 5 милях (~8 км.) южнее Скаппуса. Компанию им составили какие-то фермеры, друзья Смита, имена которых Сиркс не запомнил. В какой-то момент Сиркс уснул, собутыльники уложили его на кровать и он проспал примерно до 7 часов вечера. Проснувшись, Сиркс решил уехать домой. Приведя себя в порядок, он немного поболтал с гостеприимным хозяином и отправился в путь. Около 19:30 он оказался на железнодорожной станции «Вэлли Виста» («Valle Vista»). Там он дождался поезда, идущего в Барлингтон (Burlington), и на нём доехал до Скаппуса. В Скаппусе он появился примерно в 22 часа, возможно, чуть позже.

Домой идти ему не хотелось и Сиркс решил осмотреть участки соседей. Он последовательно влез в дома Хэссома и Рэйли. В сундуке первого он отыскал револьвер 38-го калибра и взял его, а в «кабине» Рэйли прихватил молоток. Возможно, он взял что-то ещё, но что именно Сиркс уже не помнил ввиду того, что со времени описываемых событий минуло несколько лет и он к тому же был в тот вечер крепко пьян.

От дома Рэйли рассказчик двинулся к участку Пендера, рассчитывая обворовать и его, но оказалось, что Джон на месте и что-то пилит. Это вызвало неудовольствие Сиркса, он остановился под деревьями, раздумывая над тем, какую бы «подлянку» устроить Пендеру? В это время он стал внимательнее осматривать молоток, похищенный у Рэйли, и понял, что инструмент бракован – один из 2-х зубцов гвоздодёра на противоположной ударной поверхности стороне оказался сломан. Инструмент с таким дефектом нельзя было продать, притом он легко опознавался хозяином, а стало быть, ценность его стремилась к нулю. Крайне раздосадованный этим открытием, Сиркс метнул молоток в тент, натянутый над рабочим местом Пендера, и бросился бежать. Он опасался, что Пендер захочет узнать, кто это кидает тяжёлые предметы в его «шатёр» и погонится за ним.

В конечном итоге Джон Сиркс оказался перед «кабиной» Верманов. Его заинтересовало, что же происходит в доме? Мужчина приблизился к постройке и стал заглядывать в окна. Никакой особой цели он не преследовал, смысл своих действий в 1915 г. он объяснить так и не смог. Его попытки подсмотреть за находящимися в «кабине» людьми не остались не замечены Дэйзи Верман. Хозяйка дома вышла на веранду и стала громко кричать на Сиркса. По его словам, женщина была очень рассержена и обращалась к нему крайне грубо. Видя, что визитёр не реагирует на обращенные к нему слова, Дэйзи неожиданно вытащила револьвер и выстрелила в Сиркса. Последний испугался за свою жизнь и, вытащив украденный из дома Хэссома револьвер, выстрелил 3 раза в женщину.

Дэйзи упала на веранде и Сиркс, дабы скрыть преступление, внёс её тело в «кабину» и уложил на кровать. Он не знал, мертва ли женщина или нет, но проверять это и не думал! Приставив револьвер ко лбу Дэйзи, он произвёл ещё один выстрел ей в голову, так сказать, контрольный. Поскольку маленький Гарольд, сидя в своей кроватке, громко плакал, Джон Сиркс дважды выстрелил и в него. После этого он взял топор, лежавший в ящике с дровами у печи, и разбил им головы Дэйзи и Гарольда.

Уходя, Сиркс забрал револьвер Дэйзи Верман и закопал его в садике возле «кабины». Далее он вернулся к дому Хэссома и вернул похищенный ранее пистолет обратно в сундук. Понимая, что ему необходимо обеспечить alibi, дабы исключить какие-либо подозрения в свой адрес, Джон Сиркс направился к железнодорожной станции, где сел в поезд, отправлявшийся в направлении Барлингтона. Там он оказался около полуночи и некоторое время болтался на вокзале, заговаривая с работниками железной дороги и полицейским патрульным. Сиркс был нарочито общителен, он старался обратить на себя внимание в надежде, что его запомнят.

Затем он дождался поезда в обратном направлении и вернулся в Скаппус примерно в 4 часа утра 5 июня. К его немалому удивлению никаких подозрений в его адрес не возникло и людей шерифа полностью устроило представленное Сирксом alibi.

Хотя Льюис Левингз занимался ботаническими работами на ферме, он как старый боевой конь на зов трубы, моментально отреагировал на сообщения о признательных показаниях Джона Сиркса. Будучи человеком лучше многих осведомленным о деталях расследования 1911 года, бывший частный детектив указал на ряд серьёзных нестыковок в рассказе Сиркса и несоответствие сообщенных им деталей фактическим данным.

Перечислим основные тезисы опровержения Левингзом признательных показаний Сиркса:

– Если Сиркс действительно покинул Хиллсборо в 19:30, то он никак не успевал добраться до Скаппуса к 22 часам;

– Сиркс никак не мог отправиться из Скаппуса в Берлингтон, а затем вернуться обратно в интервале времени между полуночью и 4 часами утра по той простой причине, что между этими населенными пунктами не курсируют ночные поезда;

– Нет свидетельств того, что Дэйзи Верман была убита на веранде, то есть вне дома. Но есть свидетельства того, что она была убита в постели в положении лёжа на спине [речь идёт о том, по-видимому, что пули попали в живот, не повредив одежду – это означает, что женщина была частично обнажена].

– Убийца не стрелял в лоб Дэйзи Верман. Из тела жертвы были извлечены 3 пули, а не 4.

– Сиркс в своём признании обошёл полным молчанием тот факт, что убийца, уходя, запер за собою дверь в "кабину" Верманов.

– Сиркс также ничего не сказал о том, что убийца после совершения преступления тщательно умылся, используя рукомойник на веранде полотенце, оставленное там же.

Часть изложенных выше возражений Левингза можно объяснить избирательностью памяти рассказчика. Например, не подлежит сомнению осведомленность Сиркса о том, что «кабина» Верманов была заперта, поскольку его же мать первой обнаружила трупы в запертом доме. Поэтому можно считать, что Сиркс не сообщил о запертой двери лишь потому, что посчитал эту деталь не имеющей значения. Можно найти какие-то объяснения ночным поездкам, которых якобы не могло быть ввиду отсутствия в расписании подходящих поездов. В том, что Сиркс мог добраться от станции «Вэлли Виста» до станции «Скаппус» за 2,5 часа тоже сомневаться не приходится – расстояние между ними всего 30 км. Но вот рассказ о добивающем выстреле в лоб Дэйзи Верман здраво объяснить невозможно. Кроме того, совершенно недостоверно выглядит и сообщение о стрельбе в Дэйзи на веранде – нам в точности известно, что женщина активно сопротивлялась нападающему, была повалена на кровать и частично обнажена и только после этого в её живот трижды выстрелили в упор. Невольно рождается вопрос, насколько же рассказчик правдив? Он действительно следует истине, или делится своими фантазиями на тему сенсационного убийства?

Признательные показания Джона Сиркса раскололи орегонское общество и запустили растянувшееся на несколько лет противостояние сторонников различных версий случившегося в Скаппусе. Борьба шла как открыто – т.е. через печать и различные массовые мероприятия – так и подковёрно. Так, например, губернатор Орегона официально запретил обсуждать рассказ Джона Сиркса в печати на том основании, что последний официально является душевнобольным. А Общество ветеранов Испанской войны регулярно проводило благотворительные собрания, на которых обсуждалось текущее положение дел Джона Пендера и собирались деньги в его поддержку. Сторонники Левингза предпринимали всяческие меры по дискредитации оппонентов. Так, например, им удалось установить, что детектив Джордж Тэчер был знаком с преподобным Уилльямом Маклареном, священником Орегонской психиатрической больницы, причём знакомство это состоялось до того, как Сиркс дал признательные показания. Данный факт послужил основанием для подозрений в том, что душевнобольной Сиркс сделал свои признания отнюдь не добровольно, а под психологическим давлением священника, принявшего сторону своего товарища-детектива.

Эта борьба мнений растянулась на несколько лет. В 1919 г. криминалист Тэчер опубликовал книгу «Почему некоторые мужчины убивают», посвященную истории Пендера и Сиркса. В ней портлендский полицейский довольно убедительно доказывал виновность душевного больного Сиркса и приводил доводы, призванные убедить читателя в предвзятости Левингза. Эта книга качнула чашу весов на сторону защитников Пендера, общественное мнение стало отчётливо демонстрировать симпатию к осужденному. 11 сентября 1920 губернатор Орегона Бен Уилсон Олкотт (Ben W. Olcott) подписал указ о помиловании Джона Пендера, что вызвало новый всплеск эмоций вокруг судьбы этого человека. Указ губернатора был составлен крайне витиевато и противоречиво. Например, из его текста было невозможно понять, на основании чего можно помиловать преступника, если тот не просит о помиловании? За скобками оставался вопрос о возможной судебной ошибке, ведь если Джон Пендер попал в тюрьму ввиду ошибки суда, то кто-то же эту ошибку допустил! Губернатор умудрился ни разу не упомянуть судью Эйкина и не ответил на принципиальный вопрос, кто же убил Дэйзи и Гарольда Верманов, если не Джон Пендер?

В общем, кто-то считал помилование последнего поспешным и необоснованным шагом, а кто-то, напротив, оценивал этот акт губернаторского гуманизма как свидетельство торжества американского правосудия.

Сам Джон Пендер возвратился на свободу не без триумфа. Он отправился в турне по Соединенным Штатам, выступая в клубах Общества ветеранов испанской войны с лекциями об убийстве Верманов и собственной судьбе. Некоторые данные, использованные автором в этой главе, взяты именно из стенограммы одного из докладов Пендера.

Казалось, история эта, наконец-то, должна закончиться, справедливость торжествует, а зло наказано, точнее, названо по имени и фамилии! Но вопреки ожиданиям продолжение последовало, да притом какое!

28 октября 1927 г. в полицию Портленда обратилась 15-летняя школьница Шарлотта Кроуфорд (Sharlotte Crowford), сообщившая о том, что некий немолодой мужчина пытался назначить ей свидание в городском парке. Шарлотта не хотела разговаривать с незнакомцем, но отвязаться от него не получалось, кроме того, в какой-то момент он показался ей не просто навязчив, а по-настоящему опасен. Дабы не выводить мужчину из себя и и не провоцировать нападение, девушка назначила мужчине свидание на вечернее время, а сама помчалась в полицию за помощью.

Ситуация выглядела немного странной, но ничего особенно пугающего полицейские в рассказе Шарлотты не усмотрели. Было решено отправить в парк пару женщин-полицейских в штатском, которым надлежало подстраховать Шарлотту и доставить мужчину в полицейский участок («полицейскую станцию», как говорили тогда в США) для профилактической беседы. Правоохранители не сомневались в том, что к Шарлотте Кроуфорд пристал какой-то малообразованный эмигрант, не имеющий понятия о том, что «возрастом согласия» на территории его новой родины считается 18 лет, а потому всем, кто младше, свидания назначать нельзя.

В назначенное время Шарлотта пришла в условленное место. Женщины-полицейские находились на удалении около 30 метров и поддерживали с ней визуальный контакт. Появился худощавый плешивый мужчина, который заговорил с Шарлоттой, взял её под руку и быстро повёл в кусты. Шарлотта попыталась сопротивляться, но силы были очевидно неравны и неизвестный за считанные секунды скрылся с девушкой за густой стеной зелени. Женщины-полицейские помчались к кустам, они умышленно не воспользовались свистками, опасаясь того, что мужчина бросится наутёк и доказать его виновность в противоправных действиях будет невозможно.

В течение нескольких секунд – возможно, 5 или 6 – полицейские не видели ни Шарлотту, ни мужчину. Когда же они проломились через кустарник и выскочили на небольшой свободный пятачок земли, то оказалось, что школьница лежит без движения на земле, а мужчина сжимает ей горло. Он не сразу понял, что на него направлены револьверы и женщины – это не обычные прохожие, а сотрудники полиции, когда же, наконец, он сообразил, что для него всё закончилось, то впал в состояние, близкое к прострации. При обыске на месте совершения преступления из пиджака неизвестного извлекли молоток, большой складной нож с 8-дюймовым [~20 см.] лезвием и… детский игрушечный револьвер, выкрашенный матовой серо-чёрной краской и выглядевший очень натурально. В вечернее время эта игрушка вполне могла сойти за настоящее оружие!

Плешивого мужчину отвели в полицейский участок – он был совершенно неконтактен и не реагировал на обращенные к нему слова. Шарлотта Кроуфорд, потерявшая сознание во время душения, была отправлена в больницу. Промедление полицейских едва не стоило ей жизни.

Около получаса задержанный игнорировал обращенные к нему вопросы и по его поведению невозможно было понять, действительно ли он не в себе, или же просто натурально прикидывается. Но как только старые сотрудники полиции его опознали, он моментально ожил и стал разговаривать как ни в чём ни бывало.

Задержанным оказался Джон Артур Пендер, тот, который «Артур» и «Джек». Он попросил о досудебной сделке – в обмен на признание им вины в нападении на Шарлотту Кроуфорд прокурор должен был согласиться считать его душевнобольным и поместить в психиатрическую лечебницу штата. В конечном итоге сделка была заключена, но с одним важным дополнением – Джон Пендер будет содержаться в Орегонской психиатрической больнице (Oregon state insane asylum) бессрочно, если только он попробует под каким-либо предлогом покинуть её стены, сделка будет расторгнута и он отправится в тюрьму штата.

Точная дата смерти Пендера неизвестна, но известно, что он продолжал находиться в психиатрической лечебнице спустя и 10 лет после нападения на Шарлотту Кроуфорд.

Джон Артур Пендер в ноябре 1937 г.

Пендер проверялся на возможную причастность к преступлениям против молодых женщин и девушек, произошедших в Портленде и ближайших пригородах в период 1920 – 1927 гг. В те годы имело место по крайней мере одно убийство школьницы с использованием молотка и очень соблазнительным представлялось связать его с Пендером. Также фиксировались схожие преступления в отношении женщин в пригородах Портленда. Работа в этих направлениях результата не дала – Пендер категорически отрицал свою причастность к иным преступлениям и правоохранительные органы не смогли найти убедительного материала, способного доказать обратное.

Итак, что же у нас получается в «сухом остатке»?

Два жителя Скаппуса – Джон Пендер и Джон Сиркс – независимо друг от друга рассматривались в качестве убийц Дэйзи и Гарольда Верманов. Первый отрицал свою виновность, но всё равно был осуждён, второй, напротив, свою вину признал, но осуждён не был. Ситуация выглядит парадоксальной, но такое случается… Формально виновным остался Сиркс, хотя признание его вызывало большие вопросы и почти наверняка является недостоверным. Пендер же остался невиновным, но его жестокое нападение на Шарлотту Кроуфорд заставило многих современников поверить в то, что расправа над Верманами явилась делом его рук.

Где же правда? И можем ли мы, анализируя события той поры из XXI века, сделать какие-то выводы о виновности, либо невиновности упомянутых лиц?

Думается, можем, и прежде всего потому, что сейчас, в 2021 году, мы знаем о событиях той поры много больше, нежели жители Америки. Мы видим не отдельные элементы паззла, а картину целиком, нам известно что предшествовало событиям 1911 года и что последовало за ними. Кроме того, у нас есть понимание психологии убийц-«дестройеров», совершающих преступления, подобные тем, что рассматриваются в настоящей книге. В начале XX столетия подобного понимания у сотрудников правоохранительных органов не было и они, строго говоря, даже не представляли, кого же именно им надлежит искать.

Мы можем вполне определенно утверждать, что ни Пендер, ни Сиркс не убивали Дэйзи и маленького Гарольда. С Сирксом всё более или менее понятно, его рассказ мало соответствует известной картине преступления, да и психологически недостоверен. Кажется почти невероятным, чтобы Дэйзи Верман вышла из дома и выстрелила в хорошо знакомого ей человека, вся вина которого заключалась лишь в том, что тот подошёл к окну и заглянул через стекло.

С Джоном Пендером ситуация кажется более запутанной, но лишь на первый взгляд. В действительности вопрос его виновности в преступлении тоже имеет убедительный и однозначный отрицательный ответ. Вспомним, что в руке убитой Дэйзи Верман был найден клок волос, не соответствовавший волосам Джона Пендера. Чтобы объяснить это противоречие детектив Левингз выдвинул версию об умышленном подбрасывании Пендером фальшивой улики и обосновал столь необычайную находчивость подозреваемого его родством с опытным детективом. Дескать, сынок нахватался от папы-полицейского разных специфических уловок и приёмчиков! Звучала версия Левингза вроде бы правдоподобно, вот только почему-то она игнорировала присутствие на месте преступления газет от 4 сентября и занавесок, пошитых Рэйчел Бэйтс. Напомним, что именно наличие этих вещей в «кабине» Верманов вывело следствие на Джона Пендера, если бы газет и пакета с занавесками в доме не оказалось, то никаких вопросом в нему у правоохранителей не возникло бы. Если Джон Пендер действительно был настолько хитроумен, как это приписывал ему Левингз, то газету и свёрток с занавесками он бы на месте преступления не оставил бы.

Задумайтесь на секундочку: проницательный хитрый злоумышленник, отправляясь совершать преступление, берёт с собою клок чужих волос [а их ещё раздобыть где-то нужно!], но при этом оставляет на месте преступления улики, выводящие на его след! То есть вложить чужие волосы в ладонь жертве Пендер догадался, а унести газету, которую он использовал для того, чтобы ему открыли дверь, нет! То есть в одном случае он демонстрирует хладнокровие, проницательность и способность думать перспективно, а буквально через 5 минут он почему-то ведёт себя необдуманно, торопливо и откровенно бессмысленно… Странно, что подобное противоречие не смутило частного детектива.

То, что Пендер спустя 16 лет совершил нападение на Шарлотту Кроуфорд отнюдь не доказывает его причастность к двойному убийству Верманов. За эти годы с Джоном много чего произошло, он отбыл в тюрьме 9 лет и полученный опыт не мог не повлиять на него. Тюрьма меняет человека и, к сожалению, не в лучшую сторону.

Но если Дэйзи и Гарольда убил не Пендер и не Сиркс, а кто-то другой, то мог ли это быть «Американский Убийца топором»? Как представляется, такая вероятность имеется и притом весьма значительная.

На это указывает ряд соображений, которые имеет смысл перечислить здесь:

– Очевидная близость 2-х железных дорог, расстояние до которых от места совершения преступления около 300 м.;

– Закрывание преступником дверей при отходе с места совершения преступления;

– Нанесение ударов обухом топора;

– Совершение преступления возле границы штата [от Скаппуса до границы между Орегоном и Вашингтоном около 5 км.]. Близость к границе штата позволяла «Убийце топором» быстро переместиться на территорию, находящуюся под другой юрисдикцией. Этот фокус преступник, по-видимому, проделывал прежде не раз. Напомним, что 2 годами ранее он убил семью Медоус в штате Вирджиния, после чего перебрался в соседний штат Западная Вирджиния и там убил членов семьи Худ. Расстояние между местами упомянутых преступлений около 65 км., но несмотря на очевидную близость они находятся под юрисдикциями разных штатов16. Уже в этой книге описаны преступления, имеющие схожее географическое распределение! В самом деле, 9 июня 1911 г. в Арденвальде совершается убийство семьи Хилл [расстояние до границы между штатами Орегон и Вашингтон менее 20 км.], а уже через месяц – 11 июля – в Рейнире, на территории штата Вашингтон убиваются супруги Кобл [до границы с Орегоном 80 км.]. Очевидно, что преступник переместился из Орегона в Вашингтон, что представляется логичным. А затем, в начале сентября он возвращается обратно в Орегон, где убивает Дэйзи и Гарольда Верманов в непосредственной близости от границы штата. В подобных «скачках» через границу есть здравый смысл и они кажутся вовсе неслучайными!

До некоторой степени сбивают с толку детали, которые не соответствуют традиционной для «Убийцы топором» манере криминального действия – использование огнестрельного оружия и довольно очевидный сексуальный интерес к Дэйзи Верман. Но тут следует иметь в виду то, что огнестрельное оружие использовалось «Убийцей топором» и в некоторых иных эпизодах. Кроме того, стрельба из револьвера могла явиться для преступника вынужденной мерой – в том случае, если он увидел, что Дэйзи Верман вооружена и готова применить оружие. Тут уж ему было не до выбора оптимального способа умерщвления!

Интерес же к лицам противоположного пола также можно видеть в некоторых других эпизодах [например, в нападении на семью Хилл 9 июня 1911 г.]. При этом мы не можем отрицать того, что в других эпизодах сексуальный компонент отсутствует напрочь [хороший тому пример – убийство супругов Кобл, в котором преступник не выказал ни малейшего интереса к молодой Нетти].

Вполне возможно, что упомянутый компонент являлся сугубо ситуационным, то есть, когда среди жертв попадался сексуально интересный для убийцы объект, тот демонстрировал свой специфический интерес, но если такого объекта не оказывалось, то «Убийца топором» от своего замысла всё равно не отступал и убивал всех, кого встречал. Если это соображение справедливо, то мы можем сделать кое-какие выводы об иерархии предпочтений убийцы – для него безусловно приоритетной являлась возможность жестоко убить и изуродовать жертву, а возможность раздеть и каким-то образом удовлетворить свою сексуальную потребность являлась глубоко вторичной опцией [необязательной при принятии решения о нападении].

