Прочитав очередной протокол допроса, я бросил лист на стол, откуда его тут же забрал Ушаков и весьма педантично подколол в папке к остальным протоколам, которые он подавал мне строго по порядку. Хотя порядок этот был известен ему одному, мне же было все равно, в какой последовательности читать откровения, добытые мастерами Тайной канцелярии. Они умели такие тайные помыслы добыть, что иные исповедники свои требники бы изгрызли от зависти, если бы узнали.

Еще раз посмотрев на папку, я не удержался и усмехнулся. Это было предсказуемо, то, что Ушаков начнет модернизировать свои любимые папки, доводя их постепенно до совершенства. Как нетрудно было предположить, что и Юдин станет вовсю экспериментировать, только не с папками, а с бумагой, с помощью химиков моей экспериментальной мануфактуры, стараясь добиться самого различного качества, чтобы получить на выходе продукт, которого при тех же затратах будет много, потому что от этого напрямую зависело количество листов в его детище, а также размер тиража, который, если честно, уже пора было увеличивать. Особенно, если учитывать популярность первой российской газеты за рубежом. Так получилось, что я постоянно забывал о повышении тиража – я не могу помнить абсолютно все, а беспокоить меня насчет таких мелочей пока не решались, списывая мою забывчивость на потребность в экономии, хотя газета уже давно перешла на самоокупаемость и вот-вот начнет приносить прибыль. Репнин исправно притаскивал образцы того, что у них в итоге получилось, я кивал, показывая, что все прекрасно, и благополучно забывал, зачем Юдин так изгаляется. Сделано было предостаточно, вот только до готовых изделий пока не додумались. Но я считаю, что это только дело времени, когда до них, наконец-то, дойдет, что можно сразу соединить несколько листов не самого высокого качества, но и не задействованных в создании газеты, скрепив их чем угодно, и получить самую обычную тетрадь, весьма удобную для ведения записей повседневных. Ну а там и до ручки недалеко, которой можно писать хоть на ходу, не таская с собой чернильницу. Уж для журналиста это первейшая вещь на самом деле, потому что диктофон еще очень нескоро изобретут.

Обо всем этом я думал, наблюдая, как аккуратно крепится лист в папке и достается следующий, чтобы быть переданным мне для ознакомления. А я готов был на что угодно, лишь бы избежать решения этой проблемы, на которую я просто не знал, как реагировать. Хотелось залезть под стол и заканючить: «Ну, а что сразу я? Сами решайте свои вопросы!»

— Волконский Михаил Никитич, семнадцати лет от роду, — Ушаков, гад, просто смакует информацию, объявляя, с кем был составлен очередной допрос, протокол которого он доставал из своей папки и протягивал мне. — По свидетельствам остальных татей, именно он был их главарем и вдохновителем. И именно он добыл яд и указал Мартынову Якову Петровичу как его можно применить, чтобы не попасться. Наставления не помогли, эти… хм… заговорщиками-то назвать язык все еще не поворачивается, все-таки попались.

Нет, ну это я могу, в принципе понять: Волконский – князь, да еще и самый старший из этой «банды татей», с которой мне сейчас нужно было что-то делать. Опять же, не просто так другой Волконский на Сенатской площади однажды оказался, наверняка гены свое тлетворное влияние оказали. При этом сам Ушаков, какой же он все-таки гад, от решительных действий с этими «заговорщиками» уклонился, предоставив именно мне решать судьбу отроков, попавшихся на горячем. Конечно, они не правы были, но если рассматривать картину в целом, и брать во внимание мотивы их поступков, то… Черт! Что мне делать?!

А ведь так хорошо все начиналось.

— И как ваши успехи? — я сел прямо на стол и откусил яблоко, глядя на группу взъерошенных ученых, которые что-то яростно чертили на доске мелом, потом зачеркивали и чертили снова. Воздух звенел от матов, в основном на немецком языке, среди которых то и дело проскакивали русские сложносоставные выражения, когда кому-нибудь из ученых мужей не хватало слов, чтобы выразить обуревающие его эмоции. Ко мне повернулся Бернулли с белыми полосами мела на щеках и горящими, красными от хронического недосыпа глазами.

— Издефаетесь, ваше величестфо? — прорычал он, бросая мел на пол.

— Нет, интересуюсь, — я снова откусил яблоко. — Надо же мне знать, выделять денег под создание университета, али сэкономить, потому как не способны мои лучшие умы даже с задачей справиться, кою мне пытались за откровение выдать. А может все же признаетесь, что погорячились, да возьмете слова свои обратно и будете признаны проигравшими в споре нашем без лишних жертв с вашей стороны? Я даже никому об этом не скажу, и Демидову прощу участие в споре.

— Мой отец скоро будет здесь. Я просил его приехать и способстфофать мне и сфоим друзьям, многие из которых яфлялись его учениками, — сегодня акцент Бернулли был просто чудовищен. Он с трудом вспоминал нужные русские слова, а я не делал ничего, чтобы ему помочь, например, тем, чтобы перейти на немецкий, который я знал в совершенстве, все-таки немка-мать и все такое.

— И как скоро прибудет тяжелая кавалерия в виде знаменитого Иоганна Бернулли, для спасения репутации своего чада? — я кинул огрызок яблока в ведро с мусором, и повернулся к Бернулли, прищурившись, разглядывая его перекошенную физиономию. При этом я никак не мог понять, что именно у них не получается, ведь я видел образцы – они вроде бы работали.

— Я не знаю, но скоро… — за дверью послышалась возня, а потом крик на немецком.

— Не трогай меня, солдафон! Я желаю видеть своего сына! Мало нас на границе в карантине продержали, так еще и здесь препоны строят!

— Да, художника каждый обидеть норовит, — пробормотал я, соскакивая со стола, и в воцарившейся тишине направляясь к двери этой комнаты, одной из целого ряда предоставленных этой группе, перебравшихся из Академии наук сюда, ученых. К ним были приставлены специальные холопы, которые следили, чтобы они ели, спали и мылись. Распахнув дверь, я несколько секунд любовался на то, как в комнату пытается прорваться весьма солидный господин, позади которого топчутся на месте господа помоложе. Господина сдерживал дюжий гвардеец, но сдерживал очень деликатно: в морду не бил, рта не открывал. Молодец, вот это у Михайловских подчиненных выучка. — Что здесь происходит? — спросил я тихо, но гвардеец тут же повернулся ко мне и вытянулся во фрунт, а господина продолжал удерживать второй из моих телохранителей.

— Да вот, государь Петр Алексеевич, сильно хочет этот немец к вам попасть, все кричит, что сына тут его взаперти держим, чуть ли не в кандалы закованного, — я уставился на него. — Что? — я прекрасно слышал, о чем кричит господин и там не было даже намека на… Так, похоже, Юдин бегает по ночам по Москве и кусает зазевавшихся прохожих. Надо бы проследить, а то слишком уж бурно воображение у кого-то заработало.

— Отставить брехню, — я махнул рукой и обратился уже непосредственно к господину. — Кто вы, и почему так стремитесь попасть в комнату, которую охраняет личная императорская гвардия, что указывает на то, что там находится император?

— Ох, я не… — господин приподнял парик и вытер внезапно вспотевший лоб. — Понимаете, я вовсе не хотел мешать беседе его величества с присутствующими в той комнате людьми, но среди них находится мой сын, и он молил меня о помощи. Как я понял из его сумбурного письма этот остолоп умудрился заключить пари с венценосной особой, и теперь, когда его репутация, а то и жизнь висит на волоске… Я уже потерял одного сына в этой стране, и могу потерять второго…

— Вы так и не представились, — тихо произнес я, в общем-то уже зная, кто сейчас заламывает передо мной руки.

— Бернулли. Иоганн Бернулли, — я молча смотрел на отца не только того Бернулли, который переводил сейчас мел в комнате за моей спиной, но и математического анализа и пытался понять, мне сейчас повезло, или все же не очень.

— А ваши сопровождающие? — я многозначительно кивнул на мнущихся за стеной из гвардейцев молодых мужчин.

— О, Пьер Луи Моро де Мопертюи, мой ученик, который согласился отправиться со мной в далекую Россию, чтобы принять участие в судьбе моего Даниила. И Джон Кей, изобретатель. Я как раз вместе с моими учениками присутствовал на заседании Лондонского королевского общества, когда меня настигло послание Даниила. Мистер Кей же сокрушался, что даже имея некоторые патенты в сфере изобретения, он нигде не может пристроить свои детища… В общем, мы решили, что он может попытать счастье в России, где, как сообщают ваши листы «Вести» дают беспроцентные кредиты тем, кто что-то изобретает и внедряет в практику, так что, можно сказать, что мистер Кей просто наш попутчик, — Бернулли снова протер лоб платком. — Так мы можем войти, или нужно подождать, когда его величество покинет помещение?

— Как вам сказать… — протянул я, делая шаг в сторону. — Проходите. Да, мистер Кей пускай останется и подождет здесь. Ему сегодня несказанно повезло, он будет удостоен аудиенции у его величества, — немного ерничая сообщил я покрасневшему Кею по-английски. Я понятия не имею, кто это такой. Но раз Бернулли его притащил с собой, то, наверное, парень дельный.

Пока я разбирался с Кеем, Бернулли и Мопертюи вошли в комнату для дискуссий, как я обозвал про себя данное помещение.

На меня тут же воззрилось несколько пар глаз, а Бернулли-старший растерянно произнес.

— Ваше императорское величество, это было…

— Поучительно? — я криво усмехнулся. — Бросьте, любой бы на вашем месте растерялся. Я не пойму, что у вас не получается? Вчера мне продемонстрировали образец, и он вполне работал, исправно поднимая воду вверх. В чем сейчас образовалась проблема?

— В потере мощности! — всплеснул руками главный спорщик Бильфингер. — То, что прекрасно работает на маленьком образце, перестает работать, когда мы начинаем переносить данные на настоящие механизмы! И мы никак не можем понять, почему это происходит!

— А вы не пробовали вместо дров использовать что-нибудь другое? — я вздохнул. Ну, если я хочу получить что-то почти на сто лет раньше, то без подсказок, как ни крути, не обойтись. — Уголь, например. Насколько я мог убедиться, он горит жарче и дольше, и отдает больше тепла, а значит и мощность при его использовании может быть выше. Или же постоянно подкидывайте дрова в топку, — они переглянулись, Бернулли-младший с каменным выражением на лице подошел к доске и принялся набрасывать уравнение. Его отец смотрел на него с минуту, а затем подошел и зарядил сыну затрещину, прошипев.

— Идиот! Как я скажу твоей матери, что она умудрилась родить на свет умственно отсталого ребенка?

Его голос потонул в гвалте других, которые то ли защищали коллегу, то ли поддерживали его прославленного отца, разобраться в подобном было сложно. Я же, сделав свое грязное дело, подошел к Эйлеру, стоящему в стороне и немного презрительно поглядывающему на происходящее. Ну-ну, я сейчас быстро с твоей морды пренебрежение уберу.

— Леонард Паулевич, голубчик ты мой, а не расскажешь мне, зачем ты сделал ту летающую штуковину, парящую время от времени над Москвой и отвлекающую людей от работы? У этого шара имеется ли какое-нибудь практичное применение?

— Думаю, государь, что несложно придумать, в чем его можно использовать, — он слегка наклонил голову, и только.

— Да что ты говоришь, вот прямо любое, пришедшее мне на ум? — я сложил руки на груди в молитвенном жесте. — И что, я смогу быстро курьера на энтом шаре до Сибири и обратно доставлять? Потому что я без известий оттуда, как на иголках подпрыгиваю.

— Ну, шар плохо управляем, — начал Эйлер осторожно отползать в сторону. Ой, не на того напал, друг мой. И хоть ты и являешься одним их моих кумиров молодости, все отмазки научной или околонаучной братии я знаю не понаслышке. — Так что еще рано говорить, что он сможет так далеко улететь и прилететь обратно…

— Тогда зачем он нужен?! — я слегка повысил голос. — На хрена мне игрушка, на которую ушло немалое количество денег, и которая способна только выступать в качестве украшения?! Я понимаю науку ради науки, но в этом случае, ты мог бы ограничится действующей моделью. Но создав реальную модель и вложив в нее средства, мне, как человеку, заплатившему за эту модель, важно понимать, что я не выкинул деньги на ветер! — то, что Эйлер потратил из своих средств ему компенсировали из казны, но мне донесли, что он после этого успеха слишком уж зазнался, и необходимо было быстро сбить с него спесь, иначе он не сможет работать с остальными, а это недопустимо.

— Но, государь, что вы от меня требуете? — от волнения он перешел на немецкий. Хорошо, если тебе так более комфортно…

— Мне нужна связь! Мне позарез нужна связь, и в этом изобретении я углядел великий потенциал. Неужели я так ошибся? Вы очень сильно разочаровали меня, господин Эйлер.

— Ваше величество, но что я могу сделать? — прекрасно, клиент почти готов, главное его мысли в нужное русло направить. Вот кто-кто, а Эйлер прекрасно сумеет достичь невероятных результатов.

— Да мне плевать, что и как вы сделаете! Да хоть шар этот ваш водородом еще на земле налейте, и вон паровой движитель присобачьте, лишь бы он летал не туда, куда ветер дует, а туда, куда нам надо, и так быстро, как это вообще возможно!

— Я постараюсь… — пролепетал Эйлер.

— Нет, господин Эйлер, вы не постараетесь, вы сделаете. Иначе я буду разочарован слишком сильно, чтобы понять и простить, — так, теперь быстро уйти, чтобы палку не перегнуть.

Перед дверью Джон Кей стоял и смирно ждал моего появления. Я кивнул ему, полюбовался выпученными глазами и пошел по коридору, кивком головы предложив следовать за мной.

— Итак, мистер Кей, изобретение в какой области ты хочешь представить здесь в Российской империи?

— Я суконщик и у меня есть уже патенты на механизмы, облегчающие процесс производства… — я резко остановился, развернулся и посмотрел на него в упор.

— Вот прямо сейчас мы находимся на территории мануфактуры, которую я выкупаю, и в которой будут опробоваться новые методы, в том числе и механизмы. Теперь я хочу знать, для чего ты прибыл в Россию?

— Я хочу, чтобы мои изобретения работали, ваше величество, — пробормотал Кей. — У меня много задумок, но почти всем им придется принять вид патента. Меня похлопают по плечу и отправят домой. А я… я…

— Я тебя понял, Джон Кей, — я снова пошел по коридору. — Тебя примут на довольствие, выделят комнаты для проживания и предоставят здесь лабораторию с мастерской. Золотых гор не обещаю, но действительно стоящие изобретения обязательно будет внедряться в производство.

— Но почему мнение вашего величества так сильно отличается от мнения всех других власть имущих? — еще тише спросил явно осмелевший Кей.

— Потому что я очень ленивый. И то, что облегчает любую работу, высвобождая некоторое время для лени, мною категорически поддерживается.

— Вы шутите, ваше величество…

— Следуй за мной, я тебя познакомлю с одним уникальным ткачом. Он меньше чем за два года умудрился изобрести новый вид ткани, а также выкрасить ее совершенно уникальным способом. Теперь эта ткань интенсивно осваивается. Будете работать в паре. Подозреваю, что вас великие дела ждут, — я усмехнулся. — Да, учись ежедневному омовению, иначе можешь попасться и быть наказанным.

Пока Джон Кей переваривал свалившиеся на него новости, я поспешил в Лефортово. Вроде бы Беринг явился, и я собирался его сегодня принять. Да еще разбирательство по делу Козыревского предстояло – тот еще геморрой. Но когда я вскакивал на Цезаря, мне постоянно вспоминалось лицо Кея, когда ему про указ насчет мытья объясняли.

Закон о запахах немытых тел никто не отменял, наоборот его расширили, на всех, способных обеспечить себя мылом граждан. Несколько примеров того, что я не шучу и выпорю любого, включая лучшего друга за ослушание, были весьма показательными. Рисковать никто не хотел, потому что наказание вроде бы и не сильное, но дюже обидное и унизительное. Да еще и ржать над неудачником потом будут, когда его через весь город к царевым конюшням протащат. Так что по крайней мере в Москве все уже привыкли. Другое дело, что иногда запахи невозможно скрыть, да и освежиться не всегда удается, но я выдал купленные дезодорант и депилятор парфюмерам, и приказал разобраться к тому моменту, когда будет построен мыльный завод, который я намереваюсь превратить в косметологический гигант – со временем, конечно. Но некоторые виды продукции можно уже сейчас пробовать выпускать. Да и к тому же, насколько я помню, мыло варили изготовители свечей, параллельно, так сказать. Я нашел заброшенную усадьбу недалеко от Москвы, заприметил ее еще в то время, когда возвращался из поездки, приказал узнать ее подноготную, слишком уж она заброшенной выглядела. Оказалось, что так оно и было. Усадьбу у кого-то конфисковал еще Верховный тайный совет, да так про нее и забыли все. Так что строить ничего не пришлось. Деньги Елизаветы пошли на приведение усадьбы в порядок, а также на закупку ингредиентов, и, мой персональный бзик, устройство лабораторий. Пока все это налаживалось, а по моему повелению всех мастеров свечных собрали вместе и предложили поработать на меня. Именно на меня, на Петра Романова, а не на государя императора. Я решил понемногу начать отделять личные финансы царской семьи от государственных, но для начала нужно было создать основу, что-то, с чего я буду получать личный доход. И мыльное производство – это была первая ласточка в моей предпринимательской карьере. Также мне будет принадлежать эта самая экспериментальная мануфактура. Но тут я на большие доходы не рассчитываю, просто мне нужен был этакий полигон для испытаний новинок, которые начали появляться, и не все из них были бесполезны.

— Линейные корабли: «Флёрон», «Конкеран», «Сен-Луи», «Тулуз», «Меркюр», «Ёрё», «Тритон», «Тигр»; фрегаты: «Гриффон», «Глуар», «Аргонот», «Астре»; и корвет «Медюз», — я отложил перечень и посмотрел на Шетарди. — Насколько я помню, речь шла о четырех линкорах и семи фрегатах, или память мне изменила?

— Но, ваше императорское величество должны признать, что восемь линкоров – это гораздо лучше, чем четыре, — Шетарди расплылся в слащавой улыбке.

— Лучше для кого? — я слегка откинулся на спинку кресла и не мигая смотрел на французского посланника, который передернул плечами от этого пристального взгляда. — Содержание этих линкоров вылетит для меня в копеечку, а для их полноценной эксплуатации у меня в наличии есть только Балтийское море, которое, как известно любому моряку, не подходит для линкоров. Так кому от этого лучше?

— Ваше императорское величество…

— Лучше сейчас помолчите, — я поднял руку, прерывая маркиза, не дав ему сказать то, что тот хотел сказать, параллельно обдумывая этот вольный пересмотр договора французов насчет приданого Филиппы. Я похвалил себя за то, что сумел сохранить недовольную мину и ничем не показать этому лягушатнику, что взял бы ее и вообще без приданого, вот как есть в том порванном платье. Нельзя, Петруха, никак нельзя показать французам своей заинтересованности в их принцессе. Пускай видят, что ты им огромное одолжение делаешь и берешь ее в жены только польстившись на очень неплохое приданое, и лишь благодаря своему юному возрасту, в котором вполне реально принять за акт доброй воли большие, дорогие корабли, которые ты в итоге хрен поднимешь и останешься вообще без флота. Но что я буду делать с линкорами, если оставить изменения в договоре как есть? Я задумался. кроме Балтийского, я в принципе могу в Каспийское море вроде бы выйти. Так, вспоминай, голова, что там у нас в Каспии на данном временном промежутке имеется? По итогам персидской авантюры деда к Российской империи отошли семь областей: Дербент, Баку, провинции Гилян с примыкающим к ней Рештом и Ширван, Мазендеран и Астрабад. Из них полноценно к Каспию выходят шесть образований – Решт расположен в глубине страны. Все области относятся к Российской империи чисто номинально, пока там нет укрепленной централизованной власти. А что если пришла пора укрепиться? Линкоры не подходят для Балтики? Не беда, они прекрасно подходят для Каспия. Самое главное, что я понятия не имею, что конкретно там происходит. Да я даже еще ни копейки налогов оттуда не получил. Решено. Отзываю Матюшина, нехрен ему заговоры от нечего делать плести, и отправляю налаживать централизованную власть в этих провинциях. Приказом объединю их в одну, ну скажем, Прикаспийскую губернию и назначу его туда губернатором. Он местные реалии знает, так что устроится сумеет. А в помощь ему укрупнение Низового корпуса – пускай этим займется и с вновь сформированными полками туда и выдвигается. Там на месте сориентируется, где их лучше разместить. Пока линкоры не подойдут, которые я ему в помощь отдам. Шесть линкоров – это нехреновая сила, которая прекрасно поможет нам укрепиться на Каспии. Оставшиеся два пойдут у меня, пока Северный путь свободен, в район еще не построенного Порта Артура, который надо строить, иначе зачем мне такой геморрой как Ляодунский полуостров? Цинцы, похоже, мне его отдали, чтобы от японцев нами прикрыться. А самураи – это очень неудобные соперники. Да и Токугаве Ёсимунэ я вообще не противник, не на сегодняшний день. Надо же было именно с этим сегуном одномоментно править. Ведь именно он был прототипом того японца, возвышение которого довольно неплохо показали в сериале «Сегун». Так что два линкора там лишними не будут – это точно. Особенно, если учесть то, что японцы те еще моряки с аэродинамикой топора. Да и еще, Астрахань нужно делать полноценной боевой крепостью. Этим тоже пускай Матюшин займется, а я в качестве поощрения тестя его Соловьева не четвертую, и даже помилую. И даже те деньги, которые он с Меншиковым на паях по иноземным банкам распихал, позволю пустить в дело, на нужды новой губернии, а это ни много ни мало по докладам Ушакова – восемь миллионов рублей. Кстати, этот барыга прекрасно сумеет с местными в плане торговли спеться. Такими талантами разбрасываться никак нельзя. Значит, семейство Соловьевых за добровольную помощь в виде отданных денег получает грамоту, что они сейчас самые что ни на есть полноценные дворяне, причем потомственные, и благословение добыть себе имение и прибыли на берегах Каспийского моря уже самостоятельно. Надир шах пока сильно занят, он в Афганистане завяз – там все по маковку испокон веков завязают, турки внимательно следят за его успехами, потому что Персия положила глаз на османское Закавказье и им тоже не до России, которая вроде пока смирно сидит и не рыпается. Так что именно сейчас самое время для того, чтобы укрепиться в том районе. А потом тех же Соловьевых оттуда мотыгой не сковырнешь. Да чтоб они добровольно и не Ушакову с его мальчиками, да не на дыбе отдали нечестно нажитое? Да при поддержке губернатора, большого военного корпуса и шести линкоров? Ага, счаз. Я специально кукурузы куплю, чтобы попкорна наделать да насладиться этим зрелищем.

— Ваше императорское величество, — решил напомнить о себе Шетарди. Я смерил его оценивающим взглядом. Нет, вот прямо сейчас османов не нужно опасаться. Франция не даст им на меня напасть. Ей еще от скандальной принцессы надо избавиться да Лещинского на польский трон посадить, чтобы такого жирного карася в моем лице отпускать. Полагаю, что линкоры – да еще и те, что должны были в польских разборках участвовать, мне подаются с улыбочкой как веревка, финансовая в данном случае, чтобы я на ней удавился. Вот, суки! Хрен вам. Вы еще взвоете, когда ваши же линкоры в итоге в Черное и Средиземное моря войдут. Я улыбнулся самой сладенькой улыбочкой, на которую только был способен. Хватит так шутить, вон Шетарди как напрягся. Нельзя, чтобы в пацане заподозрили наличие хоть немного мозгов. Пускай продолжают думать, что империей недоотравленный Ушаков правит.

— Вы правы, маркиз, чем больше линкоров, тем больше престижа стране. Полагаю, что именно «Флёрон» повезет ко мне мою нареченую?

— Капитан Франсуа-Корнелис Бар сочтет эту миссию за великую честь, ваше императорское величество, — Шетарди вернул мне улыбку. Бар, значит, ну-ну. Пираты никогда не были преданы своей родине, а Бар – потомственный пират. Посмотрим на представителя этого непростого семейства, поговорим. Может быть, и договоримся о чем-нибудь.

Поставив последнюю подпись на двенадцатом листе брачного договора, а он за эти пару месяцев разросся до двенадцати листов, я протянул одну копию Шетарди, а вторую, заверенную по всем правилам передал Митьке. Ну вот и все. Осталось дождаться следующего лета, чтобы получить свой законный приз.

— Беринг где? — бросил я Митьке, непривычно выглядевшему в камзоле и забранными в хвост патлами.

— К двум пополудни прибудет, — отрапортовал мне новый секретарь. — Миних устраивает ассамблею в честь прибытия принца Фридриха в Российскую империю. И…

— Что? — я встал и подошел к окну, заложив руки за спину.

— Тут намедни Кнобельсдорф с Растрелли столкнулись. Пока что мирно, но на повышенных тонах обсуждая, какой именно высокий шпиль подойдет активно перестраивающейся и роющейся вглубь Москве. Но, возможны инциденты в виде мордобития и даже дуэли. И ожидаться сие может как раз на энтой ассамблее.

— Да что ты говоришь, — я улыбнулся. — Что никак не могут найти общее решение? А не задать ли им задачку вместе отреставрировать Кремль? А то что я все по чужим дворцам мотаюсь?

— Лефортово не чужой дворец, а конфискованный в пользу казны, а значит официальная резиденция государя императора, — поджав губы, сообщил мне Митька, который берег честь короны почище меня самого.

— Уговорил, чертяка, — я хмыкнул. — Значит, Лефортово – мой дом. Но хотелось бы еще и Кремль в приличном виде получить.

— Неплоха задачка, вот только дело ли практически на святыне дать двум соперникам резвиться?

— В том-то и дело, Митька, что только так мы можем получить что-то совершенно неповторимое и уникальное. Не дешевую копию Версаля или готических замков Пруссии, а что-то свое, самобытное. Вот что, заяви меня на эту ассамблею. Что-то давненько я Фридриха не видел, пора бы поговорить о том, как ему здесь нравится. А то, он может уже домой рвется, а я и не в курсе.

В этот момент в окно что-то стукнуло. Я аж отпрянул от изумления, а когда пригляделся, то увидел сидящую на карнизе голубку. Открыв окно, я очень осторожно протянул руку к белоснежной красавице. Голубка была совсем ручная и молоденькая, сюда села, скорее всего, потому что голубятню свою не нашла. К лапке был привязан небольшой футляр.

— Вот как, интересно, — подцепив крышку футляра я вытащил плотно свернутую в рулон тончайшую бумагу. — И кому ты несла письмо? — я ссадил голубку на подоконник и развернул рулон. Письмо было отправлено из Нижнего Новгорода и адресовалось мне. Петька докладывал о своих успехах таким вот нехитрым способом. — М-да, — я посмотрел на голубку, которая в это время вспорхнула с подоконника и полетела куда-то в сторону Кремля, где, собственно и располагалась голубятня. — Это конечно быстро, но очень ненадежно. А если бы это было не мое окно, а, скажем, окно иноземного посольства? А это что означает? А, Митька? Что это означает?

— Слишком мудрено говоришь, государь Петр Алексеевич, — Митька перебирал какие-то бумаги, вытаскивая то одну, ставя в ней отметку, беря затем другую. Я даже не пытался выяснять, что такое он делает. Мне лишняя информация не нужна, своей хватает, чтобы потихоньку с ума начать сходить. — Не знамо мне, что имеешь в виду.

— Нужен шифр, вот о чем я говорю, — свернув письмо, написанное на тончайшей рисовой бумаге, которую цинцы привезли в качестве презентов, я сунул его в карман и прошел к столу. — Так, отпиши графу Шереметьеву, что никаких по-настоящему важных дел с голубями не передавать, пока не утвердим шифр, достаточно надежный, чтобы, даже попади послание в чужие руки, сведения остались неузнанными.

— С Андреем Ивановичем обсудить такое надобно, — Митька поднялся из-за своего стола. — Дозволь письмо графу Шереметьеву отправить?

— Дозволяю, — я махнул рукой. — Что у меня сейчас?

— Встреча с Остерманом, государь Петр Алексеевич, — Митька скрепил письмо печатью и пошел гонца искать, чтобы отправить того в Нижний Новгород к Петьке.

Еще одно нововведение, придуманное Митькой, что странно без моих подсказок – это мое расписание на день. Расписанием занимался Митька, и оно четко регламентировало все мои встречи и занятия делами. Теперь, чтобы со мной встретиться, необходимо было не просто челобитную бросить и ждать, когда мне в голову взбредет принять на аудиенции. Сейчас, необходимо было согласовать дату и время встречи с Митькой, который утверждал каждый мой следующий рабочий день в конце текущего. Кроме этого необходимо было обсудить с моим секретарем какие именно вопросы будут обсуждаться, чтобы я не выглядел слишком бледно, а успел подготовиться. Все это распространялось на все случаи, кроме тех, которые я оговаривал отдельно, как например с Берингом, которого я ждал уже как на иголках сидя. А ведь сегодня мне еще с одним монахом-расстригой разбираться придется.

— Остерман Андрей Иванович к государю, — представив посетителя, Митька дождался, когда один из гвардейцев зайдет внутрь, и только после этого закрыл двери. Вот сейчас он точно убежал курьера искать.

— Входи, Андрей Иванович, входи, да присаживайся, не стой столбом, — я указал рукой на кресло для посетителей. Сам же остался стоять. Облокотясь о спинку своего кресла. Выглядел Остерман не очень хорошо. Землистый цвет лица, залысины, потухший взгляд… Одежда была на нем надета старая, и висела мешком, значит похудел он сильно, парика на голове нет. Но старается сидеть прямо, только руки на коленях сложил, чтобы не видно было, как они подрагивают. — Вижу, бедствуешь ты, Андрей Иванович?

— Не жалуюс, государ, — а русский у него заметно улучшился, только мягкие звуки не проговаривает. Остерман оглянулся на подпирающего дверь гвардейца, ну так уголовничек же перед государем сидит, а вдруг кинется, да как покусает? — Разве я хот раз давал повод для того, чтобы меня опасатся?

— Не давал, — я покачал головой. — Но ты ведь и воровать у меня разрешения не просил, и законы как мои и за меня принимать тоже без моего уведомления подписывал. Али скажешь, что не было такого?

— Зачем позвал меня, государ? Чтоб еще раз обвинения кинут? Я и так знаю, что виноват перед тобой. Но толко перед тобой, перед Россией чист я, даже в мыслях не предавал я страну, что приют мне дала, в трудное время.

— А меня, значит, можно было, — я задумчиво смотрел на своего бывшего учителя, и думал, правильно ли я поступаю, вытаскивая его из ямы с дерьмом, где он главным золотарем Москвы сейчас трудится.

