Он вошел в дом за час до заката, повесил крылья на старый медный крючок у двери, улыбнулся и сказал:

— Здравствуй.

Она ахнула. Из рук на пол выпала белая фарфоровая чашка и запела сотней звонких осколков. К счастью, конечно же, только к счастью.

Бросилась к нему, обняла, осыпала дорогое лицо поцелуями.

— Я так ждала! Полгода прошло! Уже и не верилось, что ты вернешься!

— Я всегда возвращаюсь к тебе.

Обнял её крепко, не вдохнуть, в глазах — жадная нежность, на губах — улыбка.

— Что ж ты на пороге стоишь? Проходи, у меня ужин готов, чай стынет.

Она тянула за руку уверенно, настойчиво, старательно делая вид, что в доме все осталось как прежде. Что нет на стене пятен осыпавшейся штукатурки, цветы в горшках ещё не завяли, скол на носике чайника не увеличился, а трещинка в блюдце совершенно не портит его, а наоборот, украшает.

— Как ты живешь?

— Как обычно, — отвела глаза лишь на мгновение, он сделал вид, что не заметил. — Немного сложнее стало в последние месяцы. С продуктами, лекарствами. Сам понимаешь... война.

Она смотрела немного печально и виновато. Словно в её власти было остановить хаос за стенами.

— Но уже совсем скоро всё наладится, я твердо верю в это. Знаю. Сердцем чувствую. А ты надолго?

Он отставил тарелку, склонил голову набок, прошелся взглядом по её лицу, шее, худому плечу, выглядывающему из-под тонкого ситца платья.

— Навсегда.

Протянул руку, коснулся горячей кожи, небрежно сцепленных дешевой заколкой волос. Щелчок, рыжие кудри падают на плечи.

— Позволь. Так лучше. Остригла? Зачем, красиво было.

— Совсем немного. Сложно стало ухаживать, — брови взметнулись вверх, на лбу пролегла тревожная морщинка. — Не было шампуня, да и с водой перебои. Жаль, но это ведь не страшно, отрастут. Помню, ты любишь длинные.

— Нет, — качнул головой, притянул, заставил сесть к себе на колени, прижался к ложбинке между грудей, вдохнул судорожно. — Я люблю тебя.

А потом поймал её подбородок, на миг задержал взгляд на тонком, едва заметном шраме над левой бровью и поцеловал. Исступленно, неистово. Пальцы проворно расстегивали одну пуговицу за другой, скользили по нежному, податливому, такому живому и желанному телу.

Она не сопротивлялась, хотя и шептала что-то неразборчивое. Отзывалась на его ласки робко, словно задумчиво, но с каждой минутой разгораясь всё сильнее.

— Я и ждать перестала...

— Я всегда возвращаюсь, ты разве ещё не поняла? Глупышка... Я не могу без тебя.

Он подхватил её на руки, унес с кухни, вошел в спальню, опустил — тяжело дышащую, взволнованную, вздрагивающую от каждого прикосновения — на кровать. Помог раздеться окончательно, да и с себя скинул рубашку и брюки. Приник к её коже на мгновение, застыл, сжал руками плечи, словно сам себе не верил. Новые, едва заметные морщинки, отпечаток тревоги во взгляде, острые, рваные движения. Она изменилась, но всё ещё была прекрасна.

— Это я, я, — она запустила руку в его волосы. — Чуть постаревшая, но всё та же. Я. И я хочу вспомнить, каково это: быть любимой.

И он любил ее долго и жарко. Не слушая стонов и игнорируя её шуточные попытки вырваться. Наслаждаясь открытостью, теплотой, нежностью. Ароматом тела, прикосновением рук, закушенной от сладкой муки губой, трепещущими ресницами.

Отпустил лишь тогда, когда силы её иссякли окончательно, уложил на свою руку, всё ещё не насытившись до конца, еле сдерживаясь, чтобы не впиться пальцами в медь волос, раскинутых по смятой подушке, не обжечь тонкую шею поцелуями, больше похожими на укусы змеи.