Есть ещё одно соображение, способное объяснить демонстрацию сексуального интереса к жертве в одних эпизодах и отсутствие такового в других. Соображение это довольно специфично и не очевидно, но по мнению автора представляется довольно правдоподобным и его следует сейчас высказать. Речь идёт о возможном хроническом венерическом заболевании убийцы. Когда болезнь обостряется, то эякуляция становится крайне болезненной и преступнику становится уже не до сексуальной активности. При этом потребность убивать остаётся – венерическое заболевание никак на неё не влияет. Когда же у преступника наступает ремиссия, то половая функция более или менее восстанавливается, по крайней мере убийца может заниматься самоудовлетворением без боли в половом органе или крайнего неудобства.

В начале XX столетия антибиотиков не существовало и полностью избавиться от венерического заболевания при тогдашнем уровне развития медицины было практически невозможно. Тем более от постыдной болезни не мог избавиться бродяга, каковым по мнению автора являлся «Американский Убийца топором». Именно наличие у убийцы хронического венерического заболевания, периодически обостряющегося, а затем вновь переходящего в вялотекущую форму, и объясняется периодическое появление и последующее исчезновение сексуального интереса к жертвам.

Интересным представляется ещё одно соображение, на котором следует заострить внимание. Верманы приехали из Маршаллтауна, административного центра округа Маршалл в Айове, в котором «Американский Убийца топором» прежде уже совершал преступление [речь идёт об убийстве 3-х членов семьи Харди 5 июня 1910 г.]. Причём Верманы уехали из Айовы в августе 1910 г., то есть после того, как произошло зверское преступление на ферме Харди. Это означает, что преступник и жертвы потенциально моли быть знакомы. Такое допущение объяснило бы многие неясные моменты, например, передачу Верманам газет или то, как злоумышленник оказался внутри «кабины». Ведь если Дэйзи была прежде знакома с «Убийцей топором» и узнала мужчину, то она могла впустить его добровольно.

К сожалению, данное направление правоохранительными органами никак не исследовалось. Ни Левингз, ни Томпсон, ни Тэчер, ни Тонг – никто не попытался связать события в Айове с тем, что случилось в Скаппусе, и не продемонстрировал ни малейшего интереса к обстоятельствам жизни Верманов до их переезда в Орегон. А жаль, ведь если бы выяснилось, что жертвы проживали в Айове на незначительном расстоянии от дома Харди, либо были знакомы с убитыми, либо имели какую-то иную связь с произошедшей там годом ранее трагедией, то подобное открытие позволило бы взглянуть на случившееся в Скаппусе под совершенно неожиданным углом.

Впрочем, автор отнюдь не настаивает на знакомстве Верманов с убийцей и считает данную деталь совершенно второстепенной. Один из главных доводов обвинения в отношении «Артура» Пендера, напомним, строился вокруг того, что в «кабине» Верманов оказались газеты от 4 сентября и нераскрытый свёрток с оконными занавесями. Из наличия этих вещей на месте преступления делался вывод, согласно которому именно убийца и вручил их Дэйзи, обеспечив себе благовидный предлог для приглашения в дом.

Но подобное предположение при всей своей кажущейся убедительности, на самом деле не может считаться ни убедительным, ни даже единственно возможным. Представьте другое развитие событий – Пендер приносит газеты и свёрток с занавесками, отдаёт их Дэйзи Верман, несколько минут разговаривает с нею и спокойно уходит. Женщина откладывает в сторону принесенное Пендером, потому что ей надо покормить сына и уложить его спать. Читать газеты женщина вряд ли станет, занавески развешивать – тоже, лучше заняться этим поутру, тем более, что их перед развешиванием надо будет прогладить. Занимаься глажкой при свете керосиновой лампы как минимум непрактично – и света мало, и дорого стоящий керосин придётся расходовать – а потому лучше заняться этим делом поутру, при солнечном свете.

Итак, Дэйзи занимается своими делами и тут появляется «Убийца топором», следует нападение и двойное убийство.

Проходит несколько дней и «Артур» Пендер узнаёт о гибели Дэйзи и её ребёнка. Подумав немного, он понимает, что является последним из жителей Скаппуса, видевшим убитых живьём. Отец Пендера опытный полицейский, наверняка рассказывавший сыну о своей работе, и «Артур» прекрасно знает полицейскую аксиому – последний, кто видел жертву, должен рассматриваться в качестве самого вероятного убийцы.

Как вы думаете, сложив всё это в своей голове, Пендер признался бы в том, что это именно он принёс Дэйзи Верман газеты и пакет с занавесками? Нет, конечно же. И никто бы не сознался, у кого есть голова на плечах…

Можно ли допустить, что Пендер лгал, отрицая свою встречу с Дэйзи Верман вечером 4 сентября? Разумеется, можно! Более того, подобная ложь вполне вероятна и по-человечнески хорошо понятна. Но следует чётко понимать – сам факт такой встречи не доказывает причастность к совершению преступления. Зная, как работает полиция и как рассуждают детективы, следует признать, что сокрытие факта встречи с жертвами – это весьма разумная тактика.

Поэтому важность раскрытия тайны появления в «кабине» Верманов газет и пакета с занавесками преувеличивать не следует. Никакой связи с преступлением эта тайна может не иметь. И по мнению автора, не имеет.

По мнению автора очевидные неполнота и предвзятость проведенного расследования не могут служить опровержением предположения о причастности к преступлению в Скаппусе «Американского Убийцы топором». Подобная гипотеза не может считаться доказанной, но общая совокупность известных сейчас данных и отдельные аспекты произошедшей трагедии делают высказанное предположение обоснованным и вполне вероятным.

В середине дня 20 сентября 1911 г. Нетти Рут (Nettie Ruth) постучалась в двери дома №321 по Вест Дэйл стрит (West Dale street) в городе Колорадо Спрингс (Colorado Springs) в штате Колорадо. В этом доме проживала её старшая родная сестра Мэй Элис Барнхэм (May Alice Burnham) вместе с 2-я маленькими детишками и мужем Альбертом (Albert Burnham). Нетти пришла по делу – она принесла корзину с одеждой, которую Мэй следовало перешить. Сёстры пытались наладить в Колорадо Спрингс маленький швейный бизнес и у них существовало разделение труда: старшая работала за швейной машинкой, а младшая подыскивала заказы и взаимодействовала с клиентами.

Несколькими днями ранее, в воскресенье вечером 17 сентября Нетти была в гостях у сестры и теперь принесла новую порцию заказов.

Район Вест Дэйл стрит в начале минувшего столетия был сравнительно малонаселенным. Здесь располагался санаторий для страдавших туберкулёзом – 20 небольших домиков, сдававшихся в длительную аренду. Некоторые постройки стояли обособленно, на удалении около 50 метров от ближайших соседей, а некоторые, напротив, жались друг к другу. Ближайший к дому Нетти Рут соседский домик находился на удалении всего 4 метров! Подобная хаотическая застройка была обусловлена желанием хозяев санатория сохранить старые деревья и тем сделать пейзаж живописнее. Фактически Вест Дэйл стрит тогда находилась в лесопарковой зоне, подлесок был расчищен, но зелени вокруг домиков было очень много.

Нетти несколько раз постучалась с дверь дома №321, но ей никто не ответил. Не было слышно и детских голосов, что выглядело совсем уж странно, поскольку 6-летняя Нелли Эмма (Nellie Emma) и 3-летний Джон (John) всегда были очень активны и громогласны. В щель возле дверной ручки был вставлен свёрнутый лист бумаги, Нетти развернула его и увидела счёт из местной бакалейной лавки, датированный понедельником 18 сентября. Это означало, что посыльный приходил к дому Барнхэмов в понедельник или во вторник, ему никто не открыл и он оставил счёт на виду. Абсолютная тишина в доме и вокруг него, а также счёт от бакалейщика наводили на мысль об отъезде жильцов, но Нетти в среду должна была ждать прихода сестры и никуда уйти не могла. От этого зависел её заработок!

Альберт Барнхэм вместе с супругой Мэй Элис и детьми – 6-летней Нелли Эммой и 3-летним Джоном.

Не зная, что предпринять, Нетти отошла от дома сестры на некоторое расстояние, и в задумчивости остановилась. Её увидела из окна своего дома Анна Мерритт (Anna Merritt), жившая дальше по улице на удалении около полусотни метров. Анна была хорошо знакома с Нетти и потому, выйдя из дома, заговорила с нею. Мерритт сообщила Рут, что не видела Барнхэмов ни в понедельник, ни во вторник и они, должно быть, уехали. Нетти категорически отвергла подобное предположение. Тогда Мерритт предложила позвонить на работу Альберту Барнхэму, мужу Мэй, возможно, тот знал куда же исчезли жена и дети.

Альберт Барнхэм работал в санатории «Modern Woodman», одном из лучших в Колорадо-Спринг. Место его работы было удалено от места проживания семьи примерно на 9 миль (~14 км.). Работал Альберт на условиях полного пансиона, то есть приезжал на работу на несколько дней, там ел и спал, а потом возвращался на несколько дней домой. Альберт болел туберкулёзом – собственно, этим и объяснялось его появление в штате Колорадо 8 лет назад. Здешний климат – выраженно континентальный и высотный [высота над уровнем моря более 1800 м.] – считался полезным для страдающих лёгочными заболеваниями. Если Альберту стало плохо на работе, то Мэй и дети могли отправиться к нему – подобное предположение выглядело вполне разумным и с Альбертом, пожалуй, действительно следовало поговорить!

В доме Анны Мерритт имелся телефонный аппарат, поэтому связаться с Альбертом Барнхэмом удалось быстро и без особенных затруднений. Узнав по какой причине его беспокоит свояченица, Альберт сообщил Нетти, что работает в санатории 7-й день подряд и всё это время не видел ни жену, ни детей.

Всё это выглядело очень и очень странно! Мерритт сообщила, что у неё есть ключ от дома Мэй – соседи обменялись ключами на всякий случай несколько месяцев назад – а потому входную дверь можно открыть.

С ключом наперевес обе барышни устремились к дому №321. Однако ключ, не сделав полный оборот, застрял к замке, да так, что его невозможно было ни вперёд повернуть, ни вернуть в начальное положение и вытащить. В замке явно находился мусор, заклинивший его.

Женщины поняли, что происходит нечто ненормальное и развязка может оказаться очень и очень неприятной. Мерритт предложила выбить дверь, используя в качестве тарана тяжёлый толстый пень, стоявший на веранде. Пень прежде являлся своеобразным стулом, теперь же ему предстояло послужить в новом качестве. Женщины вдвоём подняли тяжёлую деревяшку и, раскачав её на весу, ударили в дверь. Дверная коробка треснула, ригель вырвал накладную планку и дверь распахнулась. Из дома потянуло специфическим неприятным запахом.

Женщины наверняка думали об одном и том же, но Анна Мерритт высказала своё предположение вслух. «Ты ведь догадываешься, что мы увидим внутри», – негромко произнесла она и непонятно было, то ли сказанное являлось утверждением, то ли вопросом. Анна и Нетти вошли в дом и через несколько секунд увидели обезображенные тела Мэй и её детей.

Стремглав выбежав вон, они помчались к дому Мерритт дабы по телефону вызвать на место преступления шерифа. Там миссис Мерритт стало плохо и до конца дня она не поднималась с кровати. В общем, добрая душа помогла бескорыстно, да только сама едва не умерла от пережитого стресса!

Движуха перед домом №321 – подходы и отходы Нетти Рут, выбивание двери, последующее выбегание на улицу и крики – не осталась незамеченной обитателями Вест Дэйл стрит. В течение буквально четверти часа весть о чудовищном убийстве матери и её двух малолетних детей разнеслась среди жителей околотка. На место преступления устремились люди, всем было интересно поглазеть на место настоящего убийства и настоящие изуродованные трупы! Ну как такое зрелище – тем более, бесплатное! – мог пропустить среднестатистический американец?!

Один из жителей, убедившись в том, что трупы действительно находятся в доме и там можно сфотографировать массу интересных деталей, помчался за фотоаппаратом. Бизнес-идея этого человека была более чем понятна – если сделать эксклюзивные фотографии трупов и места преступления, то снимки можно продавать в розницу как фотопортреты, а кроме того, отснятый материал можно предложить газетам. Всё это могло принести много денег, надо было только подсуетиться.

Вернувшись через некоторое время с фотокамерой, мужчина попытался сфотографировать привлекший его внимание отпечаток ботинка на полу, для чего присел у окна. Установив надлежащим образом камеру, он сделал снимок и… вспышка магниевого порошка воспламенила занавеску! Возникла небольшая паника, занавеску быстро затушили и как будто бы ничего страшного не произошло, но этот незначительный эпизод повлёк определенные последствия, о которых чуть ниже будет сказано особо.

Колорадо Спрингс являлся административным центром округа Эль Пасо, поэтому на место происшествия прибыли помощники шерифа. Также в городе существовал собственный полицейский департамент и к дому №321 приехали полицейские. А когда стало ясно, что в доме действительно находятся трупы 3-х человек, то местные «законники» позвонили в столицу штата город Денвер и попросили прислать опытных детективов оттуда. Из Денвера приехали не только детективы в штатском, но и сам начальник столичной полиции Армстронг (Armstrong). Более того, к расследованию привлекли также и сотрудников детективного агентства Пинкертона, но случилось это чуть позже и нам придётся отдельно говорить об их работе. В общем, с самого начала расследование убийства Мэй Элис Барнхэм и её детей находилось в фокусе внимания правоохранительного сообщества и проводилось со всей возможной для того времени тщательностью.

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрами обозначены места преступлений: 1 – убийство семьи Хилл (4 чел.) в пос. Арденвальд, штат Орегон, в ночь на 9 июня; 2 – убийство супругов Кобл (2 чел.) в пос. Рейнир, штат Вашингтон, в ночь на 11 июля; 3 – убийство матери и сына Верман в пос. Скаппус, штат Орегон, вечером 4-го или в ночь на 5 сентября; 4 – массовое убийство (6 чел.) в г. Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, вечером 17 сентября или в ночь на 18-е. Для удобства восприятия точки 1 и 3, расстояние между которыми составляло около 35 км., умышленно раздвинуты.

«Законники» стали прибывать к месту совершения преступления спустя час с момента обнаружения тел убитых. Всё это время дом Барнхэмов стоял открытым и местные жители бродили как вокруг него, так и заглядывали внутрь. Нет точных данных о том, как сильно зеваки исказили место совершения преступления, но можно не сомневаться в том, что наследили эти добрые люди немало, что автоматически обесценило такие улики, например, как отпечатки ног в доме и вокруг него, а также запаховые метки, которые с большой вероятностью могли быть оставлены преступником. Именно по этой причине правоохранители сразу же отклонили идею организации погони с использованием собак.

Первые «законники», прибывшие к дому Барнхэмов, перво-наперво попытались сориентироваться в обстановке и принялись выяснять кто где жил и что подозрительного видел или слышал. Два дома, следующих за место преступления по Вест Дэйл стрит, оказались свободны – там никто не жил уже более месяца. А вот ближайший к дому Барнхэмов, тот самый, что находился на расстоянии от него всего 4 метра, был занят семьёй Уэйн, состоявшей из 30-летнего Генри (Henry Wayne), его жены 26-летней Бланш (Blanche Wayne) и их дочери Лулы (Lula Wayne). С возрастом последней есть некоторая неясность, известны газетные публикации, согласно которым девочке был 1 годик, но встречаются и сообщения о том, что ей уже исполнилось 2, но в любом случае ясно, что Лула была совсем малышкой. Уэйны были дружны с Барнхэмами, в Колорадо они приехали 10-ю месяцами ранее из Нью-Йорка и здесь познакомились с Альбертом Барнхэмом. Именно по рекомендации последнего они поселились в санатории на Вест Дэйл стрит. Две семьи очень сближало то обстоятельство, что их члены болели туберкулёзом и все соседи отмечали в высшей степени доброжелательные отношения между Уэйнами и Барнхэмами.

Генри Уэйн с супругой Бланш и малышкой Лулой. В декабре 1910 г. семья приехала в Колорадо Спрингс из Нью-Йорка из-за того, что Генри болел туберкулёзом, а холодный сухой климат штата Колорадо облегчал течение лёгочных заболеваний. В начале XX столетия в Соединенных Штатах от туберкулёза ежегодно умирало около 100 тыс. человек, тогдашняя медицина была неспособна победить эту опасную болезнь.

Но ни Генри, ни Бланш не появились после того, как рядом с их домом началась беготня соседей и появились люди в форме. И это выглядело очень странно, поскольку ближайшие соседи могли стать важнейшими свидетелями!

Поскольку на стук в дверь обитатели дома не отреагировали, сержант полиции Колорадо Спрингс Джон Шпрингер (J. H. Springer) и детектив Томас Гэвин (Tom Gavin) стали обходить постройку, заглядывая в окна. Ничего толком рассмотреть они не могли, но за домом, у двери со стороны кухни, полицейские обнаружили… топор с длинной ручкой, прислоненный к стене. Топор был весь перепачкан кровью, к обуху налипли волосы, а на его рукояти имелись имелись размазанные отпечатки пальцев и ладони, причём отпечатки эти были оставлены не кровью, а… чернилами!

Странная находка возбудила подозрения и дом было решено открыть без санкции прокурора. После того, как входную дверь удалось открыть при помощи работника санатория, принёсшим запасные ключи, в спальне были найдены тела Генри, Бланш и Лулы Уэйн. Все они находились в своих кроватях и, по-видимому, были убиты во сне.

Таким образом число погибших на Уэст Дэйл стрит достигло 6 человек, которые были убиты в двух рядом стоящих домах.

Что же показал осмотр места преступления? Результаты оказались шокирующими и сбивающими с толку одновременно:

1) Все убитые находились в постелях в пижамах и ночных рубашках, что указывало на умерщвление в ночное время. В обоих домах дети спали в кроватях родителей.

2) Следов борьбы не обнаружено.

3) Все 6 человек оказались умерщвлены ударами обухом топора по головам, во всех случаях смерть наступала от открытой травмы мозга в считанные минуты после травмирования. Каждому наносилось большое количество ударов, из-за чего кости черепа полностью утрачивали присущую им форму.

4) Трупы после убийств не перемещали, за исключением тела 6-летней Нелли Эммы Барнхэм. Тело девочки оказалось уложено в изножье поперёк кровати и представлялось очевидным, что девочка не могла так уснуть. Кроме того, на теле Нелли Эммы присутствовали следы неких необычных манипуляций преступника [по-видимому, сексуальных]. Неизвестно что именно именно сделал преступник – в сохранившихся материалах расследования такие детали не приводятся – но впоследствии именно эти манипуляции, послужили основанием для того, чтобы говорить об убийце, как о моральном уроде [именно такая формулировка использовалась полицейскими чиновниками при общении с газетчиками]. Из сохранившихся материалов также непонятно, явились ли эти манипуляции прижизненными или посмертными.

Тем не менее, Барнс оформил ордер на арест Альберта Барнхэма и отправился к дежурному судье, дабы подписать его. Через несколько часов помощник прокурора вернулся с подписанным документом и Барнхэм официально был взят под стражу как подозреваемый в убийстве членов своей семьи и соседей.

Правда очень скоро всем стало ясно, что Альберт не мог быть убийцей. И дело даже не в его душевных страданиях, искренность которых была очевидна всем, видевшим этого человека в те дни. Во-первых, работодатель Альберта подтвердил его alibi, а во-вторых, его физическое состояние оказалось настолько скверным, что он попросту не мог добратсья от места работы к дому, совершить преступление и возвратиться обратно за несколько ночных часов. Альберт Барнхэм умирал от туберкулёза, даже небольшое физическое напряжение заставляло его задыхаться и некоторое время отдыхать. Он попросту не мог преодолеть пешком 18 миль (~30 км.) за несколько ночных часов.

С самого начала расследования правоохранители пребывали в твёрдой уверенности, что трагедия на Вест Дэйл стрит как-то связана с семьёй Барнхэм. На это указывали необычные действия преступника, вытащившего из шкафа пижамы и ночные сорочки членов семьи и белое пальто Нелли Эммы. Ничего подобного в доме Уэйнов убийца не делал, а стало быть, Уэйны представлялись ему целью менее значимой.

5) В доме Барнхэмов убийца вытащил из шкафа чистую ночную одежду жильцов и сложил её стопками на кровати. Кроме того, он для чего-то вытащил из плательного шкафа белое пальтишко Нелли Эммы и положил его рядом с трупом девочки, запачкав ткань кровью.

6) Одно из окон в доме Барнхэмов оказалось открытым [рама опущена, но не зафиксирована]. Через него преступник проник в дом. На подоконнике стояла бутылочка с чернилами, которые преступник опрокинул, при этом он испачкал чернилами руки, часть подошвы правого ботинка и одежду.

7) Чернильные отпечатки рук остались на рукояти топора, использованного преступником в качестве орудия убийства. Среди многочисленных смазанных отпечатков остался прекрасный след большого пальца правой руки.