— С тобой трудно было благами не восползоватся, кои в руки как переспевшие яблоки падали. Я толко понят не могу, как пропустил момент, когда пропустил его, и ты повзрослел, да того, кто открыл тебе глаза на Долгоруких, проморгал. За них, кстати, спасибо. Если бы все не решилось зимой, разорили бы они страну, в темные века, к Московии скатили бы все начинания деда твоего и прадеда Алексея Михайловича.

— Зато откровенно, — пробормотал я, глядя на Остермана, который вместо того, чтобы упасть духом, внезапно словно снова стал тем безбашенным юнцом, который сбежал в Россию после убийства на дуэли своего обидчика. — Как тебе твоя новая служба, Андрей Иванович?

— Привыкну, — он скривился. — Понимаю, унизит поболнее хотел ты меня, государ, Петр Алексеевич, но я-то уже с жизню попрощался, так что, верю, что пожалел ты меня, а служба… ничего, и оттуда можно ползу найти. Да, если ест время выслушат меня, хочу совет дат, по старой памяти, да об одолжении просит.

— Любопытно, — я даже вперед подался. — И что же за совет ты хочешь мне дать, Андрей Иванович?

— Сейчас по всей Москве, да и по приказу твоему, государ, Петр Алексеевич, в других город и не толко в городах Российской империи идут строителства наподобие «Болшой клоаки», что еще из Древнего Рима пришла. Брус внес изменения, чтобы воды с улиц туда же стекали, и дороги в болота не превращалис. Это похвално, очен похвално, и правилно. Так вот, мой совет, как старшего золотара Москвы, — он хмыкнул, но мне понравилась его самоирония, — сделат отстойник в специалном месте, и туда же приказом все скотобойни перенести, и всех мертвых животных. Большую яму вырыт. Не одну, а целую систему. И известъю все пересырат, а потом закрыват накрепко.

— Постой, ты что же селитряницы хочешь сделать? — я быстро перебирал в уме возможности. — Но, для получения селитры из всей этой… — я поморщился, — много времени должно пройти.

— Есть способ ускорить процесс, — Остерман слабо улыбнулся. — Нужно костры разжигат возле ям, в них сжигат все, что от скотобойни осталос, да от туш дохлых животных. И эту золу туда же лит. Вместе с известъю, — я внимательно изучал сидящего передо мной человека. Либих нечто подобное только в период Наполеоновских войн придумает, а тут…

— Откуда такие познания, Андрей Иванович? Звучит слишком уж сказочно-былинно.

— Я много читал, государ, — он вздохнул. — Так многие делали. В Китае вообще каждую каплю человеческой мочи и фекалий подбирали, а им секрет изготовления пороха был известен очен давно. Нужно палатки ставит, над теми погребалными кострами, чтобы и дым шел туда куда надо – в ямы, а не в сторону городов.

— И сколько ты мне селитры дашь через год, например? — я прикидывал стоимость всего этого и готового продукта и у меня постоянно сбивался внутренний калькулятор. Мало того, что с горожан будем брать за обслуживание канализации, хоть чисто символически, но будем, потому что халява порождает наплевательское отношение к чужому труду, мало того, что очистим города и веси от дерьма и тем самым снижая риск развития какой-нибудь эпидемии, так еще и это предложение.

— Много, государ, Петр Алексеевич, — он снова усмехнулся. — Люди не перестанут дават дермо и мочу, даже, если им приказат этого не делат.

— Это точно, — я прищурился. — Дозволю я все это организовать, поле специальное под те нужды выделю, наказ всем губернаторам на то же дам, и даже разрешу продавать селитру, кроме той части, что государству пойдет на производство пороха как для нужд армии, так и для любых других нужд, и даже освобожу от налогов – вы налоги мне готовым продуктом отдадите. Мало того, я даже известь буду поставлять за казенный счет, чтобы затраты поделить и не ввязывать вас в это бремя, но есть одно условие.

— Какое условие, государ? — теперь уже прищурился Остерман, а я не прекращался восхищаться этим человеком, сумевшим из дерьма найти лазейку для получения прибыли.

— Вы берете на себя еще и сжигание мусора, коий будет подвозиться к вам на специальных телегах. Знаешь же уже, что в ведомстве полицейского генерала Радищева Афанасия Прокофьевича есть целое подразделение низших чинов – дворники, кои не только за порядком законным на улицах следят, но и просто за порядком? — он кивнул, а я продолжил. — Так вот тот мусор, нужно будет куда-то девать. Да и горожанам скоро новый указ доведут, что тому, кто мусор на улицу выбросит из окна, али гуляя по улицам, штрафу придется платить по полкопейки за раз. А вот тем, кто в специальные короба будет выбрасывать, тому слава и почет будет полагаться. Раз в день телега специальная будет тот мусор собирать, да к вам на ваши ямы отвозить. Ну а там вы сами будете решать, что с ним делать – сжечь, аль в яму свою бросить.

— Я согласен, — кивнул Остерман.

— Прекрасно. А теперь перейдем к вопросу, по которому я тебя сюда и вызвал, Андрей Иванович, — я полюбовался его слегка перекосившимся лицом. — Давно ли ты, Андрей Иванович, с Бестужевым-Рюминым разговаривал о герцогине Курляндской Анне Иоанновне?

— Давненко уже, — Остерман потер подбородок. — Болше полугода уже.

— Что он тебе о ней говорил? Она способна на интригу политическую большего масштаба? — я внимательно смотрел на его лицо, пытаясь отследить малейшие изменения.

— Анна Иоанновна? — Остерман даже крякнул и закусил губу, чтобы не заржать. — Да она даже платъе себе выбрать не в состоянии, во всем полагается на мужчину, который ее в данный момент ублажает.

— Я так и думал, — я кивнул. — Так вот, решил я вернуть тебя, Андрей Иванович, на службу в наш дипломатический приказ. Более опытного человека чем ты, поди еще поищи.

— И в чем будет заключатся моя миссия в Курландию? Вед я туда буду направлен?

— Туда, — я кивнул. — Ты поедешь Анну Иоанновну арестовывать, — я радостно улыбнулся, глядя на его ошарашенное лицо. — Твое дело, Андрей Иванович, будет состоять в том, чтобы навести во дворце герцогини побольше шороха и вернуться оттуда живым. Да, еще надобно будет точно узнать, кто на сей раз греет ее простыни.

— И всо? — Остерман нахмурился, шевеля губами, словно что-то просчитывая про себя.

— И все, — я перестал улыбаться, глядя на этот раз жестко. Про Волконского я тебе говорить не буду, не нужно тебе про князя пока знать. Хотя, может так случиться, что вам на пару придется к границе с Россией пробиваться. — Заметь, Андрей Иванович, возвращая тебя на службу, я не отнимаю то небольшое дельце, что ты хочешь организовать, и даже буду в нем всячески способствовать.

На этот раз он смотрел на меня гораздо дольше, и наконец произнес.

— Я еше раз ошибся, думая, что тобой кто-то руководит, государ, Петр Алексеевич. Я согласен вернутся на службу и начат ее с самых низов.

— Ну вот и отлично, все детали тебе, Андрей Иванович, твой тезка расскажет. Тебе сейчас с ним работать придется. Надеюсь, зла на него ты за свое заточение не держишь, Ушаков всего лишь свою работу выполнял, — он понял, что аудиенция закончена. Встал и пошел к двери, а я никак не мог обнаружить у него признаков того самого ревматизма, который мучил Остермана еще совсем недавно по каждому удобному случаю. — Да, и еще, Андрей Иванович, — он обернулся, когда уже стоял возле гвардейца, который на всей протяженности нашей беседы притворялся слепоглухонемым. — Вы не знаете хорошего мастера по различным шифрам?

— Знаю, — Остерман пожал плечами. — И ты, государ, Петр Алексеевич, тоже знал бы, если бы проявлял хот малэйшее усердие в учении.

— Не увлекайся, Андрей Иванович, — помимо моей воли в голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Христиан Голдбах, твой учитель математических наук, государ, — Остерман не был бы Остерманом, если бы угрозу не почувствовал, и не принял во внимание. — Он сейчас в Москве, насколко я знаю. Наверное, думает, что государ одумается, и продолжит обучение. Хотя, я уже вижу, что учит, тебя, государ, уже нечему, — дверь на этот раз за ним закрылась, а я все еще смотрел в ту сторону, не понимая, как я сам про Христиана Гольдбаха не додумался?

Задрав голову, я смотрел вверх, где в корзине воздушного шара подпоручик вновь созданного воздушного полка Головкин отрабатывал передачу сообщения при помощи горящих светильников, стекла которых были выкрашены в разные цвета, в основном красный и зеленый. Нужно было понять, какой именно цвет лучше будет виден на расстояние. Сегодня был юбилейный десятый раз, когда на шаре в небо поднимался человек, потому что до того момента, как я жестко наехал на Эйлера, он гонял свое изобретение порожняком, корзина была в большинстве случаев пустой, максимум с какой-нибудь бедной собачкой, которая изгаживала ее во время своего полета так, словно у нее был месячный запор и тут его прорвало.

За спиной раздался стук копыт, и буквально через минуту ко мне подбежал запыхавшийся Репнин, успевший спешиться и передать поводья кому-то из гвардейцев.

— Сколько? — я покосился на него, и снова посмотрел на шар и человека в корзине, машущего фонарями в определенной последовательности. Здесь внизу было жарко, настолько, что я стянул камзол и стоял в одной шелковой рубашке, позволяя легкому ветерку охлаждать разгоряченное тело. Там же наверху было не в пример холодно, и Головкин, застегнутый на все пуговицы, стоял поближе к горелке, ловя исходящее от нее тепло.

— Почитай две с половиной тыщи саженей, — Репнин тоже задрал голову. — Но это с сосны да с помощью трубы. Просто глазом – меньше.

— А цвета?

— Да одинаково оба моргают.

— Пойдет, — я отвел руку от глаз и посмотрел на часы, по которым засекал время, что Головкин уже находился в воздухе. Это была полностью моя стихия – эксперимент, и я ожидал от него хороших результатов, потому что все расчеты указывали на то, что результаты должны быть хорошими.

— Думаешь, эти штуки сработают, государь Петр Алексеевич? — Репнин продолжал смотреть на Головкина, который с земли выглядел карликом, а фонари в его руках светлячками, потешно кружащимися в воздухе, исполняя свой особый, ритуальный танец.

— Должны сработать, Юра, просто обязаны сработать, иначе, зачем мы все это затеваем?

Эйлер сидел рядом с тем местом, откуда я наблюдал за полетом, за столом, который притащил на это поле, и что-то яростно писал, да так, что брызги чернил разлетались во все стороны. Я подошел к нему и едва успел уклониться от очередной летящей в меня капли, которая испортила бы белоснежную рубашку так, что пришлось бы выбрасывать. Поднеся кулак ко рту, я негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание отца-основателя воздухоплавания, и, когда он встрепенулся, глядя на меня шальным взглядом, произнес.

— Ну, Леонард Паулевич, это, конечно, не то, что я просил, но для начала сойдет. Продолжайте, а я вынужден удалиться, дела, знаете ли, — я усмехнулся про себя, увидев, как на его щеке дернулся желвак. Но постоянно натягивать поводья нельзя, поэтому я решил поощрить сегодня этого гения. — Однако, вынужден признать, что впечатлен, да, впечатлен, так что награждаю тебя тысячью рублей, дабы не оскудело желание совершенствоваться в дальнейшем.

— О, государь Петр Алексеевич, — Эйлер расплылся в улыбке и даже говорил почти без акцента. — Это такая честь, слышать твою столь редкую похвалу. Не за награды я стараюсь, а, чтобы нести научную мысль в светлое будущее.

— Я знаю, и тем не менее, получи свою законно заработанную тысячу у Черкасского Алексея Михайловича, распоряжение тому будет передано не позднее сегодняшнего вечера, — улыбнувшись, я быстрым шагом направился к нетерпеливо бьющему копытом Цезарю, которому уже надоело стоять и ждать, пока я наговорюсь со всеми, и насмотрюсь в небо, чтобы уделить уже, наконец-то ему внимание. Потрепав жеребца по шее, я легко вскочил в седло и повернулся к Репнину, подъезжающему ко мне на каурой кобылке. По негласному указанию Михайлова никто не мог ехать со мной рядом на жеребце, потому что Цезарь в последнее время видел в каждом соперника и начинал вести себя неадекватно, отстаивая свое право на верховенство. Пока мне удавалось с ним справиться, но пару раз он меня чуть не сбросил, и с этих пор командир моей охраны четко следил за тем, чтобы не провоцировать этого альфа-самца. А все дело в том, что, дав Волынскому карт-бланш и отдав на растерзание царские конюшни в обмен на табун, на котором мои спутники путешествовали по Европе, я и не думал, что тот так развернется. То-то они с Бироном сошлись в нереализованной истории – оба лошадниками были знатными, вот и произошло у них полное взаимопонимание на фоне лошадей. Деньги на конюшни выделялись, но умеренно, так он личные средства туда вбухал, все своих лошадок обихаживал, да отдельно кавалерийских коней выращивал, согласно нашему договору. В общем, Цезарь – первый парень на конюшнях внезапно перестал себя им чувствовать и взбесился, скотина такая. Хоть отселяй его, личный штат лошадей создавай. И, похоже, придется в итоге именно так и поступить. Будет малая конюшня для членов императорской фамилии с ограниченным числом лошадей в ней.

Некоторое время мы ехали молча, я же совершенно бессознательно повернул коня в сторону Елизаветинских мыловарен, чтобы посмотреть, как там налаживается работа. Ведь я собирался на этих мыловарнях провести некий социальный эксперимент, но с возможностью вернуть все на свои места, если увижу нарастание напряжения.

— Черкасский вчера сказал, что спрос на ассигнации пошел в гору, не знаешь, случайно, с чем связана подобная активность? — нарушил я наконец молчание.

— Знаю, — кивнул Репнин и, недолго колеблясь, вытащил сложенные листы, в которых я узнал газету. — После того, как этот выпуск прочитали, побежали прямиком в банк государев, чтобы золото и серебро на ассигнации поменять.

— Та-а-а-к, и что Юдин опять учудил? — глядя на газету я почувствовал, что у меня начинает дергаться глаз.

Сама тема ассигнаций до вчерашнего дня шла ни шатко, ни валко. По обоюдной договоренности с Черкасским, мы не стали насильно их навязывать кому бы то ни было, приучая людей к мысли о том, что так удобно и они ничего не теряют, расплачиваясь бумажными деньгами, которые можно было в любой момент обменять в Первом государственном банке, созданном на территории объединенного Монетного двора, на привычную монету. Люди привыкали к нововведению с недоверием, но вчера произошел некий бум, во время которого больше половины выпущенных ассигнаций была скуплена. И Репнин сейчас держит в руках причину этого бума. Протянув руку, я отнял у него газету, придержал Цезаря, чтобы можно было на ходу читать, и начал искать искомую заметку.

— Ты читал это, перед тем как в набор отдавать? — я протянул Репнину газету и задумчиво посмотрел на дорогу, по которой мы ехали. Дорога была – просто на загляденье: ровная, без ям и рытвин. За такой дорогой нужно следить круглый год, чтобы дольше прослужила, а для этого нужна специальная служба, которой пока у меня не было и в помине. Проект полного упразднения коллегий и Сената был уже готов, осталось дать ему ход и сразу же ввести альтернативу. Но я еще не со всеми министрами определился, так что пока идет подготовка к этой стремительной реформе. Учесть нужно многое, и я планирую сделать себе подарок на совершеннолетие, созвав первое заседание Кабинета министров – этакий Верховный совет в миниатюре, как раз в этот знаменательный день.

— Читал, — кивнул Репнин. — Вот только Юдин, скотина, про веселый дом потом ввернул, либо изначально мне урезанную версию подсунул.

— Я его когда-нибудь точно выпорю, — тоскливо произнес я, понимая, что такую ценную, но трудно удержимую творческую личность нужно беречь как зеницу ока, потому что личность эта, кроме ненамеренного, я надеюсь, тонкого унижения высшего дворянского сословия, начиная с меня, приносит одну только пользу. Так, например, он не преминул проехаться по мне в очередной раз, намекнув, что я сумел каким-то невероятным образом познакомиться поближе с невестой, нашей будущей царицей, тайно, разумеется, наверное, на воздушном шаре к Филиппе слетал, по-быстренькому. Гудвин, мать его, великий и ужасный! И так мы друг другу понравились, что она мне в волосы вплела цветок картофеля в знак дальнейшей… хм… в общем, в знак супружеского счастья и рождения множества ребятишек. Вот так с цветком на макушке я обратно и прилетел, на этот раз на крыльях любви, не иначе. И, когда я прочитал этот его романтичный опус, ну, он-то его точно романтичным считает, то лишь отдаленность негодяя от меня, сохранила ему жизнь, потому что я на полном серьезе решил его на голову укоротить. Но, когда немного остыл, то узнал, что народец украдкой начал скупать семенной картофель. Понемногу, но начал. И так же, украдкой, высаживал его в огородах, предварительно не забыв поинтересоваться, а что с получившегося растения жрать, ну, чтобы, как государь..? Юдин момент уловил, и в следующем выпуске предоставил рецепт царской картошки – которой я его однажды накормил.

А еще я узнал, что газету начали распространять по России. Иной раз всей деревней скидываясь, покупали и собирались все вместе на культминутке, где кто-нибудь грамотный читал все наши новости и сплетни. Случилось то, на что я и рассчитывал, когда заставлял Юдина этим заняться в первый раз – газета начала потихоньку формировать общественное мнение, а так как Юдин был моим карманным журналистом, с небольшими перегибами, но куда уж без них, то и мнение формировалось то, что было выгодно именно мне. И произошло это как-то само собой без моего особого вмешательства, потому что мне иной раз не хватало времени эту самую газету просто прочитать, не то чтобы редактировать.

Мои мысли прервал стук копыт. Ехавшие по обе стороны от меня и Репнина гвардейцы напряглись, но, узнав всадника, расслабились и убрали руки со своих новеньких казнозарядных винтовок с капсюльными замками. Они мало чем отличались от фузей, основное отличие было в том, что можно было стрелять не опалив себе половину лица. Ни на дальность, ни на точность нововведения не влияли, но я своих оружейников не торопил, я и так чувствовал себя катализатором, который немного ускорил рождение идей, уже витавших в воздухе, но родившихся все же чуть-чуть позднее. Эти же новые ружья готовили только пока для дворцовой гвардии и моряков, для которых лишние искры на кораблях – совершенно лишними могут стать.

Митька, а это был именно он, натянул поводья и прокричал издалека:

— Государь Петр Алексеевич, князь Алексей Михайлович, послал за тобой. Говорит, что все получилось у него и он отдать тебе бумаги хочет лично в руки!

Я на мгновение прикрыл глаза. Да! Молодец Черкасский, я в нем все-таки не ошибся, поручая еще перед моим отъездом в Европу заняться этим весьма непростым делом.

— Возвращаемся, — скомандовал я, и повернул Цезаря в сторону Москвы.

В небе все еще парил воздушный шар, сегодня время его нахождения в воздухе заметно увеличилось по сравнению даже со вчерашним. Невольно взглянув в ту сторону, я вспомнил, как вообще получилось его в небо с офицером-воздухоплавателем запустить.

Эйлер выпросил для себя аудиенцию через неделю после памятного разноса в лаборатории. Войдя в мой кабинет, он несколько мгновений стоял возле стола, не решаясь присесть, а затем, вздохнул и, сев, обратился ко мне по-немецки.

— Я знаю, ваше императорское величество, что вы не любите, когда в вашем присутствии объясняются на языке, отличном от того, который является для вас родным, но, я прошу меня простить, так мне будет легче донести свою мысль.

— Говорите, господин Эйлер, если у вас есть, что мне сказать, то я, так уж и быть, потерплю некоторые неудобства.

— Ваше императорское величество, то, что вы требуете от меня – это невозможно по определению, — он снова вздохнул. Ошибаешься, возможно, но, конечно же не сейчас. Не до того, как запустится полноценный паровой двигатель. Я не перебивал его, и Леонард продолжил. — Я работаю вместе с Брюсом над творением вашего уникального деда – передачей сообщений на расстояние и уже имеем некоторые сдвиги, но до полноценного успеха еще, конечно, далеко. Я долго думал и пришел к выводу, что с моими шарами вполне могу на время заменить то устройство, которое чудесным образом улучшит нашу жизнь, как только мы придумаем, как довести ее до ума.

— И как же вы предлагаете решить эту проблему? — я смотрел на него с любопытством.

— Я выяснил опытным путем, что подъем в воздух не вредит жизни живых существ, правда человек еще не поднимался на моем шаре в воздух, но свинья, которая была последним пассажиром, спустилась на землю в полном здравии, лишь слегка испуганная. Полагаю, что мы сможем прекрасно поднимать в корзине человека, который к тому же, будет способен поддерживать огонь в горелке, чтобы теплый воздух в шаре не остывал.

— Это все замечательно, но никак не помогает мне понять, каким именно образом человек в воздухе способен заменить изобретение деда?

— Я сейчас все объясню, ваше императорское величество, — Эйлер всплеснул руками. — Тот шифр, который предложил использовать ваш дед, Петр Великий, я смогу перевести в световые сигналы. Представьте, если поднять шары в воздух на определенном расстоянии друг от друга, и поместить в них человека, то они смогут передать очень быстро любое сообщение по цепочке. Я понимаю, что так не охватишь большое расстояние, но начинать нужно с меньшего, — я задумчиво смотрел на него. Неплохо придумано. Мне просто жизненно необходима информация, и я готов вкладывать в ее получение очень большие деньги.

— Ну, хорошо, господин Эйлер, я выделю определенное финансирование и создам специальный полк, состоящий из младших офицеров, потому что человек в корзине должен читать и писать элементарно быть обучен. Посмотрим, что у вас получится. Но мою первую задачу все же не теряйте и пытайтесь ее решить, дабы время вам будет позволять.

— Поберегись! — вопль откуда-то сбоку заставил меня пришпорить Цезаря, чтобы проскочить опасный участок, где вовсю шло строительство. Москва была перекопана, но кое-где уже можно было оценить тот результат, который я пытался получить.

— Фонари нужны, — пробормотал я. — Как только основные строительные работы закончатся, начнем ставить освещение сначала на центральные улицы.

— И что будем в фонарях жечь? — деловито поинтересовался Репнин.

— Не знаю пока, надо думать. Не масло – это точно.

Лефортово уже было оснащено почти нормальной канализацией, и даже сливным бачком в моем личном царском унитазе. Вообще конструкция его была примитивной, главное – это подача воды. И для этой цели в стратегических точках города строились водонапорные башни. Вода пока подводилась из Москва-реки, и текла по деревянным трубам, но теперь предусматривалось быстрое добавление очередного элемента, при появлении в нем нужды. Вот здесь я приложил руки на все двести процентов. Почти все чертежи были сделаны мною, с учетом местных реалий. Все чаще и чаще я слышал про «дедову кровь» которая так внезапно во мне проявилась. Петр Первый тоже постоянно что-то чертил и строгал, так что я никого не удивил проснувшимися талантами. Собственно, кое-какой водопровод в Москве уже лет сто как был, но я очень сильно его расширил и слегка усложнил. Опять же связав с канализацией, которую делали пока что на манер римской «Большой клоаки». Не то, к чему я стремился, но на первое время сойдет. Эйлер прав – нужно начинать с малого.

Князь Черкасский ждал меня в моем кабинете. Он был на редкость возбужден и ходил из угла в угол размахивая руками с зажатыми в них бумагами. Когда я стремительно вошел в кабинет, он подбежал ко мне и практически силой вложил бумаги в мои руки.

— Получилось, государь Петр Алексеевич, у нас все получилось! — и он снова забегал по кабинету. — Я даже не думал, что удастся немцев уговорить, о, сколько же крови мне немчура попортила! — и он погрозил кулаком невидимому мне собеседнику. — Теперь нужно все станции укрупнить, опять же, разъезды организовать, — я не мешал ему выражать эмоции. Развернув бумаги углубился в чтение. Когда дошел до итоговой суммы за сделку, то поморщился. Ничего не могу с собой поделать, но не люблю много тратить на любые проекты. Вот понимаю же их ценность, но пока не посчитаю приобретаемую выгоду, хрен кто у меня хоть копейку получит. Даже Миних притих, потому что, когда мне в последний раз намекнули на его заявку о своих гонорарах, я уже без намеков спросил, а не пора ли ревизию финансовых затрат на строительство Ладожских каналов провести? Так что все, что касалось денег, вызывало у меня предынфарктное состояние и ощущение, что казна пуста, и я голодранец.

Дочитав бумаги до конца, я аккуратно их свернул и протянул Митьке, чтобы тот их оформил и поместил в рабочий архив. После этого сел за стол и еще пару минут наблюдал за бегающим Черкасским.

— Алексей Михайлович, да присядь ты уже, не мечись, а то уже голова от твоей беготни кружиться начала, — дождавшись, когда он сядет в кресло напротив, я потер подбородок, и произнес. — Нужно изначально создать Первое государственное почтовое управление. И уж не обессудь, а на тебе оно пока повиснет, так как ты с ним мне помог знатно, но тебе его и тащить покуда.

— Ну что же, видимо, это крест мой, — он вздохнул, но расстроенным не выглядел. И правильно, канцлеров во всей истории до хрена было и будет еще, а вот создатель Российской почты – это уже историческая величина. И отдельная марка ему точно будет обеспечена. Князь Черкасский очень богат. Но некоторым слухам – он даже богаче меня. И теперь все, о чем он думает – это какую память оставит после себя. Понимаю, называется такой порок тщеславием, но я буду его тщательно поощрять, лелеять и беречь, потому что Черкасский единственный из всего дворянства, кто точно не замарает себя взяткой. Просто потому, что ему это не нужно. Так что почту он организует в лучшем виде.

— Вот и славно, а теперь можешь бежать дальше, Алексей Михайлович, да думать на бегу, что именно необходимо сделать, да и смету составить честную, — он словно ждал от меня этого разрешения удалиться. Вскочив и лишь кивнув на прощанье, князь выскочил из кабинета. Работы ему предстоит много, так что пущай бежит.

Неслышной тенью в кабинет проскользнул Митька.

— Ушакова зови, — я откинулся на спинку кресла. — Скажи, что Черкасскому удалось полностью выкупить почту из лап немцев. Пущай сюда выдвигается и Гольбаха с собой захватит. Будем думать, как «черные кабинеты» при почте лучше организовать. И, Митя, кофе мне принеси, а то, что-то уже башка не соображает ничего.

— Загонишь ты себя, государь Петр Алексеевич, — нахмурившись, сообщил мне Митька. Я же только покачал головой.

— На том свете отоспимся. Ты пойми, не могу я пока остановиться, чувство у меня, вот здесь, — я положил руку на грудь как раз напротив того места, где билось сердце, — что времени у нас осталось очень мало. Что-то должно произойти, и мы должны быть готовы. Мы, именно мы, Митя, должны вершить историю, а не то… — я замолчал, уставясь в одну точку.

— А не то… — Митька подтолкнул меня к продолжению.

— А не то история нас похоронит, — мы оба замолчали, и лишь спустя минуту я проворчал. — Ну, и долго мне ждать, пока ты начнешь мои повеления выполнять? — Митька моргнул, словно выйдя из транса, и быстро направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, я его остановил. — И, Митя, вели отряд готовить. Надобно мне уже Петербург навестить, в частности, Адмиралтейство.

— Ваше императорское величество, — я повернул голову, и кивнул Фридриху, который направил свою лошадь ко мне, и теперь ехал рядом, игнорируя злобно косящегося на него Цезаря, который мало кого терпел в непосредственной близости от своей персоны. — Я по вашему поручению совместно с графом Минихом объезжал некоторые воинские части, во время проверки их боеготовности, и готов поделиться своими наблюдениями.

— Если я вас понял правильно, после нашего выезда из Австрии от Евгения Савойского, вам неинтересна война, воинская служба и все, что с ними связано.

— Мне неинтересен и вызывает отвращение тот образ жизни, что навязывал мне мой отец, но это не значит, что я испытываю отвращение ко всему воинскому. Более того, мне интересен сам принцип создания боеспособной армии, а также планирование различных кампаний. Кроме морских, — добавил он после секундной задержки. — Да, определенно, морские бои меня ничуть не вдохновляют.

— Думаю, что куда важнее то, что вас вдохновляют победы сухопутные, — я улыбнулся. — Так что же вы хотите мне предложить для улучшения существующей армии Российской империи?

— Вы говорите таким тоном, словно не доверяете моему суждению, ваше императорское величество, — Фридрих вздохнул. Разговаривали мы на немецком, так как русский язык прусского принца оставлял желать лучшего.

— Дело не в доверии, — я покачал головой и придержал Цезаря, пропуская вперед Петьку, которого знаком подозвал к себе Трубецкой, чтобы что-то обсудить. — Дело в том, что прусские методы могут не подойти российской армии. Что бы кто ни говорил, но люди мы все-таки разные.

Сзади скрипнули рессоры кареты. Миних чихал сегодня все утро, и я его от греха подальше усадил в карету, чтобы еще больше не просквозило на ветру. Чем ближе мы подъезжали к Петербургу, тем чаще портилась погода. Туманы сменялись мелким противным дождем, а небо практически постоянно было затянуто тяжелыми серыми тучами.

— О, если все дело в этом, то я, конечно же, учел подобный момент, — моментально ответил Фридрих. — И, уверяю вас, ваше императорское величество, мои предложения не будут касаться самой сути людей, которым мы доверяем наши жизни.

— Так поделитесь вашими наблюдениями, — я невольно нахмурился, потому что в колонне началось какое-то не слишком здоровое шевеление. Михайлов отдавал резкие команды, и шло перестроение, вследствие которого мы с принцем оказались чуть ли не прижатыми к карете, а вокруг нас образовалось плотное кольцо гвардейцев. От самой кареты меня теперь отделяли трое охранников. С боков и спереди и того больше. Что происходит? Но Михайлов не выглядел слишком напряженным, словно просто перестраховался, сделав перестановку. Ладно, подождем. Если не спешит с докладом, то, скорее всего, действительно всего лишь перестраховка.

— Я увидел, что ваши полки расквартированы у местных жителей, в тех поселениях, куда они прикомандированы. Особенно подобное касается офицеров. Это крайне неправильно, поведение господ офицеров оставляет желать лучшего, и подобное вызывает недовольство местных жителей, что в свою очередь вызывает напряженность в целом.

— И что вы предлагаете? — я посмотрел на Фридриха уже более внимательно, потому что сам думал о некоторых вещах, просто руки пока не доходили, а тот же Миних не мог разорваться для выполнения сразу четырех-пяти поручений, что я на него навесил.

— Казармы, разумеется. Особую отгороженную территорию, где будет располагаться полк, прикрепленный к данному району. С конюшнями, стрельбищем, плацом и всем тем, что необходимо для обучения солдат и повышения их боевого духа. С арсеналом внутри этой территории, а не где-нибудь рядом с двором губернатора. И небольшие, но уютные квартиры для офицеров, чтобы они постоянно находились с вверенными им солдатами.