Она сонно улыбнулась, бесстыдно закинула на него ногу, провела пальцем по взмокшей коже.

— Ты же любишь меня, — он не спрашивал, скорее, утверждал. — Как и я тебя. Уйдем отсюда, прошу. Сегодня же ночью. Никто не узнает, клянусь.

Её рука замерла лишь на миг, а потом продолжила неспешную прогулку от груди к животу и обратно.

— Знаешь же сам. Мы говорили об этом сотню раз. Я не могу бросить это всё: дом, друзей, мою жизнь.

— Многие из друзей уже уехали, а ты всё ждешь.

— Скоро всё наладится, — отозвалась так, словно чужие слова повторила.

— Чужаки уже приходили на твой порог, и не раз.

— Однажды они уберутся обратно! — воскликнула она с неожиданной яростью. — А я — не уйду. Мне некуда идти, никто не ждет меня там.

— А кто ждет тебя тут?

Сел на кровати, отвернулся, уперся взглядом в стену.

— Доверься мне. Нужно уходить, другой возможности может и не быть. К тому же, потерять этот дом — не значит потерять свой мир. Я помогу, клянусь. Тебя держит только страх неизвестности. Но разве страх важнее будущего?

Она упрямо поджала губы, прошептала тихо:

— Осталось совсем немного.

Он тяжело вздохнул, поймал ее пальцы, поднес к губам, поцеловал.

— Действительно немного. Мы должны уйти до рассвета.

Поднялась, стыдливо прикрываясь простынью, словно и не сама полчаса назад отдавалась ему без всякого опасения и робости.

— Нет, — в глазах — твердость, в голосе — пламя. — Я. Никуда. Отсюда. Не. Уйду.

Отвернулась, плечи замерли напряженно. А он окинул тоскливым взглядом выстиранный хлопок постельного белья, тумбочку без одной ножки, книжный шкаф, заставленный доверху.

— Знаю, говорили. И всё же...

Она вскинулась, метнула в него острый, полный яда взгляд, молча развернулась и вышла из комнаты.

Ему осталось лишь в бессильной ярости хлестнуть ладонью по подушке.

— Где у вас тут можно записаться на войну?

Мужчина лет сорока пяти, невысокий, в очках и клетчатом пиджаке нервно теребил в руках мятую серую бумажку.

— Вам на какую? — скучающим тоном поинтересовалась помятая жизнью дама с выбеленными волосами и ногтями цвета переспелой вишни. — Гендерную, социальную или вы из этих, идеологических?

— Сам не знаю, не подскажите? — осторожно поинтересовался мужчина. — Мне вот... прислали по почте...

Он протянул даме направление, она взяла брезгливо двумя пальцами, прочла бегло, вернула.

— Н-ну, — протянула раздраженно. — Мужчина, вы читать умеете? Тут написано «в отдел распределения», а у нас отдел сортировки новобранцев.

— А это не одно и тоже? — осторожно поинтересовался он. — Вы простите, я в университете работал, историю средних веков преподавал, плохо разбираюсь в современности...

— Не задерживайте очередь! — рявкнула тётка. — Выйдите в коридор, вверх по лестнице, триста восемнадцатая с десяти до четырнадцати по вторникам и средам. И записывайтесь заранее.

— Но ведь сегодня как раз вторник, одиннадцать утра.

— Ну, не знаю. Может, и успеете до обеда проскочить.

— А обед когда?

— С двенадцати до часу! — рыкнула она, хлопнув ладонью по столу. — Не задерживайте очередь!

Мужчина обернулся и обозрел совершенно пустую приемную и такой же пустой коридор за стеклянной дверью.

— Но...

— Не ваше дело!

Дама с невозмутимым видом вынула пилку для ногтей и махнула ей, как дирижерской палочкой. — Триста восемнадцатый кабинет.

Мужчина подхватил портфель и шляпу и вымелся в коридор.