8) Спальня в доме Барнхэмов имела врезной замок в двери, однако он остался открыт [ключ находился в замочной скважине]. Если бы замок оказался закрыт, то Мэй Элис, возможно, оказалась бы вне досягаемости преступника.

9) На столе в гостиной дома Барнхэмов находились тарелки с остатками пищи. Судя по количеству столовых приборов, трапезничали четверо. Первоначально полицейские решили, что преступник после совершения убийства достал четвёртый прибор и поужинал [или позавтракал?], но впоследствии Нетти Рут, младшая сестра Мэй Элис, сообщила, что на столе стоит посуда, оставшаяся после её ужина с убитыми вечером 17 сентября. По-видимому, после ухода Рут мама отправила детей спать, а мытьё посуды отложила до утра.

10) В гостиной стоял таз, полный розовой воды. Полицейские пришли к выводу, что преступник обмывался в нём и приводил себя в порядок.

11) Рядом с тазом находилась горка пепла, убийца явно что-то сжигал, хотя и не совсем понятно что это могло быть и почему сжигание производилось на полу, а не в камине.

12) Также внимание полицейских привлекла частично сгоревшая занавеска на окне и скомканный и обгоревший кусок местной газеты от 17 сентября. Поначалу они дискутировали о возможной попытке сожжения дома, однако быстро утратили интерес к этим уликам, узнав, что занавеска загорелась от магниевой вспышки при попытке сделать фотографию места совершения преступления, о чём было сказано выше. Однако следует подчеркнуть, что сожжение части газеты и пепел на полу, по-видимому, связанный с этим, не имели отношения к действию фотографа. Остаётся лишь сожалеть о том, что правоохранители так и не разобрались в том, что и для чего сжигал убийца – ответы на этот вопрос, или хотя бы, версии с ним связанные, представляют немалый интерес. В своём месте мы постараемся в этих деталях разобраться.

13) На каминной полке в гостиной дома Барнхэмов остались золотые часы, принадлежавшие главе семейства. Кроме того, в доме Уэйнов в 3-х местах [на кухне, на полочке у кровати и в карманах костюма Генри Уэйна] были найдены наличные деньги на общую сумму чуть менее 30$. Эти открытия свидетельствовали о том, что убийца не ставил перед собой цель совершить ограбление и не обыскивал дома жертв [или по крайней мере, не провёл обыск настолько дотошно, как это делают профессиональные «домушники»].

14) Генри, Бланш и Лула Уэйн были найдены в одной кровати в гостиной [их дом не имел отдельной спальни]. Убийца накрыл тела с головою. Позы жертв и состояние их одежды для сна свидетельствовали о том, что преступник не испытывал интереса к убитым и. по-видимому, к ним не прикасался.

15) Топор, явившийся орудием совершения убийства, принадлежал соседке некоей миссис Эванс, жившей дальше по улице на удалении около 60 м. от дома Барнхэмов. Топор взял у неё Альберт Барнхэм примерно за 2 недели до трагедии.

16) Время наступления смерти было отнесено к ночным часам с 17 на 18 сентября. В этом следствие убеждал ряд несвязанных между собой соображений, в частности, наличие на столе в доме Барнхэмов посуды, оставшейся от воскресного ужина членов семьи с Нелли Рут, а также то, что никто из обитателей санатория не видел Барнхэмов и Уэйнов в понедельник и вторник (т.е. 18 и 19 сентября). Выводы судебно-медицинской экспертизы о давности наступления смерти не противоречили данной датировке17.

Расследование этого действительно необычного преступления вёл помощник окружного прокурора Барнс (M. M. Burns) и начальник полиции Денвера Хэмилтон Армстронг. Последний действовал на правах самого старшего и уважаемого полицейского чиновника, к сожалению, в его случае эпитет «самый» нельзя применить к тому важнейшему качеству, что обознается термином «компетентность». Автор должен признаться, что в этом месте хотел дать небольшой ретроперспективный набросок, посвященный жизни и деятельности этого человека, но ни нашёл в биографии Хэмилтона ничего стоящего. Честное слово, вообще ни-че-го!

Хэмилтон Армстронг, начальник Департамента полиции Денвера, являлся неплохим полицейским, но на роль руководителя сложного расследования не годился категорически. Винить его в этом нельзя – убийство в Колорадо Спрингс действительно было экстраординарным по меркам того времени! Правоохранительные органы долгое время бродили впотьмах, совершенно не понимая, в каком направлении надо вести расследование, а компенсации за бессмысленно потраченное время не существовало ни те годы, ни теперь!

Всё примечательное, чем отметился Хэмилтон Армстронг за годы своей полицейской работы, сводилось к обеспечению общественного порядка в период всевозможных выборов на территории города. Денвер в начале XX столетия являлся каким-то заколдованным местом – в нём любые общественно-политические мероприятия заканчивались массовыми побоищами и всевозможными скандалами. Особенно на этом поприще отличились сторонники Демократической партии, которые умудрялись даже на внутрипартийных мероприятиях – т.е. в кругу своих же единомышленников – устраивать какие-то феерические битвы между сторонниками различных лидеров и группировок.

Газетные сообщения тех лет пестрят рассказами о том, как одна группа инициативных граждан похитила урну с бюллетенями у другой, или как на собрание активистов в партийный клуб явились другие активисты и принялись изобличать первых как ненастоящих активистов. Такого рода инциденты сопровождались драками и побоищами разной степени ожесточенности и полицейские силы всякий раз пытались остановить конфликт.

Надо сказать, что у полицейских получалось это не очень хорошо, их частенько либо разгоняли, либо блокировали в зданиях и тогда полицейские вызывали на помощь других полицейских.

Почему партийная работа в Денвере принимала такие формы, разбираться сейчас вряд ли нужно, для нас интересно лишь то, что начальник городской полиции Хэмилтон Армстронг вынужденно выделял в качестве главного подразделения патрульно-постовую службу. Соответственно, уголовный сыск оказывался сугубо вторичным. Поэтому расследование такого сложного преступления, каковым оказалась трагедия на Уэст Дэйл стрит, очевидно выходило за пределы возможного для полиции столицы штата.

Принимая во внимание всё сказанное, не надо удивляться тому, что первым подозреваемым в совершении чудовищного убийства 6 человек, стал Альберт Барнхэм. Армстронг решил его задержать ещё до проведения первого допроса!

Один из помощников Армстронга позвонил Барнхэму на работу и сказал, что тот должен явиться по месту жительства. В это самое время 6 полицейских на 2 автомашинах отправились в санаторий «Модерн Вудмен», чтобы осуществить его задержание прямо на рабочем месте. Это маленькое рассогласование весьма выразительно демонстрирует общий уровень полицейской работы. Когда полицейские приехали в санаторий и выяснили, что Альберта Барнхэма там нет, возникла сумятица, вдовца автоматически заподозрили в том, что он пустился в бега. К счастью, ситуация довольно быстро прояснилась, поскольку Альберт никуда бежать не собирался и полицейские отыскали его на пути к дому.

В морге, куда Альберта доставили для опознания тел, произошёл инцидент, показавшийся всем присутствовавшим довольно странным. Барнхэм совершенно проигнорировал труп жены, всё его внимание оказалось сосредоточено на телах дочери и сына. Сначала он заявил, что убитая девочка не является его дочерью, и объяснил это тем, что волосы трупа слишком тёмные, в то время, как Нелли Эмма была блондинкой. Прошло некоторое время, прежде чем Альберт переменил своё мнение и согласился с тем, что убита именно его дочь. На тело жены он внимания почти не обратил.

Присутствовавшие при этом детективы полиции поспешили заявить о том, что подобное невнимание свидетельствует об отсутствии любви и полном равнодушии к убитой, но следует отдать должное помощнику прокурора Майклу Барнсу, не согласившемуся с полицейскими. Барнс сказал, что поведение Альберта Барнхэма выражает его внутренний стоицизм и мужское достоинство, тот слишком потрясён видом изувеченных детей, а потому не надо видеть в поведении вдовца того, чего в нём нет.

Тем не менее, Барнс оформил ордер на арест Альберта Барнхэма и отправился к дежурному судье, дабы подписать его. Через несколько часов помощник прокурора вернулся с подписанным документом и Барнхэм официально был взят под стражу как подозреваемый в убийстве членов своей семьи и соседей.

Правда очень скоро всем стало ясно, что Альберт не мог быть убийцей. И дело даже не в его душевных страданиях, искренность которых была очевидна всем, видевшим этого человека в те дни. Во-первых, работодатель Альберта подтвердил его alibi, а во-вторых, его физическое состояние оказалось настолько скверным, что он попросту не смог бы добраться от места работы к дому, совершить преступление и возвратиться обратно за несколько ночных часов. Альберт Барнхэм умирал от туберкулёза и даже небольшое физическое напряжение заставляло его задыхаться и некоторое время отдыхать. При всём желании он никак не мог преодолеть пешком 18 миль (~30 км.) за несколько часов в ночь с 17 на 18 сентября.

С самого начала расследования правоохранители пребывали в твёрдой уверенности, что трагедия на Вест Дэйл стрит как-то связана с семьёй Барнхэм. По их мнению на это указывали необычные действия преступника, вытащившего из шкафа пижамы и ночные сорочки членов семьи и белое пальто Нелли Эммы. Ничего подобного в доме Уэйнов убийца не делал, а стало быть, Уэйны представлялись ему целью менее значимой.

Косвенно это соображение невольно подтвердил Альберт Барнхэм, несколько раз повторивший во время опознания тел в морге, что у него нет врагов и случившееся не может быть связано с ним. При этом он прямо сказал, что «это может быть связано с Мэй» (согласно показаниям присутствовавших при опознании в морге, он произнёс дословно следующее: «It must have been an enemy of hers [meaning his wife]. It could not have been an enemy of mine.»). За эти неосторожно сказанные слова полицейские ухватились как за спасительную соломинку.

В последующие дни и недели Альберта непрестанно спрашивали, что именно он хотел сказать своей фразой о связи случившегося с убитой женой? Вдовец никакого внятного объяснения дать не мог, поскольку в свои слова никакого особенного смысла не вкладывал да и вряд ли вообще помнил сказанное. Тем не менее, версия, согласно которой убийство 6 человек явилось следствием «сведения старых счётов», накрепко засела в головах всех, причастных к расследованию. 22 сентября – на третий день расследования – Хэмилтон Армстронг многозначительно заявил журналистам, что Барнхэмов «убили за то, что они знали нечто важное, хотя неизвестно что это».

Очевидно, что правоохранители штата Колорадо совершенно не понимали с чем именно они столкнулись. Будучи не в силах определить мотив жестокого массового убийства, они взялись его выдумывать, точнее, подменять мотив «неочевидный» мотивом «очевидным».

Ни 20, ни 21, ни 22 сентября следствие совершенно не продвинулось вперёд, фактически ограничившись вывозом трупов в морг, осмотром места совершения преступления и неоднократными допросами арестованного Альберта Барнхэма. Единственным значимым для расследования действием в те дни явился осмотр места преступления детективом денверского департамента полиции Сеймуром (Seymour), обученным работе по выявлению и сличению отпечатков пальцев. Тот зафиксировал чёткий отпечаток большого пальца правой руки, оставленный убийцей на рукояти топора, а кроме того, нашёл несколько качественных отпечатков пальцев на стеклянных колпаках керосиновых ламп в обоих домах, ставших местами убийств. Из последнего открытия следовало, что убийца после завершения нападения зажигал керосиновые лампы и осматривал помещения. Кстати, из использования керосиновых ламп можно было сделать и другой вывод – убийца находился на месте совершения преступления в тёмное время суток, что однозначно привязывало время нападения к ночным часам с 17 на 18 сентября. Тем самым предположения о возможном нападении утром или даже днём 18 числа можно было уверенно отмести.

Сеймур пришёл к выводу, согласно которому в обоих домах действовал один и тот же преступник. Кроме того, он заверил руководство, что располагает достаточным материалом для проведения сравнительной экспертизы и если появятся подозреваемые, то он без всяких затруднений сможет проверить их на возможную причастность к совершению преступления. Сразу уточним, что отпечатки пальцев Альберта Барнхэма были проверены Сеймуром и по заключению последнего арестованный был невиновен в преступлении. Тем не менее, на судьбе Альберта этот вывод никак не отразился и тот остался в окружной тюрьме.

В ход пошли традиционные для американской полиции тех лет трюки. Сначала была организована «утечка» информации в прессу, согласно которой Альберт Барнхэм признал свою причастность к совершению убийства. В действительности тот не делал подобных признаний. Понятно для чего полиция вбрасывала информацию, являвшуюся вымыслом от начала до конца – делалось это в надежде на появление свидетелей, узнавших о якобы сделанных арестованным признаниях и пожелавших дать показания, их подтверждающие. Этот наивный расчёт не оправдался – таких «свидетелей» не нашлось и через день Армстронг официально заявил, что Альберт Барнхэм никогда не делал признаний в убийстве.

Помимо этой «утечки» была устроена и другая, сопоставимая по гнусности. Газетчики стали комментировать некие сообщения от неназванных источников об интимных интрижках Альберта Барнхэма. Дескать, неутомимый ловелас был отягощён семьёй, которая мешала ему резвиться, и потому разработал план по устранению родных ему людей. Тут следует ещё раз подчеркнуть, что Барнхэм во второй половине 1911 г. умирал от туберкулёза, его состояние стремительно ухудшалось и не пройдёт и полугода после описываемых событий, как он умрёт. Мужская потенция напрямую связана с работой органов дыхания и функционированием сердца – это знает любой врач. Мы можем не сомневаться, что в сентябре 1911 г. Альберту было уже не до любовных утех! И вся болтовня про его интрижки, похоть, желание создать новую семью – это такая лживая пакость, ниже которой упасть сложно!

Сплетни на эту тему до такой степени возмутили тёщу подозреваемого – Эмму Хилл – что та не смогла молчать и, несмотря на траур, сделала заявление газетчикам, в котором рассказала о необычайной преданности Альберта убитым жене и детям, его исключительных человеческих качествах и своём полнейшем недоверии выдвинутым в адрес зятя обвинениям. Согласитесь, нечасто тёщи таким вот образом защищают зятьёв! Аналогичные заявления сделала её дочь – Нетти Рут – и некоторые жители санатория, хорошо знавшие семью.

Другая полицейская уловка сводилась к формуле «дай нам вместо себя хорошего подозреваемого и мы тебя отпустим». Схема эта довольно лукава, из разряда тех нечистоплотных приёмов, что повсеместно обеспечили правоохранительным органам дурную репутацию. Подозреваемого фактически подталкивали к оговору, чтобы в дальнейшем либо переложить вину на оговоренного, либо поставить в вину обвиняемому сделанное им заявление. Дескать, ты хотел нас обмануть, ага, мы-то понимаем твою хитрую попытку манипулировать следствием!

Бедолага Барнхэм на эту уловку «купился» и 22 сентября заявил, что существует человек, который мог бы мстить его жене и ему самому. Тут самое время уточнить, что Альберт Барнхэм приехал в Колорадо Спрингс в 1903 г., никого не зная в этом городе. Он устроился на работу в том самом санатории на Вест Дэйл стрит, в котором затем арендовал дом. Его будущая жена – Мэй Элис Хилл – также была связана с этим санаторием, поскольку в нём работала её мать – Эмма Хилл. Мэй была тогда что называется невестой на выданье, за ней ухаживал местный житель Энтон Донатель (Antone Donatel), роман развивался благополучно и дело даже дошло до помолвки и вручения колечка бриллиантом. Однако появление на девичьем горизонте Альберта Барнхэма радикально изменило планы Мэй Элис. Повар из Нью-Йорка – рукастый, работящий, неунывающий шутник – произвёл на неё настолько сильное впечатление, что Мэй Элис без раздумий и колебаний вернула кольцо жениху…

Роман Альберта Барнхэма с Мэй Элис Хилл развивался бурно и успешно – они женились, появились дети, но Донатель из жизни бывшей невесты не исчез. Он регулярно появлялся, передавал приветы через общих знакомых, оказывал какие-то услуги, если в том возникала потребность.

И когда полицейские насели на Барнхэма с требованием назвать кого-либо, кто мог желать свести с ними счёты, Альберт назвал Энтона Донателя.

Последнего тут же арестовали и громогласно объявили, что расследование продвигается успешно и теперь у правоохранительных органов уже двое подозреваемых! Донатель заявил на допросе, что имеет крепкое alibi на всё время 17 и 18 сентября, но эта мелочь никого не заинтересовала – у Альберта Барнхэма тоже имелось alibi, но это же не мешало ему сидеть в окружной тюрьме и считаться главным подозреваемым!

Однако Хэмилтон Армстронг, начальник полиции Денвера, по-видимому, понимал, что громогласные заявления перед газетчиками не помогут ему раскрыть преступление. Поскольку оба арестанта явно не собирались давать признательные показания, Армстронг решил пригласить для участия в расследовании детективов денверского отделения сыскного агентства Пинкертона18. Эти ребятки должны были «скреативить» что-то такое, что убедило бы и суд, и общественность в успехе правоохранительных органов.

Сначала в Колорадо Спринг прибыл заместитель начальника денверского офиса «Детективного агенства Пинкертона» по фамилии Эрб (J. W. Erb). Осмотрев дома Барнхэмов и Уэйнов, он быстро понял, что дело экстраординарно и телеграфировал в Денвер своему шефу Элмеру Прэттману (Elmer E. Prettyman) о желательности личного присутствия последнего на месте расследования.

Прэттман бросил все дела в столице штата и вечером 23 сентября приехал в Колорадо Спрингс. Утвержденный в должности начальника (суперинтенданта) денверского офиса 13 января 1909 г. Прэттман являлся, по-видимому, неплохим детективом. И некоторые расследования, связанные прежде всего с мошенничествами и хищениями, он проводил весьма успешно.

Так, например, в июле 1911 г. Прэттман при поддержке подчиненного ему детектив Говарда Кейси (H.W.Casey), работавшего в том же агентстве Пинкертона, разоблачил крупную банду аферистов. Дело началось с того, что некий Джулиус Греймер (Julius Gramer) 30 июня 1911 г. отправил в банк чек на 1,4 тыс.$, который при проверке оказался фальшивым. Довольно быстро удалось установить, что Греймер стал жертвой мошенника, вручившего ему подделку под видом настоящего чека. В ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий Прэттман и его помощник вышли на 33-летнего Эверетта (Everett), уроженца Техаса, колесившего по штатам на побережьи Тихого океана, и обналичивавшего всевозможные поддельные ценные бумаги, прежде всего банковские и дорожные чеки, а также векселя. Он постоянно менял имена и фамилии, его знали как Роя Торпа (Roy R. Thorpe), Роберта Ньювелла (Robert Newell), Джея Рейнольдса (J. M. Reynolds) и пр. К середине лета 1911 г. Эверетт уже находился в розыске полицейскими органами Такомы, Сан-Франциско, Сиэттла, Потрленда и некоторых других городов западных штатов.

Может показаться невероятным, но Прэттману удалось довольно быстро не только связать воедино мошенничества, совершенные разновременно в разных местах, но и найти, и арестовать преступника. Уже 21 июля, то есть через 3 недели с начала расследования, агентство Пинкертона распространило заявление, в котором сообщалось, что Эверетт задержан и передан для дальнейшего расследования Специальной службе Министерства финансов [именно это ведомство занималось расследованием мошенничеств с ценными бумагами]. Общая сумма, вырученная этим аферистом от подделки чеков, закладных и векселей, превышала 50 тыс.$

А 22 сентября 1911 г., перед самым отъездом в Денвер, Прэттман произвёл эффектный арест другого известного мошенника – 43-летнего Генри Рихтера (Henry Richter). Этот прохиндей работал бухгалтером в финансовой компании «Travtell Marble company». Он подделал чеки «Банка 5-й авеню» («Fifth Avenue bank») на сумму 1800$, которые благополучно обналичил в кассе родной компании. Афера была устроена так, что тень подозрения должна была пасть на другого человека. Поначалу замысел полностью удался, Рихтер не привлёк к себе внимания детективов «Ассоциации защиты банков» и спокойно выехал из Нью-Йорка вместе с женой. Скрываясь от возможного преследования, Рихтер и его супруга несколько раз переезжали с места на место, называясь новыми именами, пока, наконец, не остановились в Денвере. 22 сентября на углу 17-й и Калифорния-стрит Прэттман и детектив полиции Денвера Айра Вейдман (Ira Wiedman) задержали мошенника с женою и на глазах многочисленных зевак надели на них наручники.

Это была сенсация местного масштаба и мы можем не сомневаться в том, что Элмер Прэттман в такие минуты упивался сознанием собственной значимости и мастерства. Для того времени газетная публикация подобного рода была ценнее ордена – она символизировала всеобщее признание заслуг и жизненный успех! Потому призыв Хэмилтона Армстронга срочно приехать в Колорадо Спрингс и лично принять участие в расследовании убийства 6 человек Прэттман проигнорировать никак не мог.

Элмер, судя по всему, не сомневался в предстоящем успехе. В этом нас убеждает его довольно экстравагантное поведение в дни расследования.