— То, что вы предлагаете, уже есть у нас для отдельных полков, — сказал я осторожно.

— Для отдельных! В том все дело. Семеновцы на привилегированном положении и немалую роль играет то, что у них есть собственные помещения, выделенные им особым повелением. А это нужно сделать для всех, ваше императорское величество.

— Добавьте туда склад с одеждой, несколько бань и избу для военного медикуса, — задумчиво произнес я, глядя на Фридриха. — Скажите, ваше высочество, а вы можете этим заняться. Нет, не дома строить, разумеется, а проекты составить и проектную смету набросать? Да еще с Бидлоо поговорить, чтобы на базе медицинской школы выделил отдельный курс для подготовки именно военных медикусов.

— А разве вы сами не можете ему приказать это сделать, ваше императорское величество? — удивление читалось на лице Фридриха большими буквами.

— Могу, но Бидлоо и так меня ненавидит, зачем нагнетать? — я усмехнулся. — Хорошо, а как быть с теми офицерами, которые категорически не захотят селиться на территории расположения полков?

— Они офицеры, — Фридрих поджал губы. — Как они могут категорически отказываться выполнять то, что прикажет им их государь?

— Разность мышления, я об этом вам говорил, — я повел плечами и оглянулся. По спине побежали мурашки, словно из кустов кто-то за нами следит. Не за мной конкретно, а за отрядом в целом.

— В таком случае, — Фридрих задумался, но было видно, что он не одобряет даже идеи, что такое в принципе возможно. — Они получают за службу деньги, и вольны распоряжаться ими так, как будет угодно. Если им угодно не жить рядом со своими солдатами, а проводить вечера в других местах, то пускай сами ищут и снимают себе жилье и сами его оплачивают. Единственное требование – это должно быть близко от казарм, чтобы в случае тревоги успеть выбраться из объятий любовницы и прибыть в расположение как можно быстрее.

— Разумно, — я кивнул. — Что еще?

— Табель о рангах… Тот раздел, что касается армии, он очень громоздкий, многие промежуточные звания легко можно упразднить и тогда исчезнет дефицит младшего офицерского состава, которого просто катастрофическая нехватка.

— Я думал об этом и даже набросал, как я это вижу, как прибудем на место, я вам покажу, и потом обсудим, имеет ли моя задумка право на существование.

— И пока последнее, ваше императорское величество, — Фридрих замялся, а затем выпалил. — Срок службы солдат ничем не ограничен, а это лишает его надежды на будущее, за которое следует сражаться.

— Продолжайте, — я перестал нервно озираться по сторонам и устремил на Фридриха внимательный взгляд.

— Контракт. Срок службы должен быть ограничен контрактом. Скажем, двадцать лет. После этого солдат может уйти на пенсион. Если он закрепощен, то с вольной, и… у вас очень много земли, ваше императорское величество, которая просто не заселена. В качестве поощрения можно выделять надел, ну, не знаю, в Сибири. А еще лучше выдавать вместе с землей пенсион тем солдатам, которые соберутся и поедут туда все вместе. Деньги, инструменты на первое время. Может это не слишком удачный пример, но Франция присылает целые корабли с невестами для своих колонистов, которые сейчас осваиваются в Америках… — сказав это, он покраснел.

— То есть, вы предлагаете, мне собрать всех гулящих девок и наградить ими моих славных воинов? — я прикусил губу, чтобы не засмеяться, видя на лице Фридриха смятение.

— Нет, конечно, нет. Они достойны лучшего. Сироты. Есть же сироты, которые даже собственным родичам не нужны.

— Вы еще скажите, что для этих сирот можно основать школу, где их научат читать, писать, а также держать дом, полоть огород, собирать лекарственные травы? Ну и смотрины делать – ассамблею, или бал, где солдаты и выберут себе спутниц, которых увезут потом в Сибирь?

— Ну-у-у, вы уже обдумывали этот вопрос, ваше императорское величество?

— О, господи, — я протер лицо. — Фридрих, с первой частью этого предложения я согласен, тем более, что поселок, состоящий из ветеранов, которым можно оставить их оружие после выслуги этих двадцати лет, уже сам по себе едва ли не боевой единицей является. И идея просто замечательная, и я это серьезно говорю. И, скорее всего, сделаю все, чтобы она сработала. Юдину поручение дам, главное проследить, чтобы не перестарался, — последнюю фразу я пробормотал себе под нос. — Но вот с невестами – это, по-моему, уже перебор. Хотя, чем черт не шутит. Я запомню, уверяю вас, — я ободряюще улыбнулся. Фридрих, до которого при моем дворе никому не было дела, подумаешь, еще один немец, расправил плечи. Он вообще начал преображаться. Уже не выглядел таким загруженным и растерянным, как раньше. Его кормили, поили, одевали, таскали на ассамблеи, и ничего не требовали взамен. Вот он и решил проявить разумную инициативу, чтобы как-то меня отблагодарить. Впрочем, я не против.

— Ваше императорское величество, можно поинтересоваться? — спросил он, через некоторое время, которое мы ехали молча, обдумывая каждый свои мысли.

— Интересуйтесь, — я снова посмотрел на него.

— Что за странные трубки устанавливают на полях, мимо которых мы проезжали?

— Системы орошения, — ответил я рассеянно. Вновь появилось ощущение напряжения, которым был буквально пропитан воздух. — Я немного поспорил с учеными мужами, что они не смогут создать паровой движитель, а если и смогут, то не найдут ему применения. Перед самым нашим отъездом мне представили модель орошения полей. В тех трубках, которые вы видели, просверлены дыры, и все они соединены в одну цепь. На краях полей будут вырыты колодцы, и в данном случае их глубина не важна. Насос, работающий за счет пара будет поднимать воду вверх и перекачивать в трубки. И, вуаля, нам не слишком страшна засуха. А следующая машина уже более продуманная и большая поедет на Демидовские шахты. Если эксперимент удастся, то я вынужден буду кое-что для них сделать.

— Вы не выглядите недовольным, — хмыкнул Фридрих.

— А почему я должен быть недоволен? Эти механизмы решат много наших проблем, если успешно заработают…

Гвардейцы, ехавшие вокруг нас, расступились, пропуская Шереметьева.

— Ну, и зачем тебя Илья Юрьевич подзывал? — спросил я у друга, не отпуская тем не менее Фридриха, который хмурился, следя за моими словами, старательно переводя про себя русскую речь.

— Курьер догнал, сообщение доставил, что зеркала доставлены, та хреновина, что ты нарисовал собрана, и на шар погружена. Сейчас Эйлер с Головкиным отрабатывают эксперимент, пытаются понять, как лучше. А у меня вопрос. Почему ты, государь Петр Алексеевич, отклонил просьбу Эйлера рассмотреть постройку башен, чтобы установить эту хреновину зеркальную?

— Потому что я не буду тратить деньги на то, что уже через пару лет, когда у нас все будет готово к прокладке проводов и установке проводного телеграфа, будет невостребованным. Шары с сигналами – это временная мера, кою затем можно будет на корабли перенести. Пущай пока так общаются, пока что-то взамен не придумается. А для кораблей в люльку впередсмотрящего можно и хреновину энту засунуть. Он высоко сидит, как раз высоты хватит.

— Все равно не понимаю, — Шереметьев провел рукой по затылку и обернулся. Видимо не только меня что-то тревожит.

— Я читал труды Гука и Амонтона, — вздохнув, я принялся объяснять. — Вот как тебя шифры различные увлекли, да международные отношения, так меня увлекает материя, понимаешь? Я прекрасно знал, что можно сделать вот так, к тому же не я это придумал. Но создавать сейчас подобные оптические башни – нецелесообразно. Шары можно потом по-другому использовать, а башни мы куда денем? Опять вломим кучу денег, чтобы демонтировать? Ты вообще в курсе, что денежки на деревьях не растут.

— В курсе, — Петька поджал губы, а Фридрих, которому удалось-таки перевести, хмыкнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не заулыбаться.

Дальнейшее я помню урывками. Отчетливо запомнилось лишь начало. Мы въехали в какой-то чахлый лесок, но, когда миновали его почти наполовину, колонна почему-то начала останавливаться. Я невольно нахмурился, пытаясь определить причину остановки. В этот момент придорожные кусты раздвинулись и нам наперерез бросились какие-то мужики, одетые в тряпье. Вот только морды у них бритые были и этот диссонанс резанул, и не дал сориентироваться. Нападение произошло с центра колонны. Окружавшие нас гвардейцы тут же открыли огонь, не разбираясь, что это за морды такие, а с головы колонны уже разворачивали лошадей Михайлов, Трубецкой и остальные всадники, чтобы броситься нам на помощь. Совсем близко раздался выстрел, я резко обернулся, и увидел дымящийся пистоль в руке у Фридриха, после этого он, как и мы с Петькой, схватился за шпагу.

Вокруг звенела столкнувшаяся сталь, но смысл этой нелепой атаки дошел до нас слишком поздно. Пока одни с яростью берсеркеров, пережравших мухоморы, бросались на конвой, один проскользнул незаметно к карете.

Сильный грохот ворвался в уши, в голову, отразился от костей черепа где-то внутри, и наступила тишина. Тишина была такая странная звенящая, я даже не сразу понял, что это не тишина звенит, а звон этот рождается в моей голове и в поврежденном ухе. Почему-то мне казалось, что взрыв должен был быть громче. И лишь спустя секунду я понял, что получил контузию и слегка оглох на одно ухо. Боли не было, просто все плыло перед глазами, а по щеке текло что-то горячее. Протянув руку, я дотронулся до этих потеков и поднес пальцы к глазам, они все были перепачканы кровью.

Я находился от эпицентра, который находился почти в карете, довольно далеко, да еще и с другой стороны. Все для меня замедлилось, взрывная волна, налетевшая на нас и сбившая с ног лошадей, действовала, как в замедленной съемке. Я и сам, словно сквозь кисель пробирался, когда пытался вытащить ноги из стремян и соскочить с заваливавшегося набок Цезаря. Ноги вытащить мне удалось, а вот соскочить я не успел, но и то хлеб, потому что, останься я в седле, вскочивший на ноги, перепуганный конь просто потащил бы меня за собой по земле, как вон того гвардейца, все тело которого напоминало решето от пробившей его картечи, вырвавшейся из взорванной бомбы.

Глядя вслед убегающему Цезарю, я не мог не думать с облегчением, что конь, кажется, не пострадал. В ушах усиливался звон, сквозь который пробивались лишь обрывки чьих-то криков.

— …сударь! …лексеевич! …жив? — перевернувшись на живот, я поднялся на колени, проклиная жутко неудобный наряд, который был на мне надет.

— Тише, тише, я здесь, — свой голос звучал для меня на порядок громче. Мой взгляд метался по земле, ища Петьку и Фридриха. Вот два убитых гвардейца, вот террорист недоделанный – тварь поскудная, в груди у этого ублюдка дыра, видимо, из пистоля получил напоследок, дверь кареты открыта, рука… о, пальцы дрогнули. Что? Рука? Сфокусировавшись, увидел два перстня, очень знакомых перстня. Один с сапфиром, второй – печатка, ну, это понятно, он им свою личную почту запечатывает, вон, даже потек воска остался, надо сказать, чтобы отскоблил…

— …сударь! …лексеевич! — а почему тут дверь, мы же с другой стороны были. Я что же, перепутал направление и пополз не в ту сторону?

— …сударь. Слава Богу, — передо мной упал на колени Репнин, бросив взгляд в карету, он стиснул зубы, и снова повернулся ко мне. — Встать сможешь? Али понести тебя?

— Смогу, — его голос звучал как сквозь вату, но хотя бы слова больше не пропадали. Свой голос все еще продолжал звучать в черепушке набатом. Во рту противно от солоноватого привкуса крови. Репнин очень осторожно, словно ребенку помогал мне подниматься, предварительно ощупывая каждый сантиметр тела. Когда я принял вертикальное положение, меня сразу повело в сторону, а звон в ушах снова усилился. Репнин тут же перехватил меня за талию, притянув к себе, заставив закинуть руку ему на плечо. — Петька? — говорить много я пока не мог, поэтому вопросы задавал односложно, но Репнин меня уже понимал с полуслова.

— Жив, все к тебе рвался, насилу удержали. Вроде ничего с ним не произошло страшного, ушибов много, да с лошади соскочить успел, но повело и мордой о землю шмякнулся. Сейчас клык один верхний шатается. Не знаю выпадет али приживется еще. Фридрих тоже жив. Ногу он сломал. Бидлоо лубки наложил и велел лежать. А сам побежал тебя искать. Мы все побежали, когда Цезаря без седока увидели.

— Миних? — я понимаю, дурацкий вопрос. Я и сам уже догадался, что вывесившаяся из кареты рука и то, что никто не спешил на помощь, означало только одно. Только одно, твою мать! Я знал это, но я хотел услышать.

— Государь Петр Алексеевич, — Репнин вздохнул и крепче прижал к себе. — Ну, ты же сам все видел.

И тут меня прорвало. Я уткнулся в шею Репнина и всхлипнул, раз, другой… а потом уже не мог остановить злых слез, чувствуя, как тело сотрясается от рыданий, а Репнину становится неудобно меня держать. Он остановился и так и стоял, похлопывая меня по спине, позволяя бить себя кулаком в грудь. И сам только повторял как заведенный.

— Все наладится, государь, все обязательно наладится.

Странно, но, когда моя истерика пошла на убыль, мне стало легче на физическом уровне. Во всяком случае, я смог идти сам, лишь опираясь на Репнина, а не висеть на нем, позволяя себя тащить. Только вот ухо заболело. Так стрелять начало, что тут уж подумаешь, что лучше бы не слышал я на него ничего, чем так мучится.

Пока Бидлоо носился вокруг меня как курица над цыпленком, только что крыльями не хлопал, ну еще бы – впервые по-настоящему больного императора увидел, как тут не переполошиться. Когда голова была плотно упакована в бинты, как в тюрбан, а в ухо вставлена корпия с какой-то вонючей мазью, я отмахнулся от Бидлоо, послав того за тростью. С ногами у меня было все нормально, но общая слабость, сохранялась, все-таки контузило меня порядочно, и чтобы ходить уверенно, я и потребовал трость. Так как количество раненных было довольно приличным, включая и императора, было решено остановиться прямо здесь на лесной дороге, послав курьера в Петербург за каретами. Трупы только убрали. Погибло трое гвардейцев, те, кто находил ближе всех к взрыву, кучер, и Миних. Самое странное, что пара лошадей, запряженных в карету, не пострадала. Они даже не слишком поняли, что произошло: на глазах у них были шоры, частично прикрывающие уши, чтобы не понесли в случае чего. Всех погибших пока уложили на наспех сколоченные носилки, чтобы тела не скрючило в той же карете, когда пойдет окоченение. Тела нападающих я велел ни в коем случае не трогать и привезти в Петербург в целости и сохранности, сразу поместив в ледник. Еще мало кто знал, что тела могут о многом рассказать, да и я не слишком разбирался в этом, но у меня был опыт начала криминалистики, небольшой курс которой нам читали в университете, да уймы прочитанных детективов. Ничего, вместе с Ушаковым и Радищевым начнем новую веху в расследованиях создавать. Правда, повод для этого… Я сжал кулаки. Они ответят мне за это, кем бы в итоге ни оказались.

Первым я навестил Петьку, который сразу же затребовал себе такую же трость как у меня и рванул меня сопровождать. Мы с ним в этот момент были как братья – в одинаковых тюрбанах от бинтов.

Я подошел к Михайлову, который сидел на поваленном дереве, который и послужил причиной остановки, самой банальной, но работающей во все времена.

— Рассказывай, — мой голос все еще звучал глухо, частично из-за контузии, частично из-за пережитой истерики. Все видели мою опухшую рожу, но деликатно отводили глаза, показывая, что все нормально, никто ничего не видит. Правильно, мужчины же не плачут. Какой идиот это придумал?

— Дозорные сообщили, что какой-то малочисленный сброд по кустам шныряет. Я охрану перестроил… не думал, что такое может случиться, — он замолчал, я же смотрел в одну точку. Никто не думал, что такое может произойти. Я тоже не думал. Потому что знал, что бомбы позже изобрели? Идиот. Есть порох, есть картечь, есть болванки, которыми артиллеристы швыряются. То, что бомбы не использовались – не значит, что их так трудно было изготовить и применить. — Христофор Антонович успел выстрелить в гниду эту, и он не в карету забросил свою бомбу, как хотел, а упал вместе с ней, и она рванула, почитай, сразу. Ну и Христофора Антоновича сразу наглухо, и ребят тоже. Только вот на тебя, государь Петр Алексеевич, эта засада была устроена. Только супостаты не знали, что на Цезаре ты ехать будешь, да и как выглядишь – не знали, потому что даже не бежали в твою сторону.

— С чего ты взял? — я нахмурился. Если засада была на меня, то возникали вопросы к исполнителям. Они что, совсем идиоты? Куда-то переться даже не выяснив, как выглядит объект?

— Он перед тем удивился слишком, Христофора Антоновича увидев, аж отпрянул от кареты и озираться начал, но потом все равно решил в карету бомбу зашвырнуть, фитиль-то уже догорал, чтобы, значит, самому не взорваться. Так что точно не Миниха так страшно порешить хотели.

— Не знаю, Кузьма Алексеевич, может и на Миниха, перед какими-то подлыми событиями решили нашу армию обезглавить, — я покачал головой. — Думать надо, да Ушакова сюда тащить. А себя не кори, все ты правильно сделал. Только такого предугадать не мог. Сейчас можешь, так что в следующий раз будешь уже настороже, — у Михайлова лицо вытянулось, когда я о следующем разе сказал. Ничего, поживем, увидим, а сейчас нужно Фридриха навестить, ведь может это вообще его папаша учудил, чтобы окончательно от наследника избавиться.

— Кто-нибудь может мне внятно объяснить, почему не осталось в живых ни одного пленного? — прошипел я, чувствуя, как в правом ухе начинает звенеть. Скорее всего, у меня этот звон сохранится теперь на всю жизнь, когда я буду нервничать и вообще пребывать в сильном волнении. Я стоял, опираясь руками на стол, и буравил взглядом сидящих напротив меня Михайлова и Репнина. Они переглянулись и весьма синхронно вздохнули.

— Так получилось, государь Петр Алексеевич, — развел руками Михайлов. — В горячке боя, да после взрыва у всех просто пелена кровавая на глаза упала, и если до этого кто-то еще пытался захватить татей тех живьем, то потом никто уже себя не сдерживал.

— Да вы издеваетесь, — я рухнул на свое походное кресло и потер виски. Что же получается, кроме трупов, с которых, конечно, можно собрать кое-какую информацию, мы ничего больше не имеем? — Они что-нибудь говорили? Кричали? На каком языке изъяснялись? Хоть что-нибудь известно про этих нападавших? — призванные на этот малый совет офицеры, а они все были офицерами, включая Петьку, переглянулись и неопределенно пожали плечами. — Ну, хорошо, они не молча напали?

— Нет, орали нехристи эти, перекричать друг друга все пытались, — за всех ответил один Трубецкой, который почти успел добраться до этого бомбиста, обеспечившего себе место в истории, посмертно, правда, но обеспечившего. Слава Богу, что почти успел, а не то, лежать бы ему рядом с Минихом.

— Почему нехристи? — я уцепился за брошенное вскользь слово. — Вроде бы вполне европейской наружности тати были, или я чего-то разглядеть не сумел? — я недоуменно смотрел теперь на Трубецкого, который лишь досадливо поморщился, тем самым давая понять, что «нехристь» было высказано в сердцах, и не несло полезной смысловой нагрузки. Тяжело вздохнув, я снова задал интересующий меня вопрос. — Так на каком языке они переговаривались?

— На аглицком…

— Шведском…

— Польском… — Михайлов, Трубецкой и Петька ответили одновременно и замолчали поглядывая друг на друга. Я же лишь почувствовал, как дергается глаз и накатывает мигрень. Нападавших было не так чтобы много, и перепутать на каком языке они говорят было бы довольно проблематично для людей, которые в это время были прекрасно образованы и каждый из них знал, как минимум, два иностранных языка. Наконец, Михайлов неохотно ответил. — Поляков там больше было, несколько шведов, а командующий нападавшими и гренадер – точно англичане. Но только это ничего не значит. Кто-нибудь мог нанять этот сброд с миру по сосенке…

— Да какой сброд? — Трубецкой поморщился. — Эти твари все имели армейскую выучку, и явно были не просто пушечным мясом. Да и само нападение было очень хорошо организовано. К нему готовились и не один день, отрабатывая детали, что те солдаты на плацу «сено – солома» разучивали.

— Подготовленный отряд знал бы как выглядит государь, а для гренадера появление Миниха в карете было полной неожиданностью! — вспылив, Петька слегка повысил голос.

— А ты, Петр Борисович, вроде как даже сожалеешь, что государя Петра Алексеевича в лицо из этих тварей никто не признал, и не ломанулись они всей толпой к вам троим, — это подал голос, молчавший до сего момента, Репнин.

— Да как у тебя язык повернулся, такое ляпнуть? — Петька вскочил, опрокинув стул, но и Репнин не стал дожидаться, пока этот щегол, коим он считал Петьку, вполне заслуженно, к слову, двинет ему по морде. Но начавшуюся было драку прервал я, тяжело поднявшись и стукнув кулаком по столу.

— Хватит! Разошлись по углам, оба! Только мордобития среди моих ближников мне сейчас очень сильно не хватает. И так чертовщина какая-то творится вокруг, словно мир сдвинулся со своей оси и сошел с ума, потому что я пока вообще не понимаю, зачем кому-то понадобилось убивать меня, или кого-то из моих ближних соратников. Как ни крути, а подобное действо не приводит в итоге ни к чему хорошему тем, кто организовал это чертово покушение, потому что у меня в голове сейчас вертится только одна единственная мысль – размотать кишки всем тем тварям, кто организовал налет.

— Не у тебя одного такие мысли голову морочат, государь, — ответил мне тихо Михайлов. — Я ведь до сих пор не могу понять, как они дозор обошли?

— Да ждали они нас, жда-ли, — Репнин протер лицо руками. — Они, ить, дерево повалили аккурат после того, как дозор проехал, чтоб отрезать нас от помощи дозорных. А до того сидели тихо как мыши. И вот что я хочу сказать – разбойный сброд так не сможет, тут выучка нужна специальная, прав в этом Никита Юрьевич, ох как прав. Но это может и другое означать – кто-то сведения о нашем пути передал, все до мелочей прописал. Только вот откуда ему было знать, что портреты государя, Петра Алексеевича, давно не писаны, и как кто выглядеть будет в нашем отряде – никому постороннему неведомо, да и к тому же мало кто знает, что государь отличается скромностью в одеяниях, и среди офицеров сопровождения заподозрить в нем лицо столь знатное очень проблематично.

Теперь все замолчали и задумались. Не хотелось верить, что кто-то может быть предателем, даже, скорее, не предателем, а так, состоять на содержании у кого-то из иноземцев, потому что вопрос о национальной принадлежности организатора отпадал сам собой в том случае, если покушались на меня – наши мою морду отлично знают и никогда бы ни с кем не перепутали.

Платяная дверь шатра, который брали на всякий случай, и даже не рассчитывали на то, что случай подвернется, отворилась и в шатер скользнул Митька.

— Я все сделал, как ты велел, государь Петр Алексеевич, — он сел за низкий походный столик, и принялся править перья, чтобы в любой момент начать писать, если такая потребность возникнет. Я кивнул и задумался; правильно ли я поступил, когда, чуть приглушив эмоции, велел Митьке не звать сюда Ушакова, а наоборот, передать мой приказ оставаться в Москве и начать искать того, кто сдал нас организатору покушения, потому что, проанализировав то, что помню, я пришел к тем же выводам, что и Репнин. И при этом раскладе нахождение Ушакова здесь, не приведет ровным счетом ни к чему, только подвергнет его жизнь опасности, в то время, находясь в Москве, он сумеет найти предателя и предотвратить что-нибудь еще столь же смертоносное.

Снаружи послышался топот копыт, какой-то невнятный шум, что-то громко грохнуло, и от неожиданности мы все вздрогнули и непроизвольно пригнулись: слишком были еще свежи в памяти и взрыв и последующая за ним взрывная волна, которая завалила многих в том числе и меня на землю, вой разлетающейся во все стороны картечи, стоны раненных и безжизненные глаза убитых. Приглушенные голоса приблизились к шатру, дверь дрогнула и принялась приоткрываться, но затем резко опустилась. Шум усилился.

— А ну пусти меня, мне срочно нужно увидеть государя! — голос был мне незнаком, и этот факт заставил слегка напрячься. В то время как Петька с Трубецким удивленно переглянулись. А вот им говоривший явно известен, и этот факт позволял слегка расслабиться.

— Никак не могу пропустить, твое сиятельство, — пробасил дежуривший у шатра гвардеец. — Не положено. Вот адъютант государя Петра Алексеевича выйдет, разузнает, что к чему, доложит по всем правилам, тогда и сможешь передать то, что хочешь.

— Да как ты смеешь…

— Миша, успокойся. Что голосишь, словно баба на рынке? Сейчас все недоразумения утрясутся и нас допустят до государя, — второй голос также мне ни о чем не говорил, зато Трубецкой нахмурился и покосился на дверь. Репнин вскочил на ноги и, дождавшись моего позволительного кивка, выскочил из шатра, начиная говорить еще до того, как дверь опустилась, полностью закрывая проем.

— Ба, Михаил Петрович, Николай Федорович и Петр Павлович? — на последнем имени он слегка запнулся, хотя начало было вроде вполне бодренькое. — У нас тут случилось страшное, на отряд напали, и убыл убит Миних…

— Да как вы все не поймете, что мы очень важную информацию пытаемся до государя донести, и что промедление может быть смерти подобно, — взрывной «Миша», похоже, не услышал, что говорил Репнин и попробовал надавить на него, но не на того нарвался, как говориться.

— Даже так? И нес ты эту весть аж из самого Берлина, Михаил Петрович, где сейчас должен находиться. Или тебя и из Пруссии выперли, как совсем недавно из Лондона турнули?

Так, понятно, один из жаждущих немедленно попасться мне на глаза – Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, которого в очередной раз вышвырнули из Англии. Интересно, что послужило причиной на этот раз? При этом Бестужева высылают исключительно с Британских островов. Остальные государства относятся к этому красавчику и любимцу дам более благосклонно. Так благосклонно, что, поговаривают, платят ему второе жалование, кроме моего, за некие услуги. Правда, я так и не понял, какие именно услуги стоят так дорого, потому что он ничего у меня не пролоббировал, не просил содействия… Да я его ни разу в жизни не видел вживую, все больше по докладам делая о нем некоторые выводы. А еще я видел его портрет. Нужно, конечно же учитывать, что художники этого времени или сильно льстят своим моделям, или же наоборот, пишут в такой манере, что у них все дамы получаются на одно лицо, и это лицо чаще всего с той, чей портрет писался, не имеет никакого сходства – моя невеста прекрасный тому пример, потому что я никогда не узнал бы ее, если бы моя будущая теща не назвала ее по имени. Но даже несмотря на это, выглядел на портрете Бестужев хорошо. Так что интерес к нему дам очень даже понятен, тем более, что Миша, как назвал его второй господин, которого я пока не опознал, слыл весьма галантным кавалером. Непонятно мне другое: за что его все-таки высылали уже второй раз из Англии? Официальное определение было настолько расплывчато, что не выдерживало никакой критики – резкое высказывание в адрес кого-то из палаты лордов, или общин, или… А, впрочем, не важно в адрес кого он резко высказался. Тем более, что за это не выгоняют из страны. Когда пришло повторное уведомление, я лишь поморщился и направил его в Берлин к папаше Фридриха. Тому вообще начхать, кто там чью страну представляет. А с Георгом у меня и так плохие отношения. Во всяком случае, Бестужев не был официальным послом, то есть верительные грамоты он королю не вручал. Он был всего лишь резидентом от Российской империи, которую, к слову, империей Великобритания так до сих пор и не признала. И посла не прислала, только опять-таки резидента, которого я уже тыщу лет не видел, наверное, не может из дома выйти, рога не дают в дверь пройти. И я внезапно поймал себя на мысли, что мне действительно любопытно, что же такого сверхважного Бестужев может привезти из Берлина.

— Да оставь уже этот официоз, Юрий Никитич, — произнес второй господин устало. — Мы скакали практически без остановок, пытаясь успеть донести до государя важные новости. Я едва успел скрыться из Стокгольма, к счастью меня предупредил один весьма сочувствующий России и государю Петру Алексеевичу господин.

— Я верю, что вы вымотались и хотите отдохнуть, но на наш отряд напали, государь был ранен, Миних убит… Николай Федорович, думаешь, что мы не устали и не хотим хоть немного прийти в себя? — Репнин даже голос повысил, так он был раздражен, но мы все на взводе, не нужно срываться на людях, которые не сделали ему ничего плохого.

— Вот как, начинается, — вместо того, чтобы изумиться, или высказать хоть малейшее сочувствие и понимание, Николай Федорович лишь понимающе вздохнул. — Нам тем более нужно немедленно встретиться с государем Петром Алексеевичем. Возможно, у него все же есть еще немного времени на то, чтобы подготовиться.

— Подготовиться к чему? — голос Репнина звучал уже практически из шатра, потому что он, похоже, принял решение пустить ко мне вновь прибывших.

— К войне, мой дорогой, Юрий Никитич. Разумеется, к войне.

А ну да, разумеется. К чему еще я могу готовиться? Я нервно хохотнул и тут же прикрыл рот, потому что дверь шатра распахнулась и в образовавшемся проеме возник Репнин.

— Головин Николай Федорович, Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, Шафиров Петр Павлович просят государя Петра Алексеевича принять их, дабы сообщить важные сведения, — медленно и с расстановкой произнес Репнин явно подтрунивая над челобитчиками. И тут до меня дошло – Головин. А он-то какого ляда здесь делает? И Шафиров. Его-то посылали в Англию некие вклады неких господ изъять. Я-то все думал, куда он запропастился, тогда как деньги накануне нашего отъезда доставили в казну, обогатив ее почти на двадцать миллионов золотом. А этот еврей смоленского разлива у кого-то из двух дипломатов остался. Скорее все же у Бестужева, до Головина добираться было бы дольше. Ну что же, послушаем, что они мне скажут.

— Пускай уже входят, нечего на пороге топтаться, — я кивнул Репнину и тут же понял, что сделал это зря, голова сразу же резко закружилась так, что я вынужден был сесть, хотя до этого стоял, опираясь ладонями на крышку стола. Придвинув к себе трость с вычурным набалдашником, который одновременно являлся частью рукояти спрятанного в полости трости кинжала. Это было модно в это время обязательно прятать в трость самое малое кинжал.