Триста восемнадцатого не нашлось ни на третьем этаже, ни вообще нигде. Триста семнадцатый был, триста девятнадцатый — тоже. На месте восемнадцатого девственной пустотой сияла выкрашенная свежей краской стена, на которую криво приклеили надпись «переучет».

По коридору торопливо пробегали редкие сотрудники, впрочем, ни один из них даже не обернулся посмотреть на растерянного посетителя.

Мужчина оглянулся и, не найдя ни одной лавочки или стула, поставил портфель на пол, скинул пиджак, аккуратно перебросил его через сгиб локтя и расстегнул пуговицу на воротнике. Тут было очень душно.

— Простите, вы не подскажете…?

Юркая миловидная девушка в костюме-двойке торопливо обогнула его и умчалась по коридору, звонко цокая каблучками. И, разумеется, проигнорировав вопрос.

— Извините, где триста восемнадцатый кабинет?

Полноватый мужчина с залысиной бросил на назойливого незнакомца раздраженный взгляд и коротко ответил:

— Там.

Махнул рукой куда-то вверх и, не сбавляя шага, углубился в чтение бумаг в раскрытой папке. Потом притормозил и бросил через плечо:

— Выше.

Искомого кабинета не было ни на четвертом, ни на пятом этаже. Искать триста восемнадцатый выше шестого показалось бессмысленной тратой времени, и визитёр решительно направился обратно. Уже порядком рассерженный и сбитый с толку он споткнулся на лестничном пролете и чуть не рухнул вниз головой, но вовремя ухватился за перила и буквально сполз на площадку между третьим и четвертым этажами. Аккурат перед дверью с издевательской надписью «Отдел распределения», но, конечно же, без номера.

Встал, тихонько выругался, торопливо привел себя в порядок и постучал. Заветному «Не заперто!» обрадовался, будто родному.

— Добрый день! У меня к вам направление, — решительно сунул очередному клерку в круглых очках серую бумажку. — Мне надо записаться на войну.

— А, ага. Да-да, конечно. Заполняйте анкету.

На стол плюхнулась увесистая пачка бумаг, покрытых густой сетью вопросов и крохотных квадратиков для галочек.

— Позвольте ручку?

— У меня нет, — клерк торопливо убрал стакан с пишущими принадлежностями в тумбочку.

— Ясно. Я присяду?

Единственный в комнате стул отчаянно скрипнул, на пол с громким звоном выпал открутившийся болтик. Мужчина неуверенно поелозил на деревянной седушке: только бы не сломать эту рухлядь окончательно! Порылся в портфеле, вынул ручку, сел заполнять анкеты, но через пять минут недоуменно поднял глаза на клерка.

— А зачем эти вопросы вообще? Мой любимый цвет, катался ли я на велосипеде в десять лет, имена всех домашних питомцев… Кому это всё нужно?

— Им, — клерк ткнул пальцем в потолок. — Вопрос национальной безопасности. — Они должны точно знать, что вы подходите.

— К чему подхожу? Или куда?

— Под наши требования подходите. Нам не нужны изменники и предатели. И вражеские шпионы не должны просочиться в наши стройные ряды.

— Но, простите, какое отношение к этому имеет, во сколько лет я впервые поцеловался с девушкой?

— Вы что, сомневаетесь, что тот, кто составлял анкету, понимает свои обязанности? Тут нет ни одного случайного вопроса.

Взгляд очкарика стал острым и назойливым. Мужчина нервно передернул плечами.

— Нет-нет, что вы. Я заполню, конечно заполню.

— Давайте сюда, проверю.

— Но ведь я не закончил!

— Некогда, у меня обед.

Он буквально выдернул из рук мужчины стопку недописанных листов, пробежался беглым взглядом, ткнул пальцем в несколько мест:

— Тут галочку, что вы согласны. Тут дату и время точное. Тут подпись. В двух экземплярах. А казенное имущество верните!