Приехав 23 сентября в Колорадо Спрингс, он прямиком с вокзала отправился на осмотр домов, ставших местом совершения преступления. После этого он надумал поделиться сокровенными мыслями с газетчиками. Представление о том соке мозга, что он выплеснул им в уши, можно составить по такому в высшей степени неуместному заявлению: «Ни один человек не может совершить преступление подобного рода, не оставив своего рода клубок. И как только мы найдем такой клубок, вся история распутается, как клубок шпагата – и с такой скоростью, которая удивит людей, работающих над этим делом. Это может занять день, может быть несколько недель, но рано или поздно мы сможем объявить, что у нас есть опора. С этого момента плавание будет легким.»19

Понятно, что после подобных разглагольствований опытного детектива про следы и клубки, общественность и газетчики приободрились. За работой детектива Прэттмана следовало смотреть повнимательнее – тот явно был готов озарить унылые будни жителей штата Колорадо криминальной сенсацией!

В последующие дни руководитель отделения детективного агентства продолжал делиться с миром своими суждениями. За 5 суток – с 23 по 27 сентября включительно – Прэттман сделал 4 заявления для прессы [хотя нельзя исключать того, что заявлений было меньше, просто газетчики в разные дни цитировали разные фрагменты одного и того же заявления]. Наговорил маститый детектив много, в частности, он заявил, что супруги Барнхэм должны были знать некую тайну убийцы, хотя сами не знали какую именно… В другой раз, он сообщил газетчикам, что по его мнению убийцей являлась женщина. Что подтолкнуло детектива к такому выводу понять невозможно, тут, кстати, нельзя исключить того, что он умышленно распространял дезинформацию, преследуя некую неочевидную цель. Другим любопытным пассажем можно считать рассуждение Прэттмана об извращенности убийцы – автор должен признаться, что совершенно не понял того, что именно хотел этим сказать Прэттман, и как вывод об извращенности убийцы сочетался с тем, что преступник – женщина.

Хотя участие в расследовании мистера Прэттмана представляется до некоторой степени анекдотичным, следует всё же признать, что его появление в Колорадо Спрингс имело некоторую пользу. 27 сентября перед отъездом из города, детектив в очередной раз позволил себе весьма пространное выступление перед журналистами. В нём он снова удивил мир рядом весьма ярких бездоказательных заявлений. В частности он сказал, что ужасное убийство 6 человек «совершил дегенерат так называемого безобидного лунатического типа»20. По мнению Прэттмана преступник был знаком с интерьерами обоих домов и это точно не Барнхэм и не Донатель. Детектив подчеркнул, что своё суждение на сей счёт он вынес на основании 4-дневного личного расследования и выразил уверенность в том, что оба арестанта в ближайшее время выйдут на свободу.

Так и вышло, в течение последующих 48 часов оба подозреваемых были освобождены, причём глава полиции Колорадо Спрингс официально заявил об отсутствии каких-либо подозрений, связанных с этими лицами.

Что ж, следует порадоваться хотя бы частичному торжеству здравого смысла! Возможно, столь счастливому исходу поспособствовало появление двух весьма ценных свидетелей.

Выступление Элмера Преттмана 27 ноября перед журналистами вышло под интригующим заголовком: «Преступление совершено „безобидным“ дегенератом», при этом слово «безобидный» было взято в кавычки, что подчёркивало условность данного эпитета. Совершенно непонятно для чего Прэттман изрекал эту бессмыслицу и с какой целью газетчики транслировали её обществу.

Первый из них, некий Уилльям Маршалл (W. C. Marshall), проживавший на удалении около 90—100 м. от домов Барнхэма и Уэйда, сообщил о том, что в ночь с 17 на 18 сентября, примерно в 00:30, увидел через окно дома Барнхэмов незнакомого мужчину, который «выглядел как бродяга». То есть одет он был в грязную одежду с чужого плеча и выглядел очень неухоженным. Мужчина не делал ничего предосудительного – он стоял неподвижно боком к окну и смотрел куда-то себе под ноги. На улице была полнейшая темень, но неизвестный был хорошо виден благодаря тому, что на него падал свет [керосиновой] лампы, стоявшей где-то в комнате.

Маршалл не придал увиденному особого значения, потому что не имел оснований подозревать нечто неладное. Он решил, что мужчина является обычным гостем или родственником жильцов. Одеждой не по росту в тех местах удивить кого-либо было сложно, в санатории на Вест Дэйл стрит обреталась публика небогатая. Поэтому Маршалл спокойно прошёл мимо дома Барнхэмов, не придав значения увиденному. Лишь спустя неделю, вспоминая события тех дней, он сообразил, что возможно видел убийцу.

Второй свидетель также сообщил интересное наблюдение. Это был молочник, доставлявший молочные товары жителям санатория, понятно, что товар его был весьма востребован больными туберкулёзом и этот человек знал всех, живущих на Вест Дэйл стрит. Имя и фамилия этого свидетеля никогда не разглашались, очевидно, из опасения за его жизнь. По словам молочника, в ночь с 17 на 18 сентября, приблизительно в 3 часа 30 минут пополуночи, он подъезжал к санаторию на своей бричке с бидонами молока. Навстречу ему попался незнакомый велосипедист, уезжавший по Вест Дэйл стрит прочь от санатория. Увидев молочника, незнакомец подналёг на педали и резко ускорился, по мере отдаления, он дважды оглянулся, проверяя, наблюдает ли за ним свидетель? Молочник честно признался, что вряд ли смог бы опознать неизвестного, но уверенно заявил, что тот выглядел старше 30 лет и имел усы. Также свидетель настаивал на том, что никогда прежде не видел этого человека и тот никак не мог проживать на малонаселенной в то время Вест Дэйл.

Показания Уилльяма Маршалла и молочника разделял интервал времени в 3 часа. Весьма разумным выглядело предположение, что оба свидетеля видели одного и того же человека. Мы знаем, что «Убийца топором» любил надолго задерживаться на месте совершения преступления. Можно дискутировать о том, почему он вёл себя подобным образом, но то, что он не спешил убегать из залитого кровью дома – это, что называется, медицинский факт.

Газеты штата Колорадо пристрастно следили за ходом расследования массового убийства на Вест Дэйл стрит. Публикации, связанные с преступлением, были эмоциональны, подробны и сопровождались броскими заголовками: «Шестеро убиты в Колорадо Спрингс. Их головы раздроблены», «Отпечатки пальцев получены. Эксперты работают», «6 человек убиты в постелях. Самая ужасная трагедия в истории Колорадо Спрингс».

Полиция приложила немалые усилия по поиску таинственного велосипедиста, но всё оказалось тщетно. Время было упущено, да и шанс того, что кто-то ещё его увидел, запомнил и сможет опознать, выглядел весьма призрачным. Этот человек перемещался по ночному городу в условиях отсутствия уличного освещения, так что вряд ли следует удивляться тому, что след велосипедиста затерялся и личность его никогда не была установлена.

Между тем, следует признать, что причастность к убийству 6 человек в Колорадо Спрингс таинственного усатого велосипедиста представляется весьма вероятной.

Что последовало далее?

После отъезда из Колорадо Спрингс детектива Прэттмана и освобождения из-под стражи Альберта Барнхэма и Энтона Донателя, расследование не останавливалось, но о его деталях ничего не сообщалось.

Нам известен по крайней мере один результат этого расследования, заслуживающий быть упомянутым здесь. 22 октября 1911 г. Хэмилтон Армстронг, начальник Департамента полиции Денвера, сообщил журналистам о том, что по мнению причастных к расследованию должностных лиц убийство в Колорадо Спрингс находится в прямой связи с убийствами нескольких семей в штатах Орегон и Вашингтон минувшим летом. Все семьи были убиты обухом топора, а общее число жертв, включая убитых в Колорадо Спрингс, достигает 14 человек.

Несомненно, начальник полиции говорил о преступлениях, описанных в этой части выше, а именно: 1) убийстве семьи Хилл в Арденвальде 9 июня (4 жертвы); 2) супругов Кобл в Рейнире 11 июля (2 жертвы) и 3) членов семьи Верман в Скаппусе 4 сентября (2 жертвы). Вместе с убитыми в Клорадо Спрингс общее число жертв достигает как раз 14 человек.

Это заявление до некоторой степени реабилитирует Хэмонда Армстронга, слишком увлёкшегося поначалу доказыванием мифической вины Альберта Барнхэма. Как видим, здравый смысл в конечном итоге возобладал и "законники" поняли, что "Убийца с топором" совершает однотипные преступления в разных местах без какого-либо понятного прагматичного мотива. В те годы ещё не существовало представлений о "преступлениях с неочевидным мотивом", но сам ход мыслей американских следователей заслуживает быть отмеченным.

Впрочем, самое главное заключается даже не в этом. Впервые за весь период, рассматриваемый в книге «Все грехи мира», «законники» догадались связать с одним человеком схожие преступления, совершённые в разных местах в разное время. У них не было информации необходимой для того, чтобы добавить в свой список преступления, совершенные в предшествующие годы в штатах Восточного побережья и Среднего Запада – они ничего о них не знали! – но даже объединение в одну цепочку преступлений лета и осени 1911 г. явилось огромным шагом вперёд. Американские правоохранители поняли, что им противостоит очень необычный и исключительно опасный преступник. И даже почти ничего не зная об этом человеке, они вряд ли сомневались в том, что начав однажды убивать, он уже не остановится.

Возраст членов семьи Доусон (Dawson) неизвестен, мы знаем только, что Уилльям (William) и Чарити (Charity) сочетались браком в 1875 г., т.е. за 36 лет до описываемых событий. Если считать, что по традиции того времени брачные союзы заключались между молодыми людьми в возрасте до 25 лет, то получается, что Уилльям и Чарити родились между 1850 г. и 1855 г., то есть ко времени настоящего повествования им было около 60 лет, возможно, несколько больше 60-ти. В браке были рождены 11 детей, по-видимому, не все из них дожили до совершеннолетия, поскольку в известных нам документах по состоянию на осень 1911 года упоминаются 4 детей. Из которых 3 жили отдельно от родителей на территории штата Иллинойс и только младший ребёнок – 13-летняя Джорджия (Georgia) – проживала вместе с родителями в их небольшом домике в городе Монмут (Monmouth).

Этот небольшой населенный пункт [с числом жителей немногим более 11 тыс. человек] не был родиной Доусонов. Они приехали туда лишь в 1903 г. и переезд этот оказался до некоторой степени вынужденным. Дело заключалось в том, что Уилльям в конце XIX века был пойман на очень нехорошем деле – он промышлял кражей лошадей и их последующей перепродажей. За такие проделки в то суровое время можно было запросто схлопотать пулю, не доезжая до суда. Если же дело доходило до суда, то приговоры выносились серьёзные, а потому неудивительно, что Уилльям, спасая себя, не только сознался в собственных прегрешениях, но и согласился свидетельствовать в суде против своего товарища-подельника. Товарищ за подобное поведение пообещал Уилльяму убить его и его семью, а потому неудивительно, что выйдя из знаменитой иллинойской тюрьмы «Joilet» на свободу через 3 года, Уилльям моментально собрал пожитки и отправился более чем за 250 км. к новому месту жительства.

Тюрьма, по-видимому, сильно повлияла на Уилльяма. Жил он тихо, совершенно неприметно, работал зольщиком в котельной, за год до описываемых событий устроился садовником в «Первую пресвитерианскую церковь» (First Presbyterian church). Там же работала уборщицей Чарити. В американской провинции той поры церковные приходы в своей массе были очень бедны, зачастую прихожане даже не могли содержать священника и нанимали его на часть ставки, из-за чего один священник служил сразу в нескольких церквах [точнее, приходах]. Понятно, что если у общины не хватало денег на оклад священника, то на все прочие расходы их не хватало тем более! «Первая пресвитерианская церковь» в Монмуте не являлась в этом отношении исключением и потому супруги Доусон жили в материальном отношении очень стеснённо. Тут впору вспомнить про церковную мышь…

Уилльям Доусон при приёме на работу в церковь рассказал священнику о своём уголовном прошлом, но прочие прихожане ничего об этом не знали. Когда же эта информация стала известна, то удивлению знавших Доусона людей не было предела, поскольку ничто в Уилльяме не выдавало бывшего тюремного сидельца – он казался человеком кротким, мирным и добрым, с истинно христианской душой.

В этом месте остаётся добавить, что проживали Доусоны на окраине города на удалении около 250 метров от полотна железной дороги.

Трагедия, произошедшая в Монмуте, стала частью сюжета документального исследования американского исследователя Троя Тейлора (Troy Taylor) «Убийца в их постелях» («Murdered in their beds»), опубликованного в 2011 году. Книга эта довольно интересна, но она содержит ряд существенных неточностей и ниже на них будет обращено внимание читателя. По этой причине суждения автора настоящей работы отличаются от выводов Троя Тейлора. Если кому-то из читателей подобное несовпадение покажется интересным, то он может ознакомиться с книгой Тейлора и самостоятельно сделать выводы из сравнения.

Воскресным утром 1 октября Уилльям и Чарити Доусон не появились на своих рабочих местах. Им надлежало открыть церковь и приготовить её к службе, однако священник и диаконы обнаружили входную дверь в храм запертой. Священник собственным ключом отпер храм и, взяв из своего письменного стола ключ от дома Доусонов, отправил к ним 2-х диаконов. То, что ключ от дома Доусонов оказался в церкви может вызвать какие-то подозрения, но сразу внесём ясность – в этом не было ничего необычного. Поскольку Уилльям и Чарити приходили и уходили с работы в разное время, они частенько оставляли ключ друг для друга в кабинете священника. Последний знал об этой практике и потому быстро сориентировался в обстановке.

Диаконы отправились к Доусонам. На их стук в дверь никто не ответил и тогда они обошли дом, пытаясь понять, что же происходит? Трой Тейлор с своей книге утверждает, будто они обнаружили входную дверь запертой, а чёрную [кухонную] – открытой. Однако в газетных сообщениях, появившихся по горячим следам, упоминаний об открытой двери чёрного хода нет, зато есть упоминания об открытом окне. Точнее, незапертом, но прикрытом.

Диаконы обнаружили это окно, однако влезать в него не стали по очевидной причине – у них был ключ от запертой входной двери! А ключа от двери в кухню у них не было – поэтому они вошли через ту дверь, которую отперли ключом. Эта мелкая деталь указывает на ошибочность утверждения Троя Тэйлора о незапертой двери чёрного хода [ведь если бы она действительно была не заперта, то у визитёров не возникла бы потребность воспользоваться ключом].

В доме диаконы обнаружили тела Уилльяма, Чарити и Джорджии Доусон. Их головы были обезображены чудовищными ударами какого-то тупого предмета – дубинки, трубы или обуха топора – узнать убитых по чертам лиц не представлялось возможным.

Расследованием преступления занялись сотрудники службы шерифа округа Уоррен (Warren county), административным центром которого являлся Монмут. Очень быстро к людям шерифа присоединились добровольцы на лошадях с собаками-ищейками, так что первоначально ситуация развивалась в полном согласии с традиционными для того времени шаблонами, не раз и не два описанными на страницах этой книги.

Тела убитых были найдены немногим ранее 7 часов утра, а к 10 на месте преступления уже находились все должностные лица и группа из более чем 50 человек на лошадях, готовая отправиться по следу преступника. Именно в 10 часов был дан старт загонной охоте на человека.

Однако, преследователям не пришлось далеко ехать – две стаи охотничьих собак, обученных идти по следу, потеряли запах преступника на выходе из дома. Вряд ли это было случайностью, преступник явно использовал какой-то эффективный приём, дабы обезопасить себя от погони с собаками. Можно предположить несколько вариантов возможных действий, но гадание на эту тему вряд ли оправданно – правды мы всё равно не узнаем, а результат, напротив, очевиден и не может быть оспорен. Преступник, выйдя из дома, эффективно обезопасил себя от возможного преследования с использованием собак. Точка!

Ранее мы отмечали обучаемость «Убийцы топором», его способность видоизменять модель поведения, повышая её эффективность. Например, ранее он поджигал дома перед уходом, но затем перестал, по-видимому, ему кто-то подсказал, что разумнее не оповещать окрестных жителей о чрезвычайном происшествии и покидать место совершения преступления по-тихому. Другое видоизменение связано с завешиванием окон тряпьём для того, чтобы случайно заглянувший в окно человек не увидел его. Перечисление можно продолжить, но, полагаю, мысль автора вполне ясна.

То, что убийца, выйдя из дома, неким эффективным приёмом обезопасил себя от преследования с собаками-ищейками, тоже можно считать примером подобной обучаемости и совершенствования криминального стиля. Мы помним, что при расследовании убийства семьи Хилл благодаря использованию собак-ищеек «законники» обнаружили любопытный манёвр, совершенный убийцей. Тот, выйдя из дома, ставшего местом преступления, углубился в лес, прошёл по нему около 700—800 метров, после чего… вернулся обратно в посёлок и, судя по всему, уехал на трамвае. Если бы карты легли немного иначе и преследователи действовали чуть сноровистее, ловчее и оперативнее, то кто знает, быть может убийца был бы схвачен до прихода первого трамвая!

Об этом написали местные газеты и преступник, остававшийся в районе пограничной полосы между штатами Вашингтон и Орегон, скорее всего, понял, что сильно рисковал в тот день. Он вполне мог сделать необходимые выводы из полученной информации и важнейший из этих выводов можно сформулировать так: в его интересах исключить возможность преследования с помощью собак-ищеек. И преступник подобную угрозу исключил.

Что показал осмотр места совершения преступления?

Уилльям, Чарити и Джорджия Доусон были убиты ударами тупогранного предмета по голове. Все, видевшие тела, сходились в том, что орудием убийства мог стать обух топора, и коронер в своём заключении в качестве орудия убийства назвал именно топор. Сразу внесём ясность – топор не был найден ни в доме, ни где-либо ещё.

Родители находились в своей кровати, по положению их тел и отсутствию защитных ранений можно было заключить, что убиты они были во сне. Ничто не указывало на то, что убийца осматривал тела или вообще к ним прикасался. Что же касается 13-летней Джорджии, то она вызвала определенный интерес убийцы. В книгах «Человек из поезда» и «Убийца в их постелях» сообщается, что преступник осуществлял некие манипуляции с телом девочки, но не уточняется какие именно. По-видимому, авторы этих книг не знали деталей.

В действительности же убийца перенёс тело Джорджии в уборную и притворил дверь. Для чего он это сделал – непонятно, подобное символическое сокрытие трупа не может считаться свидетельством сожаления и раскаяния. В 1911 г. правоохранители посчитали, что преступник рассчитывал подобным образом спрятать труп. Правда, невозможно понять от кого и для чего? Желание спрятать труп при том, что ещё два изуродованных тела остаются в кровати, представляется какой-то бессмыслицей. Скорее всего, за перемещением тела девочки крылось иное побуждение, но какое именно из ныне известных материалов понять невозможно.

Но коли уж речь зашла о постмортальных (т.е. посмертных) манипуляциях преступника, следует иметь в виду, что для «Убийцы топором» перемещение трупа не является чем-то исключительным или необычным.

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрами обозначены места преступлений: 1 – убийство семьи Хилл (4 чел.) в пос. Арденвальд, штат Орегон, в ночь на 9 июня; 2 – убийство супругов Кобл (2 чел.) в пос. Рейнир, штат Вашингтон, в ночь на 11 июля; 3 – убийство матери и сына Верман в пос. Скаппус, штат Орегон, вечером 4-го или в ночь на 5 сентября; 4 – массовое убийство (6 чел.) в г. Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, вечером 17 сентября или в ночь на 18-е; 5 – убийство в г. Монмут, штат Иллинойс, членов семьи Доусон (3 чел.) в ночь с 30 сентября на 1 октября. Для удобства восприятия точки 1 и 3, удаленные на ~35 км., умышленно раздвинуты.

Подобное мы встречали не раз в тех эпизодах, которые мы уверенно связывали с этим преступником (навскидку можно назвать убийство семьи Хилл в июне 1911 г. в Арденвальде – тогда убийца перенёс тела матери и дочери из их кроватей в гостиную и уложил на полу перед входной дверью. Другой схожий эпизод – убийство семьи Шульц и их гостя Уолтера Эйхмана в Хьюстон-Хайтс в марте 1910 г.). Хотя перенос трупа Джорджии в уборную представляется нам до некоторой степени необъяснимым, всё же подобное перемещение отнюдь не указывает на то, что «Убийца топором» этого не делал, скорее наоборот.

Во время совершения преступления убийца запачкал кровью пальцы правой руки и оставил на двери в уборную отчётливый отпечаток большого пальца. Запомним сейчас эту деталь – спустя несколько лет эта улика всплывёт и нам придётся припомнить детали данного расследования.