Вошедшие мужчины были настолько не похожи друг на друга, насколько вообще могут быть разными люди, не являющиеся родственниками.

Высокий, довольно изящного сложения Бестужев действительно обладал приятной, можно даже сказать красивой внешностью, тогда как Шафиров являлся обладателем довольно впечатляющего брюшка, которое даже утягивающий камзол не сумел скрыть. Головин же был какой-то средний: среднего роста, среднего сложения с обычным ничем особо не примечательным лицом. Все трое были в париках, и это обстоятельство заставило меня поморщиться, я уже привык к тому, что меня окружают люди относящиеся к этому предмету гардероба как минимум с подозрением. Дверь шатра снова распахнулась, и гвардеец внес три стула, на которые я указал прибывшим. Они сели, переглянулись, затем Головин откашлялся и начал говорить. Петька с Трубецким давно уже обратились в слух, их даже не сразу было заметно, так тихо они сидели.

— Государь Петр Алексеевич, Фредрик Гессенский решил нарушить любые договоренности о мире между Россией и Швецией. В настоящее время он, заручившись поддержкой Речи Посполитой, готовится выдвинуть к границам Российской империи объединенную армию Швеции, Литовского княжества и Польши, а также, если никто не вмешается в его планы, то и войска Пруссии могут присоединиться к нему в его походе, коий он назвал «Возвратом утраченных исконных швецких территорий».

— Вот оно что, — я задумчиво принялся крутить трость, стоящую на полу. — Я думал, что Фредрик пока что только рассматривает потенциальные возможности, а он, оказывается, уже со всеми договорился. А Август, вот же сука продажная, — перестав крутить трость, я поднял голову и в упор посмотрел на Головина. — А что Курляндия? Как она отреагировала на подобный демарш?

— Курляндия… — Головин поморщился и вытер вспотевший лоб. — Они не будут воевать против России, но согласились предоставить проход по их территории Фредрику, ежели тот ему понадобится.

— Понятно и вполне ожидаемо, — я стиснул зубы и снова принялся крутить трость, которая скоро уже дыру в полу шатра протрет, если я не оставлю ее в покое. — А куда смотрит Горн? — я снова посмотрел на Головина, мысленно торопя его с ответом, про этого фактически правителя Швеции, который воевать с нами вроде бы не собирался.

— В настоящее время, наверное, на Землю с облаков, а может и со сковородки, ежели не сумел Петра убедить в своей безгрешности, — на меня словно ушат с холодной водой вылили. Да как же так-то? — Умер Арвид Горн уже месяца три назад. Удар его хватил. И сразу же Юлленбург принялся сейм к войне склонять, тем более, что все уже к ней, как оказалось, было готово. Он был убедителен, и почти все проголосовали «за».

— Твари, редкостные притом. На что они рассчитывают? — я подался вперед. Война с объединенными силами этого триумвирата – это, конечно, неприятно, но не смертельно. Если Пруссия присоединится – вот тут придется поднапрячься, но у Пруссии нет самого главного, у нее нет Фридриха, зато он есть у меня, а командовать войсками и со сломанной ногой можно. Так что есть у этой гниды Фредрика туз в рукаве, вот как пить дать есть. Иначе ему просто не на что было бы рассчитывать, последнее в войне с Российской империей потеряет, потому что я не дед, я совсем-совсем неблагороден, и вполне могу Фредрика без штанов оставить, не то что без страны. Ну а что, быть королем в изгнании – это во все времена было модно.

— Вот на этот вопрос смогут мои товарищи по несчастью ответить, — Головин устало откинулся на спинку стула. — Я-то успел буквально за пять часов до того, как меня пришли бы арестовывать, сбежать из Стокгольма.

— Да, на этот вопрос я могу ответить, — Бестужев не сводил взгляда с моей трости, как будто я своими хаотичными движениями его загипнотизировал. — Я уехал из Англии, но связи с ней не потерял. Но начну с того, что тоже успел уехать за пару дней до своего задержания. Так что у меня есть все причины полагать, что Фридрих-Вильгельм может принять предложение Швеции, — ну теперь понятен столь неласковый прием в Берлине. Ну а что с нами расшаркиваться, если в итоге уже обдумываешь план, как по нашим трупам свою армию повести. Ну ничего, Фридрих-Вильгельм, ты еще не раз своего изгнанного сына вспомнишь, помяни мое слово. — А вот теперь об Англии. Петр Павлович привез тревожные слухи с этих островов, а мой друг, подтвердил их, передав мне письмо с нарочным. Фредрика поддерживает Георг, государь Петр Алексеевич. По моим расчетам в тот момент, когда мы подъезжали к этому шатру, еще не зная, что на твой отряд, государь, так подло напали, в Балтийское море должен входить английский флот в двадцать семь вымпелов. С тремя линкорами и пятью фрегатами во главе.

Бум! Трость стукнулась о землю с такой силой, что раздался звук глухого удара.

— Что? — я привстал, тяжело опираясь на трость, потому что чувствовал, как дрожат ноги.

— Так оно и выходит, государь Петр Алексеевич, — подал голос Шафиров. — Лорд Уолпол потерпел крах, когда не смог наладить отношения Англии с Австрией. И тут откуда-то вылез этот Питт. Вчерашний школьник, он каким-то образом сумел сдружиться с принцем Уэльским и предложил вариант с женитьбой наследника на Марии-Терезии…

— В общем, Австрия не придет, и в лучшем случае поддержит нейтралитет, ну а в худшем… — я так стиснул зубы, что, почувствовал во рту привкус мела. — Франция тоже решит понаблюдать за происходящим со стороны, но, если все пойдет совсем плохо, Людовик вынужден будет вмешаться.

— Но, государь Петр Алексеевич, зачем все это Англии? — Трубецкой озвучил сейчас мысли всех, присутствующих в этой импровизированной комнате.

— О, Англия сейчас занялась своим любимым делом, решением проблем путем стравливания двух соперников, чтобы отвлечь своего врага на совершенно не нужную ему войну. А в это время, они будут безнаказанно щипать французов в их колониях. Потому что ни с кем, кроме Австрии, которая останется в стороне, Георг не будет связан никакими обязательствами, только выражениями «добрых» намерений, — я прикусил губу и прищурился. Как же жаль, что Вашингтон еще не родился. Я бы с удовольствием сейчас поспособствовал развитию американской независимости. Помогал бы, чем мог, так бы проникся идеей независимости колоний: деньги, боеприпасы, да хоть хлеба бы борцам за светлое американское будущее давал, лишь бы Георг поимел такие проблемы, что в воздухе бы переобулся, сволочь. А что если… Я обвел взглядом сидящих передо мной очень уставших, но выполнивших возложенные на них миссии сполна, людей. Кто сказал, что Американские колонии имеют недостаток в патриотах? Там ведь такой сброд собран, что война за независимость – это всего лишь вопрос времени и мотивации. И вполне можно не ждать появления на свет Вашингтона, можно ведь и создать его. Извини, старина Джорджи, но не быть тебе однодолларовой купюрой. И я не только Георга отвлеку от этой старинной англосакской забавы, кою он намерен провернуть на моей стране! Я отвлеку местных патриотов от Калифорнии, которая пока что еще совсем и не Калифорния. Главное сейчас – это отправить моих диверсантов в Америку, набив им карманы золотом и очень тщательно объяснив их задачу первых революционеров в этой еще пока полудикой стране. А параллельно нужно успеть отправить экспедицию Беринга, которому придется налегке пока идти, главное выскользнуть из Балтики до того момента, когда англичане перекроют все отходы своими корытами. Я еще раз обвел взглядом моих соратников и тихо произнес. — Не время отдыхать, вставайте. Своих мертвецов мы потом оплачем. Сейчас нам важно как можно быстрее попасть в Кронштадт.

Война началась довольно буднично, я бы даже сказал скучно и почти без огонька. Началась она с недоразумения, которое, ежели бы все шло по-другому, вызвало, вероятно, дипломатический скандал. Его быстро замяли бы, я принес бы извинения пострадавшей стороне, возможно даже в денежном эквиваленте, и постарался бы забыть об этом недоразумении, а возможно и вспоминал бы его, сидя по вечерам с детьми, рассказывая им истории о своей достаточно бурной молодости. А рассказать было о чем. Но если начало было даже местами курьезное, то вот продолжение, и самое главное окончание этого инцидента…

— Государь Петр Алексеевич, его высочество Фридрих Гогенцоллерн, по вашему повелению прибыл, — Митька говорил вполголоса, стараясь не нарушить мою концентрацию, а то не дай Бог рука дрогнет, и куда ломиться будем?

— Пускай заходит, только тихо, — я закрыл крышку и принялся запаивать с помощью холодной сварки предварительно очищенные поверхности. Дверь открылась, и в комнату вошел Фридрих, тяжело опирающийся на трость – нога еще не срослась как следует и причиняла ему множество неудобств. Подойдя к столу, на котором я работал, он сел в отдалении, и с любопытством смотрел на создание морских мин. Конечно, это были не те мины, которые я изучал уже работая в своем НИИ, но что-то очень близкое. В условиях приближающейся войны, я плюнул на все условности и «создал», точнее доказал существование электричества и натыкал носом в его повседневное использование Эйлера, увязавшегося за мной, и которому предстояло обеспечить меня связью хотя бы в районе театров боевых действий. Потом тому же Эйлеру я сунул под нос труды католического священника Дезагюлье, в которых он пытался возродить методы холодной сварки металлов, известные еще древним эллинам, и, нагло заявив, что вычитал процесс изготовления мин в древнем китайском трактате, на самом деле используя наработки Павла Шиллинга, еще не родившегося, у которого я мысленно попросил прощения, предпринял попытку изготовить первый фугас. У меня получилось, и я расширил его действие, поместив внутрь, кроме всего прочего колбы с «греческим огнем». Доказать, что это сделано не китайцами было невозможно, цинцы постарались в уничтожении китайского наследия, не всего, разумеется, но очень многого, так что как только я понял, что на них можно валить половину новинок, выдавая за хорошо забытое старое, я тут же принялся за дело.

— А нечто подобное можно создать для сухопутных войск? — спросил Фридрих, когда мы с Митькой осторожно поместили мину в ящик, набитый соломой.

— Можно, это даже проще, — я кивнул, — но это уже не благородное искусство войны, а нечто гораздо большее, — я отвечал, глядя, как Митька заколачивает ящик. Кстати, ящик – это тоже было мое изобретение. Когда я увидел, сколько леса остается на верфях догнивать, то меня чуть инфаркт не долбанул. Бросив в сердцах, что хоть на ящики пускай отдают, а остатки на туалетную бумагу, лишь бы отходов я никаких здесь больше не видел, я ушел, кипя от праведного гнева. Какого же было мое удивление, когда ко мне заявился некто Рединсон Яков Соломонович, владелец каких-то не слишком крупных мастерских, которого пропустили ко мне, потому что он настаивал на том, что хочет выполнить мой приказ, но не знает, как это сделать, а верфи просто смели все до соринки и притащили ему во двор, так что ему пройти по этому двору теперь никак невозможно. В общем, мне стало любопытно, и я приказал его впустить, тихо охреневая, когда уже немолодой и очень хрестоматийный еврей попросил популярно объяснить, что такое ящики и туалетная бумага. Ну, то есть бочками пользовались в самом их бесконечном разнообразии, а вот до ящиков, простых и не слишком крепких, но в которых можно перевозить продукцию, да и кое-что хранить, чтобы не испортить и не деформировать, почему-то очень нескоро еще догадались бы самостоятельно, хотя, казалось бы, что в этом такого? А вот значит было что-то этакое.

Вместо ответа я протащил его в мастерскую, взял несколько дощечек и сколотил ящик за несколько минут. Яков Соломонович долго чесал репу, а потом сказал, что это гениально: не кругло, как бочка, и не так массивно, как сундуки. К тому же в них легко перевозить разные товары, еще пару дощечек сверху прибив в виде крышек, а еще можно складывать один на другой. Да, не слишком эстетично, зато практично и совершенно недорого. Я только глаза закатил, и начал, запинаясь, рассказывать, что такое туалетная бумага, и как ее используют все те же китайцы. Рединсон покивал и удалился, а через несколько дней мне доставили первые экземпляры его продукции. Повертев в руках грубый, но более прочный чем мой ящик, я велел сделать госзаказ у быстро сориентировавшегося еврея, на оба варианта продукции. Вояки очень быстро смекнули, что так перевозить, и переносить, особенно, если приделать минимальные ручки, различные военные грузы гораздо удобнее, да и места меньше занимает новинка, и доставать из ящиков что-либо можно гораздо быстрее, чем из бочек; в общем, эту новинку восприняли на ура, в отличие от второй.

Вот второе новшество вызвало недоумение поначалу, но пару раз отхватив плетей, даже до самого упертого солдата дошло, что справлять нужду даже в походе нужно будет в строго отведенном месте, задницу тщательно вытирать, вот этой бумажкой, на которой писать невозможно, но для энтого дела вполне сойдет, не трогать при этом лопухи, их все равно на всех не хватит, и руки мыть постоянно, особливо перед едой. За невыполнение – плети. Мне было некогда более мягко внедрять эти не слишком понятные для простого люда, которыми в большинстве были солдаты, новшества. Никто никому ничего не объяснял, надо и все тут. В качестве конфетки перед полками в торжественной обстановке зачитались указы, про двадцатилетний срок службы, и вольные тем, кто отслужит достойно, выполняя все приказы беспрекословно и не посрамя Отечества. Плюс к каждому полку были приставлены по три лекаря и по пять помощников. Большего в этих условиях я сделать просто не мог, тем более, что пришли сведения о том, что в Финляндии войска неприятеля пришли в движение, да и шляхта слишком возбужденно себя ведет. Но если первые нововведения, направленные на предотвращение банальных кишечных инфекций – бич любой армии, были восприняты без должного энтузиазма, то вот вторые… Если совсем коротко, то в армии среди простых солдат я сейчас дико популярен, и ради меня они готовы на многое. Что там жизнь отдать, ерунда, да за государя императора солдаты готовы даже задницы вытирать непонятными бумажками, и руки мыть, вот какой я стал популярный.

— Вы мне не доверяете, ваше императорское величество? — Фридрих дождался, когда я покончу с укладкой мины и сяду за стол, чтобы задать этот вопрос.

— Почему вы так решили? — как это происходило всегда, когда мы оставались наедине, разговор шел на немецком. Чтобы не было недомолвок и двояких толкований, из-за плохого знания Фридрихом русского языка.

— Вы не допускаете меня до военных советов, ваше императорское величество. А ведь я многому научился у Евгения Савойского, да и сам имею кое-какие задумки.

— Дело не в том, что я вам не доверяю, Фридрих, — я вздохнул. — Дело в том, что мне не с кем проводить военный совет. Вы что же, не слышали, что произошло с командующими полков, которые шли на соединение, чтобы создать так необходимые нам дивизии?

— Конечно слышал, это просто варварство и никак нельзя оставлять подобное без решительных наказаний! — он покраснел и сжал кулаки. — Так чего мы ждем?

— Мы ждем, когда сюда прибудут все господа, которых я планирую назначить на роли командующих. Ласси – за главного, а остальных из вчерашних юнцов ставить придется, — я махнул рукой. — Как только они прибудут, вам сообщат. В течении трех дней все должны собраться, я вас всех познакомлю друг с другом на первом собрании совета и сразу же приступим к делу. У нас слишком ограничено время, Фридрих, слишком. А когда я узнаю имя того, кто это сделал… — вот теперь я сжал кулаки. Фридрих же неловко поднялся и прихрамывая направился к двери, давая понять, что все воспринимает правильно.

— Через час совет Адмиралтейства, государь, — Митька вошел как всегда неслышно.

— Все собрались? — я встрепенулся, и поднял на него воспаленные красные глаза – ну еще бы, за последние четверо суток, я спал, наверное, часов восемь в совокупности.

— Все как один, — подтвердил Митька. Я кивнул, протер лицо руками и встал, доставая очередную заготовку под мину.

— Значит, через час, — пробормотал я, и принялся устанавливать начинку.

Бу-у-м! Раскатистый гром прокатился по комнате, задрожали стекла на окнах, заметалось пламя свечей в подсвечниках. Еще один на мину наехал. И неймется же, да уже ежу было бы понятно, что подходить ближе к Кронштадту нельзя – чревато, но англичане, кажется, понять такую простую вещь не могут. Или думают, что догорающий шлюп, отблески незатухающего даже на воде пламени, видимые даже отсюда – это всего лишь какой-то дешевый фокус, который невозможно повторить с другим кораблем?

Бу-у-м, ба-бах! Тряхнуло знатно, вон какая волна поднялась, брызги через открытое окно попали на лицо, и я машинально вытер их ладонью. Посмотрел на море, где взвились в воздух яркие, обжигающие даже от одного взгляда на них всполохи. Он что, там метаться начал и на вторую мину налетел? Вот же сволочи какие. Так на них никаких мин не напасешься.

Я с досадой покачал головой и повернулся к сидящему на стуле со связанными за спиной руками подпоручику, морда которого была сильно избита, из сломанного носа и из уголка рта стекали тонкие потеки крови. Пока англичане пытаются прорваться к порту, я, пожалуй, продолжу весьма занимательную беседу.

— Что же ты, Павел, так неаккуратно действовал? — я намеренно опустил отчество подпоручика. Хуже он ко мне относиться не будет, и так с такой ненавистью смотрит, что даже не по себе становится, и ведь я вроде в кашу ему не плевал, откуда столько ненависти?

— Все равно сдохнешь, — и этот… нехороший человек плюнул в мою сторону кровавым сгустком. Не попал, что характерно, но старался, чего уж там. Я задумчиво посмотрел на сгусток крови у моих сапог и щелчком расправил манжет, выглядывающий из-под рукава сюртука. Мне всегда нравилась одежда мужчин викторианской эпохи – эдакая строгость и в то же время не лишенная определенной изысканности. Кое-что, правда, пришлось переделать и убрать лишнюю красоту в угоду удобству, но оно того стоило, и пока моряки минировали подходы к Кронштадту, я, чтобы не сходить с ума от напряжения и волнения, заставил портного, которого нашел тут же, исполнить мне такой костюм, который я хочу. Получив в итоге то, что меня вполне устроило, тут же приказал нашить мне разных комплектов на все случаи жизни. Портной только ворчал, что никакого блеска и шика, и что проще государя в дерюгу завернуть – эффект такой же получится, как и от этих костюмов, и как выполнять честному портному приказ, чтобы никаких драгоценных камней на верхних одеждах не было, максимум пуговицы, и так далее и тому подобное. Мне его стоны были неинтересны, меня другое волновало.

Англичане подошли к Кронштадту неожиданно. То есть, мы полагали, что Эдвард Вернон, которому поручили разбить русских в Балтике и поддержать шведов огнем своих линкоров в то время, когда те будут разбираться с городами на берегах этого неспокойного моря, немного отойдет от своего первого фиаско, и только потом двинет флотилию к Кронштадту, но эти прогнозы оказались неверными. Старый Грог так сильно спешил попасть обратно домой, что даже не дождался, когда его флотилия соберется в полном составе. Оставив где-то четыре шлюпа, он рванул к русским берегам на всех парусах. Мы едва успели подготовиться. Во всяком случае, никаких учений и отработок взаимодействия проведено не было. Заминировав все подходы к Кронштадту, русская флотилия под командованием адмирала Сиверса отошла от крепости, оставив Кронштадт внешне совершенно беззащитным. Мой выбор командующим флотом в этой войне был очевиден: Сиверс, мягко говоря, недолюбливал шведов еще с тех времен, как служил в датском флоте. С другой стороны, он был достаточно уравновешен, чтобы в точности выполнить план, от которого немного отдавало безумием, но особого выбора у нас не было. Слишком уж наш флот уступал тому не слишком великому, который был послан против нас.

Бу-у-м! Он правда такой тупой, или все же слишком самоуверен, чтобы признать одну простую истину – подходить близко к берегу опасно, и не надо бесконечное количество раз соваться, чтобы проверить эту аксиому. Я еще раз посмотрел на сгусток крови на полу и перевел взгляд на подпоручика, не сводящего с меня взгляда, в котором странным образом переплелись безумная ненависть, разочарование и, что самое странное, отголоски мучительной душевной боли, которая продолжала мучить его, несмотря на все сотворенное.

— Знаешь, Павел, мы все в итоге сдохнем, такова природа человека – родиться, чтобы в итоге умереть. Вот только кто-то делает это раньше, кто-то позже. Зачем ты хотел повредить потаенное судно? — я сменил тон и задал вопрос резко, холодным жестким голосом. Он вздрогнул, завороженно глядя на меня, и промолчал. — Ну, хорошо, ответь тогда, что я тебе такого сделал, что ты просто молнии мечешь?

— Не мне, — пробормотал Павел Очаков, опустив голову.

— Та-а-а-к, а вот это уже интересно, — протянул я, почувствовав, что нащупал ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы докопаться до истины. — И кого же я так смертельно обидел? Ты говори, не стесняйся. Должен же я знать, чтобы осознать, каким чудовищем являюсь, и что все диверсии, которые, заметь, направлены вовсе не против меня лично, я заслужил в полной мере.

— Ты надругался над графиней Ожельской, наплевав на гостеприимство, которое было оказано ее родителем королем Августом.

— Да? — я присвистнул. Старо как мир, и так же пóшло. Интересно, сколько на самом деле мужиков купилось на эти жуткие подробности? Но графиня молодец. Сумела вычислить меня, и понять, кто увел ее милую переписку с Фридрихом-Вильгельмом. — «Имя, сестра, имя!» – воскликнул я патетично, вытянув перед собой руку. — Да на этой шлюшке клейма негде поставить, — я скривился. — Она, поди, счет мужикам, с которыми постель делила, давным-давно потеряла.

— Даже если так, тебе она сказала «нет», но ты все равно взял ее силой…

— Ну, допустим, — я скрестил руки на груди. — И что с того? Это только меня, ее и Августа касается. Ты-то здесь при чем? — у парня произошел разрыв шаблонов и он затормозил. Ну, понятно, думал, что я буду отпираться, доказывать свою невиновность… А оно мне надо? У меня англичане мины портят, а я в каждую, считай душу вложил. И ведь, гады такие, даже не дождались, когда тормознутый Фредрик мне войну объявит. Зачем я вообще на этого повернутого время трачу? Что хочу узнать? Очаков тем временем хлопал глазами, пытаясь понять, что у него спросили. — Так при чем здесь ты? Каким образом «поруганная честь» этой потаскухи стала зависеть от какого-то подпоручика? Заметь, мне даже не интересно, где вы вообще встретились и что она тебе дала, чтобы заслужить такую преданность и готовность отомстить за нее.

Дверь открылась, и Митька подошел ко мне, зашептав в ухо последнюю добытую информацию. Сначала у меня приподнялись брови, а затем я сжал кулаки и, развернувшись, ударил по столу. Вот теперь все встало на свои места.

— Государь Петр Алексеевич, а с этим, что прикажешь делать? — Митька отступил на шаг назад и кивнул на Очакова.

— Повесить, — коротко приказал я, и вышел из комнаты. Нужно подняться повыше, чтобы было лучше видно, что сейчас творится в море. Отворив окно на чердаке, покосившись на тенью следовавшего за мной гвардейца, я припал к трубе, чтобы не пропустить ни секунды из разворачивающегося действа. Первые минуты я не мог думать ни о чем другом, кроме как о графине Ожельской и ее роли во всей этой истории. Про Очакова я старался не думать. Митька сообщил мне, что это и был тот самый гонец, который трех лошадей загнал, но принес наполовину ложные приказы полкам, которые сейчас Курляндию караулили. Бумаги, переданные ныне покойным командующим, несли в себе конкретный приказ выдвигаться в сторону Митавы. Лошадей было жалко, которых загнал этот придурок, которого вытащили с пирса, где он ошивался с украденной колбой «греческого огня», пытаясь сжечь первую подлодку Петра Великого – потаенное судно «Морель». Там же он и был бит, и оттуда переправлен ко мне. Отраву моим людям подсыпал сам хозяин дома, где они все-таки ужинали. Гислау отравился вместе с ними намеренно, чтобы с него не спросили по всей строгости. Настоящим патриотом он был, берег свою страну от русских варваров, чтоб этого чухонца черти самым извращенным способом поджаривали. Неизвестно было только, кто его вообще надоумил.

Ушаков все выяснил быстро и уехал, прихватив с собой Аннушку. Бирон остался в Митаве под домашним арестом, а Остерман приступил к обязанностям временного губернатора теперь уже бывшего герцогства.

Но как же гадко на душе. Словно в дерьме искупался. Добро пожаловать, Петруша, в Большую клоаку под названием «международная политика». И ведь что-то мне говорит о том, что это только начало. Но Август напросился. Даже, если сам ни сном, ни духом. Дочурку лучше надо было держать, и не было бы таких потрясений. Вот только графиня мне слишком умной не показалась, а всю эту схему явно кто-то очень умный замутил. Но ничего, я выясню, кто этот серый кардинал, потому что люди, обладающие подобным размахом, очень редко могут оставаться в тени, так что я его вычислю. А пока мне жизненно важно эту морскую баталию не проиграть.

— Кто-нибудь мне может объяснить, как это вообще стало возможно?! — я орал уже полчаса без перерыва, а господа офицеры только переглядывались и молчали, обмениваясь непонятными мне взглядами. Ну понятно, вопросы-то были риторические, тот, кто послал гонца с ложным приказом, все это просчитал, сука. Как бы тебя вычислить-то поскорее, чтобы не успел ты дел наворотить? Но вот прямо сейчас мне нужно было куда-то выпустить пар, а удел подчиненных – терпеть и дать монарху выговориться. — Андрей Семенович, ты же комендантом был назначен не за красивые глаза! И драгунским командиром, тоже не по сватовству тебя ставили! Твои действия в Курляндии выше всяких похвал были, и что я узнаю теперь? Изволь объяснить, как так получилось, что крепость вообще, почитай, что не охранялась? Вы что, все просто взяли и ушли? Или все оставшиеся так вдрызг упились, что никто даже не сумел из пушки хоть разок пальнуть?

— Государь Петр Алексеевич, как я могу тебе ответить, ежели я в Митаве Бирона караулил, чтобы никто в горячке ему башку не открутил? — Кропотов, тот самый, что из-за расстройства в животе выжил в тот страшный вечер, лишивший русскую армию практически трети командирского состава, а дальше сумел призвать солдат к порядку, и не дать им дел наворотить, только глаза закатил. Да понимаю я, что он ничего не смог бы сделать, потому что его не было во вверенной ему крепости, но как же мне сейчас хотелось разбить что-нибудь, например, чью-нибудь башку, потому что ушлые шведы, зная, что англичане могут быть грозой в различных океанах, а вот в Северных морях они, что щенки пока слепые, очень изящно подставили союзников. И пока мы разбирались с флотилией Вернона, пока принимали капитуляцию, пока выпроваживали англичан восвояси – по земле и ножками, потому что на ближайшее время они по морям отходились, весь оставшийся флот я быстренько к рукам прибрал со всем содержимым, в обмен на жизни офицеров и экипажей, шведы, которые отказали Вернону в поддержке, прикинувшись бомжами, вошли в устье Двины и практически без сопротивления, с наскока взяли Даугавривскую крепость, открыв себе тем самым путь к Риге и закрыв нам вход в Рижский залив. В общем, у меня был повод для буйства.

В Митаву мы прибыли одновременно с гонцом из Риги, и вместо того, чтобы скромно отпраздновать мои первые победы, я вынужден был созвать совет, для определения текущей ситуации и разработки плана дальнейших действий. Благо и шведы, и Речь Посполитая разродились грамотами об объявлении войны. Наконец-то, а я-то уж думать начал, что они никогда не решатся. Но вот так потерять один из стратегически важных объектов, на возвращение которого придется выделять силы и средства, которых и так не хватает… Как же мне хочется кого-нибудь придушить.

— Что делают шведы? — я скрестил руки на груди и смотрел на сидящих офицеров с высоты своего немаленького роста.

— Строят редут, — тут же сообщил Бутурлин, который успел проехать к Риге и обратно в Митаву, дабы разузнать обстановку. Казалось то, что я приказом отстранил его от ведения двора Елизаветы, Александра Борисовича ничуть не коробило. Более того, он был предельно собран и энергичен. Словно многопудовую горю с плеч сбросил. Здорово же Лизка угнетать может, оказывается. Ну, так французам и надо. Правда, посланий я пока от нее не получал, но так ведь и времени прошло немного, она поди еще и не освоилась как следует.

Вообще, многие из собравшихся здесь офицеров, в большинстве своем молодых, не видели в этой войне ничего слишком плохого, только перспективы для себя и своего карьерного роста. Тем более, что противник сам себя наказал, лишившись Курляндии, что предполагало ведение боевых действий не на территории Российской империи, а после капитуляции англичан все даже воспряли духом, но последние новости были не слишком утешительными, и все потому, что не просчитывались. А шпионов у нас было мало, а кое-где не было вообще, так ведь и Ушакову их неоткуда было взять, они пока еще в его школе не отучились, год всего прошел, как постигать науку эту новую начали.

— Зачем? — они снова переглянулись и пожали плечами, весьма синхронно, надо сказать. — У них и так в руках крепость со всеми пушками… Где именно они ставят редут?

— Со стороны Риги, — Бутурлин выдержал паузу, затем продолжил. — Может быть, они не рассчитывают с ходу захватить всю Ригу? И теперь решили окопаться, чтобы дождаться подкрепления? Но тогда получается, что десант был не слишком великий. И, получается, что пушками его поддерживает максимум фрегат.

— Похоже на то, — я задумчиво смотрел на него. — Александр Борисович, кто у нас остался в Риге?

— Две пехотных полка квартирует, и в порту пяток галер и фрегат «Елизавета» стоят. Прикажешь разработать стратегию и выдавить шведа из крепости?

— Прикажу, — я кивнул. — Вот только не тебе, уж не обессудь, Александр Борисович. На днях сюда подтянутся еще двенадцать полков пехотных, три артиллерийских и пять драгунских. Раз уж нам всем организовал противник так любезно именно здесь встречу, то и пользоваться мы этим местом в дальнейшем будем для того же. Объединяться, переформировываться, укрепляться. Один артиллерийский, три драгунских и пять пехотных поступают в распоряжение его высочества принца Фридриха, и его задача будет состоять в том, чтобы выдавить шведов из крепости, и предварительно организовав оборону, наладить связь с контр-адмиралом Зотовым, а затем выдвигаться в сторону Финляндии. К тому времени к вам подтянутся еще полки сейчас в срочном порядке поднимаемые и выходящие на марш. Твоя задача, Фридрих Фридрихович, не допустить развертывания боевых противостояний на нашей территории и максимально продвинуться в Финляндии. Акцент делать на береговой линии, где тебя поддержат огнем боевые корабли. Петр Петрович, — я повернулся к Ласси. — На тебя будет возложена миссия усмирения Литовского княжества. Ну а мы с Петром Семеновичем Салтыковым, Петром Борисовичем Меньшиковым, пожалуй, заглянем в Польшу. Кропотов остается в Курляндии. С Бирона глаз не спускать, головой отвечаешь. А теперь, я, пожалуй, вас оставлю, дабы не смущать. К завтрашнему дню жду четких планов для каждого направления, — и с этими словами я вышел из комнаты, с трудом сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, предварительно поймав взгляд Фридриха, который слабо мне улыбнулся и кивнул. Он прекрасно понял, что дав ему именно этот участок дальнейших военных действий, я хочу, чтобы он оказался как можно дальше от Пруссии, которая все еще тихо сидит, и не высовывается, размышляя, вступать в войну или нет.