Клерк ловко выдернул из рук мужчины ручку, чиркнул пару строк на очередном клочке бумаги, поставил размашистую подпись, шлепнул печать, протянул визитёру.

— Соберите подписи на обходном листе: отдел кадров, бухгалтерия, пожарная безопасность и библиотека. Потом зайдете в отдел экипировки, там вас направят.

И спрятал ручку в тумбочку.

Следующие несколько часов ушли на то, чтобы отстоять три очереди и получить заветные подписи на обходном листе. У бухгалтерии даже пришлось немного поработать локтями, дабы отпихнуть наглецов, старающихся проскочить впереди всех, потому что им «только спросить».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Тихо и мирно оказалось только в библиотеке. Книжные полки тянулись в теплый полумрак, столы для читателей, совершенно пустые и даже слегка припорошенные пылью, выстроились ровными рядами под окнами. Пахло старой бумагой и уютом, вот только людей совсем не было. Единственная включенная лампочка освещала уголок, в котором устроилась миловидная дама за пятьдесят, на плечах её тонкой паутинкой лежал белый пуховый платок.

— Ах, голубчик, конечно, давайте-давайте! Вы ведь у нас впервые? Не припоминаю ваше лицо, — дама, казалось, искренне обрадовалась неожиданному гостю. — Совершенно точно, не видела вас прежде. Уверена, никаких долгов перед библиотекой у вас нет, конечно, я подпишу. Не хотите ли чаю? Нет? Уже спешите? Увы да, почти вечер, а темнеет сейчас рано. Что ж, рада была познакомиться, приходите, когда появится свободная минутка, подберем вам что-то для души и приятного времяпровождения.

Часы на стене отбили пять. Нужно было спешить, ведь отдел экипировки наверняка закрывался, как и все прочие, через час.

Мужчина торопливой рысью бросился по коридорам.

— Кто такой? Как звать? В каком звании?

Незнакомец в погонах и форме неопределенной, но, без сомнения, очень важной военной службы встретил посетителя грозным окликом.

— Я преподаватель, — неловко кашлянул мужчина со шляпой. — Историю в университете чита…

— В каком звании я спрашиваю? — оборвал его тот, что в погонах.

— Н-никаком!

— Рядовой, значит. Как стоишь? А ну, выпрямиться! Подбородок вверх, и чтоб жрал глазами начальство!

— Какое еще начальство? — прозвучало растерянно-изумленно.

— Меня конечно, салага! Оружие сюда!

— У меня его нет.

Глаза вояки из орбит чуть не вылезли.

— Ты как же родину защищать думал без оружия, новобранец? Ты на войну шел, или куда? В глаза мне смотри, отвечай быстро! Стрелять умеешь?

— Нет.

— Рукопашный бой?

— Никогда не дрался.

— Укрепления строить?

— Я гуманитарий, а не инженер.

— Руки по швам, в глаза мне смотреть! Чего вообще приперся? Отвечать!

— Да не знаю я! — в голосе мужчины прозвучало отчаяние. — Мне бумажка пришла с требованием явиться сюда, вот и всё. Я не военный, ничему не обучен, я историю читаю для второго курса педуниверситета, средневековье, Ренессанс, понимаете? Историю! И вообще не знаю, что тут происходит.

— Первый раз значит, — смягчился собеседник. — Ну ладно тогда, с кем не бывает. Давай сюда пропуск в часть.

— У меня нет, — безнадежно выдохнул обладатель портфеля.

— То есть как нет? Сходи получи.

— А где?

— В части, разумеется.

— А как туда попасть?

— По пропуску, ясен пень.

В комнате повисло тяжелое молчание.

— Мне кажется, — тщательно подбирая слова произнес посетитель, — в этой ситуации есть некая нелогичность. Меня же не пустят без пропуска за пропуском.

— А это уже не мои проблемы, салага. Что ты за мужик такой, если со сложностями справиться не в состоянии? Как воевать собрался-то? Тряпка ты, историк. Поз-з-зор один, — отчеканил он. — Пшёл вон отсюда.