В кармане пиджака Уилльяма Доусона, повешенного на спинку стула в спальне, находился конверт, в котором лежали 40$. Это была значительная сумма не только для Доусонов, но и практически для любого жителя Монмута тех лет. То, что убийца не обнаружил деньги, лежавшие практически на виду, моментально убедило местных «законников» в том, что ограбление не являлось мотивом преступления. В этом, кстати, с ними вряд ли можно спорить, То, что преступник не провёл даже поверхностного обыска дома и вещей убитых, косвенно свидетельствует о его перевозбуждении и зацикленности на собственных действиях. Он до такой степени был поглощён расправой и последующими манипуляциями с телом 13-летней Джорджии, что попросту не мог думать ни о чём другом. Когда же фаза перевозбуждения прошла, он испытал упадок сил и попросту потерял интерес и к трупам, и к месту совершения преступления. Возможно, что в этом состоянии апатии и упадка сил он отправился на кухню, чтобы поесть или даже нашёл место, чтобы лечь и на какое-то время уснуть – к сожалению, из данных осмотра места преступления мы не можем сделать выводов о наличии или отсутствии следов подобного времяпрепровождения.

Убийца унёс с собою орудие преступления. Первоначально, основываясь на оценке причиненных жертвами ранений, судмедэксперт предположил, что убийца использовал орудие дробящего действия с тупыми гранями. Классическим образчиком такого орудия является обух топора. Однако на следующий день при осмотре прилегающей к дому Доусонов территории был найден обрезок газовой трубы диметром 1,5 дюйма (~37,5 мм.). О длине этого обрезка информации нет никакой. Хотя ничего неизвестно о том, что этот обрезок трубы был запачкан кровью, упоминавшийся выше Трой Тэйлор в своей книге «Убийца в их постелях» утверждает, будто именно этот предмет использовался в качестве орудия убийства и далее делает вывод, что использование трубы свидетельствует о непричастности «Убийцы топором» к расправе над Доусонами. Билл Джеймс в своей книге «Человек из поезда» с Тэйлором не соглашается, вскользь замечая. что особой разницы между обухом топора и обрезком газовой трубы нет, но утверждение об использовании трубы не оспаривает.

Если кто-то из читателей этой книги решит ознакомиться с трудами Троя Тэйлори и Билла Джеймса, то, боюсь, рассуждения упомянутых авторов могут сбить с толку. Дабы этого не случилось, сделаем небольшое пояснение.

Во-первых, нет никаких свидетельств того, что обнаружение обрезка трубы повлекло изменение первоначального вывода коронера об использовании в качестве орудия убийства топора. Осенью 1911 г. было немало публикаций о расследовании убийства Доусонов и вряд ли журналисты пропустили бы такую важную новость, как пересмотр коронером своего первоначального суждения.

Во-вторых, обрезок газовой трубы и обух топора – это заметно различающиеся орудия. Понятно, что Трой Тэйлор и Билл Джеймс не видят между ними особой разницы, но таковая существует и она выражается в том числе и в тех повреждениях, что эти орудия причиняют. У газовой трубы, отрезанной ножовкой по металлу, острый край, удар таким краем рассекает кожу не хуже ножа и оставляет хорошо распознаваемый след. Причём такое рассечение будет отличаться от раны, оставленной лезвием ножа или бритвой, и судмедэксперт, рассмотрев рассечение кожи при хорошем освещении и с увеличением, прекрасно поймёт, что именно он видит.

У обуха же топора нет острых граней вообще [поэтому его наряду с прутковым прокатом и относят к тупогранному оружию]! Наверное можно представить ситуацию, при которой удары обухом топора и обрезком газовой трубы оставят схожие следы, способные запутать судебно-медицинского эксперта но такое возможно при однократных [либо весьма немногочисленных] ударах. Очевидно, что это не наш случай – во время расправы над Доусонами убийца нанёс большое количество ударов [несколько десятков] и судебный медик без особых затруднений смог бы понять, что преступник воспользовался не топором, а обрезком трубы, если бы это в действительности было так.

В силу изложенных выше соображений рассуждения Троя Тэйлора и Билла Джеймса представляются лишенными смысла. Ставить под сомнение причастность «Убийцы топором» к расправе над членами семьи Доусон из-за того, что в двух сотнях метров от места совершения преступления оказался найден обрезок трубы, мягко говоря, неоправданно. То, что орудие убийства исчезло с места преступления, ничего не означает, нам хорошо известно, что иногда «Убийца топором» уносил его с собою и порой на значительное расстояние [например, в марте 1910 г. после убийства в Хьюстон-Хайтс он унёс топор за несколько сотен метров и выбросил его в пересохший колодец!]. Не следует думать, будто серийный убийца жёстко следует шаблону и не допускает никаких отклонений – нет, отклонения возможны и чем более преступник неадекватен во время нападения, тем более неожиданной и даже причудливой может оказаться продемонстрированная им вариативность присущей ему манеры криминального поведения.

Публикации в иллинойских газетах от 2 и 3 октября 1911 г., посвященные убийству членов семьи Доусон: «Убиты во время», «Трое умерли в своих постелях». Интерес к трагедии – первоначально очень высокий – довольно быстро сошёл на нет в том числе из-за вялости расследования и его полнейшей безрезультативности.

В течение первых суток со времени убийства в Монмут приехали оставшиеся дети Доусонов. Они дали очень схожие показания, из которых следовало, что родители не имели врагов и никогда не жаловались на угрозы или конфликты с кем-либо. Фактически единственным, кого можно было признать угрожавшим Уилльяму Доусону, являлся подельник по криминальному промыслу, в отношении которого Доусон согласился свидетельствовать в суде. Хотя с тех пор минуло более 10 лет, нельзя было исключить расправы из чувства мести.

Это направление расследования – фактически единственное осенью 1911 г. – довольно быстро закончилось тупиком. Буквально в течение 3 дней бывший подельник убитого был найден и его alibi надлежащим образом проверено. Строго говоря, этот человек имел alibi лучшее из всех возможных – он находился в тюрьме и при всём желании лично отомстить Доусону не мог.

Можно было, разумеется, подозревать, будто этот человек воспользовался услугами наёмного убийцы, но подобная версия в реалиях тех мест и времени выглядела ненаучной фантастикой. Наёмный убийца не стал бы совершать столь вычурное и очевидно переусложненное преступление – он бы просто зарезал Уилльяма Доусона в тёмном переулке, или – что даже было ещё проще! – застрелил бы его с безопасного расстояния. И уже если бы такой человек решился залезть в дом жертвы и убить всех его обитателей, то сложно было представить, чтобы перед уходом он не «обшмонал» бы карманы одежды убитых. Поскольку 40$ в кармане пиджака Уилльяма Доусона остались нетронуты, иллинойские «законники» сочли невозможным присутствие на месте преступления наёмного убийцы.

Никто по результатам расследования 1911 г. арестован не был. История сошла «на нет» без каких-либо необычных или интригующих зигзагов и убийца или просто подозреваемый в совершении этого тройного убийства так и не был назван.

Но как станет ясно из дальнейшего хода повествования, трагедия в Монмуте всё же имела неожиданное и весьма интригующее продолжение. Правда, начинать эту историю сейчас будет вряд ли правильно; должны будут пройти годы и произойти кое-какие события, прежде чем забытое убийство членов семьи Доусон вернётся из забвения.

А потому, дабы не нарушать общую хронологию повествования, нам следует остаться в октябре 1911 года.

Семья Шоуменов была большой, дружной и оптимистичной настолько, что даже материальные ограничения они воспринимали спокойно и непринужденно. Наверное, их неутомимому оптимизму способствовали молодость, трудолюбие и вера в собственные силы. Уилльям и его жена Полина (William & Pauline Showman) являлись одногодками, обоим было по 27 лет, из которых 7 последних они прожили в счастливом браке. У четы родились 3 детей – мальчики Лестер (Lester), 6 лет, и Фентон (Fenton), 2 годика – и девочка Ферн (Fern), которой на момент описываемых событий исполнилось 4.

Проживала семья в городке Эллсворт (Ellsworth), штат Канзас, являвшимся центром одноименного округа. Формально этот населенный пункт был небольшим – всего-то 2,5 тыс. человек – но так было не всегда. В 1860—1880 гг. Эллсворт являлся центром торговли скотом на Диком Западе, в нём крутились большие деньги и существовали целые кварталы, занятые публичными домами и барами. Впоследствии в силу объективных экономических причин торговля скотом переместилась далее на запад, но Эллсворт остался крупным железнодорожным узлом, в котором пересекались важные трассы, проложенные как в меридиональном направлении, то есть с севера на юг, так и от океана до океана, то есть с востока на запад.

Уилльям родился в Эллсворте и прожил в нём всю жизнь. Вместе с ним росли и жили родные братья Сэмюэл (Samuel), Джон (John) и Джордж (George). Дома братьев располагались буквально в 2 и 6 кварталах от дома Уилльяма соответственно.

Если кому-то показалось, что в 1911 году Эллсворт являл собою зрелище унылое и пасторальное, по поспешим внести ясность – сие представление не вполне верно. Город, как впрочем и страна целиком, в те годы стремительно менялся. Достаточно сказать, что практически все жилые дома в этом провинциальном городке были оснащены телефонами. А Уилльям Шоумен работал в гараже, который предоставлял услуги пассажирского и грузового такси. Позвонив в гараж из любой фермы в окрестностях можно было заказать машину к поезду из расчёта стоимости проезда «5 миль – 1 доллар». Причём перевозить можно было не только людей, но и скот, для чего в гараже имелись грузовые автомашины. Согласитесь, довольно продвинутая провинция!21

Жили Шоумены небогато, арендовали небольшой домик из 2-х комнат, в котором стояли всего 2 кровати. Тем не менее, все, знавшие Уилльяма и Полину, характеризовали их как людей неунывающих и очень оптимистичных.

Точный адрес, по которому находился дом семьи Шоумен, автор не нашёл, но известно, что он находился на удалении около 150 метров от пересечения железных дорог и стоял обособленно, то есть ближайшие к нему домовладения пустовали. Заселенные дома находились не ближе 80 ярдов (~70 м.) от дома Шоуменов. Как видим, хотя формально считалось, что дом находится в пределах города, в действительности же он располагался в месте очень тихом и уединенном.

В воскресенье 15 октября 1911 г. Шоумены всей семьёй отправились в гости к немолодой уже миссис Снук (Snook), их ближайшей соседке. Там они провели весь вечер и отправились домой около 21 часа. Всё было как обычно – Уилльям и Полина находились в прекрасном расположении духа, мальчики были веселы и здоровы, а маленькая Ферн спала на руках отца.

На следующий день, в понедельник 16 октября, примерно в 5 часов пополудни миссис Снук отправилась к дому Шоуменов, чтобы пообщаться с Полиной. Ещё на подходе к дому её насторожила тишина и отсутствие света в окнах. Несколько раз постучав в окно и не получив ответа, женщина повернула дверную ручку и обнаружила, что дверь открыта. Войдя в дом, миссис Снук ещё раз безрезультатно позвала хозяйку. Домик был небольшим – условная гостиная и условная спальня – так что долго искать его обитателей не пришлось.

Войдя в спальню, миссис Снук увидела, что небольшая комната вся забрызгана кровью, кровавые брызги покрывали даже потолок. Семья Шоуменов оказалась убита чудовищным образом – головы всех пяти человек были раздроблены ударами обуха топора. Сам топор находился здесь же, в спальне, он аккуратно был приставлен к одной из кроватей.

Опасаясь того, что преступник находится где-то неподалёку, миссис Снук тихонько вышла из дома и отправилась к себе, стараясь не привлекать внимания. Лишь заперев в своём доме окна и двери, и почувствовав себя в безопасности, миссис Снук позвонила Джону Шоумену, младшему брату убитого Уилльяма, и рассказала ему об увиденном.

И далее уже Джон Шоумен позвонил в службу окружного шерифа и сделал заявление о произошедшем преступлении. Он же позвонил и Моррису Мерриту (Morris Merritt), единственному штатному полицейскому в Эллсворте, совмещавшему в своём лице и начальника Департамента полиции, и патрульного, и детектива.

Сразу скажем, что Моррис Меррит оказался в каком-то смысле готов к плохим новостям. Разумеется, не к массовому убийству, но к чему-то из разряда грубых ограблений или жестоких нападений. Дело заключалось в том, что накануне вечером Меррит услышал подозрительный шум в собственном доме и, взяв пистолет в руки, обошёл его, осматривая окна и двери. Ничего не увидев, он лёг спать, но спал скверно – сон был неглубоким и тревожным.

Выйдя из дома поутру, полицейский обнаружил, что на одном из окон металлический противомоскитный экран снят и поставлен на землю. Все противомоскитные экраны были крепко привинчены, а злоумышленник, очевидно, не имел слесарного инструмента и был вынужден приложить грубую силу – именно поэтому Меррит и услышал его возню. Полицейский понял, что злоумышленник, пытавшийся проникнуть в его дом, отправился далее и, по-видимому, где-то что-то натворил.

Меррит был очень удивлён тем, что на протяжении дня никто не сообщал ему о каких-либо подозрительных или преступных действиях. Поэтому звонок Джона Шоумена не застал полицейского врасплох, хотя, конечно же, последний не мог ожидать того, что действия таинственного ночного гостя приведут к смерти 5 человек.

С самого начала расследования власти уделили ему максимум внимания. На место преступления в течение ближайшего часа прибыл Руфус Брэдшоу (Rufus Bradshaw), шериф округа Эллсворт, и прокурор Сэмюэл Бартлетт (Samuel Bartlett). Эта пара образовывала неплохой тандем и демонстрировала отличную результативность в работе. Например, в начале 1911 г. они сумели «раскрутить» довольно хитрое мошенничество банковского работника Майкла Чарча (M. E. Church), сумевшего похитить по месту работы в «Holyrood bank» 45 тыс.$ и посредством подделок банковской документации бросить тень подозрений на невиновных работников кредитного отдела.

Географическая локализация убийств с использованием топора в 1911 г. Цифрами обозначены места преступлений: 1 – убийство семьи Хилл (4 чел.) в пос. Арденвальд, штат Орегон, в ночь на 9 июня; 2 – убийство супругов Кобл (2 чел.) в пос. Рейнир, штат Вашингтон, в ночь на 11 июля; 3 – убийство матери и сына Верман в пос. Скаппус, штат Орегон, вечером 4-го или в ночь на 5 сентября; 4 – массовое убийство (6 чел.) в г. Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, вечером 17 сентября или в ночь на 18-е; 5 – убийство в Монмуте, штат Иллинойс, членов семьи Доусон (3 чел.) в ночь с 30 сентября на 1 октября; 6 – убийство семьи Шоумен (5 чел.) в г. Эллсворт, штат Канзас, в ночь с 15 на 16 октября.   Для удобства восприятия точки 1 и 3, удаленные на ~35 км., умышленно раздвинуты.

Чарч, поначалу не привлёкший к себе внимания, спокойно уехал из Канзаса и скрылся в неизвестном направлении. Брэдшоу и Бартлетт провели хорошую работу по выяснению всех деталей преступления и отыскали мошенника в Калифорнии. Чарч был там арестован и экстрадирован в Канзас, где предстал перед судом.

А менее чем через год после описываемых событий – в августе 1912 г. – окружной прокурор Сэм Бартлетт спровоцировал крупный скандал на региональном уровне, зафиксировав серьёзные нарушения избирательного законодательства в день голосования в парламент штата. Он при поддержке окружного шерифа оперативно пресёк нарушения и официально сообщил о произошедшем генеральному прокурору штата Джону Доусону (John Dawson). При этом газетчики отметили то обстоятельство, что нарушения имели место приблизительно на 2300 избирательных участках во всех частях штата, а шум поднял один только Сэм Бартлетт, и задались оправданным вопросом: чем же занимаются остальные окружные прокуроры?

В общем, судя по доступной информации, Брэдшоу и Бартлетт являлись добросовестными «законниками» и вместе действовали весьма эффективно. В этой связи достойно упоминания то, что в конце июля 1914 г. Сэмюэл Бартлетт был выдвинут кандидатом от Демократической партии на пост генерального прокурора Канзаса [избран, правда, не был, но сам факт выдвижения красноречиво свидетельствует об амбициях этого человека и его хороших связях в политических кругах на региональном уровне].

Окружной прокурор, используя свои связи в правительстве штата, сумел добиться вовлечения в расследование убийства семьи Шоумен самого Уолтера Стаббса, губернатора. Вечером того же дня последний распространил заявление, в котором сообщил общественности о создании премиального фонда, из которого предполагалось выплатить денежную премию всякому, кто окажет действенную помощь в разоблачении преступника. По указанию Стаббса в премиальный фонд из казны штата были перечислены 300$. Следует отдать должное губернатору – тот явил удивительный пример не только щедрости, но и оперативности. В схожих ситуациях, как мы не раз видели раньше, руководство штатов обычно затягивало принятие подобных решений и демонстрировало откровенную скупость.

Что показал осмотр места совершения преступления?

В гостиной дома никаких следов активности преступника найти не удалось за исключением одного – тот повесил плащ Полины Шоумен на настенный телефонный аппарат так, словно тот являлся вешалкой. Деталь эта очень интересна, чуть ниже мы к ней вернёмся. В остальном же, судя по всему, преступник не выказал интереса к этому помещению и его обстановке, он не ел, не пил, не открывал шкафы и тумбочки. Свидетели, бывавшие в доме ранее, пришли к выводу, что все предметы находились на своих местах.

Тела Уилльяма Шоумена и двух его сыновей находились в одной из кроватей, стоявших в спальне. Судя по их позам и отсутствию защитных ран, все они были убиты во сне и не предпринимали каких-либо активных действий. Полина Шоумен, очевидно, легла в другую кровать с дочерью Ферн, последняя также была убита спящей. Но вот Полина проснулась и попыталась оказать сопротивление. Тело её находилось поперёк кровати, но изучение следов на полу и окружающих предметах убедило «законников» в том, что она успела вскочить на ноги и упала обратно уже после получения смертельных ранений.

Ранения всех потерпевших, кроме Полины, оказались сконцентрированы в области головы, у Полины же на торсе и предплечьях присутствовали повреждения, нанесенные как обухом, так и лезвием топора. Коронер сообщил о не менее чем дюжине ужасающих ран, нанесенных на большую глубину, перерубивших кости и повредивших внутренние органы как грудной клетки, так и брюшной полости. Убийство Полины Шоумен – это, пожалуй, первый случай, когда «Американскому Убийце топором» пришлось столкнуться с активным сопротивлением жертвы. Прежде, напомним, были случаи когда потерпевшие пытались от преступника бежать, но здесь впервые убийце пришлось вступить в рукопашную.

Газетный рисунок с натуры, позволяющий составить представление о доме семьи Шоумен, и портреты Уилльяма и Полины, нарисованные по их фотографиям.

Именно этим, по-видимому, и объяснялось появление ран, нанесенных лезвием топора – убийца был вынужден реагировать спонтанно и с максимальной быстротой, отсюда и неупорядоченное размахивание топором в темноте в тесной комнате, без возможности отступить и тем самым «разорвать» дистанцию для обеспечения удобства применения оружия.

У изножья кровати, в которой находились трупы мальчиков и отца, стояла лампа, залитая керосином, но загашенная. Казалось очевидным, что преступник использовал её, чтобы осмотреть место побоища. С помощью керосина в лампе можно было без труда устроить пожар, но убийца не стал этого делать – примечательная деталь, свидетельствующая о том, что «Убийца топором» отказался от своей прежней привычки поджигать дома вовсе не потому, что у него на это не было времени или подходящего горючего материала. В данном случае открытый огонь можно было получить в считанные секунды, но преступник предпочёл не привлекать внимания к месту совершения убийства.

Топор, использованный при нападении, оказался вынесен из комнаты и оставлен возле двери в спальню. Преступник озаботился приведением его в порядок, в том смысле, что попытался его вымыть, но сделал это явно в спешке и довольно небрежно. На рукояти остались хорошо различимые кровавые разводы, вполне возможно, что преступник вообще топор не мыл, а лишь протёр его рукоять влажной тряпкой.

Вряд ли нападение протекало беззвучно. Все, видевшие место преступления, сходились в том, что преступнику пришлось потратить определенное время на убийства и расправа над Полиной сопровождалась её криками. По-видимому, именно крики женщины, бросившейся на убийцу с кулаками, вынудили его покинуть дом Шоуменов максимально быстро. Фактически преступление осталось незавершённым – отсюда и незакрытая входная дверь, и отсутствие следов обыска, и не завешенные тряпьём окна. Убийца не употреблял пищу, не пил и даже не умывался – он бежал прочь от дома, опасаясь появления соседей и отнюдь ненулевого риска самосуда.

Поэтому и топор остался на видном месте – преступник был озабочен тем, чтобы унести подальше ноги, а не орудие убийства. Ведь поимка с топором в руках означала для него линчевание на месте!

Некоторую загадку загадал плащ Полины, повешенный на телефонный аппарат. На первый взгляд могло показаться, что его повесили, чтобы просушить, однако такое объяснение не годилось, поскольку дождя в предшествующие дни не было. Никаких объяснений странному перемещению плаща с вешалки на телефон озвучено не было, однако, по мнению автора, большой загадки в этом нет. Следует иметь в виду, что в те годы не существовало дискового набора номера и, сняв трубку, абонент сразу же подключался к диспетчеру на телефонной станции. Таким образом, для того, чтобы диспетчер услышал происходящее на другом конце провода, было достаточно поднять [или просто сбросить] телефонную трубку с рычага. Этому можно было обучить даже малолетнего ребёнка. Преступник, опасаясь того, что кто-то из обитателей дома сумеет в суматохе добежать до телефона, обезопасил себя от подобной угрозы тем, что закрыл телефонный аппарат плащом. В темноте, вряд ли кто-то из обитателей дома успел бы разобраться в том, что же именно и почему мешает ему поднять телефонную трубку.