А меня вот очень волновал другой вопрос, узнаю ли я, кто так виртуозно дергает за различные ниточки, совершая дерзкие и неожиданные ходы, от которых я по полдня не могу в себя прийти. И ведут все эти ниточки не куда-нибудь, а в Польшу. И поэтому я иду с войсками туда, чтобы не пропустить момент и встретиться с этим талантливым кукловодом, да пару вопросов задать ему лично.

Задумчиво проведя рукой по стене, я вздрогнул, ощутив, как не слишком ровная штукатурка царапает кожу ладони. Прищурившись, принялся разглядывать бурое пятно, которое не смогли вывести, а, чтобы заново покрасить стену, видимо не хватило сообразительности.

— Вы знаете, ваше императорское величество, что, несмотря на годы, проведенные здесь, герцогиня так и не выучила немецкий язык и не вполне понимала, как о ней говорят подданные, — я резко повернулся, а стоящий невдалеке гвардеец сделал шаг, чтобы оказаться между мною и невысоким брюнетом, полноватым, гладко выбритым, но, как это бывает только у брюнетов, с уже пробивающейся на подбородке и щеках щетиной. В маленьких черных глазах-бусинах читался ум и некоторая снисходительность. Что это? Уверенность, как и у большинства современных европейцев, что русские ниже их на голову, если не на две? Мне всегда было интересно, на чем основывается эта странная уверенность.

— Полагаю, что понимай Анна Иоанновна родной язык Курляндии, ее ждала бы масса весьма неприятных сюрпризов?

— Возможно, а возможно и нет. Герцогиня очень любит по птичкам стрелять и отличается изрядной меткостью. А также обладает весьма специфическими склонностями к понятиям «забавы». Так что, мало кто хотел бы попасть в категорию шута, очень уж скверно те шуты заканчивали.

— А кем же в таком случае приходился герцогине ты, Эрнест? — я смотрел на него и думал над тем, какую роль сыграл бы этот человек, если бы я все-таки кони двинул, как было предначертано.

— Ваше императорское величество знает имя недостойного слуги герцогини Курляндской, я так польщен, — и он весьма ловко поклонился, несмотря на свои габариты.

— Не ерничай, иначе я решу, что ты тот самый шут, один из последних, которого я от незавидной участи спас.

— О, ну встреча с вашим цепным псом господином Ушаковым быстро избавила меня от иллюзий. Другой вопрос, а почему, собственно, я все еще жив? И даже нахожусь, всего-навсего под домашним арестом, а не болтаюсь на виселице, под злорадными взглядами местной знати, которая меня, мягко говоря, недолюбливает, — я сделал шаг вперед одновременно с Бироном, но того остановил гвардеец, предупредительно выставив вперед руку, чтобы преградить ему дорогу. Вторая рука опустилась на эфес шпаги. Ну конечно, простому смертному мою жизнь естественно Михайлов не доверит.

— Кто от имени герцогини связывался с Лёвенвольде и другими заговорщиками? Это ты хотел меня извести, чтобы возвысить свою герцогиню?

— Нет! Но вот за саму герцогиню я не поручусь, особенно, если ей предложили взять корону. Здесь в Митаве ее светлости не хватало размаха, а вот стань она императрицей – вот тут бы можно было развернуться.

— Размаха в чем? Я не заметил особого благосостояния у местных жителей, когда ехал сюда в Митаву.

— В роскоши, естественно, — Бирон даже руками развел, словно удивляясь моей недогадливости. — Платья, драгоценности, балы. Все те маленькие увлечения, что приносили ей ежедневную радость. Не больше, нет. На большее ее никогда не хватало. Она даже не прочитала ни одного указа, который подписала.

— Было бы странно обратное, особенно, если учитывать тот момент, что Анна Иоанновна не знает немецкого языка, — я усмехнулся. — И как она решилась Бестужева, с которым могла хотя бы поболтать, поменять на тебя?

— Бестужев еще мог заставить себя удовлетворять ее, пока ее светлость была помоложе, а потом ничего уже не помогало. Да и болтать ее светлости не было причин, она пение дев более всего любит. И особенно одной девы. Графиня Ожельская не так давно приезжала навестить ее светлость. Вместе они птичек расстреливали, ведя неспешные беседы о том, об этом… я бы рассказал, о чем именно, но вот беда, русского языка я практически не знаю.

— И как бы ты справлялся, удайся герцогине свалить меня и сесть на мое место?

— О, не волнуйтесь, ваше императорское величество. В том случае, при дворе было бы много немцев, ее светлость питает к моей нации особые чувства. А те немногочисленные русские, что остались бы подле трона, быстро выучили бы наш благородный язык. Например, ваш немецкий безупречен, ваше императорское величество, — и он снова поклонился, улыбнувшись уголками губ. Так, я не понял, меня что пытаются сосватать за иноземцев? Ага, счаз.

— Мой немецкий безупречен, потому что моя мать была немкой, и мои австрийские родичи настаивали на том, чтобы именно этот язык я, будучи еще совсем ребенком разучивал прежде того, что был и не переставал быть мне родным. Как бы сказать поделикатнее, Эрнест, но из-за столь дикого обучения языкам, превыше всего остального, я стал просто ненавидеть все немецкое, да так сильно, что меня втроем держали, когда я рвался лично уничтожить Митаву, вот просто стереть ее с лица земли, камня на камне не оставить, после того как мне пришло сообщение о гибели моих высших офицеров. И тебя вместе с герцогиней я мечтал растерзать лично. Я до сих пор очень зол на полковника Кропотина, который вопреки моему приказу ничего с городом не сделал. Так зол я на него, что в поход он не пойдет, здесь останется, тебя сторожить. Вот так-то, Эрнест, — я широко улыбнулся, видя, как вздрогнул и слегка побледнел Бирон. — Да и еще, чтобы все с дамами в лучшем виде получалось, надо картошку жрать, а не шпанской мушкой баловаться. А ты не знал? Об этом давно в газетах пишут, почитай на досуге, — я сделал знак второму гвардейцу, стоящему у двери, и тот быстро подошел к Бирону и, положив руку тому на плечо, увел с глаз моих куда-то дальше по коридору.

Глядя Бирону вслед, я его почти не видел, размышляя об услышанном. Опять графиня Ожельская. Но она ведь тупая, как пробка, как та же Аннушка, для которой верхом наслаждения было унизить представителя одного из древнейших русских родов, обозвав шутом, женив на своей шутихе и заперев их на ночь в ледяном дворце. Надо было графа де Сада не убивать, а ее светлости подарить, они бы нашли друг друга. Но что за странный разговор? И почему вдруг Бирон стал со мной таким откровенным, если даже Ушаков с его метолами ведения допросов не сумел его разговорить?

Покачав головой я вышел на улицу. Надо же. Лето все еще в полном разгаре, а по моим ощущениям прошли уже года с тех пор как шведский Фредерик начал проявлять свою слишком уж бурную активность.

Пройдя по ухоженной дорожке к берегу живописной речушки, я остановился у изящного, кажущегося декоративным, мостика. Да, герцогиня Курляндская – это не императрица Российская, размах не тот. Внезапно из-за соседних кустов послышался приглушенный женский смех и плесканье воды. Не удержавшись, я направился туда, по едва заметной тропинке, ведущей прямиком в кусты. Рядом со мной сопел телохранитель. Теперь, когда мы находились на условно вражеской территории, я мог уединиться только в своем царском сортире, красном, как знамя большевиков. Тропинка обрывалась прямиком в кустах, в которых было словно специально создавая окно, выломано несколько веток, и в образовавшуюся брешь открывался превосходный вид на…

— О-о-о, — только и сумел я выдавить из себя, ощущая, как сильно и быстро забилось сердце. Очевидно эта площадка специально для подглядывания была сооружена. А посмотреть было на что. Вид из кустов открывался прямиком на берег, где, расположившись возле огромных валунов и на мостках, юные все как на подбор прачки стирали белье. Нижние сорочки, насквозь промокшие совершенно не скрывали молодые, разгоряченные работой тела. Юбки были подоткнуты, обнажая ноги. Вот же черт, я почувствовал, как пересохло во рту, а определенная часть моего тела начала проявлять заинтересованность к происходящему и без порции картошечки за завтрак. Я закрыл глаза, пытаясь вызвать образ Филиппы, но, вопреки ожиданиям, вместо того, чтобы успокоиться, в голове зашумело еще сильнее. Все-таки этому телу всего неполных шестнадцать, и гормоны уже скоро через уши хлестанут, а руки кровавыми мозолями покроются! Интересно, можно ли как-то ускорить свадьбу? А то я загнусь так скоро от спермототоксикоза. Но как же они хороши, особенно вон та брюнеточка. Она даже чем-то на Филиппу похожа. Я непроизвольно сделал еще один шаг вперед. Давыдов, караулящий меня сегодня, сделал жест рукой, словно пытаясь удержать от соблазна, но куда там. Похоже, и его пробрало это полное странного эротизма зрелище.

Они меня заметили. Ну еще бы. Сложно было не заметить долговязого парня, под метр девяносто, вываливающегося из кустов, тяжелого дышащего при этом. Для меня же все отошло на второй план: невеста, просранная крепость, неясные перспективы, невыясненная до конца численность войска противника… девушки взвизгнули и принялись разбегаться, довольно медленно, и не используя такое грозное оружие как мокрое белье, которым некоторые из них совсем недавно очень азартно колотили о большие плоские камни.

Ухватив за руку приглянувшуюся мне девчонку, я притянул ее слабо сопротивляющееся тело к себе.

— Не может быть, чтобы вы были людьми, нимфы и русалки, посланные нам в искушение, — прошептал я, наклоняясь к розовому ушку. Из-за особенностей профессии девушка постоянно находилась в воде, мыле, песке, которым оттирали пятна, поэтому была чистенькая и пахла водой. Об ароматических мылах можно было только мечтать, особенно для простой девчонки, но я бы не сказал, что запах речной воды вызывал во мне отвращение.

— Что вы такое говорите, сударь, отпустите меня, — она сделала весьма неубедительную попытку вырваться. Крепенькая, с вовсе не изящными ручками, хотела бы, сопротивлялась бы активнее. А у меня вовсе мыслей не осталось, только одна, затащить ее в те самые кусты, из которых я выскочил, завалить на землю, задрать повыше юбку и… Я аж застонал от перспективы.

— Конечно отпущу, только не сию минуту. Чуть попозже, — и я начал активно волочь девчонку к месту будущего греха. Остальные лишь смеялись, наблюдая за этой не слишком красивой, надо смотреть правде в лицо, сцене.

Мне даже удалось приблизиться к кустам и даже увидеть недовольную морду Демидова, который явно осуждал, но, слава Богу, не вмешивался. Я уже приготовился осуществить задуманное, и уже лапал чуть подрагивающей рукой упругую девичью грудь, пытаясь одновременно расстегнуть перевязь…

— Государь! Петр Алексеевич! — вопль Петьки звучавший неподалеку сбивал весь настрой. Стиснув зубы, я не отвечал, продолжая бороться с перевязью, которая, похоже, сговорилась со всеми в борьбе за мою нравственность. — Государь! Срочное сообщение с границы! — твою мать! Я прижался лбом к шее девушки, которая, похоже, умудрилась распалиться под моими грубоватыми ласками, во всяком случае жилка на ее шее пульсировала с сумасшедшей скоростью, и она тихонько постанывала.

— Черт подери! Извини, милая, когда-нибудь мы закончим, например, когда я Шереметьева прибью, — я вскочил, оставив на земле распростертое тело. Девушка приподнялась, глядя на меня недоуменно слегка затуманенными глазами. А ведь я ей понравился. Ну еще бы: молодой, хорош собой, с тугим кошельком, это не тучного Бирона ублажать, готовя к встрече с герцогиней. Подумав, я порылся в кармане и бросил ей серебряную монету. Хм, судя по ее взгляду, я ей не просто нравился, а стал любовью всей ее жизни.

— Государь! Петр Алексеевич! — я едва не зарычал. Да дай мне хоть немного в себя прийти, ирод!

— Государь, — кусты раздвинулись, и ко мне вылез Давыдов. Надо же, я и не видел, как он исчез, деликатный ты наш. Бросив неодобрительный взгляд на девчонку, любующуюся серебрушкой, и не спешащей прикрыть прелести, которые я освободил, еще больше ослабив шнуровку на вороте ее сорочки, когда минуту назад валял по земле, гвардеец посмотрел на меня, кивнув, видя, что я полностью одет, а проклятая перевязь висит как влитая.

— Я слышу, не глухой, — и сжав губы, полез на Петькин зов. Ну не дай Бог там какая-нибудь ерунда, точно палкой отхожу, хоть моральное удовольствие получу, коль скоро меня физического лишили.

— Государь… О, вот ты где. А что ты там, Петр Алексеевич, в кустах делал? — Петька стоял прямо напротив того места, откуда я появился.

— В кости играл! — рыкнул я, схватив его за рукав и утаскивая в сторону от злополучных кустов.

— Правда? А с кем?

— С водяным, на желание, и почти проиграл ему тебя, но в последний момент выиграл русалку, — я остановился и посмотрел на него. — Что там у вас случилось, ежели вы прервали важное совещание, чтобы оторвать меня от столь увлекательной игры?

— Гонец с границы прибыл. Скакал во весь опор, едва животину не загнал, — Петька все пытался вытянуть шею, и посмотреть через мое плечо, наверное, русалку хотел увидеть.

— Петька, не зли меня, — я вернул его с небес на землю. Моргнув, Шереметьев словно опомнился и принялся рапортовать. — Гетманскую булаву быстро вручили Яну Браницкому, и теперь он подходит к границе с Курляндией во главе восьми пехотных полков, двух кавалерийских, и двух хоругвей.

— Что? — я захлопал глазами. Словно на меня ушат холодной воды вылили. И куда только бушевавшая во мне совсем недавно похоть подевалась? — Откуда у Августа столько войск?

— А это не Августа войска. Август только кавалерию предоставил, всю сплошь из шляхты. А пехота и хоругвь – личные объединённые войска самого Браницкого, Потоцкого и Чарторыйского, — Петька, видимо, решил меня добить. — Государь, там Ласси и Фридрих, кажется придумали, как его ласково встретить, да вломить так, чтобы мало не показалось.

— Ну что же, пошли послушаем. А потом, подозреваю, что выдвигаемся навстречу. Хочу посмотреть, у них взаправду крылья за спиной, навроде ангельских, или брешут летописи.

Цезарь переступил с ноги на ногу и тихонько заржал. Ему уже надоело стоять, он хотел нестись сломя голову по полю, а не стоять спокойно на вершине холма с непонятными для него целями, но он терпеливо подчинялся другу и хозяину, перед которым чувствовал себя виноватым.

Впереди перед нами расстилалось поле, с противоположного края которого показались польские войска. Вот мимо стройной шеренги пехоты проскакал летучий гусар коронной кавалерии. Надо же, и вправду крылья. Я знаю какую они несут смысловую нагрузку и от чего защищают, но все равно выглядит непривычно.

Отняв трубу от глаза, я повернулся к Ласси.

— Петр Петрович, это было разумно отдавать им Газенпот? — я повторял этот вопрос в сто пятидесятый раз, Ласси уже устал отвечать на него, но он терпеливо повторил то, что я уже слышал неоднократно.

— Да, государь, это было разумно. Они превосходят нас в живой силе почти в два раза. Кроме того, я не слышал об артиллерии, но она точно есть. Браницкий чрезвычайно богатый человек, он вполне способен прикупить своему войску несколько пушек. Он так давно мечтал о гетманской булаве, что сейчас ни за что не упустит шанс продемонстрировать ее в действии.

— Будет крушить врага этой булавой по головам, скача на белоснежном коне? — я иронично приподнял бровь, но Ласси невозмутимо ответил.

— Я бы не исключал этой возможности, государь Петр Алексеевич, — он приник к трубе, окидывая пристальным взглядом поле предстоящей битвы. — Как я и думал, Браницкий оставил два полка в захваченном городишке, чтобы охранять его, пока основные войска разбираются с нами. Довольно самоуверенно, потому что поляки не знают, ни сколько нас, ни на что мы способны…

— Почему ты так уверен, Петр Петрович, что им не известно про нас почти ничего? — я принялся осматривать в трубу выступающих поляков, пытаясь найти среди них гетмана Браницкого.

— Потому что они здесь, государь. Ежели бы знали, то даже они не полезли бы, — увидев мой изумленный взгляд, Ласси пояснил. — Совсем они без головы, словно берсеркеры какие. Непобедимыми могли бы стать, ежели смогли бы договориться между собой, а вот с этим у магнатов совсем плохо, так что нет у них вообще никаких шансов. Я только одного не могу понять, почему именно Браницкий? Он же очень любит все французское, даже дворец свой назвал «Маленький Версаль», а мы вроде как с французами сейчас дружим.

— Кто-то очень ловко сыграл на его амбициозности, — вот для меня это назначение отнюдь не было неожиданностью. — Гораздо больше Франции, Ян Браницкий любит себя. И гетманская булава у него на поясе – это, подозреваю, не предел его мечтаний, но где-то совсем близко к нему. Вот только армия под его командованием не слишком уж и впечатляющая. Магнаты могут выставить гораздо больше солдат.

— Подозреваю, что поляки еще просто не объединились с Великим княжеством Литовским. Решили сразу на марше показать удаль, — Ласси внимательно отслеживал передвижение и выстраивание полков ровными шеренгами. Повернувшись назад, он заорал. — Готовсь!

За нашими спинами прямо на вершине холма были вырыты окопы, и сделаны валы, на которых так удобно расположились пушки. Я тронул пятками бока Цезаря, и он послушно отошел в сторону, уходя с траектории обстрела. Цезарь вел себя практически безупречно. Он чувствовал вину за то, что бросил меня тогда, при взрыве кареты Миниха, и теперь всячески пытался подлизываться, хотя я совсем его не винил. Зато теперь мне не приходилось всяческими ухищрениями призывать его к порядку, умное животное хоть и вздыхало, но четко выполняло любые мои приказания.

Сбоку всхрапнула лошадь и, как недавно Цезарь, ударила копытом по земле. Драгунский полк, оставленный Ласси пока в резерве, стоял особняком, а сами драгуны переговаривались и не выглядели хоть как-то обеспокоенными, в отличие от меня. Я совершенно не лез в разработку предстоящей битвы, потому что вообще ничего в этом не понимал, и помог лишь тем, что получалось у меня лучше, чем у любого в этом мире. Действительно, если бы поляки знали, чем может закончится сегодняшняя битва, они остались бы в Газенпоте дожидаться подкрепления из Литовского княжества, и хрен бы мы их оттуда выкурили, конечно, при том условии, что они бы как следует заперли городок, потому что двух полков для этого было явно маловато. Точнее, их хватило бы, если бы они выполняли именно поставленную перед ними задачу, а не занимались непонятно чем. Но все мы крепки задним умом, и, скорее всего, командиры оставленных полков даже не подозревали, что на поле брани, куда направлялись их соратники, что-то может пойти не так.

Я отложил в сторону письмо и негромко рассмеялся. Филиппа – просто чудо. А испанцы – идиоты, раз упустили ее. Я же подобной оплошности не допущу. Во время этой небольшой передышки, которую подарила мне такая странная на самом деле война, письмо от невесты стало самым настоящим подарком, который позволил мне в очередной раз оценить ум этой девушки, которая произвела на меня такое невероятное впечатление. За кажущимся милым щебетанием и перечислением придворных сплетен, она на самом деле передала мне очень важную информацию. И я теперь вообще не сомневаюсь, что Россия получит прекрасную императрицу. Сделав глоток кофе, снова взял лист и принялся читать дальше.

Ну, этого стоило ожидать. Лизка круто взялась, ничего не скажешь. Но какова стерва. Вот теперь, после того, как она выперла мужа и свекровь из собственного дома и принялась превращать его себе под стать, я ни за что не поверю, что переворот в нереализованном будущем произошел практически без ее участия. Что ее, лебедь белую, принесло к трону течением недовольных Анной Леопольдовной гвардейцев Преображенского полка. Ну-ну, я тоже посмеюсь, когда что-нибудь этакое отчебучит в Париже, и что самое характерное, это будет простой случайностью.

Захотелось приказать седлать коня, и мчаться в Париж с воплем: «Не слушай ее, милая! Лизка тебя плохому научит!»

Значит, французы замахнулись на Мальту. Ну что же, приятно еще раз оказаться правым. Мои будущие родственнички не собираются принимать участие в этой войне ни на чьей стороне. Они решили воспользоваться ситуацией, чтобы пощипать англичан, которые тоже больше не придут на помощь союзником – у них внезапно появились свои личные дела, которые нужно решать немедленно, иначе они рискуют остаться где-то в середине списка, если не в конце на мировую гегемонию.

А Лизка хороша. Ох, и хороша же. Никак королька французского решила соблазнить, недаром же собственным муженьком так быстро натешилась.

По последней строчке я провел пальцем. Скорее бы свадьба. Встав из-за стола, я подошел к окну, за которым простиралась ночь. В темноте отразилось мое лицо, а того, что происходит сейчас на улице я не увидел. Оглянувшись на стол, я только покачал головой. Еще несколько писем нужно разобрать, прежде чем отправляться спать. Завтра предстоит тяжелый день, собственно, как и предыдущий. Как и все дни с тех самых пор, как мы вошли в Данциг. Ласси просто на роду написано, во всех параллельных вселенных брать этот город, при поддержке флота. Кстати, в этот раз обошлось без длительной осады. Город взяли примерно как шведы Даугавгривскую крепость, в которой они окопались, так что Фридриху придется повозиться, прежде, чем выковырять их оттуда, а выковыривать придется, иначе никак не продвинешься дальше, постоянно ожидая удара в спину. Завтра мы выдвигаемся, предварительно разделив прибывшие войска так, как это было задумано изначально.

В благодарность за хорошо проделанную работу, я наградил Остермана. Сделал его генерал-губернатором Курляндии. Он был так рад, так рад… Едва не на коленях ползал, просил вернуть его в золотари. Но я был в тот день просто неприлично щедр.

Первое, что ему было поручено, это привести новую территорию к присяге. И начать с дворянства. А также ввести в обязательном порядке в школах изучение русского языка. А также открыть неограниченный доступ в бывшее герцогство православного духовенства с их начальными церковными школами для ребятишек любых сословий. Также было введение законов Российской империи и судебного производства. Единственным послаблением, на которое пришлось пойти – это оставить Курляндию, как и другие прибалтийские страны, вошедшие в состав империи еще при деде без крепости крестьян, ни о каких других речи быть не могло. Но Курляндия – это полбеды. Тем более, что здесь в Данциге проживал последний живой представитель Кеттлеров, исконных герцогов Курляндии, который случайно падение города не пережил. Вот так, бывает. Война, что теперь сделаешь. Фердинанд Кеттлер не просто погиб, пытаясь спастись бегством на своей яхте, и случайно, действительно случайно попав под обстрел пушек фрегата «Стремительный», который палил в белый свет, как в копеечку, не слишком разбираясь, кто там чешет мимо на всех парусах. Когда разобрались, помочь герцогу было уже нечем. А назначать нового, и кого-то награждать этим титулом я не стал, обойдутся. Я вообще уже прослыл очень прижимистым монархом, который очень на своих приближенных экономил. Вот напраслину наводят на меня, надо бы Юдину задание дать, журналистское расследование провести, и найти того, кто про меня так нехорошо говорит. Вот если бы я кормил того же Петьку за обедом корочкой хлеба и водой ее давал запивать, да еще щи из крапивы предлагал – вот тогда, да, тогда экономия была бы налицо. А так, напраслину наводят, узнаю кто, лично рыло начищу. Но как бы там ни было, Кеттлер погиб, не оставив наследника. Род пресекся, Курляндия моя по праву победителя, без вариантов и операций «найденный наследник». Ну а дальше что с этим регионом будет, поживем – увидим.

Напрягало молчание Пруссии. Фридрих-Вильгельм вообще себя никак не проявлял. А вот польская шляхта и магнаты после взятия Данцига словно осознали то, что война пришла к ним в дом, и принялись в спешном порядке подтягивать войска, собирая очень даже внушительную армию для обороны. Я тоже не сидел сложа руки, прекрасно осознавая, что Данциг с наскока удалось заполучить только потому, что все делалось быстро. После победы над Браницким и его пленения поляки растерялись, тем более что их союзники в Речи Посполитой вовсе не спешили прийти к ним на помощь. Я, конечно же, понимал, что литовцы оценивают сложившуюся обстановку, но нет-нет, да и приходили на ум анекдоты из далекого будущего о некой тормознутости прибалтов.

Тряхнув головой и подмигнув парню, отражающемуся в стекле, я подошел к столу и поднял письмо Шереметьева, где он подробно описывал явление иезуитского священника ко двору Аннушки. Это было странно. Я никак не мог поверить в то, что Ватикан обиделся на то, что я попер его прихвостней из России. Они действовали слишком грубо, пытались провести практически рейдерский захват, и что, мне нужно было проглотить подобное? Про пап можно много говорить, но идиотов среди них отродясь не было, слишком большая конкуренция. Не успеешь оглянуться, как тебя сожрут с потрохами и даже не поморщатся. Именно поэтому я сомневался насчет прямого вмешательства иезуитов в мои дела. Это было бы слишком примитивно, несмотря на истинно иезуитский стиль ведения провокаций против меня. К слову, а ведь действительно – против меня. Россия, если и пострадает в следствие моего проигрыша, то незначительно. Так что – нет, это чья-то личная инициатива. И кому я мог так сильно нагадить? Вообще-то варианты имеются, но, чтобы убедиться, нужно посмотреть в глаза этому иезуиту, который по данным, нарытым Шереметьевым, в Варшаве окопался. Его имя мне ни о чем не говорило, но он вполне мог его сменить, когда сан принимал, у католиков подобное было принято.

— Государь, тут к тебе… — Митька замялся в дверях, видимо не зная, как обозвать внезапных посетителей. Раз охрана на входе во дворец, некогда принадлежащий Кеттлеру, пропустила, значит, эти люди относительно безопасны. Ну что же, посмотрим, кто это там ко мне на ночь глядя заявился. Мне аж интересно стало.

— Пусть войдут, да и сам присоединяйся, — Митька кивнул, отошел в сторону, пропуская перед собой весьма колоритную компанию. Два статных бородача, в добротной, но не сказать, что очень дорогой одежде и трое православных священников. Интересненько. Они остановились напротив меня и молчали. Я тоже молча рассматривал их, пытаясь понять, кто это? Наконец, один из бородачей стянул шапку и неуклюже поклонился.

— Приветствуем тебя, государь. Мое имя Тихон Шигай, сын Петров. Когда-то мы были солью земли Червоной Руси, сейчас берущей название по имени князя великого Даниила Галицкого. И когда-то твое звание носило присказку о княжестве над этой землей.

— Хм, — а ведь не поспоришь, но это как-то… странно. — А остальные твои спутники не хотят представиться, Тихон Петрович? — я указал на кресла, расставленные недалеко от стола. — Рассаживайтесь, в ногах правды нет, — и сам сел за столом, пристально разглядывая каждого из своих ночных гостей.

Священники степенно сели, после них уселся Тихон и второй бородач. Только после этого Тихон, который, похоже, за старшего здесь был, начал тихо говорить.

— Отцы: Сергий, Алексей и Никон, — представил он представителей духовенства. Затем указал на второго бородача. — Василий Хом, сын Иванов. Из купеческого сословия, — представив спутников, Тихон замолчал, видимо, не зная, как продолжить. Я его не торопил. Одно только появление галичан вызывало безумное любопытство. Почему-то я был уверен, что эти люди, так давно находящиеся под влиянием Польши, да и Австрии, не смогут оказаться вот здесь, напротив меня даже чисто теоретически. Но нет, вон они, сидят, проделав долгий путь, чтобы встретиться со мной. Но молчание затягивалось, и я дал отмашку Митьке.

— Вот что, Митя, распорядись, чтобы нам сбитня приготовили, печенюшек каких-нибудь, чую, долгий у нас разговор будет.

Митька кивнул и вышел, а я снова посмотрел на посетителей. Отец Сергий переложил свой пасторский посох из одной руки в другую, поднял на меня ясные голубые глаза, набрал в грудь воздуха поболее, и… начал наезжать, да так, что я едва успел челюсть подхватить в полете.

— Пенять мы тебе прибыли, государь Петр Алексеевич, за то, что никак не можешь ты защитить исконный народ свой от засилья папских прихвостней. Не можешь уберечь веру православною от осквернения на землях, кои всегда росскими были испокон веку. Как ты мог бросить детей своих на растерзание шляхты? А то, что еще не искоренен истинно русский дух, можешь у сподвижника своего Феофана Прокоповича спросить, чьи корни уходят в землю галицкую.

— Э-м, — я глубокомысленно ответил отцу Сергию, вздохнул, а затем спросил напрямую. — Что вы от меня хотите?

— Ты, государь, какую-то Курляндию под крыло взял, чтобы внести им заново свет истинно православной веры, укрепить корни русские, — отца Сергия, похоже, было не заткнуть. — Мне отец Феофан отписывал, что много приходов открывается, церкви белокаменные ставить начнут вот-вот, ребятишек русскому языку учить и крестить, ежели желание на то у них и их родителей возникнет, — ну да, я не собирался их через колено гнуть. Тем более самим курляндцам, похоже, вообще по барабану было, кто у них во власти стоит, лишь бы их самих сильно не трогали и силой не принуждали ни к чему, что противоречило бы их мироощущению.

— Да, а разве курляндцы когда-нибудь были православными? — пискнув эту откровенную глупость, я тут же прикусил язык под суровым взглядом отца-игумена, а у кого еще пасторский посох мог быть? Глядя на отца Сергия, можно было с уверенностью сказать, он искренне верит в то, что все, даже чукчи были когда-то православными, но потом что-то произошло и пошло в тартарары. Как-то так и не иначе. Меня спас Митька, который принес сам сбитень и почти насильно всунул кубки в руки начавших было отнекиваться посетителей. Почти минуту мы молчали, пока пили сбитень, затем я поставил кубок на стол и жестко, не мигая посмотрел на Тихона.