— А как же…

— Завтра приходи. Зайдешь в триста восемнадцатый, там тебе объяснят, что делать надо.

И шлепнул на обходном листе жирную красную печать «Просрочено».

Джейкоб Грэхэм, или как часто говорили в порту — старина Джимми, нахлобучил на голову широкополую шляпу, сунул ноги в туфли, завязал покрепче клетчатый шерстяной шарф, затем привычным жестом подхватил под мышку старенький лазерный принтер и вышел за порог.

Ключ провернулся в замке ровно на два с половиной оборота, раздался знакомый щелчок. Старина Джимми на всякий случай дернул ручку: дверь оказалась надежно закрыта, как и в любое другое воскресное утро за последние лет двадцать. Старик удовлетворенно кивнул и, слегка опираясь на трость, захромал в сторону моря.

Набережная встретила его легким утренним бризом, криками чаек и запахом водорослей. Море, еще слегка неспокойное после вечернего шторма, глухо ворочалось в камнях, вздыхая то ли по ушедшему лету, то ли в предчувствии затяжного периода дождей. Однако немногочисленные гости набережной совершенно не слушали его ворчания, искренне радуясь хорошей погоде и ласковому солнышку.

Старина Джимми неторопливо миновал ограду из аккуратно подстриженных кустов, одолел три ступеньки, ведущие к длинной аллее, и, присмотрев невдалеке свободную лавочку, уверенно направился в её сторону. Слегка крякнув и мысленно обругав разнывшиеся колени, он опустился на сиденье, умостил принтер слева от себя и, удобно устроив подбородок на руках, сложенных поверх набалдашника трости, принялся наблюдать.

— О! Мистер Грэхэм, с добрым утром! Отличная погода, не правда ли?

Мимо лавочки неторопливо продефилировала дама в шляпке, украшенной букетом фиалок.

— Отличная, миссис Гастингс!

— Вас опять не было на мессе, мистер Грэхэм. Пастор уже даже перестал спрашивать, что задержало вас на этот раз.

— Важные новости, миссис Гастингс, важные новости. Вы слышали, в порту случился затор: ветром развернуло грузовое судно и оно едва не влетело носом в пирс?

— Нет, впервые слышу, — наморщила носик дама. — А вы-то тут при чем?

— Вы же знаете, этот порт мне как дом родной, всю жизнь там проработал. Не мог же я отправиться в церковь, не узнав, чем дело кончилось. Увы, но утренний выпуск новостей совпадает по времени с мессой.

— А по-моему, воскресная служба всяко важнее каких-то там судов и пирсов.

— Кому как, миссис Гастингс. Кому как. Доброго дня вам!

Старина Джимми приподнял шляпу и даже слегка поклонился, давая понять, что разговор окончен. Дама неодобрительно покачала головой, буркнула что-то вроде "сумасшедший" и продолжила прогулку.

— А ты, верный друг, тоже считаешь, что бормотание на латыни — более полезное занятие, чем разгрузка и навигация? — рука мистера Грэхэма как бы невзначай хлопнула по крышке принтера. — Знаю, знаю, не ворчи. Конечно нет, ты же разумный и трезвомыслящий, мда. В отличие от некоторых. Не обижайся.

Море, повинуясь особо сильному порыву ветра, громко хлюпнуло о скалы, обдав гуляющих крохотными брызгами. Старик откинулся на спинку лавочки, и начал неторопливые рассуждения:

— Вот возьмём, к примеру, нас с тобой. Ты ведь ни разу в церкви не был, и это не помешало тебе всю жизнь исправно выполнять свои обязанности. Более того скажу, — он заботливо стер с крышки соленую влагу, — не помню за тобой ни одного злого поступка, стало быть, и исповедоваться тебе не в чем. Я, конечно, не так безупречен, что уж тут говорить. И выпивал лишнего, и кулаки почесать был не прочь, по молодости-то. Ты не застал, знаю, давно это было, ох, давно. Да только какое до этого дело пастору? У него сестра опять с пузом ходит, а отца, как и в прошлые три раза, никто и в глаза не видел, реставрация застопорилась, алтарь ветшает… Вот он, лис рыжий, всё больше в карман мой смотрит, а не в душу. Доброго утра тебе, Альберт!