Если это предположение верно – а оно представляется близким к истине – то действия преступника следует признать вполне разумными, а его самого мы можем охарактеризовать как человека, способного перспективно думать и чётко следовать плану. Зная, что в доме имеется телефонный аппарат – а это можно было понять по телефонным проводам от дома до ближайшего столба телефонной связи – злоумышленник, проникнув внутрь, первым делом обезопасил себя от угрозы вызова диспетчера телефонного коммутатора. Причём он не стал перерезать провод, понимая, что обрыв на линии также привлечёт внимание телефонистов. Злоумышленник сделал так, чтобы телефоном нельзя было быстро воспользоваться, причём реализовал свой замысел, не выводя телефонный аппарат из строя.

Уже 19 октября окружной шериф Бредшоу, отвечая на вопрос журналиста газеты «Evening times-Republican» о мотиве преступления, весьма здраво заметил: «Считаю, что маньяк руководствуется неконтролируемым желанием убивать. Его побег в данном случае может быть связан с тем, что после этих убийств его разумное „я“ может вернуться.»22

И именно здесь – на первом этапе расследования – прокурор и шериф допустили принципиальную ошибку, в значительной степени обесценившую всю последующую их работу. Они полностью сосредоточились на поисках врага в окружении убитых и проигнорировали по меньшей мере два важных указания на то, что убийцей семьи Шоумен в действительности явился совершенно посторонний человек, плохо ориентировавшийся на местности и, по-видимому, впервые оказавшийся в Эллсворте.

О чём идёт речь? Во-первых, вспомним про попытку неизвестного проникнуть в дом единственного местного полицейского Морриса Меррита. Местному жителю, для того, чтобы выбрать для вторжения дом полицейского надо вообще потеряться в пространстве и времени! Ясно, что местный злоумышленник выбрал бы цель попроще и побогаче… Во-вторых, убийца вряд ли отдавал себе отчёт в том, что крик Полины Шоумен никто слышать не мог, поскольку близлежащие домовладения были пусты – там никто не жил. Преступник явно исходил из того, что район проживания семьи Шоумен плотно заселён, а потому крики Полины его демаскировали [хотя в действительности это было не так!].

Конечно, нельзя полностью исключать того, что попытка вторжения в дом полицейского Меррита и убийство семьи Шоумен тем же вечером между собой никак не связаны и совершены разными преступниками. Совпадения случаются, даже невероятные – глупо это отрицать. Но поскольку построение криминальных версий всегда носит предположительный характер, версия о появлении в Эллсворте совершенно постороннего убийцы в свете высказанных выше соображений не только имела право на существование, но и должна была рассматриваться как достоверная и весьма правдоподобная.

Однако "законники" с самого начала расследования задвинули её куда подальше и в последующем к ней не возвращались. Что и сказалось на полученном в итоге результате.

Правда, в оправдание шерифа и прокурора следует отметить, что для игнорирования версии «убийца – чужак» у них имелись весьма веские доводы. Уже в первые часы расследования с шерифом связался Генри Луни (H. R. Looney), лучший друг убитого Уилльяма Шоумена, и рассказал о том, что в начале октября, т.е. примерно за 2 недели до трагедии, он ходил с Уилльямом на охоту. Там последний произнёс примечательные слова, врезавшиеся свидетелю в память, буквально он произнёс следующее: «Марзик – единственный враг, который у меня есть на земле. Он поклялся убить мою семью. Я живу в постоянном страхе перед ним, потому что боюсь, что он нанесет удар, когда я его не вижу. Я хотел бы знать, когда он собирается поквитаться со мной.»23

Фамилия Марзик стала известна шерифу не только от Луни, но и из бумаг Шоуменов. Осматривая место преступления, «законники» отыскали коробку, полную переписки супругов с многочисленными родственниками. В ней лежали письма и открытки, отправленные от имени Чарльза Марзика. Кроме того, эта же фамилия всплывала в показаниях и других свидетелей, так что следствие с первых же часов сосредоточилось на этой персоне. Кто же это был такой и как жизненные пути Шоуменов пересеклись с кривыми дорожками этого, мягко говоря, малопочтенного человека?

Чарльз Марзик (Charles Marzyck) родился в 1875 г. в Денвере, столице штата Колорадо, в семье эмигрантов из Австро-Венгрии, если точнее, Богемии [нынешняя Чехия]. До поры до времени жизнь его казалась вполне обыденной, знавшие Чарльза люди описывали его как человека с правильными чертами лица, внимательным взглядом, общительным и умеющим расположить к себе. Впоследствии его лицо стали описывать, как «жестокое» и «безжалостное», но трудно отделаться от ощущения, что это всего лишь домыслы, появившиеся, что называется, задним числом. В действительности же Чарльз своими славянскими чертами лица выгодно отличался от англо-саксов и нравился девушкам. В самом начале 1898 г. он женился на Минни Кратке (Minnie Kratke), приехавшей в Денвер из Эллсворта на Рождественские каникулы в гости к своей многочисленной родне. А Минни являлась родной сестрой Полины Кратке, той самой, что впоследствии стала женой Уилльяма Шоумена и была убита в ночь с 15 на 16 октября.

Вскоре после женитьбы Чарльз был призван в армию и после короткого «курса молодого бойца» угодил на американо-испанскую войну, которая началась в апреле 1898 г. Молодой человек быстро понял, что война – это интересно, весело и очень мужественно, но умирать за «дядю Сэма» он не хочет и не будет. Чарльз дезертировал из армии и вернулся в Денвер, где и стал жить с молодой любящей женой. Тут самое время пояснить, почему Марзика не арестовали за дезертирство, хотя он находился в федеральном розыске. Дело заключалось в том, что странная фамилия молодого человека звучала для англо-саксонского уха непривычно и… и неповторимо! С первого раза никто из настоящих американцев не мог повторить его фамилию правильно. И Чарльз быстро сообразил, как пользовался в своих интересах этой особенностью, обратив уникальность фамилии в её неожиданное достоинство. В разных местах он назывался немного по-разному – «Марзик», «Мазик», «Марик», «Марцик» – и, соответственно, по-разному писал фамилию. Причём он даже никого особенно и не обманывал, в случае разоблачения он всегда мог объяснить неправильное написание фамилии тем, что его плохо расслышали. А собственную ошибку при написании фамилии он логично объяснял тем, что он – не американец, а потому американскую грамоту не очень разумеет. В общем, в американскую армию он записался под фамилией «Марик» и именно под этой фамилией его искала полиция.

А в Денвере он жил под фамилией Марзик и лишнего внимания к себе не привлекал. Запомним этот фокус с фамилией, в своём месте мы к нему ещё вернёмся!

Марзик не пренебрегал криминальными способами обогащения. Работая в Денвере на сигарной фабрике, принялся подворовывать, сначала по чуть-чуть, а потом – войдя во вкус – мелким оптом. Ворованные сигары он продавал в магазины и индивидуальным коммивояжёрам24, подделывая документы фабрики-изготовителя. На подделке документов он и погорел, работник бухгалтерии увидел знакомые сигары в магазине, который их не покупал, поинтересовался происхождением товара и с удивлением узнал, что тот куплен на фабрике! Началось разбирательство, сквозная ревизия производства и склада и… Чарльз Марзик, не дожидаясь разоблачения, сел вместе с супругой в поезд и уехал почти за 900 км. в город Сент-Джозеф (St. Joseph), штат Миссури.

Там он не оставил свои привычки и принялся торговать землёй, которая ему не принадлежала. После того, как его разоблачили в Сент-Джозефе, Чарльз с супругой опять сел в поезд и… вернулся в Денвер. Вслед за ним полетел ордер на арест и в Денвере мошенника поместили в окружную тюрьму.

От добровольной экстрадиции в Миссури Чарльз отказался и Департамент юстиции штата Миссури возбудил судебный процесс, который… благополучно проиграл. Чарльз Марзик вышел на свободу, но поскольку над его головой висело преследование за хищение сигар, решил покинуть неприветливый, хотя и родной, штат Колорадо.

Вместе с женой Минни он навострил лыжи в Эллсворт, штат Канзас. Так сказать, для того, чтобы поближе познакомиться с родственниками дражайшей супруги, да и начать жизнь с чистого листа.

Он её и начал! Чарльз решил, что в его жизни больше не будет места ворованным сигарам и торговле чужой землёй. Поэтому он принялся воровать зерно. Воровал энергично, с огоньком, помногу. Попался он довольно тривиально, хотя и немного комично. Обворовав амбар крупного фермера Джеймса Вопата (James Vopat), он привёз на сельскохозяйственную ярмарку 1,5 тонны пшеницы в мешках. Поскольку на мешки трафаретом была нанесена эмблема владельца, Марзик представился Вопатом и продал ворованное. И надо же было такому случиться, что буквально через четверть часа на ярмарку приехал сам Джеймс Вопат, который и увидел собственные мешки, сгруженные на поддоны. Дальнейшее представить несложно, но сложно представить, как Джеймс сдержал гнев и не бросился на розыск вора с целью немедленно покарать его.

Вопат поступил благоразумнее – он сообщил о произошедшем помощникам шерифа, присутствовавшим на ярмарке, и личность мошенника, назвавшегося «Джеймсом Вопатом» и продавшим от его имени ворованное зерно, удалось установить уже к вечеру.

В общем, фермер упёк Марзика за решётку, а затем – вот только не надо смеяться! – женился на его жене! Сложно сказать, двигала ли Вопатом ненависть к вору, или же он действительно полюбил Минни, но Джеймс сделал предложение и та не смогла отказать. Весь этот воистину водевильный сюжет приключился в 1904 г.

Марзик был в бешенстве! Фермер не только вернул себе ворованную пшеницу, не только упрятал Марзика за решётку, так ещё и жену у него увёл! Как такое можно стерпеть?! Чарльз Марзик изо всех сил пытался чинить препятствия разводу, но у него ничего не вышло.

И что особенно важно – в бракоразводном процессе активное участие приняла Полина, младшая сестра Минни, вышедшая к тому времени замуж за Уилльяма Шоумена. Причём она не только хлопотала по бракоразводным делам, но и выступила как свидетель обвинения на суде из-за кражи пшеницы. И Полину во всём поддерживал муж Уилльям, который тоже во время суда давал показания в качестве свидетеля обвинения.

После вынесения обвинительного приговора разъяренный Чарльз вскочил со своего места и закричал, что обязательно вернётся и убьёт всех, виновных в его осуждении, причём убьёт не только взрослых, но и детей. Этот вопль слышали все, находившиеся в зале, в том числе и судья, который в октябре 1911 г. официально подтвердил прокурору Бартлетту реальность данного происшествия.

То есть угроза убийством была вовсе не городским слухом, не чьей-то выдумкой и не сплетней. Чарльз Марзик действительно грозил расправой, в том числе и детям своих врагов. Поэтому уже в первые часы расследования Марзик был объявлен «подозреваемым №1».

Итак, что же последовало далее?

Шериф вполне разумно предположил, что место преступления может быть обследовано собаками. Однако ни в Эллсворте, ни в близлежащих населенных пунктах не было собак, обученных идти по следу человека. Лишь в городке Абилин, удаленном от места совершения преступления на 95 км., жил заводчик русских борзых, занимавшийся разведением собак на продажу и их выучкой. С ним связались и попросили приехать, Ввиду удаленности и позднего времени обращения, тот прибыл в Эллсворт только утром 17 октября, спустя более 15 часов со времени обнаружения тел [со времени убийства по оценке окружного шерифа минуло уже около 33—35 часов].

В качестве «эталонного» запаха собакам дали понюхать рукоять топора, которую должен был касаться убийца после помывки. Собаки взяли след – от входной двери они ушли в кусты, росшие рядом с домом, покрутились возле них, затем двинулись по обочине дороги мимо кукурузного поля, достигли железнодорожных путей, прошли вокруг угольного склада, далее направились вдоль железно-дорожного полотна и двигались параллельно рельсам более 200 м., после чего приблизились к углу большого пакгауза (склада) и… там след потеряли.

Эта рисунок из газеты «The Topeka state journal» иллюстрирует движение собакам-ищеек утром 17 октября 1911 г. Следствие считало, что это путь движения злоумышленника до его нападения на семью Шоумен. Условные обозначения: 1 – дом, явившийся местом совершения преступления; 2 – кукурузное поле; 3 – угольный склад; 4 – старая насосная станция; 5 – депо железной дороги «Frosco railroad»; 6 – депо железной дороги «Union pasific rail road»: 7 – большой пакгауз (склад); штриховая линия – маршрут движения собак-ищеек.

Но в том месте, где след был потерян, в пыли остались чёткие отпечатки ботинок. Детективы сошлись в том, что это отпечатки подошв обуви убийцы.

Кинолог, работавший с собаками, предположил, что они восстановили не путь отхода убийцы с места преступления, а путь подхода. По его мнению, злоумышленник начал движение от пакгауза, не вполне представляя, куда ему следует идти. Именно по этой причине он заложил большую дугу, прежде чем вышел к дому Шоуменов. По-видимому, его привлёк свет в окнах, он затаился в кустах и некоторое время выжидал, пока находящиеся в доме люди уснут. И лишь после того, как это произошло, начал действовать.

С места совершения преступления неизвестный уходил другим маршрутом – его собаки обнаружить не смогли.

«Законники» ещё не успели как следует обдумать новую информацию, как поступило важное сообщение, сразу переключившее их внимание. С шерифом связался владелец местной гостиницы под названием «Baker hotel» и рассказал прелюбопытнейшую историю.

По его словам, во второй половине дня 16 октября в гостиницу поселился молодой мужчина, назвавшийся «Джоном Смитом», который двигался в городок Канополис (Kanopolis), якобы для того, чтобы устроиться там рабочим на соляную шахту. Канополис находился всего в 5 км. от Эллсворта и непонятно было, для чего мужчина тратит деньги на гостиницу, если это расстояние можно преодолеть пешком за 1 час, либо взять такси и доехать за считанные минуты, но… если человек не считает денег, то это его личное дело, не так ли? В общем «Джон Смит» заселился в гостиницу, переночевал, а утром быстро ушёл, да так, что его никто и не заметил. Ну ладно, ушёл и ушёл… Но после его ухода в номере были найдены мужские ботинки и… залитая кровью мужская рубашка!

Владелец гостиницы шум поднимать не стал, ибо «кровь» на рубашке вполне могла быть вовсе и не кровью, а тушью или чернилами, либо кровью животного, но вечером 16 октября стало известно об убийстве семьи Шоумен. И вот тут-то в голове владельца заведения стал складываться паззл. У американцев имя и фамилия «Джон Смит» распространены примерно также, как у нас «Иван Петров», они первыми приходят на ум в тех случаях, когда надо назваться вымышленными именем и фамилией. Владелец гостиницы поспешил оповестить о подозрительном постояльце службу шерифа и когда ему сообщили описание внешности Чарльза Марзика, он подтвердил, что приметы «Джона Смита» хорошо этому описанию соответствуют.

Шериф распорядился первым делом сличить отпечатки подошв ботинок, которые передал владелец гостиницы, со следами возле пакгауза. Они не совпали. Тогда шериф распорядился проверить, являются ли красные пятна на рубашке, найденной в номере «Джона Смита», человеческой кровью? Соответствующая экспертиза была проведена в кратчайшие сроки и уже через сутки стало известно, что рубашка запачкана именно человеческой кровью. Правда, проводивший экспертизу врач обратил внимание на то, что пятна на рубашке не соответствуют картине разбрызгивания крови при ударе, а имеют отчётливые следы размазывания, но такое уточнение мало что меняло. Ясно было, что «Джона Смита» необходимо отыскать.

Поиски начались с того, что люди шерифа навестили администрацию соляного рудника в Канополисе. Там сразу же вспомнили «Джона Смита» и подтвердили, что такой человек утром 17 октября появился в посёлке и попросился на работу. Он сообщил, что имеет опыт горняцких работ и нуждается в жилье для перевозки семьи. Ему пообещали место мастера и вручили ключ от одного из пустующих домиков – «Джон» взял ключи, откланялся и более никто его не видел. Помощник шерифа зачитал словесный портрет Марзика всем, видевшим «Джона Смита» в Канополисе, и свидетели подтвердили, что описание отлично соответствует его внешности.

Приободренные этой новостью и уверенные в том, что взят верный след, люди шерифа устремились к дому, ключи от которого были накануне отданы «Джону Смиту». Ворвавшись внутрь, они выяснили, что дом пуст и в нём нет ни одной вещи, связанной с неизвестным человеком.

Примерно в то же самое время – в середине дня 18 октября – в Эллсворте происходили другие немаловажные события. В полдень в местной методистской церкви началось прощание с убитыми, затем последовали похороны на кладбище, удаленном на 1,5 км. от города. В процессии прошёл практически весь город и жители окрестных ферм и посёлков. Все городские учреждения и предприятия были закрыты с 14 до 15 часов для того, чтобы работники смогли попрощаться с семьёй Шоумен. Один из газетчиков, лично наблюдавший эту незабываемую картину всеобщей скорби, назвал увиденное «самым впечатляющим событием, свидетелем которого был Эллсворт с момента основания города.» (дословно: «was the most impressive event that Ellsworth has witnessed since the town was established»).

Вся семья была похоронена в общей могиле. В момент опускания гробов кем-то из толпы был выпущен белый голубь, который пролетел над самой могилой и головами присутствующих. Аллюзия, связанная с душами невинных детей, поднимающимися к небу, была всем понятна, в ту минуту голос рыдали все.

После воистину душераздирающих похорон, события в Эллсворте не переставали бить ключом. В городе 17—18 октября проводился обход домовладений с целью проверить, все ли горожане живы и здоровы, не попадался ли им на глаза человек, похожий на разыскиваемого Чарльза Марзика, и не замечал ли кто-либо нечто подозрительное по соседству. Одновременно с этим в окрестностях города велась большая поисковая операция, призванная обнаружить «лёжку» Чарльза Марзика. В прочёсывании местности принимал участие и шериф Брэдшоу, впоследствии он вспоминал, что первые две ночи расследования – с 16 на 17 и с 17 на 18 октября – ни на минуту не сомкнул глаз и после такой бессонницы едва переставлял ноги. В прочёсывании местности принимали участие до 200 вооруженных человек. В радиусе 5 миль (~8 км.) от границы города были был осмотрены каждый кустик, овраг и ямка – ничего, что могло бы указать на место тайного пребывания Чарльза Марзика найти так и не удалось.

19 октября в здании ратуши [городской администрации] было проведено заседание коронерского жюри. Жюри констатировало факт умышленного массового убийства, жертвами которого стали 5 членов семьи Шоумен, и связало случившееся с Чарльзом Марзиком. Членам жюри была представлена карточка, заполненная "Джоном Смитом" при поселении в отель "Бейкер". Рассмотрев её и сравнив почерк на карточке с почерком писем Марзика, члены жюри пришли к заключению об их схожести.

Что интересно, уже в ходе этого заседания были высказаны соображения о схожести трагедии в Эллсворте с другими убийствами посредством топора, имевшими место ранее в Колорадо и Иллинойсе. При этом участники заседания отметили то, что убийства совершаются не только в очень схожей манере, но и с определенной периодичностью – 1 раз в 2 недели [в Колорадо Спрингс 17 сентября, в Монмуте – в ночь на 1 октября, в Эллсворте – 15 октября]. Члены жюри постановили, что Чарльз Марзик в случае ареста должен быть проверен на возможную причастность не только к убийству семьи Шоумен, но и к преступлениям в Колорадо Спрингс и Монмуте.

Для того времени это была настоящая сенсация! Феномена серийной преступности мир ещё не знал, образ убийцы, переезжающего из штата в штат и убивающего топором целые семьи, выходил за рамки понимания тогдашнего цивилизованного человека. Это и по нынешним меркам выглядит экстраординарно, а для той эпохи подобные преступления казались невозможными и бессмысленными. И хотя цивилизованный мир уже сталкивался с «Джеком-Потрошителем» и Германном Маджетом25 этот феномен ввиду своей непонятности оставался на периферии общественного сознания.

Именно по этой причине – запредельной бессмысленности и непонятности – версия о возможной связи нескольких необычных преступлений в разных штатах немедленно попала в прессу и быстро привлекла внимание если и не всей читательской аудитории США, то по крайней мере, значительной её части.

Это рисунок из газеты «The Topeka state journal» от 20 октября 1911 г., схематично изображает «Убийцу топором», перемещающегося из штата в штат. Надпись гласит: «Кто будет следующим? 29 октября – где следующее нападение?» Схема в нижней части демонстрирует маршрут убийцы и приводит даты преступлений. Ниже перечисляются жертвы: «Колорадо Спрингс, 17 сентября. Убиты миссис Барнхэм и мистер Уэйн, его жена и ребёнок. Монмут, Иллинойс. 1 октября. Доусон, его жена и дочь убиты. Эллсворт, Канзас, 15 октября. Убиты Уилл Шоумен, жена и трое детей.» Появление этого рисунка стало возможным после того, как коронерское жюри после заседания в Эллсворте 19 октября указало на очевидную схожесть и возможную связь 3-х перечисленных убийств.