— Что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты вычистил землю галицкую. Огнем и мечом прошелся, но очистил нашу землю от скверны и потом не допустил ее повторного осквернения, — тихо сказал Тихон. Я же откинулся на спинку. Что тут сказать. Они оказались в очень невыгодном положении; тогда как в любой непонятной ситуации все остальные страны делили испокон веков Польшу, так и Польша поступала с Галицией. Только жестче, гораздо жестче. Но до полного отчуждения от России еще было немного времени, и сами галичане, как оказалось, еще на что-то надеялись. На что? Что придет царь-освободитель и скинет с них польское ярмо? Вот только так бывает только в сказках, а я уже в сказки не верю.

— И как вы себе это представляете? Вы же умные и грамотные люди, вы должны понимать, что у меня пупок развяжется, ежели я попробую все сразу поднять. Единственное, что я могу обещать сейчас – это попробовать надавить на Августа, чтобы тот снял все ограничения с православной церкви и позволил вам самим решать…

— Они запрещают нам учить русский язык и разговаривать на нем, — перебил меня купец, как там его, я не запомнил. — И мы знаем, что король Август – всего лишь пешка в руках магнатов. Вот только сил у народа почитай что не осталось. Скоро, очень скоро сломают нас. Еще два поколения и ничто не повернет Галицию лицом к матери ея.

— И что вы предлагаете? — я залпом допил сбитень, практически не ощущая его вкуса.

— Мы не с пустыми руками к тебе приехали, — Тихон снова взял слово. — Народ ропчет, все тише и тише, но ропчет. Народное ополчение, почитай, готово. Скоро выльется в бунт безнадежность. Но пшеки быстро нас подавят, конями затопчут, баб и девок пользовать как рабынь своих будут. А вот ежели поддержишь ты нас, государь, хоть чем-нибудь, хоть только командиром верным и умелым, коий поведет нас за собой, то есть, есть у нас шанс. Тем боле, что польское войско делить нужно, чтобы нас сдержать. И тебе легче с энтой стороны придется.

Я задумался, а почему бы и нет? Мне навязывают войну на три, если не на четыре фронта, так почему нет? Пускай сами повоюют, когда за спиной мятежная провинция полыхает. Я для такого дела и мин им наделаю, и командира дам. Вот только…

— Я подумаю. Через два дня дам ответ. Но, ежели соглашусь, то у меня два условия: первое, не зверствовать. Ни в коем случае. Всем полякам, кто захочет добровольно покинуть Галицию, разрешить уехать. Без ценностей – они пойдут на восстановление земель ваших, ежели победим. Уезжать только в Закарпатье, по эту сторону им нечего будет делать.

— Да как ты мог подумать, государь…

— Потому что вы хотите этого! Это жесткое условие, Тихон, головой за его выполнение отвечаешь. Вас должны запомнить, как воителей, восставших за исконное, а не как зверей, мародерствующих и насилующих. Это важно, очень важно. И за выполнением этого требования я буду следить пристально, а того, кто нарушит, вешать без жалости к былым заслугам, — с минуту мы бодались взглядами, затем Тихон кивнул. — Хорошо, тогда второе. Те поляки, кто не захочет уезжать – не гнать, но при выполнении нескольких условий: они крестятся в православие, дают присягу мне лично, причем каждый член семьи, включая женщин. Полностью принимают, так же, как и вы законы Российской империи, и все дети их до четвертого колена по достижении семи лет отправляются в Россию на обучение. С возвратом их родителям по достижению отроков восемнадцати годов. Все дети, кто сейчас находится в возрасте от семи до четырнадцати лет, должны будут направлены в Москву не позднее следующего сентября, — Тихон снова кивнул, что-то про себя просчитывая. Подозреваю, что получим мы в итоге гораздо больше ребятишек, чем поляков останется. Ну а что, кормят и поят на халяву, да еще и обучат бесплатно. Но я как раз не против, все равно уже думал, как сломать устойчивое предубеждение против России некоторых товарищей. Да через детей. Их психика лабильна, как их изначально настроить, так и будем жить в дальнейшем. Императрице поручу такое дело, чтобы делом была занята важным и сложным, тогда никакая дурь в ее хорошенькую головку не забредет. Я повернулся к святым отцам. — Вы готовы отринуть унию, в кою поверг вас Кирилл Шумлянский? — о, да. Я тщательно изучил этот вопрос, когда думал, что делать с Галицией, и потеряна ли она для нас навсегда, или что-то еще можно сделать?

— То, что мы здесь сидим перед тобой, государь, и просим, как главу Православной церкви в Российской империи помощи и защиты, — голос подал отец Алексей, — говорит только о том, что мы стремимся уйти от унии всеми фибрами. Но помощь Священного Синода нам потребуется, самих слишком долго и слишком страшно принуждали принять соглашение, подписанное этим еретиком, предателем веры, Кирюшкой Шумлянским, — и он только из уважения ко мне не сплюнул на пол. При этом, когда он говорил о принуждении, то сделал рефлекторный жест левой рукой, словно пряча кисть, но я успел углядеть, что он пытался скрыть: кисть была деформирована, сильно обожжена, покрыта жуткими рубцами. На ней полностью отсутствовало два пальца, а остальные были, видимо, сломаны и потом срослись неправильно. Этого человека сломали. Он перенес жуткие муки, чтобы отказаться от того, во что он верит. И, тем не менее, нашел в себе силы, прийти ко мне, чтобы я помог выбраться из его личного ада, в котором он пребывал все эти годы. Еще раз бросив быстрый взгляд на руку священника, я тут же отвел глаза, чтобы он не заметил моего интереса. Если бы Шумлянский все еще был жив, я ему не позавидовал бы.

— Я вас услышал, — снова откинувшись на спинку кресла. — Феофан Прокопович, о котором с таким убеждением вещал отец Сергий, почему-то не включил народ Червоной Руси в свой труд о единстве народа, столь надолго разлученного с остальными руссами. Были ли у него причины не доверять всем вам? Он ведь родился и вырос в Галиции.

— Феофан бывает упрям, — Никон, самый возрастной из присутствующих, ответил мне надтреснутым голосом. — Узнав, что нам все-таки навязали унии, которые мы отвергали даже после заключения Брестской унии. Он ушел, дабы принять сан, не запятнанный этой ересью…

— Я в курсе, — я кивнул, подняв руку, прерывая его на полуслове. Спать хотелось зверски, и я уже плохо понимал, о чем мы говорим. — Сейчас отец Феофан практически не занят, они вместе со своим вечным оппонентом Феофилактом Лопатинским создали прекрасную систему начальной школы для самых младых ребят, обучая их грамоте при церквях. В последнем указе я поручил им учить основам также и девочек. Они долго сопротивлялись, но затем приняли мои доводы, что прихожанки должны сами уметь «Писание» прочесть и имя свое в расписных сказках начертать. Так вот, они создали прекрасные школы, которые наконец-то начали работать, и теперь, я подозреваю, им нечем заняться, коль скоро они прибыли в Митаву, дабы лично проследить за развитием этого благого дела в Курляндии. Думаю, они смогут присоединиться к вам в вашем возвращении домой, и сумеют сделать правильные выводы о том, что увидят, а также о желании галичан возвратиться под сень Православной церкви, — Тихон было дернулся, но я пригвоздил его к месту холодным взглядом. Слишком у меня неприятные ассоциации со Львовом, чтобы бросаться в эту авантюру не глядя. — А теперь, Дмитрий проводит вас в ваши комнаты. Отдыхайте, вы проделали долгий и трудный путь. Через два дня я дам вам окончательный ответ.

Они вышли из кабинета, я же бездумно пялился в темное окно, полуприкрытое шторами. Когда почувствовал, что отрубаюсь, то встряхнулся, отметив про себя, что все же задремал, потому что Митька успел унести остатки сбитня и вазочки с печеньками, к которым мои незваные гости так и не прикоснулись. Пошевелив пальцем стопку писем, я вытащил то, которое вызывало любопытство, но не более. Ну что срочного мог написать мне Демидов? Что испытал присланные моими учеными мужами образцы и остался доволен? Я и так знаю, что нечто подобное просто обязано произойти. Сломав печать, я развернул конверт и увидел, что написано не слишком много. Бегло пробежав глазами по первому листу, я выпал в осадок. Сонная одурь слетела с меня в мгновение ока.

— Что он сделал?! — я даже не понял, как заорал, потому что удивленно взглянул на материализовавшегося передо мной Митьку, которого я, свинья такая, спать все никак не отпускал. Я молча протянул ему письмо и закусил костяшку указательного пальца. Митька прочитал, поднял на меня глаза, и снова уткнулся в письмо. Наконец, опустив руку, он поднял на меня шальной взгляд.

— Я что-то не понял. Как это Царен-Дондук захватил уже половину Алтая, и движется к Тибету? — Митька снова уткнулся в письмо. — Разве калмыки не на свою исконную родину шли, помочь цинцам одолеть джунгар? Как они тогда на Алтае оказались?

— Вот и я спрашиваю, как? И что нам сейчас делать?

Белосток – небольшой и довольно живописный городок, встретил нас настороженно, если не сказать больше, враждебно. До этого момента мы с таким приемом не сталкивались. И Данциг и Гродно очень быстро смирились со сменой власти, и продолжали жить, как ни в чем не бывало. Вот только священников православных на улицах этих городов больше становилось, причем в разы. Я не запрещал другие религии, но старался как можно быстрее внедрить преимущество православия. А преимущество было существенное, и именно из-за начальных школ для самых разных слоев населения. Все-таки хоть какое-то образование могли в это время получить лишь избранные, я не говорю уже о нормальном обучении. И на этом фоне умение элементарно читать и писать выглядело уже неплохо, а дети плохо понимали разницу религий, так что сейчас вопрос о пополнении паствы зависел только от мастерства попов очень мягко внушить подросткам, что они вполне могут потом креститься, коли будет их воля.

За священниками в покоренные города и даже присоединенные страны, типа той же Курляндии, приходил Юдин и налаживал там свое детище. Каждый из его сотрудников был им выбран лично, протестирован в «Московских вестях», Юдин окончательно определился с названием, а газета разрослась уже до двенадцати страниц. Газета – это настоящая бомба замедленного действия, и до правительств других государств, похоже, наконец-то дошло, как много можно сделать, прибегая только к печатному слову. Теперь журналистика начала развиваться быстрее паровых движителей, потребность народов в сплетнях и новостях всегда превышала предложение. Но мы были первыми, и теперь именно Юдин диктует условия этого сумбурного, неустойчивого, экспрессивного и слегка истеричного рынка. Мне есть чем гордиться. Я сумел вытащить алмаз, причем наугад, и сделать из него настоящий бриллиант – это я о Юдине. Вот только однажды я все-таки сдержу обещание и куплю ему намордник и строгий ошейник, чтобы слишком не зарывался.

С Юдина мысли перескочили на то, что творилось сейчас в Сибири. Насколько я понял из небольшого письма Демидова, Царен-Дондук искренне считал, что выполняет мое поручение, и действует с моего одобрения. А когда офигевший Демидов встретился с ним у своих приисков, о которых упомянул вскользь, намекнув, что скоро привезет первую партию серебра в Москву, то этот калмык бешеный, который до своей первой победы отличался редкостным пацифизмом, заявил, что он, в отличие от племянничка Дундук-Омбо никаких обещаний цинцам не давал и давать не собирается, и с джунгарами – бывшими сродственниками, которые выперли неугодных, никаких дел иметь не собирается. Вот, мол, есть прекрасные горы, окруженные великолепными степями – прямо то, что доктор прописал, а местных почти и завоевывать не надо, можно к себе позвать – жену дать, кибитку дать, если своей нет, государь их хорошо перед походом обеспечил, чтобы ему самим Буддой возродиться. Я сумел написать письмо Керу и даже не обматерил в нем никого, в котором приказывал ему немедленно собираться и выезжать на место, чтобы по прибытии доложить, что там происходит! И чтобы Бакунина нашел и выяснил, какого хрена тот ничего мне не написал и вообще ни словом не упомянул о возникшем осложнении.

Отложив в сторону письмо, написанное быстрым, летящим почерком, Филиппа подивилась, насколько все же ее жених хорошо владел различными языками. И хотя герцогиня Орлеанская в период меланхолии однажды насмешливо сказала, что это из-за того, что ее племянником с раннего детства никто не занимался, только няньки да так называемые учителя менялись как перчатки, и все как на подбор иноземцы, да еще и русской речи не обучены. Бедный ребенок вынужден был выучить языки, чтобы хотя бы понимать, о чем ему говорят, потому что, похоже, самих учителей факт того, что их подопечный их не понимает, не слишком волновал.

— Нет, я в это не верю, — Филиппа покачала головой, проведя кончиками пальцев по исписанному листу бумаги. В письме не было ничего значительного, там не описывались ужасы и тяготы войны, которую сейчас вел ее жених, только несколько весьма остроумных историй, наподобие той, что в грязи застряла особо большая пушка и ее вытаскивали все, и даже он, потому что она перекрыла дорогу. Они с Шереметьевым, который привез герцогиню Орлеанскую ее будущему мужу, так измазались, что, когда прибыли в какой-то очередной замок, мечтали только о том, чтобы принять горячую ванну, но их не признали в этом большом комке грязи, на который был похож каждый из них и едва не отправили черным ходом. А граф Шереметьев, как оказалось, превосходно умеет нецензурно выражаться по-польски. — Если бы все было так, то он озлобился бы, был пропитан ядом, как всегда бывает с нелюбимыми детьми. Но мне он таким не показался.

— Я так понимаю, вы говорите о вашем женихе, дочь моя, — в комнату вошла вдовствующая герцогиня Орлеанская. — Что бы вы ни имели в виду, подозреваю, что вы были просто ослеплены его весьма экзотичной и привлекательной внешностью, но я вас не осуждаю. Луиза, например, тоже была очарована, и осталась весьма недовольна собой и тем, что не смогла привлечь достаточно внимания этого северного вар… красавца, — быстро поправила она себя, перехватив недовольный взгляд дочери. — Ей удалось как-то вытащить его на танец, хоть он и проявил завидное упрямство, искусно демонстрируя незнание языка. Ее тогда поразило, насколько крепкие у него руки, большие сильные ладони, и весь он такой высокий и прекрасно сложенный…

— Мама! — Филиппа вскочила, поднеся руки к пылающим щекам. — Мне неинтересно, что удалось выяснить про Петра герцогине Ангулемской! Зная ее любовь к мужчинам, сплетням и числу экзотических связей, от которых герцог Ангулемский скоро не сможет войти в ворота Версаля, из-за своих развесистых рогов, могу лишь предположить, что все это она выяснила, подглядывая за Петром, когда тот готовился ко сну.

— Ваше ханжество, дочь моя, однажды сыграет с вами злую шутку, — герцогиня поджала губы. — Вы уверены, что мужчина, а ваш будущий супруг, несмотря на возраст, настоящий мужчина, будет долго терпеть у себя в постели этакую провинциалку? Ему быстро надоест эта стыдливость, и он запрет вас в монастыре. Неужели вы не слышали, что произошло с его бабкой, когда его дед Петр взял сначала одну трактирную девку в свою постель, потом вторую? Вот они-то точно были искушены во всем, и вторая стала-таки императрицей.

— Странно слышать подобные слова от вас, мама, особенно в том свете, что говорите вы о матери герцогини Орлеанской, — Филиппа села и решительно взяв со стола письмо, свернула его и спрятала за корсаж.

— Я обожаю герцогиню Елизавету, но это не сможет смыть пятно позора морганатического брака ее родителей с ее родословной.

— Так же, как и с вашей, мама, невозможно смыть тот факт, что вы всего лишь незаконная дочь Короля-Солнце и этой шлюшки де Монтеспан, — Филиппа снова решительно встала. — Я не хочу слышать про то, сколько еще женщин сочли Петра достаточно перспективным, для пополнения их коллекций мужских скальпов. И да, я прекрасно знаю, что ваша драгоценная Луиза ведет дневник своих ночных похождений, в котором своих любовников называет прозвищами, которые придумывает для их детородных органов.

— Филиппа, как ты смеешь… — Франсуаза-Мария вдовствующая герцогиня Орлеанская встала, устремив на свою своенравную дочь яростный взгляд.

— О, я смею, мадам, высказать свое отношение к сплетням о том, кто скоро станет моим супругом…

— Идемте, — Франсуаза-Мария решительно схватила Филиппу за предплечье и потащила к двери. — Я покажу вам, какие именно женщины производили впечатление на вашего жениха, и, может быть, вы, наконец-то, поймете, неблагодарное дитя, что я всячески пыталась уберечь вас от разочарования, потому что вы выглядите рядом с ними как пастушка. Тощий цыпленок, зачем-то надевший дорогое платье.

Филиппа позволила матери тащить себя по коридорам постепенно изменяющегося под влиянием Елизаветы Пале-Рояля. Она сильно уставала, а от изучения невероятно сложного, как ей казалось, русского языка, а также от переизбытка информации, которую вываливал на нее граф Румянцев ежедневно, пытаясь успеть рассказать историю своей самобытной страны, и которую Филиппа честно пыталась запомнить, у нее начались мигрени. Да еще и занятия с православным священником, греком по происхождению, который мягко, но настойчиво вводил французскую принцессу в этот новый для нее мир. Иногда хотелось все бросить, пустить на самотек. В самом деле, не будет же она первой иностранной принцессой, отданной в другую страну, которая не знает языка своей новой родины. Но в такие минуты слабости перед ее глазами вставал Петр. Его глаза, такой короткий поцелуй, который словно выжег на ней клеймо, и фраза, брошенная графу Румянцеву на прощанье, значение которой она уже давно перевела: «Привези ее ко мне». И она снова брала брошенное на стол перо и начинала усердно выводить буквы кириллицы, складывая из них слова. Самой себе она поклялась, что следующее письмо Петру напишет на русском, и теперь с упорством носорога шла к поставленной цели.

Сейчас же она все еще была недовольна разговором с матерью, прибывшей три дня назад, чтобы «подготовить Филиппу к замужней жизни, ведь она такая невежественная». До этого дня ей удавалось сдерживаться, но общая усталость, да еще тревожные вести с востока, где сейчас ее… она никак не могла понять, кем же ей приходится Петр, ведет войну. Она даже не могла понять, как к нему относиться. Он ей понравился, это было ясно еще тогда в саду, когда он ей рану на ноге перевязывал. Льстило ли ее самолюбию то, что он выбрал ее для роли императрицы огромной северной страны? О да, безусловно. Было бы глупо утверждать обратное. Эта партия отвечала всем ее самолюбивым планам. Была ли она влюблена? А вот тут начали возникать вопросы, на которые ответить Филиппа не могла. Но одно она знала наверняка – она его уважает, он ей не неприятен чисто внешне, и она с радостью станет его женой. Возможно, утешала она себя, откладывая в сторону очередной роман, где описывались все эти «удары молний», «мысли только о нем одном» и другие милые глупости, которых она не испытывала к Петру, все это однажды придет, и она поймет, что такое – быть влюбленной, пусть даже в собственного мужа, но пока она тщательно готовилась принять свой долг будущей императрицы, которая будет верной подругой и помощницей своего мужа, а не бесполезным украшением его дворца. Тем более, Филиппа мельком взглянула в зеркало, мимо которого мать только что протащила ее, особым украшением ей стать проблематично.

Перед дверьми, ведущими в будуар герцогини Орлеанской, Франсуаза-Мария остановилась и кивнула стоящему возле двери лакею. Тот поклонился вдовствующей герцогине, открыл дверь и произнес:

— Вдовствующая герцогиня Орлеанская с дочерью, мадмуазель де Божоле де Бурбон к ее высочеству герцогине Орлеанской.

Елизавета была не одна. Рядом с ней прямо на полу на пушистом ковре расположилась незнакомая Филиппе необычайно привлекательная блондинка с очень бледной кожей и необычными, для светловолосой, карими глазами. А еще Филиппу поразила надменность, просто невероятное чувство собственного достоинства. Она посмотрела на Филиппу со сдержанным любопытством, умудрившись, даже сидя на полу, сделать это сверху вниз. Словно говорила, что кем бы ни воображала себя Филиппа, она все равно выше. А еще Филиппа только что сообразила, что Елизавета общалась со своей гостьей по-русски.

— О, это так приятно, что вы обе пришли меня навестить, — Елизавета легко поднялась с пола, и, подойдя к Филиппе, взяла ее за обе руки, легонько потянула к тому месту, где все еще сидела ее гостья. — Идемте, Филиппа, вы обязательно должны помочь нам подобрать ленты и нити, которые я хочу использовать в вышивании. А ваша досточтимая матушка тем временем расположится на диванчике и выпьет чаю с пирожными. Сегодня у Гастона получились просто чудесные пирожные.

— На полу? Вы разбираете нити на полу? — невольно вырвалось у Филиппы.

— Ну да, это напомнило нам о тех временах, когда мы были детьми, — Елизавета тихонько рассмеялась. — Позвольте представить вам графиню Миллезимо, в девичестве княжну Екатерину Долгорукую, — Елизавета указала рукой на свою гостью. — Катюша, позволь представить тебе ее высочество Филиппу де Бурбон, невесту Петруши.

— Вот как, значит, еще одна невеста Петра. Как интересно, — графиня слегка наклонила голову набок и принялась разглядывать Филиппу с еще большим любопытством.

— Что вы имеете в виду, графиня? — Филиппа вырвала руки из рук Елизаветы и решительно села на пол, потянувшись к какой-то ленте, лежащей неподалеку.

— Только то, что все мы когда-то были «невестами» Петра, — Екатерина улыбнулась краешками губ, но ее глаза оставались холодными. — Лично у меня какое-то время был вполне официальный титул «государыня-невеста», а брак с Елизаветой всерьез рассматривался, но, увы, православные законы запрещают подобные браки, — Филиппа бросила отчаянный взгляд на мать, но та посмотрела на нее с невозмутимым видом, словно говоря: «Я же тебя, дура, предупреждала». — Эта лента настолько выделяется из общей массы, что она абсолютно точно не подходит, — и Екатерина решительно отодвинула ее от себя в сторону.

— Ну почему же, возможно, именно эта лента внесет ту самую гармонию, что необходима композиции в целом, — Елизавета подняла отвергнутую ленту и присоединила ее к остальным.

— Получается, что я уже третья невеста императора Петра? — тихо спросила Филиппа, откладывая понравившуюся ей ленту в сторону, плохо представляя, что она сейчас делает в кругу этих красавиц, отличающихся настолько чуждой для Франции красотой, холодной, от которой так и веяло холодом долгой русской зимы, но сражающих местных мужчин наповал, что она невольно спрашивала себя: «Господи, что я здесь делаю? Зачем так стремлюсь попасть туда, где мне предстоит править людьми, которых я не понимаю?»

— Вообще-то, четвертая, — Екатерина протянула очередную ленту Елизавете. — Первой была Мария Меншикова. Ее сослали в Сибирь, вместе с отцом, братьями и сестрами. Государь Петр Алексеевич всегда был таким непоследовательным: то приласкает, то прочь отсылает…

— Ну уж кому не знать, как тебе, о всех непоследовательностях моего племянника, — Елизавета всегда произносила это с таким видом, словно ее переполняла гордость за то, что она была теткой императора. Вот только Филиппа не видела между этими двумя большой любви. Скорее, каждая хотела уколоть другую побольнее, словно между ними вовсе не было никаких приятельских отношений, а была лишь давняя вражда. Филиппа закусила губу, она понятия не имела, что происходит при российском дворе, и мало кто в Европе об этом знал. Слишком уж закрытым казалось это общество. А Елизавета тем временем, сладко улыбаясь, продолжала щебетать. — Долгорукие, как никто другой, прекрасно знают, что такое императорский гнев, не так ли?

— Ты понятия нее имеешь, о чем говоришь, — прошипела графиня.

— Возможно, вот только Алексей Григорьевич до сих пор командой золотарей руководит, а высланные из страны все еще не могут вернуться, ты в том числе, моя милая графиня. Уже даже Остермана простили и даже генерал-губернатором Курляндии назначили, а Сергей Петрович, как жену похоронил, так совсем двинулся умом, на религии пришибло его больно…

— Ох, ваше высочество, кто старое помянет, как говорится, — Екатерина протянула Елизавете красную ленту, которую та приняла как какую-то змею. — К тому же я за Сергея Петровича уж точно не в ответе.

— Вы приехали в Париж по делам, графиня? — удалось вставить слово Филиппе, которой больше всего сейчас хотелось убежать отсюда, чтобы вернуться к изучению русского языка, да чего угодно, лишь бы не сидеть рядом с женщинами, по сравнению с которыми она ощущала себя серой мышкой. А ведь их Петр отверг, на что же рассчитывает она, которую вообще все всегда отвергали, лишь граф де Сад счел достойной побывать его игрушкой?

— Я приехала развеять скуку, — Екатерина расправила шелковые нити, и протянув руку полюбовалась их переливами на свет. — Знаете, ваш будущий супруг однажды спас меня от волка. Один на один, вооруженный лишь ножом, против матерого хищника. В тот момент я едва не влюбилась, — проговорила она задумчиво, а Филиппа опустила глаза, чтобы не ляпнуть что-нибудь типа того, что ее он тоже однажды спас от весьма матерого хищника. А Екатерина тем временем продолжила. — Но стоило ему открыть рот, и все очарование пропало, как не бывало, и единственное, чего мне хотелось, это огреть его чем-нибудь тяжелым по голове. Так вот, о скуке. Моего супруга графа Миллезимо отправили в качестве посла от Австрии к турецкому дивану, вместе с герцогом Конти, который гостил в нашем доме в Вене, прежде, чем отправиться в путь, — Екатерина ответила равнодушно. Похоже, что ей больше нравились перепалки с Елизаветой. Видимо, она, как и сама Филиппа, не считала ее себе соперницей, а потому та была ей неинтересна. — Ее высочество отписала мне в письме, что Париж великолепен в это время года, и вот, я здесь.

Филиппа же уже ее не слышала. Она судорожно пыталась соединить разрозненные нити информации, которые ей удалось собрать за полтора месяца по крупицам, и которые до сегодняшнего дня никак не складывались в ее голове в единую картину. На нее настолько не обращали внимания, что она стала невольным свидетелем отрывка беседы его величества и герцога де Конти. В этом разговоре герцог жаловался, что османы ему уже надоели, и что он уже не может убеждать их в том, что пока нужно подождать с нападениями на Россию, хотя бы до свадьбы и окончательного решения польского вопроса. Тем более, что они еще не заключили договор с Австрией, а турки австрияков не любят, причем полностью взаимно. На что его величество ответил, махнув рукой, что пускай он не возражает, если крымчаки немного пощиплют Россию; что и крымскому хану будет приятно, и Франции это ничего стоить не будет, ну, максимум, Петр откажется от женитьбы; да и от самого Петра не убудет, подумаешь, пара городов крымчакам отойдет.

Теперь же, после поездки в Австрию, где он точно подписал какой-то договор, герцог де Конти направляется в Константинополь, вместе с мужем графини Миллезимо, чтобы что? Внезапно на Филиппу словно холодной воды плеснули. Франция отходит в сторону в делах России и Османской империи, вот что происходит. Его величеству Людовику сейчас все равно, что там будет происходить у османов, его волнует только потерявшая лицо Англия, с которой сейчас можно и побороться за мировое господство, а Австрия, которая должна была бы поддержать своего союзника, не придет на помощь. А ведь сейчас Россия уже увязла в войне. Сможет ли Петр противостоять еще и османам? Когда стоит ждать нападения? Да скоро. Графиня успела заскучать, собраться и приехать, а это значит, времени уже практически не осталось, чтобы хоть как-то предупредить Петра. Он не знает. И его шпионы при обоих дворах: французском и австрийском ничего не знают, потому что Конти отправлялся из своего дома с помпой, объявив, что едет на воды, лечить свой ревматизм. Ни о Вене, ни о Константинополе не было сказано ни слова. Да она сама не знала, где сейчас находится герцог. В Австрии он поселился в доме какого-то графа, что совсем не соответствовало его титулу, а потом практически тайно они вдвоем выехали в Константинополь. И все это было проделано максимально секретно, потому что она не слышали ни единой сплетни, которые старалась не пропускать, и это пугало Филиппу еще больше.

Резко поднявшись на ноги, Филиппа решительно направилась к двери, затем опомнилась, повернулась к хозяйке и произнесла:

— Ваше высочество, могу ли я покинуть ваши покои? У меня слишком сильно разболелась голова, — Елизавета хмыкнула и понимающе кивнула.

— Да, конечно, дорогая, ты так усердно занимаешься, неудивительно, что в итоге разыгралась мигрень. Но, не нужно так стараться для моего племянника. Уж с ним вы всегда сможете поговорить на любом языке.

— Я делаю это не для него, а для себя, — холодно ответила Филиппа, еще раз кивнула Елизавете, затем матери, которая с таким удовольствием слушала перепалку двух заклятых подруг, что даже, похоже, не заметила ухода дочери. Выйдя из комнаты, Филиппа на мгновение прислонилась спиной к дверям, закрыв глаза и стараясь унять рвущееся из грудной клетки сердце. То, что она собиралась сделать, попахивало безумием, но ей впервые захотелось сотворить нечто безумное, пускай это будет первый и единственный раз в жизни. Собравшись духом, она приподняла тяжелые юбки и побежала бегом, боясь не успеть.

Неподалеку от ее комнаты дежурил один из гвардейцев, оставленных Петром, чтобы обеспечивать ее безопасность. Набрав в грудь побольше воздуха, Филиппа направилась прямиком к нему.

— Вы можете сопроводить меня к графу Румянцеву? — говорила она еще плохо, но сейчас смогла произнести фразу практически без ошибок. Дюжий гвардеец долго молчал, разглядывая ее, затем кивнул.

— Идемте, ваше высочество, — он ответил по-французски, за что она была ему благодарна, потому что сомневалась в своих способностях именно сейчас что-то переводить.

Здание посольства находилось недалеко от Пале-Рояля, так что ни Филиппе, ни гвардейцу даже в голову не пришло, что можно взять карету. Закутавшись в тяжелый плащ, накинув на голову капюшон, Филиппа быстрым шагом шла за гвардейцем, не глядя по сторонам. Сзади за своей госпожой почти бежала юная служанка по имени София, так же, как и Филиппа укутанная в тяжелый плащ.

В посольстве граф Румянцев встретил ее, немного встревожившись, настолько неожиданным стал для него визит Филиппы. Обычно он сам навещал ее во дворце, и этот визит хоть и был не первым, но в порядке вещей все-таки не являлся.

— Ваше высочество, что случилось? — он усадил девушку в глубокое кресло и практически насильно сунул ей в руку кубок с подогретым сильно разбавленным вином.