Старик вновь приподнял шляпу и приветливо кивнул прохожему. Мужчина сбился с шага, чуть прищурился, рассматривая старину Джимми, потом лицо его озарилось улыбкой узнавания:

— И вам хорошего настроения, мистер Грэхэм! А вы, смотрю, привычек не меняете. И как не холодно сидеть на ветру?

Он подошел к лавочке и хозяйским движением приподнял принтер.

— Что за рухлядь? Забыл, видимо, кто-то.

— Он со мной, — старик с удивительным проворством отставил трость, вынул технику из рук Альберта и пристроил себе на колени, поглаживая серый пластик с такой нежностью, будто котенка успокаивал. — Но вы присаживайтесь. Поболтаем. Как дела на работе?

— Да как всегда, мистер Грэхэм: кто-то приплывает, кто-то уплывает.

— А банкротство как же?

— Выгребли, хоть и против течения, слава Всевышнему. Кое-что, правда, продать пришлось, но ссуду погасили. Сейчас полегче уже: пассажиропоток растет, да и грузов стало больше за последние полгода. Мы даже наняли еще около полусотни человек. Растем.

— А верфи?

— Завалены заказами на два года вперед.

— Так, может, и я вам пригожусь? — старина Джимми слегка воодушевился. — Конечно, по строительным лесам мне поздно лазать, но документы могу вести, у меня же опыт, вы знаете…

Альберт натянул на лицо дежурную улыбку, затем слегка хлопнул собеседника по плечу и поднялся на ноги:

— Вы, мистер Грэхэм, своё уже отработали, да за двоих. Не ваше это дело: по стылой сырости гонять, да винтики с заклепками считать. Отдыхайте, грейте кости у камина, природой вон любуйтесь. Слышал, у вас правнук родился? Скоро-скоро, не ожидал, что ваша Лили так быстро замуж выскочит. Как назвали-то?

— Сюзанна. Это девочка.

— Вот видите, — мужчина заулыбался во всю ширь, — вам есть на кого время тратить.

— Ну да, наверное…

— А мне пора. Обещал жену в кино сводить сегодня, — Альберт явно хотел сменить тему. — Вы, кстати, слышали, что на той неделе во вторник акционеры решили провести торжественный прием в честь юбилея? Порту сто пятьдесят в этом году. Будет выставка старых фотографий, вино, музыка, угощение. На семнадцать ноль ноль, в здании управления. Придете?

Но старина Джимми не ответил, задумчиво рассматривая чаек, кружащихся над водой.

— Я пойду, пожалуй, — Альберт пожал плечами. — Хотите, донесу этот хлам до мусорника? Вам же неудобно, с тростью, — он кивком головы указал на принтер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Благодарю, не стоит. Он со мной.

— Как знаете.

Мужчина направился прочь пружинистой походкой, Джейкоб даже не обернулся ему вслед.

— Спасибо, друг. Знаю-знаю, что он прав во многом, — принтер вновь перекочевал на сиденье. — Только ты один меня и понимаешь, да, старина? Такая же развалина, как и я, а мыслим одинаково.

Следующие полчаса прошли в молчании. Ветер почти улегся, и мертвая зыбь рассыпалась по блестящей глади воды пологими бугорками. Мистер Грэхэм уже собирался отправляться домой, когда его окликнули в третий раз.

— Э! Кого я вижу! Скрипишь еще, дублёная коряга? Ничто тебя не берет: ни море, ни соль. Да даже старый якорь бы разъело за это время, а ты, видимо, всех нас пережить собрался, чёрт седой!