Буквально через 3 часа после окончания заседания жюри в ратушу, где размещался штаб расследования, позвонил Джеймс Вопат – да-да, тот самый фермер, что несколькими годами ранее отправил Марзика за решётку! – и сообщил, что только что видел у забора… Чарльза! Вместе с Вопатом этого человека видел батрак. Вопат сообщил, что они с женой закрылись в доме и держат оружие наготове, готовые стрелять в преступника. Фермер просил прислать помощь для прочёсывания местности.

Ферма, где был замечен Марзик, находилась на удалении 4 миль от Эллсворта (немногим более 6 км.) и туда сразу же выдвинулись помощники шерифа и вооруженная группа горожан на лошадях. Вскоре на ферму отправились новые группы неравнодушных граждан, рассчитывавших принять участие в живой охоте. Находившиеся в Эллсворте журналисты утверждали, что в течение 10 минут к Вопатам отправилась группа приблизительно из 50 человек, причём в последующем число энтузиастов возрастало.

Едва только неравнодушные граждане прибыли на ферму Вопата, поступило новое сообщение. Владелец соседней фермы Берт Рут (Bert Root) позвонил по телефону шерифу и сообщил, что только что видел Марзика, перебегавшего пшеничное поле. Часть прибывших на ферму Вопата отправились к Руту, дабы прочесать там местность и осмотреть надворные постройки, а другая часть никуда не поехала и осталась на месте. Нашлись здравомыслящие головы, которые предположили, что никакого Марзика здесь не было и нет, имеет место обычный психоз перепуганных людей. В качестве подтверждения этой мысли скептики указывали на то, что расстояние между точками, где Вопат и Рут якобы видели Марзика, слишком велико для пешехода. Да и незачем было Марзику идти к Руту по безлесной местности, где у него не было шансов укрыться от преследователей на лошадях!

Канзасские газеты 19 октября оповестили читателей о том, что убийца семьи Шоумен может быть скоро найден, путь «Джона Смита» прослежен до города Канаполиса, служба шерифа идёт по пятам подозреваемого и если опоздает, тот может быть линчёван разгневанными жителями.

Тем не менее, поиски продолжались весь вечер и закончились в глубокой темноте. Основная масса неравнодушной публики отправилась по домам, но 10 добровольцев с оружием в руках расположились на ферме Вопатов, готовые стрелять в любого, кто попытается проникнуть на её территорию в ночное время.

С вечера 19 октября к розыску «Джона Смита», скрывшегося из Канополиса, подключились не только окружные шерифы и полицейские ведомства Канзаса, но и «законники» прилегающих штатов. И уже на следующий день в городе Ньюкирк (Newkirk), в штате Оклахома, на удалении 230 км. от Эллсворта, таинственный шахтёр был найден. Он мирно спал в гостинице на не вполне чистом матрасе и ни от кого не пытался скрываться ввиду крайнего опьянения. Когда помощники шерифа вынули его из кровати и понесли в ближайший околоток, он даже не понял, что имеет место перемещение его тела в пространстве и времени.

Для допроса таинственного «Джона Смита» в Ньюкирк немедленно выехала пара детективов из Эллсворта. Прошло около полусуток, прежде чем Джон Смит сумел продрать очи и обрёл способность понимать обращенные к нему и слова и осмысленно отвечать на заданные вопросы.

Впрочем, к тому времени кое-какие пояснения уже успела дать его жена, так что ситуация стала проясняться, причём прояснение это придало расследованию довольно неожиданный импульс.

Перво-наперво выяснилось, что Джон Смит является Джоном Смитом! М-да, как это ни покажется кому-то удивительным, но иногда утка оказывается всего лишь уткой… И он действительно неплохо соответствовал словесному портрету разыскиваемого Марзика. Конечно, чертами лица он совсем не был на него похож, но общие антропометрические показатели и отдельные признаки совпадали, что называется, один в один.

Но это открытие было отнюдь не самым интересным из числа связанных с Джоном. Дело заключалось в том, что тот действительно признал принадлежность ему рубашки и ботинок, оставленных в отеле «Бейкер». И подтвердил, что на рубашке именно кровь, а не вино, сироп или чернила! Это была его кровь – Джона Смита! Мужчина сообщил, что у него по утрам частенько бывает носовое кровотечение, особенно, если накануне он злоупотребил спиртным. У Джона явно развивалась гипертония, но он не обращал на это внимания. И вот утром 16 октября он проснулся в кровати в номере отеля «Бейкер» оттого, что у него из носа хлестала кровь. Смит не имел под рукой носового платка, зато имел рубашку, которой и воспользовался. Тут нам, жителям Росси, конечно же, в качестве ближайшей аналогии приходит на ум не совсем приличный анекдот про Петьку и Василия Ивановича, которые не пользовались туалетной бумагой, почитая её буржуазным излишеством, но как известно, в каждом анекдоте есть лишь доля анекдота.

В общем, Смит использовал рубашку в качестве носового платка и его жена подтвердила частую повторяемость у мужа носовых кровотечений. Так что все вопросы, адресованные Смиту, вроде бы, сами собой отпали, но…

Смит заподозрил, что интерес к его персоне обусловлен чем-то большим, нежели просто запачканная кровью рубашка. И в конце допроса он сам спросил у детективов: «вы, наверное, хотите знать, откуда у меня эти рубашка и ботинки?» А детективы, услыхав этот неожиданный вопрос, насторожились: а в самом деле, откуда?

И услышали любопытный рассказ. По словам Смита, он отыскал рубашку и ботинки после того, как сошёл с поезда и, не зная куда идти, направился не к центру Эллсворта, а в противоположную сторону. В какой-то момент он сообразил, что движется не туда, куда следует и повернул обратно. Во время своих блужданий вдоль железнодорожного полотна он и заприметил под кустами свёрнутую рубашку, уложенную поверх пары ботинок. Как гласит русская поговорка «тихо стырил и ушёл, называется нашёл» – вот примерно так Джон Смит и поступил.

Смита попросили нарисовать план местности и показать, где именно он отыскал ботинки и рубашку? Оказалось, что они лежали возле того самого пакгауза, где собаки обнаружили начало следовой дорожки убийцы и отпечатки подошв обуви в пыли.

Согласитесь, сообщение Джона Смита звучало очень интригующе и явно стоило тех сил и времени, что «законники» потратили на поиски этого человека.

Что же получалось у следствия в сухом остатке? Схема действия «Убийцы топором» выглядела примерно так: злоумышленник прежде чем отправиться на преступление, оставляет под кустами чистые рубашку и ботинки, рассчитывая облачиться в них после убийства и избавиться от окровавленной одежды. Возможно он обувает старую обувь и такое тряпьё, которое не жаль будет выбросить в дальнейшем – это предположение хорошо объясняет появление следов обуви «из ниоткуда» и неожиданную потерю следа собаками. Плохо ориентируясь в темноте [как вариант, не зная вообще куда идти], злоумышленник идёт вдоль железнодорожных путей, приближаясь к дому Шоуменов по большой дуге. Он совершает убийство, прямиком направляется к оставленной «закладке» и… должно быть, он сильно удивился, не найдя своих вещей!

Эта схема не объясняла некоторых моментов, например, то, как преступник устранял угрозу преследования собаками, но в целом она выглядела весьма правдоподобной. Если злоумышленник перед тем, как войти в дом, снимал пиджак и пальто [плащ], то кровь жертв попадала преимущественно на рубашку и ботинки [на рубашку из-за разбрызгивания из ран и разлёта с топора при замахе, а на ботинках кровь оказывалась в силу того, что двигаясь в темноте, преступник неизбежно должен был наступать в лужи крови и отдельные капли на полу; кроме того, на обувь капала кровь с топора в то время, когда преступник держал его в руках]. Мужские брюки в те времена обычно были чёрными или тёмно-синими, так что кровь на них не бросалась в глаза.

Благодаря наличию сменной одежды, заблаговременно оставленной на некотором удалении от места преступления, «Убийца топором» мог в течение короткого времени после нападения, совершенно преобразиться. Руки, лицо и волосы он мыл на месте преступления, а в чистую одежду и обувь облачался спустя 10—15 минут с момента выхода за дверь. После этого он выглядел как самый обычный человек и ничем не привлекал к себе внимания.

Джон Смит в каком-то смысле дал расследованию очень полезную подсказку, хотя, выражаясь метафорически, корм оказался не в коня. То, что злоумышленник приближался к дому семьи Шоумен по широкой дуге, указывало на незнание им местности, человек этот выискивал жертву наобум, не представляя толком, куда же он идёт. Марзик, проживший в Эллсворте несколько лет и неоднократно бывавший в гостях у Шоуменов, разумеется, знал дорогу к их дому и мог подойти к своей цели кратчайшим путём, не подвергая себя риску быть замеченным случайными свидетелями. Но следствие во главе с окружным прокурор Бартлеттом и шерифом Брэдшоу не увидело в странном маршруте убийцы ничего необычного.

Проходили дни, Чарльз Марзик словно бы провалился сквозь землю, никто не видел его ни в Эллсворте, ни в окрестностях. Постепенно появилось понимание того, что преступник где-то далеко и непосредственной угрозы жителям не представляет. Но вывод этот, успокоительный для жителей Эллсворта, добавил тревоги обитателям других регионов.

27 октября началась паника в районе города Моссвилля (Mossville), расположенного приблизительно в 200 км. восточнее Эллсворта. Причиной послужило сообщение некоего бывшего уголовника, фамилию которого правоохранители отказались назвать, высказавшего предположение, что Чарльз Марзик прячется в окрестностях Моссвилля и выдаёт себя за некоего Спека Мосса (Spek Moss). Последний являлся весьма подозрительным и малосимпатичным типом, неоднократно подвергавшимся прежде арестам. В 1907 г. его даже обвиняли в убийстве помощника шерифа, но доказать ничего не удалось и Мосса отпустили на свободу. По словам информатора, он столкнулся с неким человеком, назвавшимся «Спеком Моссом», но не являвшимся таковым, поскольку информатор знал настоящего Спека. Неизвестный прятался в густых зарослях тростника, росших вдоль обеих берегов реки Канзас, и по-видимому, там у него была палатка или шалаш. Информатор утверждал, что внешний облик «Спека Мосса» отлично соответствовал описанию Чарльза Марзика.

Когда это стало известно жителям Моссвилля, собралась большая толпа неравнодушных граждан, пожелавшая прочесать берега реки Канзас. Отряд, состоявший из дюжины сотрудников службы шерифа и примерно 150 почтенных горожан и фермеров на лошадях с несколькими сворами охотничьих собак, целый день метался по зарослям тростника и кустам в пойме реки. Осматривались и прилегающие к реке участки степи. Поисковая операция привела к обнаружению следов нескольких костров и мест ночёвок, но никаких подозрительных людей задержать не удалось. После 2-дневного безрезультатного прочёсывания местности обыватели успокоились. Кем являлся таинственный человек, назвавшийся «Спеком Моссом», но не являвшийся таковым, выяснить так и не удалось.

В то же самое время проводился поиск Чарльза Марзика путём опросов его родных и знакомых. Родной брат разыскиваемого Джозеф (Joseph Marzyek), работавший в Денвере тапером в кинотеатре, сообщил о приезде брата минувшим летом. По словам Джозефа, брат поделился своими планами отправиться на Аляску. В сентябре и в первой половине октября от Чарльза были получены несколько писем и открыток, все они отправлялись из разных мест – штатов Вашингтон [на северо-западе США] и Британская Колумбия [в Канаде] – что, по мнению Джозефа, указывало на невозможность появления брата в Канзасе в середине октября. Джозеф представил полицейским эти почтовые отправления, но они никого не убедили в непричастности брата к убийству. Детективы хорошо знали, что простейший способ организовать фиктивное alibi заключается как раз в том, чтобы сообщник преступника отправлял от его имени почтовые открытки из дальних регионов.

Помимо этого чисто умозрительного соображения, имелись и иные веские доводы в пользу того, что в сентябре и октябре 1911 г. Марзик находился где-то неподалёку от Канзаса. В конце октября полицейский из Денвера Луис Кратке (Louis Kratke), дядя Минни Вопат и убитой Полины Шоумен, сделал заявление, из которого следовало, что 10 сент. 1911 г. он столкнулся с Чарльзом Марзиком на улице. В том, что это был Чарльз, сомнений быть не могло – во-первых, Луис Кратке знал его с детских лет и не мог с кем-либо перепутать, а во-вторых Чарльз поздоровался с ним, проходя мимо! Так что присутствие Марзика в Денвере можно было считать доказанным фактом.

Кроме того, Чарльза разыскивала полиция Колорадо Спрингс за предъявление к оплате в первых числах октября необеспеченного чека. Напомним, что мошенничество – это излюбленное преступление Марзика, так что не стоило удивляться тому, что сей фрукт расплатился чеком, который был привязан к обнуленному банковскому счёту.

Если Чарльз Марзик в сентябре и начале октября находился в штате Колорадо, то он безо всяких проблем мог к 16 октября добраться до Эллсворта. Стало быть, все его письма и открытки, якобы отправленные из штатов Вашингтон и Британская Колумбия, являлись фикцией, призванной сбить со следа правоохранительные органы.

В конце октября были найдены родители разыскиваемого, которые несколькими годами ранее переехали из Колорадо в Калифорнию. Проживали они в Сан-Франциско. Будучи допрошены местными детективами, отец и мать согласованно показали, что Чарльз появлялся у них в начале лета, далее от него приходили письма и открытки. Прозорливый читатель без всяких затруднений догадается о том, что на этих почтовых отправлениях красовались штемпели американского штата Вашингтона и его соседа по ту сторону канадской границы – штата Британская Колумбия. Судя по всему, Чарльз питал чрезвычайную слабость к эпистолярному жанру, тут следует вспомнить, что даже из тюрьмы он слал письма Полине Шоумен – женщине, которая, напомним, неоднократно свидетельствовала против него! В нынешнюю эпоху человек, подобный Чарльзу Марзику, с большой вероятностью стал бы так называемым «известным блогером» или «говорящей головой» youtub’а, то есть тем, кто страдает недержанием своих коротких мыслей и вываливает собственные рассуждения в глаза и уши всем, готовым его видеть и слушать.

К концу 1911 года Чарльза Марзика искали уже и на западе США, и на востоке. Постепенно, но неудержимо район поиска разрастался. Описания предполагаемого массового убийцы распространялись не только по линии правоохранительных органов, но и частных сыскных агентств и служб охраны железнодорожных компаний. Описания Марзика приводились в газетах, издаваемых во всех концах страны.

Уже 20 октября в канзасских газетах появились рисунки и описания внешности разыскиваемого Чарльза Марзика. В дополнение к ним плакаты с его изображением стали распространяться по всей территории штата и за его пределами. В этой обстановке всеобщей бдительности и подозрительности мало кто сомневался в том, что у подозреваемого нет шансов избежать задержания.

Согласно приводившимся данным, Марзик в 1906 г. имел рост 178 см., вес 72,5 кг., волосы русые, глаза – светло-голубые, курил сигары. Родился подозреваемый в 1875 г.

Розыск, развернувшийся в последние месяцы 1911 г., явился крупнейшим в истории США. Чарльза Марзика искали на территории 46 штатов! Постепенно появилась и стала крепнуть уверенность в том, что его нет на территории страны и тогда зона поиска переместилась в Канаду. Чуть позже Чарльза стали разыскивать на Кубе и Филиппинах, куда в начале XX столетия выезжало довольно много зажиточных американцев.

Опуская случаи ошибочных опознаний – любопытных, но не имеющих отношения к фабуле настоящего повествования – перейдём сразу к логическому концу масштабной погони. 30 апреля 1912 г. Чарльз Марзик был взят под стражу в Канаде в тихом таёжном посёлке, удаленном от американской границы на 300 с лишком километров.

Может показаться удивительным, но Марзик ничего не знал о развернувшейся за его головой охоте! Как можно было понять из его объяснений, он в конце лета 1911 года действительно направлялся в Аляску через территорию Канады, но попутчики в поезде уговорили его присоединиться к бригаде лесозаготовителей. Он сошёл с поезда вместе с ним, попробовал поработать, да и остался в Канаде. Ну в самом деле, хорошие ребята зарабатывают хорошие деньги, почему бы не поработать с ними?!

Такова вкратце была история, рассказанная Чарльзом Марзиком.

18 мая 1912 г. к Чарльзу, находившемуся в канадской тюрьме в городе Кэмлупс (Kamloops) в ожидании экстрадиции в США, были допущены журналисты. Марзик сделал следующее заявление: «Мне нечего бояться, и я готов предстать перед судом. Я могу предоставить доказательства своего местонахождения каждый день день минувшего года. Это обвинение против меня ужасно. Потому что я не стал бы убивать даже курицу, не говоря уже о человеке. Я не претендую на честность, но одно могу сказать наверняка – я никогда не был в Эллсворте 15 или 16 октября, и я не совершал преступление, в котором меня обвиняют. Я впервые узнал об убийстве в декабре [минувшего года] из газетной вырезки, которую мне моя сестра Джулия прислала в Канаду. Шоумены и я были друзьями.»26

В своём заявлении Чарльз настаивал на том, что после освобождения из тюрьмы в 1910 г. никогда ни от кого не скрывался, путешествовал по стране совершенно открыто и не подозревал о том, что его разыскивают. Рассказывая о собственных переездах в 1911 г., он заявил, что находился в Денвере в июне и его встреча с Луисом Кратке произошла 10 июня. Затем Марзик отправился в Канзас-сити и был там 16 июня. Оттуда перебрался в Айову, далее в Миннесоту, на несколько недель задержался в Ла-Кроссе, штат Висконсин. В начале августа он уехал в канадский Виннипег и всё оставшееся до конца года время находился на территории этой страны.

В тот момент Марзику мало кто верил. Согласитесь, опытный мошенник и вор может быть убедителен в своей лжи!

Чтобы долго не томить читателя юридическими тонкостями и сюжетными поворотами, не имеющими отношения к теме повествования, сразу скажем, чем вся эта история закончилась. Чарльз был выдан США, с большими предосторожностями доставлена в Канзас – ибо угрозу линчевания никто не отменял! – и предстал перед судом. В суде он был полностью оправдан. Полиция Колорадо Спрингс официально очистила Марзика от подозрений, связанных с мошенничеством в начале октября 1911 г. – выяснилось, что необеспеченный чек представил совсем другой человек. А Луис Кратке признал, что помнит точное число встречи с Марзиком – это был 10-й день, но какого именно месяца – июня или сентября – сказать с уверенностью не может. Многочисленные свидетельства, в том числе связанные с получением заработной платы и оплатой различных покупок, убедительно подтверждали слова Марзика о его непрерывном пребывании на территории Канады со второй половины августа 1911 г. и вплоть до момента ареста 30 апреля следующего года.

Чарльз в конечном итоге был оправдан. Из чего следовало, что он никак не мог быть "Убийцей топором".

Ну а как же этот вывод отразился на расследовании убийства семьи Шоумен? А никак… Расследование, с самого начала сделавшее отчаянный крен в сторону единственной версии, оказавшейся в конечном итоге ошибочной, застыло на "мёртвой точке" без каких-либо шансов на успех в будущем. Время было упущено, улики уничтожены, свидетели уезжали, умирали и забывали.

Убийца остался не назван.

В предыдущих частях мы связали с активностью «Американского Убийцы топором» около 10 преступлений, совершенных на протяжении 1900 – 1910 гг. Каждый из этих эпизодов можно с полным основанием охарактеризовать эпитетами свирепый, кровавый и безжалостный. Но в 1911 г. антигерой этой книги превзошёл самого себя. В каком-то смысле события этого года стали апофеозом убийцы – высшей точкой его и без того незаурядной криминальной карьеры.

В V части описаны 6 новых случаев двойных, тройных и массовых убийств с использованием топора, произошедших с июня по октябрь 1911 г.27. Все ли из этих преступлений совершены «Убийцей топором»?

По мнению автора – да, все. В отношении 3-го эпизода [убийство Дэйзи и Гарольда Верманов 4 сентября в Скаппусе] у современных американских исследователей единого мнения нет, кто-то считает виновным Джона Артура Пендера, но по мнению автора Пендер в данном эпизоде – совершенно лишняя сущность. То, что спустя 16 лет этот человек совершил нападение на 15-летнюю Шарлотту Кроуфорд никоим образом не указывает на его виновность в убийстве Верманов. И уж тем более не доказывает её. Следует помнить, что Пендер провёл в тюрьме 9 лет – это были тяжёлые годы и полученный там опыт мог очень сильно повлиять на заключенного, в том числе и его сексуальность. Поэтому нападение, совершенное в 1927 г. на 15-летнюю девушку, должно рассматриваться вне всякой связи с событиями 1911 года.