Полной неожиданностью для меня, но нельзя сказать, что неприятной неожиданностью, стало быстрое поражение Литовского княжества в максимально короткие сроки. Ласси со своими войсками присоединился ко мне в тот самый момент, когда Францишек Цетнер, лидер последнего очага сопротивления на том направлении сдал мне Смоленское воеводство. Сдал добровольно и без боя, просил лишь о том, чтобы взбунтовавшаяся чернь Галиции не тронула его жену Анну и сына Франциска. На мой вопрос, каким образом я могу гарантировать их безопасность, Цетнер лишь вздохнул и укоризненно посмотрел на меня.

— Ваше императорское величество, я прекрасно знаю, что они являются личными пленниками этого вашего князя Ильи Трубецкого. Я сделал все, чтобы обеспечить им безопасность, но что я еще могу вам предложить? — я смотрел на него и удивлялся. Почему-то мне казалось, что магнаты польские таких чувств, как любовь и привязанность вообще не способны испытывать. И вот я получил доказательство того, что, оказывается ничто человеческое некоторым представителям польской знати не чуждо.

— И куда вы направитесь, если не секрет, после того как убедитесь в безопасности вашей семьи? — я смотрел прямо на него, пытаясь понять истинные мотивы.

— В том случае, если вы меня беспрепятственно отпустите, ваше императорское величество?

— Да именно в этом случае, — я кивнул.

— Как и многие другие поляки, в Лотарингию, — Цетнер пожал плечами. — Его величество Станислав Лещинский открыл границу и дает приют всем своим соотечественникам, — о как, уже его величество Лещинский? И когда он успел стать величеством? Что-то не нравится мне происходящее во Франции. Они никак не отреагировали на войну, которую начали против меня шведы, и сейчас сидят тихо, никаких известий от Людовика я не получал. Как бы не получить неприятный сюрприз от этих хитро… мудрых товарищей, которые хотят, похоже и рыбку есть, и… хм.

— Я подумаю, что вы сможете еще сделать полезного для меня, кроме определенно контрибуции, разумеется, — он встретил мой насмешливый взгляд и осекся, что бы ни хотел сказать перед этим. На самом деле я планировал его отпустить. И в свете последних событий, возможно, передать какое-нибудь послание его величеству Станиславу Лещинскому, и очень может быть, что послание не будет безопасным для жизни и здоровья этого такого внезапного снова короля.

Погода наконец-то начала мне благоволить. В отличие от Фридриха, который бравым маршем прошел вдоль побережья, взяв практически без сопротивления весь Карельский перешеек, развернулся, прошел Выборг, снова вышел на побережье близ Гельсингфорса. И вот тут ему пришлось остановиться. Начавшийся шторм не позволил приблизиться к берегу кораблям поддержки, а мы сразу условились, чтобы он без огневой поддержки хотя бы фрегатов никуда не лез, поэтому-то он вдоль берега и шел. Но шведов наши с Фридрихом договоренности не слишком волновали, и они уже перебросили значительную часть войск на территорию Великого Финляндского герцогства. Так получилось, что из-за непогоды Фридрих потерял темп и вышел прямо на шведскую армию. Пришлось прямиком с марша вступить в бой. Это было тяжелое испытание, в котором лишь чудо и безусловный талант прусского принца позволил одержать победу, но какой ценой она ему досталась? Во время битвы Фридрих потерял убитыми почти половину выделенных ему сил. Он вынужден был остановиться в Гельсингфорсе, чтобы привести в порядок оставшиеся войска, вылечить раненых, починить то, что было сломано, или дождаться поступления нового, если починить что-то не удалось.

Если подвести итог, то полки Фридриха остались в Гельсингфорсе зимовать, что отодвигало столкновение непосредственно со шведами на весну. Но, никто не обещал мне закончить кампанию в этом году. По крайней мере, в том, что касается Швеции. Вот в Польше я точно зимовать не собирался. Более того, хотел, воспользовавшись довольно неплохой погодой, сделать марш-бросок до Варшавы.

Если быть честным, то я собирался Варшаву и прилегающую к ней часть Великой Польши, а также Малую Польшу отдать Леопольду. Чем больше граница будет у Пруссии и Австрии, тем большее напряжение оба эти государства будут испытывать. А напряжение никогда положительно на взаимоотношениях двух стран не сказывалось. Ну а еще я предложил ему Швецию. Вот сколько завоюет, сколько сумеет захапать, да из цепких датских ручек вырвать, столько пусть и забирает. Кроме Финляндии. Часть Финляндии я планирую забрать себе, раз подвернулся случай, но большая часть пускай остается, скажем, независимым Финским княжеством, под моим вассалитетом. Мне нужен буфер и эта область прекрасно справится с подобной ролью.

Фридриха я, кстати, отозвал к себе. Пускай в разделе Польши поучаствует. Вместо себя оставит сообразительного зама и вперед. Зимовать вполне и в Москве можно, с большим комфортом. Тем более от его присутствия все равно не слишком много будет зависеть. А вернется туда весной с подкреплением, вот тогда и разберет, что заместитель наворотит за время его отсутствия.

Я же как можно быстрее отдал приказ перебросить на Карельский перешеек четыре полка, чтобы не проср… не потерять завоеванное.

Отправив письмо с предварительными предложениями Леопольду, я направился в сторону Варшавы. Поляки явно не ожидали такой подставы с моей стороны. Снега пока было немного, но холод не слишком располагал к ведению боевых действий.

Решился я на подобный шаг, когда в Белосток пришел обоз, который привез новую зимнюю форму для солдат: овчинный полушубок, валенки, овчинная же шапка, стеганые штаны и теплые рукавицы – для марша самое то. Да не так красиво, как было, зато удобно, тепло, практично и гораздо дешевле, чем форма из закупаемого по невменяемым ценам сукна. Но самое главное состояло в том, что мы вполне могли выдвинуться на столицу и при этом не замерзнуть, а половина солдат точно не свалится с пневмониями и другими соплями.

Ну а в Белостоке вовсю кипела работа. Строились казармы, создавались тренировочные полигоны, возводились арсеналы. Из тех полков, что сейчас шли к Варшаве в прежние расположения вернутся немногие.

А на уже захваченных территориях началось переселение: к Белостоку потянулись жители, прежде всего проживающие на территории современной мне Белоруссии. Местные же, кого не устроило то, что на этой земле теперь хозяйничали русские, потянулись на Запад. В основном это касалось шляхты. Крестьянам, как я и предполагал, было вообще по барабану, на кого спину гнуть. А если условия их жизни хоть немного улучшались, то и вообще хорошо. Шляхте же было предложено: вы можете принять присягу, православие, но на своей земле все равно не останетесь – Российская империя большая, поэтому на выбор: Сибирь или Кубань. Многие выбрали третий вариант и предпочли покинуть Польшу, но некоторые, поразмыслив, решили рискнуть. Таких было немного, но они были, и это, что уж говорить, внушало мне осторожный оптимизм.

До Бреста дошли по первому снежку. Скорость перемещения войска заставила задуматься об ускорении продвижения популяризации паровых движителей и выпуск первого паровоза. На поезде-то оно получилось бы гораздо быстрее. Ну это, конечно, мечты, но мечты, которые я в красках обрисовал нахохлившемуся Эйлеру, который наотрез отказался надевать деревенский тулуп. Я только плечами пожал. На мне-то красовалась темная дубленка, а на голове соболиная шапка. Ну а что, царь я, или не царь, в конце концов? Могу себе позволить хоть шубу из шиншилловых хвостов. Правда, меня могут не понять, но позволить себе могу. Мимо проскакал Петька. Вот кто совсем не комплексовал от возвращения к корням, но его пристрастие к лисьим шапкам со свисающим хвостом я еще на охоте почти два года назад заприметил. Поравнявшись со мной, он покачал головой.

— Леонард Паулевич, ты бы оделся, что ли, — он заметил, как замерзающий ученый украдкой дует на пальцы в перчатках, на мгновение отпустив поводья. — Замерзнешь же. Прямо холодок по спине бежит, как на тебя посмотрю.

— Человек не для того изобрел сукно, чтобы снова надевать на себя шкуры убитых им животных.

— Ну и зря, — я пожал плечами. — Шкуры прекрасно держат тепло. Во всяком случае, не припомню ни одной байки про волка, который остановил бы путника, чтобы отобрать у него сюртук. Но вот эти переходы меня просто выводят из себя. Куда проще было бы доставить войско к месту на длинных телегах. Или на сцепке телег.

— Ни одна лошадь не сможет потянуть такую сцепку, чтобы несколько полков перевезти, — стуча зубами, произнес Эйлер.

— А не лошади? Ваш этот паровой движитель на колеса поставить и пущай тянет. Он не лошадь, его только топить нельзя забывать, если я правильно понял, как он работать должен.

— Ну, чисто теоретически, если приложить определенную силу… — Эйлер задумался, даже зубами клацать перестал. — Теоретически – это возможно, — наконец решительно выдал он. — Надо с Бернулли переговорить. Кстати, мы свои обещания выполнили, государь, — добавил он спустя минуту, после небольшой паузы.

— Я тоже свое слово держу. Хоть и не лестно мне, что спор оказался проигранным, но я помню про университет. И пора бы уже представить мне наработки, в то время как вернемся мы из похода, а то возникает мысль, что вам это вообще не нужно, и вы спорили ради самого спора, — я устал смотреть на его посиневший нос. Повернувшись к ехавшему чуть позади Митьке, крикнул. — Дмитрий! Найди шубу Леонарду Паулевичу, а то мне самому уже холодно на него смотреть. — Митька кивнул и направил коня куда-то в сторону, я же, повернувшись к насупившемуся Эйлеру бросил ему. — Это приказ, и он не обсуждается. Изволь одеться, Леонард Паулевич, а то чувство у меня нехорошее, что до Бреста лишь твой промерзший насквозь труп доедет.

А на следующий день мы вошли в Брест. Город никто не защищал. Вообще никто. Создавалось ощущение, что, если здесь и располагались какие-то войска, то они куда-то ушли, оставив город на растерзание подступающей армии. Сам город вызывал тяжелые мысли, наполненные безнадегой. Половина домов стояли пустыми, а немногочисленные жители выглядели испуганными.

— Да, шведы Дальберга здесь вволю повеселились, — я привстал на стременах и огляделся. — Едем в замок. Он по своей площади способен принять армию втрое больше нашей. Заодно осмотримся. Я хочу укрепить замок, сделав его приграничной крепостью. И разместить здесь постоянный гарнизон. А вообще город удачно расположен для торговли между нами и иноземцами.

Почему мы поехали в Брест, вместо того, чтобы напрямик направляться к Варшаве? Все просто, я хотел, чтобы граница проходила здесь. От Данцига до Ужгорода через Ольштын, Гродно, Белосток, Брест, Пшемысль и на Подольск. Как, мечтающий захапать все остальное, Леопольд будет осуществлять собственный процесс непосредственного захвата территорий – меня мало волновало. Планку для себя, чтобы наказать поляков и убрать с карт Литовское княжество я поднял, и падать ниже не собирался. А вот со шведами я Леопольду даже помогу, чем смогу. Смогу, правда, не слишком многим, мне еще границы укреплять и с теми же шведами в Финляндии воевать, да и Варшава – это не брошенный на произвол судьбы Брест, как бы она нам как кость поперек глотки не встала. А попасть в Варшаву я должен, чтобы все точки в этой истории расставить.

— Понятовский в Варшаве окопался, государь Петр Алексеевич, — ко мне подъехал Репнин, которого я теперь видел крайне редко. Он был постоянно занят и, вместе с тем практически незаменим. Но я ему в помощники и ученики навязал того парня Голицкого, который с Митькой едва не угробился во время засады людей Понятовского. Вроде бы парень сообразительный, горячий только, но Юра, посмеиваясь, сказал, что этот недостаток с возрастом пройдет. Но Понятовский, сука! Понял, поди, что натворил, теперь прячется как проститутка от жены постоянного клиента. Ну ничего, так даже лучше, зато все те, кого я просто страстно хочу видеть, в одном месте окопались. Хоть не бегать за ними по всей Польше. А поляки здорово струхнули, когда поняли, что Фридрих-Вильгельм не придет. Похоже, на пруссаков большие надежды возлагали, и, надо сказать, не зря. Кто ж знал, что все так кардинально изменится и сейчас бывшие почти союзники будут мечтать ухватить свой кусок, да побогаче.

Под копытами глухо застучало покрытие моста, ведущего в сам замок, располагавшийся на острове. Я задрал голову, разглядывая крепостные стены, а затем, когда через распахнутые ворота мы въехали во внутренний двор и сами замковые постройки, расположенные, если верить легендам на капище Велеса.

Через два дня у меня день рождения. Шестнадцать лет, ни туда, ни сюда, но хоть какая-то определенность. Самое смешное, что, если брать за основу, иногда отдающие крайней степенью дебилизма, указы Петра, который Первый, дееспособным, то бишь, совершеннолетним, я уже считался с того момента, как мне пятнадцать исполнилось. Но вот править самостоятельно, без Верховного тайного совета, на отсутствие которого все дружно закрыли глаза, по умолчанию приравняв к нему Ушакова с Радищевым, мог только после шестнадцати. И что изменилось за этот год? Как это вообще соотносится друг с другом? Я даже вникать не буду в эти нюансы, потому что, согласно этим же указам, жениться я смогу только в восемнадцать. Ну, ага. У меня прямо очередь из принцесс стоит, выбирать замучился. А если буду ждать до восемнадцати, то точно последнюю, которая согласилась моей женой стать, упущу. Потому что она-то точно ждать до восемнадцати не будет. Вон инфант Филипп спит и видит, как бы ее вернуть, да колечко, которое она ему подарила, на мизинце носит, целует перед сном. С испанцами у меня проблем в качестве разведки не было, и я точно знаю, что Филиппок почти додавил папашу и свою стерву-мать Изабеллу, которая и распространила все те гадости про Филиппу, чтобы возобновить помолвку. Хрен ему. Не надо было клювом щелкать, а теперь пускай слюни подберет.

Как всегда, когда мои мысли перескакивали на Филиппу, я ощущал легкое возбуждение. Да уж. Вот у меня точно проблем с престолонаследием не предвидится, во всяком случае не из-за игнорирования спальни императрицы – это точно.

— Государь, все собрались, — Митька вошел в мою берлогу, как я называл небольшой, примыкающий к основному кабинету, кабинетик, найденный в расположении коменданта крепости, доблестно сбежавшего, и даже не прихватившего початую бутылку эля, найденного мною под столом. Кабинет был жутко прокурен, и пока дух бывшего коменданта изгонялся из него, я привык работать в маленьком кабинетике, который использовался, скорее всего, для работы секретаря, или адъютанта.

Стряхнув все посторонние мысли, я вошел в большой кабинет, где уже на столе была разложена карта Варшавы и ее окрестностей, а вокруг стола столпились: Ласси, Фридрих, Салтыков, Бутурлин, Шереметьев. Коль скоро шведское направление ушло на зимовку, то было решено покончить с Польшей уже в этом году. Да, зимой никто не воюет, а мы будем. Тем более, что сейчас в преддверии календарной зимы, погода нас баловала сухостью и легким морозцем. Во всяком случае, небо не прохудилось, и не сыпало на головы армии снегом или дождем.

Я подошел к столу и встал так, чтобы свет из окна не падал на карту. Бесполезно. Солнце настырно лезло, выискивая для своих лучиков любую щель, и от этого засвечивало половину карты.

— Ни черта не видно, — ругнулся я, наклоняясь все ниже и ниже. — Задерните шторы, в конце концов, — наконец я распрямился, раздраженно посматривая на Митьку.

— Но, будет темно…

— А что, у нас свечи закончились? — дождавшись, когда свечи расположат вокруг стола так, чтобы тень не падала на карту, мы снова склонились над ней. Проследив за тем, как Ласси очерчивает круг, неподалеку от Варшавы, а Фридрих и Салтыков согласно кивают, я в очередной раз распрямился.

— Почему король Август не сбежал в родную Саксонию? — Бутурлин внимательно изучал тот круг, который начертил Ласси.

— Из-за Пруссии, — ответил я рассеянно. — Леопольд, как только мой ответ получил, тут же рванул в казармы, ставить свои полки под ружье. И, пленить такого пленника как действующий король Польши… это получить почти все и сразу.

— Но есть же Лещинский, — Ласси прекрасно разбирался в ведении войн, а вот с политическими интригами у него было слабовато.

— Есть, и это меня, если честно, настораживает, — я задумчиво перевел взгляд на Митьку. Мы уже все обговорили, и он ждал только отмашки для того, чтобы рвануть в Москву за одной вещью, которая поможет мне покончить с проблемой Лещинского. Но пока я колебался. Может быть, виновато в моем колебании было малодушие, а, может быть, я ждал повода со стороны Франции, чтобы хоть как-то успокоить совесть. На самом деле, причин было много, и все они пока влияли на мое решение подождать с этой, довольно радикальной мерой.

Дальнейшее обсуждение, сводящееся к тому, чтобы удар был стремителен и по нескольким направлениям одновременно. Я пребывал в сомнениях.

— А нам людей хватит? — я задумчиво рассматривал карту, где весьма примерно было указанно количество живой силы польской объединённой армии, расположившейся вокруг столицы. Точно было известно только количество артиллерийских орудий, но тут все было более-менее, примерно столько же, сколько и у нас. Со всей Польши стащили, не иначе. Проблема Варшавы заключалась в том, что там не только король штаны протирал, но и заседал сейм, а также проводили большую часть времени – зимой так точно, магнаты вместе с семьями. И почему-то они все как бараны остались в столице. На что они вообще рассчитывали? Я снова перевел взгляд на карту, и указал на пятно на северо-востоке. — Вот, например, здесь, как я вижу, какое-то слепое пятно.

— Ну так ведь и у поляков не хватит сил перекрыть абсолютно все направления, — возразил мне на этот раз Фридрих. Я уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но тут из коридора послышался какой-то шум и неразборчивые вопли, сбившие меня с мысли. Я поморщился и снова посмотрел на карту, пытаясь поймать ускользнувшую идею. Раздавшийся снова шум, заставил меня процедить сквозь зубы. — Митька, посмотри, кто там глотку дерет, словно ему яйца прищемили.

Митька кивнул и быстро вышел, прикрыв за собой дверь, вот только сейчас сосредоточиться на работе уже не удалось, и не только мне. Все с любопытством поглядывали на дверь, а Митька – шельма такая, словно провалился.

Дверь снова открылась, и он быстрым шагом подошел к Петьке Шереметьеву и что-то прошептал ему на ухо. По мере того, как он говорил, глаза у Петьки становились все круглее и круглее.

— Да быть того не может, — пробормотал он ошарашенно и повернулся ко мне. — Дозволь выйти, государь Петр Алексеевич.

— Дозволяю, только быстро. Одна нога здесь, другая… тоже здесь, — я махнул рукой, отпуская Шереметьева, и склоняясь над картой, чтобы еще раз просмотреть элементы будущей атаки, которые уже были утверждены. Разумеется, все было условно, потому что никто из нас даже представить себе не может, что будет твориться на поле брани.

Дверь в очередной раз распахнулась, и в проеме мелькнул Шереметьев, пропускающий вперед изящную женскую фигурку, которую не портили даже одетые на нее меха.

Алексей Иванович Кранько сидел в мягком, удобном кресле и чувствовал, как на него волнами накатывает дремота. Хоть и приняли их в замке Брестском по-человечески, истопили специально для них баньку, увели лошадей, чтобы дать им отдых, да и спал он почитай весь день до вечера, а усталость, накопленная за эти недели, пока они выбирались из полыхающей Сечи, когда поняли, что ничем помочь братьям не смогут, а полечь всем там – оставить казаков неотмщенными; пока искали, куда направился русский царь, потому что слухи о войне в Польше дошли и до них, пока уходили от погони, посланной крымчаками… сколько раз он думал, что все, конец настал. Сколько раз готовился, надевая белую лучшую рубаху, а вот глядишь-ка, добрались. Из его сотни всего двадцать три уцелело, вместе с ним, и большинство именно во время этих метаний погибли. Сейчас же ему предстоит встреча с царем, тот мальчишка, что во дворе их встретил, обещал, что все устроит, наверное, какой-то дружок царев, тот тоже еще юнец безусый. Да поди рода какого знатного, слишком уж почтительно к нему подбежавшие гвардейцы обращались. Да и то, что пришел к нему адъютант царев Репнин, да из сна крепкого, но неспокойного вырвал и велел сюда идти, может означать, что не обманул парнишка, действительно упросил царя с ним встретиться. Кранько сквозь дремоту невольно улыбнулся, вспомнив, как из конюшни выскочила растрепанная девчушка, чернявая, на его Ульку похожая, увидев казаков, быстро спряталась за мальчишку, словно ища у него защиты, и поглядывала на них из-за его спины с любопытством и совсем без страха. То ли не боялась, то ли действительно думала, что юнец ее от всего на свете защитить сможет.

— Хорош спать, подъесаул Кранько, зима приснится, замерзнешь к чертям собачьим, — Алексей встрепенулся и заморгал, глядя на того самого мальчишку, который обещал с встречей поспособствовать. Да, оказывается, прилично он задремал, даже не почувствовал, что в комнату кто-то заходил, да свечи зажженные расставил. Парень же, обошел стол и сел в кресло, почти такое же, в котором он сидел. Поставив руки на локти домиком и подперев подбородок, парень окинул Кранько внимательным острым взглядом, словно ножом по незащищенной коже провел, отслеживая его реакцию. Очень уж этот взгляд не вязался с юным возрастом паренька, которому еще и двадцати годков поди не было. Одет он был просто: темные штаны, темный сюртук, странного непривычного кроя, выглядывавшие из довольно узких рукавов и из-под высокой стойки воротника кружева белоснежной рубашки. Все очень строго и просто, и единственное украшение – тонкая серебряная нить по швам сюртука, да серебряные пуговицы. А когда он шел к столу, Кранько видел, что на ногах у него надеты сапоги для верховой езды. Являясь подданным крымского хана Каплана Первого Гирея, Канько довольно быстро научился оценивать сословный статус по одежде, у крымчаков, да и у османов – это было важно не ошибиться в том, кто перед тобой, и этот юноша, сидящий перед ним, не тянул на слишком знатное лицо. Пауза затягивалась, и Кранько начал нервничать.

— Ты же обещал пособить со встречей с царем, — подъесаул нахмурился и потер лоб, пытаясь прогнать сонную одурь.

— Раз обещал, значит, помогу, — парень выпрямился. — Тебя как звать-то, подъесаул Кранько?

— Алексей, Иванов сын, — до Кранько начало понемногу доходить, что что-то здесь не так. Ну не может простой парень, пусть даже приближенный к царю, так себя вести.

— Алексей Иванович, значит, — парень снова задумчиво посмотрел на него. — А скажи мне, Алексей Иванович…

— Государь Петр Алексеевич, — дверь распахнулась и на пороге возникла возня. Невысокий круглолицый господин пытался прорваться в кабинет, но, стоящий возле дверей гвардеец не пускал его, стараясь удержать за дверью, повторяя при этом.

— Ну никак нельзя, твое благородие. У государя важная встреча. Обождать придется.

— У меня тоже встреча, и тоже важная! Это касаемо будущего государя… — пропыхтел его благородие, на которого Кранько взглянул с любопытством, а потом у него в голове щелкнуло, и он перевел взгляд на царя, который его так провел, заставив поверить, что он – это не он вовсе.

— Александр Иванович, изволь подождать чуток, как только отпущу Алексея Ивановича, так сразу же ты мне все про мое будущее и расскажешь, — едва ли не простонал царь Петр, закрывая лицо руками. — Но не думай, что мое мнение может измениться, — крикнул он, вслед закрывающимся дверям. Затем перевел взгляд на Кранько. — Вот видишь, Алексей Иванович, каждый, практически каждый уверен, что знает за мое будущее, — пожаловался он, и покачал головой. — Как оказалось, я свое слово сдержал и беседу с царем организовал, а теперь хочу услышать подробности того, что произошло в Сечи.

Вспоминать не хотелось, слишком страшно было вспоминать, слишком больно, но с другой стороны, Кранько знал, что это будет неизбежно, что вспоминать придется и, скорее всего, еще ни один раз. О начале нападения он знал мало, когда они подъехали к Сечи, возвращаясь из дозора, все уже почти закончилось. Единственное, что удалось выяснить, казаки стали не первыми и не единственными, кто в ту ночь подвергся нападению во имя веры. Еще несколько поселений на территории Крыма, в которых жили православные, были уничтожены вместе со всеми жителями. Более того, ринувшиеся вдоль реки Кубань казаки отряда Кранько, думавшие соединится с казаками Игната Некрасова, застали на месте поселения пепелище, а хозяйничающие там крымчаки едва не догнали его отряд, сумевший тогда уйти с величайшим трудом. Он тогда потерял почти четыре десятка казаков, но и проклятые крымчаки потеряли не меньше.

— А Лопатин? — отрывистый вопрос заставил Кранько вынырнуть из кровавой вакханалии той страшной ночи. Посмотрев затуманенным взглядом на царя, который почему-то уже не казался ему обычным мальчишкой, украдкой пробирающимся из конюшни со свидания с подружкой. Теперь Кранько лишь недоумевал про себя, как он мог сразу этого не понять, как мог так ошибиться? Ведь, когда ехал, знал, что царь молод, всего шестнадцать годков ему, что высок он и статен, светловолос и голубоглаз. Ан нет, не захотелось сразу поверить, что царь может вот так запросто порасспрашивать простого казака, а теперь сложно с мыслями собраться. О ком он спросил? А, об атамане дончаков.

— Андрей Лопатин отказался нас принять, — отвечая, Кранько лишь слабо удивился про себя, что царь откуда-то понял, куда он поехал после неудачи с Некрасовым. — Сказал, что только после специального разрешения от тебя, государь Петр Алексеевич, сумеет найти для нас место. Не любят нас дончаки, пеняют за крымское подданство.

— И я не могу их в этом винить, — пробормотал царь, поднимаясь из-за стола и подходя к окну. Ночью нельзя было увидеть, что происходит на улице. В темном стекле отразился лишь сам царь, свечи, горевшие у него за спиной, да подъесаул Кранько, настороженно следящий за каждым движением этого юноши, от каждого слова которого так много зависело. — Самое интересное заключается в том, что я ничего не могу в данном случае предпринять, вы все – подданные крымского хана. Если я и вмешаюсь, то только как защитник православной веры, чьи единоверцы были так жестоко и внезапно уничтожены, даже без обозначения хоть какой-нибудь причины, — он сложил руки за спиной в замок. Кранько каким-то седьмым чувством понял, что это его любимая поза, и именно у такого вот темного стекла. — Я не буду вмешиваться, вводя в Крым войска, — наконец, царь принял решение. — Это настолько откровенная провокация, что даже скучно. А войны, идущие на религиозной основе – самые кровавые, самые беспощадные и самые бессмысленные, потому что все равно все остаются при своих. Но как истинный православный царь, как хранитель веры и глава русской православной церкви, я задам вопрос Каплан Гирею, как он намерен наказать тех, кто совершил это злодеяние по отношению к его поданным только за то, что они другой веры, и подожду ответа. А вот от того, какой ответ мне в итоге придет, и будут зависеть мои дальнейшие действия, ведь тогда мне будет, что предъявить турецкому дивану, — он резко развернулся. — Со мной кто-то вздумал поиграть в игры, которым на самом деле уже очень много веков. Человечество за столько времени так и не придумало ничего нового, нужно всего лишь уметь читать и анализировать прочитанное. Мне жаль, что Сечь стала разменной монетой в этих играх, я на самом деле очень неплохого мнения о казаках. Вы можете остаться и, принеся мне присягу, присоединиться пока к Рижскому драгунскому полку. Это временная мера, — он поднял руку, видя, что Алексей хотел возразить. — Окончательного решения еще не принято. Но, заставлять я вас, естественно, не буду. Если вы против, то можете спокойно отдыхать, вас никто не прогонит, но потом вы должны будете уехать. Я не могу позволить себе держать кого-то рядом с собой без присяги, раз уж пошли такие страшные игры без правил.

— Какой ты будешь ждать ответ от дивана, государь? — хрипло спросил Кранько, ощутив смятение от того, насколько пристально принялся его разглядывать царь.

— Тут всего два варианта на самом деле. Если они захотят войны, если они уже хотят войны, то пошлют они меня с моими претензиями подальше, тем самым развязав руки в плане того, что я могу на совершенно законных основаниях войти в Крым, чтобы спросить с Каплана за убитых православных подданных хана лично. Если османы пока не хотят воевать, или по каким-то причинам не смогут, то они открестятся от Крыма и не будут вмешиваться в мои действия против Каплана, к которому я опять-таки смогу войти на совершенно законных основаниях. В любом случае, это будет война за Крым, а Каплана просто сдадут на заклание, впрочем, османы на такое вполне способны. Они всегда так поступают. От ответа дивана будет зависеть лишь объем военных действий и театр будущих битв, и я очень надеюсь на то, что мой ход покажется османам немного нестандартным и они выберут второй вариант.

— Или они решат, что ты слишком слаб, раз не вступился за единоверцев, и вполне хватит сил Крымского хана, чтобы раздавить тебя, государь, — Кранько твердо посмотрел ему в глаза и увидел насмешку. Вздрогнув, он отвел взгляд.

— Да, такое тоже может быть. Но, Алексей Иванович, какая разница, что придет в голову дивану, и из-за чего он существенно облегчит мне жизнь, а вам даст возможность насладиться местью?

— Мы сегодня же созовем совет и решим насчет твоего предложения, государь, — Кранько уже решил для себя, что, что бы ни решил совет, лично он останется, и черт с ним с драгунским. Все равно их всего двадцать три, на полк явно не хватит. А там, очень может быть, что очень скоро крымчаки узнают, что значит казак Сечи, не захваченный спящим в своей постели.

Как бы мы ни спешили подойти к Варшаве как можно быстрее, поляки сумели каким-то невероятным образом договориться между собой, мобилизовать все свои скрытые таланты и неизвестные мне ресурсы, забыть на время свои вечные склоки и выставить объединённую армию на подходах к столице. Кроме того, они учли опыт прошлого поражения и занять господствующую высоту, окопаться и заминировать подходы нам не дали. Они сами заняли оба холма, разместив на них артиллерийские полки.

Да еще и кто-то умный надоумил их использовать драгун с применением ими тактики степняков, то есть налетать на движущиеся во время марша войска, обстреливать и так же быстро убегать, не давая сориентироваться, чтобы дать хоть какой-то отпор. При этом они очень ловко научились обходить разведывательные дозоры, высылаемые перед основной колонной. Уже очень скоро эти внезапные налеты начали чрезвычайно раздражать, да и ущерб они наносили немалый. Уже на третий день только убитыми я насчитал почти шесть десятков бойцов, а ведь еще были раненые, которые очень замедляли наше передвижение, и которых я не мог бросить на произвол судьбы. Окончательно впав в ярость, я отдал приказ Бутурлину разобраться с этими налетчиками. Для этих целей ему был выделен Рижский драгунский полк, к которому отдельно были приписаны казаки под предводительством подъесаула Кранько.