Из за спинки лавочки, прямо по газону на набережную вывалился добродушный  толстяк едва ли на десяток лет моложе самого Грэхэма.

— Смотрю, годы идут, а всё мимо, да?

Он упер руки в бока и с насмешкой уставился на старину Джимми.

— И тебе не хворать, Дерек. Какими судьбами в наших краях?

— Дочка привезла, на пару недель. Дом к продаже готовит, а я вот, помочь с документами взялся, всё ведь на меня записано. А ты каким ветром? Я думал, ты со старшей, с Мэри, в городе теперь.

— Да что я там забыл, — сварливо пояснил Джейкоб. — Не могу я в четырех стенах. Обузой стать на старости лет? Э-ээ, нет, не так меня воспитывали.

— Ну и зря, — толстяк примостился по другую сторону от принтера. — К детям-внукам поближе всяко лучше, чем одному.

— А я и не один.

— Точно, — Дерек хлопнул рукой печатный аппарат. — Ты с другом, помню. Так ведь и он на пенсии лет двадцать уже. Забрал бы и его, вместе бы переехали. Уверен, Мэри против не будет.

— Мы слегка повздорили… Не хочу звонить первым.

Повисло неловкое молчание, прерываемое только шелестом прибоя.

— Как внуки поживают? — Дерек закинул ногу за ногу, вынул из кармана горсть леденцов и протянул собеседнику.

— Хорошо. Лили родила недавно, Кэти в колледж поступает, Марку еще два года учиться. Он у нас молодец, думаю, стипендию выиграет.

— Часто приезжают?

— Да как сказать. Летом были, а сейчас вот, — старина Джимми пожал плечами, — учатся. Времени нет. Может, к Рождеству увидимся.

— Тоже дело, — одобрительно покачал головой Дерек. Покосился в сторону, вздохнул тяжело, почесал переносицу и спросил: — Ты ж помнишь еще, где мой дом?

— Обижаешь! У меня ревматизм, а не маразм.

— Ну так заходи вечером, пропустим по стаканчику. Поболтаем, вспомним былое. И друга с собой бери, чтоб не скучал. Обратно такси вызову, домчит за пять минут. Спать будешь в своем логове, крепко и сладко, как младенец.

— Посмотрим.

В кармане у Дерека коротко звякнул телефон.

— Прости, дочка волнуется, куда я запропостился, — он встал и, начисто игнорируя бордюр, ступил на ровно подстриженный газон. — Но ты приходи, слышишь, вечером? Пирог будет! Никаких отговорок.

И потрусил в сторону автостоянки.

Старина Джимми махнул вслед рукой и оглядел набережную: пусто. Посидел еще немного, пододвинул трость поближе, покряхтел слегка, выискивая самое удобное положение, качнулся, встал. За спиной раздался заливистый чаячий крик. Птица с длинными белыми крыльями плавными кругами поднималась куда-то к солнцу. Мистер Грэхэм приложил руку ко лбу, спасаясь от яркого солнечного света, и следил за ней, пока глаза резать не начало.

— А может, и впрямь заглянуть к Дереку на стаканчик? — протянул он вслух. — Что скажешь?

— Я бы сходил, — принтер поднялся на маленькие черные ножки, потянулся, словно кот, разомлевший на солнышке. Вильнул обрубком шнура, спрыгнул на мостовую. — Давно никуда не выбирались.

— Вот и я думаю, с Дереком всегда найдется о чем поболтать, что вспомнить.

— Ага, — принтер прошелся вперед-назад, хлопнул крышкой, неторопливо потрусил вдоль воды, тщательно следя, чтобы Грэхэм не отставал. — И Мэри позвони.

— Чего это вдруг?

— Позвони, говорю. Спорит он… Вы только поглядите, умник нашелся.

Волна с шумом накатила на каменистую осыпь, дохнула в спину уходящих солью и йодом. Старик и принтер шли в сторону дома.