Можно провести небольшую проверочную работу, дабы посмотреть насколько обоснованна уверенность автора. Разного рода косвенная аргументация приведена в соответствующих главах, повторять её вряд ли нужно, но можно применить другой приём, прежде в этой книге не использованный. Речь идёт о том, чтобы посмотреть как распределяются дни нападений «Убийцы топором» по дням лунного месяца и установить наличие, либо отсутствие какой-либо закономерности. Психоэмоциональное и физическое состояние человека подвержено воздействию погодно-климатических факторов, солнечной активности и фазам Луны. Причём у людей нездоровых, неспособных к самоконтролю и хуже управляющих собою такого рода зависимости проявляются более явно, нежели у здоровых. Криминальная активность – как и всякий иной род человеческой деятельности – также подвержена влиянию упомянутых выше факторов. Давно подмечено, что в регионах с выраженными погодно-климатическим колебаниями около 50% сексуальных преступлений приходятся на 3 летних месяца, а на 3 зимних – только около 10%. Аналогично распредеяется по временам года и употребление наркотиков и алкоголя, иначе говоря, люди больше пьют и «ширяются» в солнечную летнюю погоду. Можно привести другой любопытный пример из этой же серии – пик наибольшей активности таких серийных убийц, как Гэри Риджуэй и Андрей Чикатило, находившихся в прямом смысле на противоположных сторонах земного шара, пришёлся на 1984 г. И в США, и в Советском Союзе это был год аномальных погодных флуктуаций [необычайно жаркого лета и сильнейших гроз и ураганов].

Связь человеческой сексуальности с фазами Луны вообще не нуждается в особом доказывании. Менструальный цикл женщин синхронизируется Луной, точно также, как и мужская потенция. По всему миру работники невидимого фронта интим-услуг знают, что наивысший спрос на их предложения появляется в дни, предшествующие полнолунию и в само полнолуние. Работники гостиниц знают, что в такие дни существенно возрастает спрос на номера с краткосрочной сдачей [люди ищут интимного уединения], а сотрудники транспортной полиции и экстренных служб сталкиваются с возросшим количеством ДТП на дорогах [это следствие агрессивного вождения].

Отмеченный феномен вовсе не изобретение Ракитина – это объективно существующий факт, отмеченный криминологами и используемый в следственной практике. Классический пример, вошедший в учебники для юридических ВУЗов – это организация допроса «Иркустского монстра» Василия Кулика с опорой на расчёт его биоритмов. В результате правильной стратегии допроса Кулик дал признательные показания28.

Иногда в криминальной активности удаётся обнаружить неожиданные корреляции с фазами Луны или лунным календарём. Классический пример такого рода корреляций – это нападения т. н. Zodiac’а, серийного убийцы, орудовавшего в конце 1960-х гг. в Калифорнии. Из 4-х криминальных эпизодов, достоверно связанных с этим преступником, 3 произошли в день «дали» [первый день недели по лунному календарю] и 1 из 4 пришёлся на день, следующий за днём «дали». Zodiac вне всяких сомнений следил за лунным календарём и эту особенность нельзя было не учитывать при проверке подозреваемых и анализе преступлений, предположительно связанных с этим преступником. Подробнее об этом написано в моём очерке «Зодиак: история убийцы-графомана»29, так что сейчас вряд ли нужно на останавливаться этом подробнее.

В первых двух книгах мы связали с «Американским Убийцей топором» 10 нападений, а в этой книге к ним добавили ещё 6. Разумно предположить, что если в активности таинственного преступника имелись некоторые закономерности, которым он следовал в 1901—1910 гг., то аналогичные закономерности должны были наблюдаться и в 1911 г. Аналогичное утверждение справедливо и для ситуации, когда никаких закономерностей не просматривается. Но если в одном случае закономерности есть, а в другом нет [либо наоборот], стало быть, наша выборка ошибочна. То есть в неё включены эпизоды, не имеющие в действительности отношения к «Убийце топором».

Итак, посмотрим, как же распределены по дням лунного месяца даты нападений в период 1901-1910 гг.:

12 мая 1901 г. – это 24 день лунного месяца, 4-я фаза, убывающая Луна;

8 декабря 1904 г. – 2 день, 1-я фаза {четверть диска}, растущая Луна;

8 февраля 1906 г. – 15 день, полнолуние [на небе почти полный диск];

13 мая 1906 г. – 20 день лунного месяца, 3-я фаза, убывающая Луна;

12 апреля 1908 г. – 12 день, 2-я фаза, растущая Луна;

20 сентября 1909 г. – 6 день, 1-я фаза, растущая Луна;

31 октября 1909 г. – 18 день, 3-я фаза, убывающая Луна;

11 марта 1910 г. – 29 лунный день, самый конец лунного месяца [на небе нет лунного диска];

5 июня 1910 г. – 27 лунный день, 4-я фаза, убывающая Луна;

7 декабря 1910 г. – 6 день, 1-я фаза, растущая Луна.

Как видно, никакой системы в распределении дат по лунному календарю не просматривается. «Убийца топором» нападал в любое время – как в те ночи, когда на небе была полная Луна, так и в те, когда Луны не было вообще, как при растущей Луне, так и при убывающей.

Теперь посмотрим на распределение дат в 1911 г. Если мы увидим какую-то систему, то налицо будет очевидное противоречие со статистикой предыдущих лет и это станет серьёзным доводом в пользу того, что автор допустил где-то системную ошибку и смешал воедино преступления разных лиц.

Получается следующее:

9 июня 1911 г. – 13 день лунного месяца, 2-я фаза, растущая Луна;

11 июля 1911 г. – 15 день лунного месяца, полнолуние [на небе почти полный диск];

4 сентября 1911 г. – 12 день, 2-я фаза, растущая Луна;

17 сентября 1911 г. – 25 день, 4-я фаза, убывающая Луна;

30 сентября 1911 г. – 8 день лунного месяца, 2-я фаза [четверть], растущая Луна;

15 октября 1911 г. – 23 день лунного месяца, 4-я фаза, убывающая Луна.

Как можно видеть, в 1911 году нападения также распределялись по дням лунного месяца совершенно хаотично. Убийца совершал свои преступления как при растущей Луне, так и при убывающей, одно из 6 нападений пришлось на ночь, когда в небе находился почти полный диск. Налицо полное совпадение с той картиной, что была зафиксирована при анализе статистики предшествующих лет. «Американский Убийца топором» не следил за фазами Луны [в отличие от Zodiac’а] и, по-видимому, не фиксировал связи своего самочувствия с движением ближайшего к Земле небесного тела.

Хорошо, что проведенная выше небольшая самопроверка не выявила наличие явного противоречия в полученном нами списке 16 преступлений "Убийцы топором", совершенных в период 1901-1911 гг. Это повышает доверие к полученной нами выборке, хотя, разумеется, не доказывает её абсолютную правильность.

Американский криминолог Джон Дуглас (John Edward Douglas), в прошлом сотрудник ФБР и первый руководитель вспомогательного Отдела следственной поддержки, в своих лекциях и книгах часто повторял фразу, ставшую благодаря этому крылатой: «Хочешь понять художника – смотри на его картины, хочешь понять преступника – изучай его преступления». Если воспользоваться этим советом и посмотреть на преступления, совершенные «Убийцей топором» в 1911 г., то что необычного и нового для себя мы сможем увидеть?

«Убийца топором» довольно много рассказал о себе в 1911 г., разумеется, косвенно. В тот год он совершил необычные, сложные и очень эффективные нападения. Последнее представляется особенно важным, ведь все его преступления были чрезвычайно кровавы и убийца никак не мог избежать попадания крови на открытые части тела и одежду. Кровь его демаскировала, но данное обстоятельство ничуть не сдерживало убийцу и мы знаем почему – он научился эффективно устранять следы крови. С лица, рук и волос он кровь тщательно смывал, а от окровавленной одежды избавлялся спустя считанные минуты после выхода из дома. Для переодевания он использовал чистую одежду, заблаговременно оставленную на некотором удалении от места нападения.

Приём этот работал эффективно и лишь в последнем нападении [15 октября 1911 г. на семью Доусон] дал сбой. Но случилось это отнюдь не по вине "Убийцы топором", а из-за игры случая, от которой не застрахован даже самый умный, ловкий и находчивый преступник. Подменную одежду и обувь убийцы нашёл и взял себе совершенно посторонний человек. Что ж, в России в таких случаях говорят: бывает и хуже, но реже! То, что преступник остался без подменной одежды, отнюдь не является доказательством неэффективности придуманного им приёма, скорее в данном случае мы видим исключение, подтверждающее правило.

Другой интересный приём, продемонстрированный убийцей во время нападений в 1911 г., связан с его отрывом от преследования собаками-ищейками. После убийства семьи Хилл в июне того года газеты в подробностях рассказали о предпринятых "законниками" попытках установить путь отхода преступника. Напомним, таких попыток было две, они предпринимались с интервалом в несколько суток и с использованием различных собак-ищеек. В обоих случаях результат оказался одинаков, что было расценено следствием как доказательство эффективности данного метода преследования. Убийца, находившийся в том районе [т.е. в районе границы штатов Орегон и Вашингтон] вплоть до начала сентября [поскольку нападения 9 июня, 11 июля и 4 сентября совершены на территории размером 50 км. на 150 км.], имел возможность читать местные газеты и данная информация явно не прошла мимо его внимания. "Убийца топором" понял, что во время убийства Хиллов сильно рисковал и постарался исключить подобный риск в будущем.

И у него это получилось. Более его следовую дорожку собаки столь же эффективно, как это было в Арденвальде, не восстанавливали. Можно задаться вопросом, как именно "Убийца топором" сбивал собак со следа, но рассмотрение такого рода деталей в рамках настоящего повествования автору представляется избыточным. Всё-таки, эта книга не о тактике спецназа, верно? Можно лишь указать на то, что даже из простейших подручных средств можно изготовить весьма эффективные средства, способные отбить обоняние собак [перец, сваренный табак]. Нельзя исключать и некоторых элементов акробатики, скажем, залезание на крышу дома и спуск с противоположной стороны. Для нас представляет интерес то, что убийца сделал поправку на эффективность примененного против него приёма и исключил повторение ошибки.

Аналогичным примером обучаемости преступника может служить то, что он стал протирать рукоять топора, очевидно, для уничтожения отпечатков ладоней и пальцев. Такой же точно попыткой сокрытия отпечатков рук можно считать то, что убийца в одном из эпизодов унёс с места совершения преступления топор, который впоследствии так и не был найден. Подобное внимание к орудию совершения убийства кажется отнюдь не случайным. Газеты сообщали об обнаружении на местах совершения преступлений кровавых отпечатков рук и "Убийца топором" моментально скорректировал свою тактику.

Вывод об обучаемости преступника и его способности модифицировать своё криминальное поведение с целью повышения его эффективности высказывался нами и ранее, но в 1911 г. эта довольно необычная черта его личности проявилась очень ярко. Мы можем не сомневаться, что "Убийца топором" любил читать газеты, делал это, по-видимому, систематически, выискивая любые публикации, посвященные его деяниям. Он безусловно упивался собой, своей ловкостью и неуловимостью, но при этом анализировал свои действия и постоянно обдумывал способы повышения их эффективности. Скорее всего, он был малообразован, но отнюдь не глуп!

В 1911 г. правоохранительным органам впервые удалось получить описания внешности предполагаемого преступника. По-видимому, он был блондином – на эту деталь указывает информация, полученная при расследовании разных эпизодов, что повышает её правдоподобие.

Свидетели описывали подозреваемого как худощавого и подтянутого мужчину средних лет. Ранее [в предыдущих книгах] отмечалось, что топор – это оружие слабейшего и наш антигерой не должен быть крупным, атлетически сложенным мужчиной. Именно невысокий рост и отсутствие лишней массы [в том числе и мышечной] гарантируют убийце хорошее управление телом и необходимую в его ремесле динамику [способность быстро и беззвучно перемещаться, наносить резкие и точные удары}. Но если раньше это соображение имело предположительный характер, то в 1911 г. оно получило подтверждение в форме свидетельских показаний.

Что же касается указаний на возраст «Убийцы топором» [мужчина средних лет], то тут тоже мы не находим ничего необычного. С точки зрения криминологии подавляющая часть серийных убийц совершает первое убийство в возрасте до 25 лет, если точнее, то в интервале 20—25 лет. Поскольку первое убийство, связанное нами с «Американским Убийцей топором», датируется 1901 г., получается, что время рождения преступника относится к периоду 1875—1880 гг. В 1911 г. этому человеку уже должно было быть далеко за 30, учитывая то, в каких условиях он жил, мы вряд ли ошибёмся, если скажем, что преступник выглядел старше своих лет. Свидетели говорили о загорелом мужчине, а загар, как хорошо известно, старит и сушит кожу. Глядя на него, можно было сказать, что ему «под 40» или даже «за 40 лет».

Некоторые свидетели сообщали о том, что подозреваемый был усат, но практическую ценность данной приметы переоцениввать не следует. Выше уже отмечалась такая черта личности преступника, как обучаемость – этот человек явно много раздумывал над тем как лучше совершать преступления и эффективнее отрываться от преследования. Усы, как впрочем, и любая растительность на лице предоставляют замечательную возможность быстро изменять внешность и можно не сомневаться в том, что «Убийца топором» прекрасно отдавал себе в этом отчёт. Если в одном эпизоде он был усат, то в другом [с большой вероятностью] – с бородой, а в третьем – гладко выбрит. Человек, который после совершения массового убийства не забывает протереть рукоять топора влажной тряпкой, не забудет сбрить усы – в этом можно не сомневаться!

В 1911 г. антигерой нашей книги поставил антирекорд – 6 чудовищных нападений! Никогда прежде он не демонстрировал такой по-настоящему безудержной жажды крови и потребности убивать. Напомним, что в 1909 г. с активностью «Американского Убийцы топором» мы связали 2 преступления (20 сентября и 31 октября), в 1910 г. – уже 3 (11 марта, 5 июня и 7 декабря). Помимо резкого количественного роста произошёл и перенос активности в новую область – на запад США. На рубеже 1910—1911 г. с убийцей явно произошло нечто, спровоцировавшее острый приступ ярости, который в обиходе обозначается словосочетанием «сошёл с катушек». Это было нечто очень личное, что-то такое, что усилило и без того присущую этому человеку мизантропию.

Карта США с указанием мест нападений «Американского Убийцы топором» в период 1901—1911 гг. Условная нумерация: 1 – 12 мая 1901 г., штат Мэйн, убийство фермерской семьи Аллен; 2 – 8 декабря 1904 г., штат Южная Каролина, убийство семьи торговца Бенджамина Хьюга; 3 – 8 февраля 1906 г., штат Алабама, убийство членов семьи Кристмас; 4 – 13 мая 1906 г., штат Флорида, убийство проповедника Акермана и членов его семьи; 5 – 12 апреля 1908 г., штат Техас, убийство семьи железнодорожного инженера Геррелла; 6 – 20 сентября 1909 года, штат Вирджиния, убийство семьи фермера Джорджа Медоуса; 7 – 31 октября 1909 г., штат Западная Вирджиния, убийство членов семьи Худ; 8 – 11 марта 1910 г., штат Техас, убийство семьи Шульц и их гостя; 9 – 5 июня 1910 г., штат Айова, убийство членов семьи Харди; 10 – 7 декабря 1910 г., штат Канзас, убийство матери и сына Барнхардтов, а также их гостя и рабочего-батрака; 11 – 9 июня 1911 г., убийство семьи Хилл в штате Орегон; 12 – 11 июля 1911 г., убийство супругов Кобл в штате Вашингтон;13 – 4 сентября 1911 г., убийство матери и сына Верман в штате Орегон; 14 – 17 сентября 1911 г., убийство семей Барнхэм и Уэйн в штате Колорадо; 15 – 30 сентября 1911 г., убийство членов семьи Доусон в штате Иллинойс; 16 – 15 октября 1911 г., убийство семьи Шоумен в штате Канзас.

Что бы это могло быть? В плохие новости, связанные с близкими убийцы, не верится категорически. Наш антигерой являлся эгоистом кристальной чистоты, совершенно равнодушным к окружающим. Разумеется, он соблюдал социальные стандарты поведения и в кругу близких демонстрировал необходимый минимум психоэмоциональных реакций, возможно, делал это даже весьма неплохо и достоверно, но тем не менее, к своим близким он в лучшем случае был равнодушен, а в худшем – истово ненавидел. Именно подобное отношение и сформировало его дромоманию (тягу к бродяжничеству), которая появилась у него отнюдь не в зрелых летах, а в дни мятежной юности. Когда у человека нормальные отношения с близкими, он не колесит по стране из года в год [смотрим на карту выше и делаем поправку на то, что это отнюдь не все маршруты убийцы, а лишь те, что нам удалось восстановить].

Поэтому то событие [или та новость], что на пороге 1911 г. вызвало жесточайшую фрустрацию преступника, должно было быть очень личным. По интуитивному ощущению автора [разумеется, бездоказательному], основанному на жизненном опыте и здравом смысле, это было нечто, связанное со здоровьем. Тот образ жизни, что вёл «Американский Убийца топором», отнюдь не способствовал поддержанию здоровья и фактически являлся саморазрушительным – нерегулярное питание, зачастую некачественными продуктами, систематическое пьянство, пренебрежение личной гигиеной, возведенное в жизненный стандарт, беспорядочные половые связи, отсутствие квалифицированного лечения болезней и обусловленный этим переход заболеваний в хроническую форму. Туберкулёз в те годы был чрезвычайно распространён, можно сказать, что это была болезнь бродяг и тюремных сидельцев. Лечить его тогда не умели, и мы ошибёмся, сказав, что это заболевание являлось билетом в одну сторону. Впрочем, туберкулёз является далеко не единственным заболеванием в этом мрачном списке. Хронический сифилис убивал с не меньшей эффективностью, но с намного большими страданиями! Если попытка сходить по малой нужде заставляет плакать, то сексуальные фантазии исчезают напрочь, а вот ненависть к тем, кто не испытывает таких страданий, остаётся и лишь преумножается.

Автор не видит большого смысла в том, чтобы гадать насчёт того, чем же именно заболел «Убийца топором», но считает уместным дополнить свои рассуждения о возможном заболевании преступника следующим соображением. В период 1901—1911 гг. «Американский Убийца топором» совершил 16 преступлений, в которых по нашим расчётам погибли 72 человека. Если посмотреть на распределение активности по месяцам, то можно обратить внимание на то, что за 10 лет преступник не совершил ни единого убийства в январе, августе и ноябре. Мы знаем, что ряд распространенных хронических заболеваний демонстрируют выраженную сезонность обострений, связанную со сменой времён года. Приход весны и осени остро чувствуют, например, астматики или лица, страдающие язвой желудка [их состояние резко ухудшается]. Также с сезонным фактором коррелируется и состояние душевнобольных, что на обывательском уровне служит источником всевозможных шуток, аллюзий и намёков.

В случае же «Американского Убийцы топором» мы никаких корреляций не находим. В месяцы «сезонных обострений» [март-апрель и сентябрь-октябрь] никаких провалов в активности преступника нет. Напротив, в начале осени у преступника мы видим максимум активности: в сентябре – 4 убийства [20.09.1909 г., 04.09.1911 г., 17.09.1911 г. и 30.09.1911 г.], в октябре – 2 [31.10.1909 г. и 15.10.1911 г.]. Весной преступник тоже демонстрировал активность: в марте и апреле – по 1 убийству, а в мае – 2 [12.05.1901 г. и 13.05.1906 г.]. Отсутствие «сезонного фактора» не доказывает отсутствие хронического заболевания, оно лишь свидетельствует о том, что заболевание «Убийцы топором» не являлось сезонно-зависимым. Упомянутые выше туберкулёз и сифилис как раз из разряда таких вот «всесезонных» болезней.

Кстати, отсутствие сезонных провалов в активности преступника позволяет нам уверенно утверждать, что "Убийца топором" не являлся выраженным душевнобольным. У него имелись – как и у всякого психопата – определенные странности в поведении, вроде необычных заявлений, отрицания авторитетов, экстравагантной манеры одеваться и т.п., но мыло он не кусал, с Луной не разговаривал и за бесами с дуршлагом наперевес не гонялся.

Подводя итог написанному, следует отметить следующее: предположение о появлении у "Американского Убийцы топором" серьёзного заболевания, кажется не только уместным, но и весьма близким к истине. Оно не только хорошо объясняет тот гнев, в плену которого преступник находился в 1911 г., но и его разную реакцию на тела убитых им девочек и женщин. В одних случаях, как уже отмечалось в этой книге, наблюдался явственный интерес, а в других – полное отсутствие оного. Подобные поведенческие флуктуации могли находиться как раз в зависимости от изменения физического состояния преступника.

На протяжении всего года его самочувствие ухудшалось, и хотя физические кондиции всё ещё позволяли убийце совершать сложные нападения и эффективно уходить от преследования, неотвратимый ход событий уже предопределил скорую и неизбежную немощь. Точнее даже, не немощь, а неспособность оставаться столь же эффективным, как и прежде. Убийца должен был сознавать, что конец его кровавым развлечениям подходит к концу. И эта мысль лишала его остатков покоя, делая одновременно и несчастным, и особенно опасным.

Предстоящий 1912 год должен был во всех отношениях превзойти «результативность» года предшествующего и стать подлинным апогеем кровавой вакханалии. Зная, что именно и почему произошло тогда, мы должны признать: он и в самом деле стал апогеем кровавого бесчинства.

Но это сюжет уже следующей части нашего повествования.