Собственно, я не слишком удивился, когда перед самым отъездом из Брестского замка, эти чудом выжившие казаки поклялись служить мне верой и правдой, пока смерть не разлучит нас, аминь. Шутка. Они клялись служить мне, и ежели я случайно скопычусь, опередив их, то их служба продолжится моему потомству, в том случае, если оно у меня все же когда-нибудь появится. Все было устроено очень торжественно и красиво, и по их одухотворенным лицам было видно, что эти клятвы для них – это не просто слова. Клялись они, кстати, на кресте, что придавало звучащим в тишине двора Брестского замка особое значение.

В церемонии в качестве свидетелей принимали участие очень немногие оставшиеся со мной офицеры, остальные уже выдвинулись в путь. Также за присягой наблюдала Филиппа, задумчиво глядя на это торжественное зрелище. Я в свою очередь, кстати, почти ничего не обещал, этого не требовалось по протоколу, но, когда последний казак поднялся с колен и занял свое место в строю, негромко сказал, что ничего не обещаю, но сделаю все возможное, чтобы им не пришлось больше переживать за свои семьи, ежели те у них когда-нибудь появятся.

Филиппа приняла мое предложение навестить мою бабушку в Москве и заодно там же креститься в православие на удивление спокойно. Единственное, что она спросила перед тем, как я вскочил на Цезаря, чтобы догнать свою армию, шедшую быстрым маршем к Варшаве.

— Какая она? — я сначала не понял, о ком Филиппа говорит, но потом, когда до меня дошло, лишь пожал плечами.

— Я не знаю. Мы практически никогда не общались, — вообще-то, конкретно я ни разу даже не разговаривал с Евдокией, но зачем Филиппе знать такие подробности.

— Я тоже практически не общалась с родными. Сначала был монастырь, потом меня отправили в Испанию, ну а когда я вернулась из Мадрида, то от меня все отвернулись, что избавило меня от светского общества до тех пор, как вы не приехали со своим свадебным посольством.

— Филиппа, мне нужно ехать, — Цезарь переступил с ноги на ногу и всхрапнул.

— Да, я понимаю, — она кивнула, и протянула мне ручку, которую я поймал и, сильно нагнувшись в седле, поцеловал. Просто не удержался. — Я придумала себе имя, которое возьму на крещение.

— И какое же? — я улыбнулся, в ответ на ее лукавую улыбку, от которой на щеках, покрасневших от утреннего мороза, появились ямочки.

— Филиппия, — и она негромко рассмеялась, увидев мою ошарашенную морду. — Оно означает, «любящая коней».

Слышавший наш разговор от начал до конца Петька заржал, а под моим яростным взглядом громко свистнул и пришпорил своего коня, рысью заскакивая на мост.

— Вот же… — я сжал губы. Только бы эта шутка не вышла за пределы двора древнего замка. А то чую я массу шуточек, которые обязательно родятся, про венценосных жеребцов. — До свиданья, Филиппия. Мы скоро встретимся в Москве, — и я направил Цезаря за Петькой, который уж практически пересек мост. Она что-то ответила, но я уже не расслышал, из-за стука копыт как Цезаря, так и тронувшихся вместе со мной гвардейцев. Шикарный день рождения я сам себе организовал. Ни у одного правителя такого не было. Поздравляю, Петр Алексеевич, надейся, что в России за тебя и твое здоровье сегодня выпьют, коль самому не придется.

Бутурлин, пошептавшись о чем-то с Кранько, разделил подчиненных ему драгун, и они разъехались небольшими группами, стараясь охватить дозорами как можно большую территорию, чтобы обнаружить, откуда драгуны совершают свои набеги.

С одной стороны поляков можно было понять, все-таки это мы сейчас шли по их территории, поэтому партизанить им сам бог велел. А с другой стороны, не мы развязали эту войну, которая для Польши без поддержки союзников с самого начала ничем хорошим не светила. Да еще и Пруссия их предала, сначала вселив какую-то надежду. Хотя кто-кто, а уж поляки все знают о предательстве. Интересно, а орден Иуды, специально для одного человека учрежденный дедом, еще кто-нибудь, кроме Мазепы, заслужил? Хотя Мазепа все-таки запорожцем был, и это, кстати, ставит примкнувших ко мне казачков в весьма невыгодное положение. Они, кстати, это прекрасно понимают, поэтому особо не возникают. Но вот я, например, подозреваю, что среди шляхты своих Мазеп пруд пруди, правда, это пока недоказуемо.

Полностью обезопасить наш переход Бутурлину удалось только, когда мы были в трех днях пути от Варшавы. Именно тогда последний драгун был застрелен, а с ними наши озверевшие от бесконечной скачки кавалеристы не церемонились. Наконец-то можно было вздохнуть спокойно и хоть немного передохнуть.

— Франция не рискнет именно сейчас настоять на том, чтобы вернуть трон Станиславу Лещинскому? — мы ехали, неспешно разговаривая с Салтыковым, который в последние дни выглядел крайне озабоченным.

— Нет, им сейчас некогда заниматься проблемами Лещинского, — я ухмыльнулся. Ну не просто же так я столько времени просидел в Брестском замке, рассылая гонцов с письмами десятками. Да и зуб у меня имелся на будущих родственничков.

— И чем же они таким важным заняты? — проворчал Салтыков, поглядывая на меня, уткнувшись при этом носом в воротник. С каждым днем становилось все холоднее и холоднее, но снега все так же не было.

— Они пытаются понять, с чего это Мориц Саксонский решил предъявить права на Саксонию целиком, чтобы принять титул курфюрста. При этом, нужно читывать, что Мориц никогда не считался со средствами для достижения своей цели. И не важно, что войска, которыми он сейчас командует, принадлежать Франции. Он сделал для этой страны слишком много, поэтому справедливо будет французам помочь ему в его затруднении.

— Но Август еще жив, — Салтыков даже воротник оставил, и теперь смотрел на меня абсолютно круглыми глазами.

— Ну и что? — я пожал плечами. — Когда сего достойного без всяких сомнений чего-нибудь мужа останавливали подобные мелочи?

— И как же он додумался до подобной авантюры? — Салтыков поморщился и снова спрятал нос в воротник своей шубы.

— Скажем так, я посетовал в письме, которое написал ему пребывая в меланхоличных чувствах в Бресте, что это очень несправедливо, что он лишен даже звания курфюрста, это так несправедливо, что я безусловно не стал бы предпринимать никаких действий, если бы он когда-нибудь задумал получить причитающееся ему по праву. А еще я выслал ему десять тысяч ливров для поднятия боевого духа…

— Морицу Саксонскому десять тысяч ливров хватит на неделю, если хватит, конечно. Эти десять тысяч его только раззадорят, — Салтыков скептически покачал головой.

— Разумеется. Аппетит приходит во время еды. Думаю, что он очень захочет Саксонию, дабы больше не зависеть от подачек сильных мира сего.

— Но у Августа есть сын…

— Мориц тоже его сын, признанный и узаконенный. Так что он тоже имеет все права на то, чтобы стать в итоге курфюрстом, — я задумчиво смотрел на дорогу. Траву прихватила изморозь, но снега все не было. Для нас это, конечно, хорошо, а вот для земли плохо. Как бы проблем с урожаем не возникло.

— Боюсь, что и Саксонии, которая и так уже вся в долгах, надолго этому авантюристу не хватит, — Салтыков снова покачал головой.

— Ты так говоришь, Петр Семенович, словно считаешь, будто мне есть дело до того, как будут обстоять дела в Саксонии при Морице. Неужели ты не допускаешь такой вероятности, что он окончательно взялся за ум и при нем Саксония окончательно расцветёт?

— Мы сейчас про одного и того же Морица говорим, государь? — хмыкнул Салтыков.

— Как знать, все люди меняются. Но я на всякий случай велел Ушакову кого-нибудь туда отправить, чтобы отслеживали обстановку, и, если ты прав, Петр Семенович, и Мориц поступит с Саксонией так же, как и с приданым своей жены, то это только вопрос времени, когда начнутся распродаваться причем задешево заводы и мануфактуры, коими славится это княжество. Главное не упустить момент и прикупить их вместе с машинами и мастерами, — я ухмыльнулся. А ведь я не сказал Салтыкову самого главного, я кинул Морицу горсть золотых, а еще обещал помочь с людьми, парой полков, в виде наемников, если в них возникнет необходимость. И ведь мне даже не нужно, чтобы он победил, нужно, чтобы Мориц навел шороху и отвлек взгляды, пристально наблюдающие за Российской империей, направив их на себя. Ведь с Голландией у нас неплохо получилось затягивать народные волнения. На прошлогоднем восстании ткачей Ушаков здорово натренировался, умудрившись затянуть решение этой проблемы правительством Голландии на четыре месяца. За это время производство упало так, что только-только вышло на прежний уровень. Именно поэтому Голландия особо никуда не встревает, ей бы со своими проблемами разобраться. И именно поэтому Ваньке Долгорукому удалось сравнительно недорого флотилию нанять. Но это все ерунда, по сравнению с предстоящей битвой за Варшаву, исход которой никто из моих генералов так и не смог предсказать. Слишком много неизвестных в этом уравнении со стороны армии противника. Но хоть нападения драгун на колонну прекратились.

Поляки заняли обе имеющиеся на подступах к Варшаве высоты, разделенные болотом. Перед этим самым болотом выстроились пехотные полки, кавалерия, вероятнее всего прикрывала фланги.

Наученные горьким опытом, поляки тут же открыли огонь по взмывшему в небо шару, и Эйлер его спустил от греха подальше, потому что людей, способных нормально переносить высоту, в российской армии было раз-два и обчелся. Хоть новое подразделение и называлось полком, но называлось оно так в перспективе, потому что сам Эйлер использовал эту войну еще и как полевые испытания своего детища, и, кроме того, с головой ушел в проблему разработки пилотируемого аппарата, то есть изобретал нечто, что будет перемещать предмет по воздуху, в нашем случае пока корзину, не туда, куда подует ветер, а туда, куда нам это будет нужно.

Несмотря на то, что затея с воздушной разведкой за битвой, можно сказать, провалилась, кое-какие важные сведения поручик Искрин, пилотирующий шар сегодня, все-таки сумел добыть за то короткое время, которое провел в воздухе. И эти сведения дали нам шанс на победу, который до этого был надо сказать довольно призрачным.

Следуя наспех скоординированным планам, по результатам новых полученных данных, выдвигать полки никто из командующих не спешил. В темпе развернув артиллерийские полки, Ласси поставил пехоту так, чтобы центр был пока свободен. За резервы отвечал Фридрих. Я поостерегся ставить его на высоты, потому что в нереализованной истории эти самые высоты были для него неким камнем преткновения. Например, он проиграл бы битву Салтыкову, который сейчас что-то негромко с ним обсуждал, просто бросая полк за полком на взятие занимаемой Петром Семеновичем высоты, пока у него люди не кончились. Поэтому я оставил его в резерве, чтобы он в нужный момент оказался той самой соломинкой, которая может переломить ход битвы.

Ни мы, ни поляки не спешили начинать, поглядывая друг на друга через подзорные трубы. Но вечно это затишье продолжаться не могло. Первыми не выдержали нервы у противника. Под размеренный бой барабанов полки объединенной польской армии пришли в движение. Сердце замерло, а затем забилось гораздо быстрее положенного. Началось. Бой!

Три раза главнокомандующий, которым был назначен Ласси, выводил резервы Фридриха, чтобы заткнуть образовавшиеся дыры. Три раза я, кусая костяшки пальцев, думал, что мы проиграли. Потери с обоих сторон были колоссальные и уже превысили в несколько раз все, которые были за эту войну. Проклятые высоты просто задавливали нас огнем, не давая приблизиться, чтобы получить хоть какой-то перевес.

Внезапно на высоте, что была справа, произошла заминка, возникла пауза, хотя очередной полк уже вышел на линию огня. Я быстро приник к трубе, и увидел, как на холм, откуда по нашим позициям велся артиллерийский огонь, выскочил всадник, в котором я узнал подъесаула Кранько. В руке у него была зажата сабля, с которой тяжелыми каплями на землю, прихваченную инеем, падала кровь. Я тут же перевел взгляд на вторую позицию артиллеристов поляков – там шла рубка. Спешившийся Бутурлин лихо фехтовал с каким-то шляхтичем в дорогих одеждах.

— Вперед! Бегом, марш! — заорал Ласси, выхватив из ножен шпагу. — Стрелкам приготовиться. Заря-жай! Пли!

Я опустил трубу и прикрыл глаза. Наконец-то. Кавалерия поляков так и не вступила в бой. Растерявшись, лишившись огневой поддержки артиллерийских полков, крылатые, которые подчинялись только собственным командирам, а на команды, отдаваемые наскоро назначенным коронным гетманом им было плевать с высоты своих коней, они пропустили удобный для атаки момент, а потом что-то предпринимать было уже поздно. Тем более, что им в спины ударили те самые драгунские полки, которые были отправлены мною на взятие высот. Это был тот самый шанс, который дал нам Искрин, разглядевший с неба, что высоты, занимаемые поляками, можно обойти и взять, не пытаясь на них переть как танки, с тыла. Оказывается, существовали проходы сквозь леса, окружающие холмы со всех сторон, оставленные лесорубами, о которых, может быть, даже сами поляки не знали. А вот глазастый пилот воздушного шара разглядел длинную проплешину в сплошном лесном массиве.

Через час все было кончено. Путь к городу был открыт.

Еще через час я вошел в зал заседаний сейма, куда согнали всех магнатов и родовитых шляхтичей, кого смогли найти в городе. Польского языка я по-прежнему не знал на том уровне, к которому привык, разговаривая на иностранных языках, известных мне, поэтому разговор велся на немецком, который кто лучше, кто хуже, но понимали все присутствующие. Поляки сидели на скамьях сейма, а над ними нависали вооруженные гвардейцы, у которых кроме шпаг в наличие были пистоли, которые они весьма демонстративно держали в руках. Я встал в круг, осмотрел присутствующих, многих из которых видел на балу, устроенном Августом в честь Елизаветы не так уж и давно. Увидев удивление на лицах тех, кто меня узнал, усмехнулся. Когда же открыл рот, чтобы начать предъявлять требования, ко мне подошел Репнин и прошептал в ухо.

— Понятовский во дворце. Словно чует, сука, что живым бы не вышел отсюда.

— И в чем была проблема притащить его сюда? — так же шепотом поинтересовался я.

— Проблема в том, что дворец заперт и переведен на осадное положение. Они просто провоцируют нас на взятие его штурмом.

— Ну так действуйте, — я посмотрел на Репнина. — Юра, меня во дворце интересуют всего четыре человека, при этом двоих из них я предпочел бы видеть в живых, графиню Ожальскую – как придется, а Понятовский должен умереть.

— Прикажешь выполнять, государь Петр Алексеевич?

— Выполняй, — Репнин коротко поклонился и быстрым шагом вышел из зала заседаний. Я же в очередной раз обвел всех присутствующих тяжелым взглядом.

— Вот видите, что натворили те, кто сейчас заперся во дворце? — я говорил негромко, но в стоящей в зале тишине меня было слышно в каждом его уголке. — Теперь я просто вынужден брать дворец штурмом, и по традициям войны, все, что находится во дворце, достается победителю. Надеюсь, вы все с этим согласны? — сидящие вокруг меня люди молча закивали. — Отлично. Тогда поговорим про другие не менее важные традиции войн. Например, о такой традиции – как трехдневная сдача покоренного города солдатам на потеху. Они очень устали, воюя за него. Многие из них ранены, и почти каждый потерял хотя бы одного товарища и друга. Мои славные воины нуждаются в поощрении и компенсации своих потерь. И с этим, надеюсь, никто тоже спорить не будет?

— Но, это варварский обычай, и неужели просвещённый император будет им следовать? — так, кто это вякнул? Я повернулся к говорившему. Сапега, ну здравствуй, пан.

— Да что вы говорите? И как долго каждый из вас считает меня просвещенным государем? Полагаю, не более пяти секунд, и то, далеко не каждый. Я прав? — Сапега заткнулся. Он имел совесть отвести глаза под моим пристальным взглядом, в отличие от остальных находящихся здесь панов, которые даже находясь под занесенным над ними мечом умудрялись показать свое отношение ко мне. Надо сказать, отношение это было не слишком лестное.

— Что от нас требуется, чтобы рассчитывать на более цивилизованное отношение к городу и жителям, чем трехдневная вакханалия ваших солдат, ваше императорское величество? — я перевел взгляд на говорившего. Франтишек Оссолинский смотрел прямо, взгляда не отводил, но без вызова. Просто констатировал факт, что прекрасно понимает, кто здесь может диктовать условия.

— Вот это уже деловой разговор… — я не закончил. Один из сидевших панов вскочил на ноги и очень прытко бросился в мою сторону, выхватив из-за голенища сапога небольшой кинжал.

— Сдохни как соба… — раздавшийся выстрел опрокинул его лицом вперед, и он упал между рядов, а сидящие по обе стороны шляхтичи отшатнулись, но даже не пытались стереть капли крови с лиц, куда она попала из раны на голове застреленного придурка. Нет, ну мозгов в его черепушке быть не должно, это точно. На что он вообще рассчитывал? Что все остальные рванут за ним в едином порыве? Да они даже о том, кто будет править Польшей договориться не могут, а уж рисковать жизнями… ради чего?

Я, наклонив голову набок смотрел, как двое гвардейцев подхватили тело и вытащили его вон, а взбешенный Михайлов прямо в зале устроил тотальный обыск панов, чтобы больше точно не пропустить припрятанного оружия. Он был явно недоволен собой, и я точно знаю, что его люди начиная с сегодняшнего дня начнут страдать. Гвардейцы тоже это понимали, и отыгрались на гордой шляхте, буквально догола их раздев, выделив каждому по простыне, в которую поляки закутались, чтобы срам прикрыть. Ну а кто виноват, что не проследили за покойничком? Надо же было предполагать на какие действия способен этот безумец.

Когда процедура разоблачения завершилась, я вновь посмотрел на завернутого в простыню, словно в римскую тогу, Оссолинского.

— Нас так неделикатно прервали, так на чем мы остановились? Ах да, условия, при которых город останется сравнительно невредим, а местные жители в большинстве своем живы, а женщины не обесчещены, — красный от едва сдерживаемой ярости Оссолинский кивнул. — Советую успокоиться, а не то вас удар хватит, пан Оссолинский, с кем тогда я буду вести переговоры, коль вы кажетесь мне единственным относительно вменяемым здесь человеком? — бросил я ему резко. Как же вы мне надоели, чванливые скоты, уверенные в своем превосходстве даже надо мной, не говоря уже о вашем собственном народе. Про русских в целом, я лучше промолчу. — Десять миллионов талеров золотом, рухлядью, произведениями искусства и драгоценностями еще на пять миллионов. Размещение и полный пансион моих войск. Можете пару особняков освободить, предоставив их под казармы и квартиры для офицеров. Еда, уборка и обслуживание солдат за ваш счет на все время их пребывания здесь. И не дай вам Господь сотворить какую-нибудь глупость, которую я сочту за диверсию. Судьба того неудачника, чья кровь все еще не высохла на физиономиях некоторых из вас, может показаться кому-то очень даже привлекательной. Служанок лучше сразу из веселых девок выделяйте, чтобы потом не было претензий. Естественно, их услуги за ваш счет. У вас есть пять дней, чтобы собрать контрибуцию. И если размещать моих солдат не начнут в течение ближайшего часа, на вашу контрибуцию будут наложены проценты. Так что, советую поторопиться, а то я уже чувствую, как во мне не только дедова кровь бурлить начинает, но и кровь моих более древних предков, которые никогда не предоставили бы вам такие хорошие условия, а просто забрали бы все. Если все понятно, то переговоры считаю завершенными. Вы свободны, относительно, разумеется. Я же, пожалуй, навещу свой дворец. Надо посмотреть, как там дела продвигаются.

С королевским дворцом пришлось повозиться. Когда я к нему подъехал, то с некоторым удивлением обнаружил, что его защищают даже лучше и яростнее, чем до этого подступы к городу. Сам дворец был все еще закрыт для нас, мои гвардейцы сумели захватить только прилегающий к дворцу парк. На улицах было пусто. Жителей предупредили, чтобы сидели по домам и не высовывались, пока решается их судьба, если хотят, конечно, хотят уцелеть. Те же, кто ищет приключений на свои задницы, вполне могут и прогуляться, потому что комендантский час будет объявлен позже, и пока он еще не наступил. Так что бояться, что кто-то из жителей Варшавы бросится грудью защищать королевский дворец, было просто глупо, так же, как и защитникам было глупо надеяться на получение помощи извне.

Подъехав к воротам, ведущим в королевский парк, раскинувшийся вокруг королевского дворца, я услышал выстрелы, которые раздавались, по-моему, гораздо чаще, чем это было необходимо в том случае, если бы дворец был уже под контролем моих гвардейцев. Именно тогда я и узнал, что они все еще топчут кусты роз, которые так великолепны в своем весеннем и летнем цветении.

— Что происходит? Почему мы все еще торчим здесь, а не обследуем, что нам досталось в ходе боя, и не планируем, как будем доставшееся вывозить? — я подъехал к Репнину, стоящему на небольшом пригорке, и наблюдающему за происходящим на подступах к центральному входу во дворец в подзорную трубу.

— Понятовский пригнал сюда свою частную армию, точнее те остатки, что оставил себе, а не влил в объединенную армию Польши, которую мы недавно громили, — не отрываясь от трубы, пояснил Репнин. — А денег ему хватило на приличный отряд, который нужно каким-то образом выкурить из дворца, если мы не хотим, чтобы пострадало много народа.

— Юра, ты не о том думаешь, — я покачал головой. — Необходимо прежде всего заявить о намерениях, затем продемонстрировать на что мы можем пойти, чтобы получить эту груду камней. При этом показать, что как раз-таки побочные жертвы нас не слишком интересуют.

— И что ты предлагаешь, государь Петр Алексеевич? — Репнин опустил трубу и посмотрел на меня, нахмурившись. Видно было, что мои слова о побочных жертвах не слишком ему понравились. Я недавно присвоил ему звание полковника, а то как-то неудобно уже было, мой адъютант и простой капитан. Но, так как я был очень скуп на награды, то это повышение восприняли как знак выделения фаворита. Таким образом, Репнин получил власть, даже большую, чем Митька. И так же, как и мой секретарь, не спешил этой властью пользоваться. Все-таки мне тогда повезло с ним, он нередко у меня вместо совести выступает. Я мотнул головой и ответил вопросительно смотрящему на меня Репнину.

— Иногда мне начинает казаться, что твоя патологическая порядочность – это какая-то болезнь, и в этот момент я даже боюсь заразиться, — выдав эту тираду, я полюбовался на то, как Репнин поджал губы. Ничего, потерпишь. Это твоя работа, всякие гадости от меня терпеть. — Да подкатите пушку поближе и шарахните по дверям, — я махнул рукой, словно разрубая этот Гордиев узел. — Так ты сразу и покажешь намерение и продемонстрируешь возможности, и сообщишь всего лишь одним выстрелом свое отношение к возможным жертвам. А там посмотрим, насколько хватит у этих защитников воли защищать Августа ценой жизни, особенно, если учитывать тот факт, что сам Август этого уже точно не оценит.

— Но… — Репнин запнулся, перевел взгляд на двери тяжелые дубовые двери, кажущиеся монолитными, и вздохнул. — Наверное, ты прав, государь, во всяком случае, я на это надеюсь. А еще я надеюсь, что одного выстрела хватит, и нам не придется что-то доказывать, стреляя из пушки по челяди дворца, — практически прошептав последнюю фразу, он убежал отдавать распоряжения. Я же поднял свою трубу, чтобы увидеть, насколько точно Репнин решится выполнить мои указания.

— Ну, конечно, я прав, Юра, — пробормотал я вслух, хотя возле меня никого сейчас не было, а гвардеец охраны стоял в некотором отдалении. — Потому что в самой чудовищной войне, которая, я надеюсь, в этой ветке реальности никогда не состоится, такую тактику применили дважды. Хотя уже после первого раза было ясно, чем все закончится. Второй раз выступал уже как простой акт устрашения, чтобы весь мир до печенок пробрало.

Пушка стрельнула всего один раз, при этом патологически порядочный Репнин все-таки не выполнил мои указания в полной мере и велел выстрелить так, чтобы снаряд даже до двери не долетел. Но и этого вполне хватило для того, чтобы до защитников дворца дошло, что мы вообще-то не шутим, а настроены вполне серьезно. Защитники еще пару раз выстрелили из окна второго этажа, но разворачивающие пушку артиллеристы быстро расставили все точки над сомневающимися. Второго выстрела так и не понадобилось, потому что дворцовые двери приоткрылись и оттуда высунулась рука, машущая белым платком.

— Ну вот, Юра, а ты боялся, что нужно будет переступить черту. Не нужно всех мерить по себе, и жизнь сразу станет гораздо проще, — Репнин, который в этот момент присоединился ко мне, в ответ только в очередной раз поджал губы.

Несмотря на полную капитуляцию, первыми во дворец вошли гвардейцы, быстро рассредоточившись и начав выставлять караулы в ключевых точках. Сделано это было совершенно не зря, потому что пару раз раздавались выстрелы, но в целом защитники сдались и спокойно позволили препроводить себя в подвал, где их заперли, до окончательного решения их дальнейшей судьбы. Они все были наемниками и выполняли свои обязанности исключительно в рамках контракта и поставленной задачи. А в контракте не было прописано, чтобы они защищали дворец ценой своей жизни, тем более, что итог все равно был очевиден.

Так как дворец числился моим личным трофеем, то прислуга вела себя вполне адекватно, то есть, практически никто из челяди на смену власти внимания не обратил. Похоже им было все равно, какой именно государь сейчас здесь всем рулит. У них было полно своих дел, которые те же гвардейцы за них выполнять не будут, так зачем лишний раз волноваться? Когда я шел по коридорам, переходя из залы в залу, и намечая себе с чего именно начну мародерство, встречающиеся на пути горничные делали книксены и бежали по своим делам, а на кухне дым стоял коромыслом – готовился ужин. Нормально психика у них настроена, ничего не скажешь.

Первое разочарование настигло меня, когда в обширной библиотеке, в которой были собраны очень даже уникальные тома, многие из которых ни разу не открывались, меня нашел мрачный Репнин. Только взглянув на его перекошенную морду, я понял, что случилось что-то практически непоправимое.

— Юра, что случилось? — я нахмурился, задавая вопрос вслух.

— Понятовский сбежал, — буквально выплюнул Репнин. — И никто даже не может сказать, когда именно это произошло. Вполне может быть еще до того момента, когда битва началась.

— Тьфу ты, я-то уж подумал, что погиб кто, — я выдохнул с облегчением. — Ничего, далеко не убежит. Я за его голову награду назначу. Так или иначе, но мы его найдем. Что-то еще произошло?

— Король Август совсем плох, государь Петр Алексеевич. Ежели хочешь живым застать, то поспешить нужно.

Я кивнул и вышел из библиотеки, направляясь в покои короля. Я ведь оттягивал эту встречу до последнего, потому что не знал, что можно сказать старому больному человеку, который, возможно, вообще не виновен в происходящем, слишком уж вовремя его удар хватил. У дверей, ведущих в апартаменты короля я на мгновение остановился, а затем решительно вошел внутрь. На меня обрушился запах, всегда сопровождающий тяжелую болезнь. В этой полутемной комнате он был невероятно концентрирован, словно усилен в несколько сотен раз. Меня едва не вырвало, но я сдержался и сделал шаг к огромной кровати, на которой лежал Август, который выглядел так, словно от него осталась всего половина. Подойдя поближе, я наткнулся на его взгляд. Сейчас на пороге смерти, взгляд этого короля, который никогда королем по сути не являлся, был как никогда ясен. Говорить он не мог, лишь промычал что-то невразумительное и протянул ко мне дрожащую руку. Я сначала не понял, чего он хочет, но затем до меня дошло: Август боится. Он боится умереть в одиночестве, брошенный, покинутый даже собственными слугами. И это действительно было страшно. Колебался я недолго. Решительно придвинув к кровати кресло, я сел в него и, протянув руку, сжал его ладонь – холодную, покрытую тонкой, словно пергаментной кожей. Я ничего не говорил, все слова были ни к чему. Август с благодарностью сжал мою руку, а в его глазах промелькнуло облегчение. Я сидел, сжимая в своей руке руку своего умирающего противника, и смотрел, как из уголков прикрытых глаз по морщинистым щекам текут тонкие ручейки. Не знаю, сколько я так просидел, вероятно, не слишком долго, но встал я лишь тогда, когда его рука разжалась, освобождая мою, и упала на кровать. Попытавшись нащупать пульс, и не сумев этого сделать, я встал, подошел к двери и столкнулся с перепуганным старым слугой.

— Его величество скончался только что, — отрывисто бросил я ему. — Я надеюсь, у вас хватило ума причастить короля, перед кончиной?

— Да, ваше величество, — закивал старик, просачиваясь мимо меня в комнату и бросаясь к своему господину. — Его величество причастили еще утром, до начала битвы.

— И где ты шлялся? Почему оставил его одного? — подойдя к окну, я решительно распахнул створы, впуская в комнату морозный свежий воздух.

— Я одежду перешивал, чтобы было во что его величество обрядить, — пролепетал слуга, с ужасом глядя на мои манипуляции. — Его величество слишком сильно похудел за время болезни, все его костюмы стали большими. А специальное погребальное платье никто… — он запнулся и принялся укладывать тело таким образом, чтобы окоченение не навредило ему.

— Ему даже не сочли нужным погребальный костюм сшить. Какие прекрасные взаимоотношения, — процедил я, глядя, как суетится этот слуга, как осторожно он прикасается к королю, словно боится причинить боль. Поймав его очередной взгляд, который он кинул на меня и на окно, я приподнял бровь. — Что? Ему свежий воздух уже не повредит, а вот все остальные вполне могут задохнуться и разделить судьбу своего господина, — в комнату вошел какой-то придворный, с опаской смотревший на меня, словно опасающийся, что я сейчас наброшусь на него и как минимум покусаю. — Позаботьтесь хотя бы о погребении, достойном короля, коль скоро даже о погребальных одеждах вовремя не позаботились, — бросил я ему, не сумев сдержать презрения, да и не стремясь его сдерживать, после чего вышел из этой комнаты, в которой сам воздух был пропитан страданиями, унижениями, чувством полнейшей безнадежности и смертью.

Постояв в коридоре с минуту, я решительно направился в сторону комнат графини Ожельской. Эту дорогу я прекрасно помнил, несмотря на то, что в прошлый раз, когда по ней шел, был изрядно пьян. Всю дорогу я настраивал себя на то, чтобы не убить эту дуру, во всяком случае сделать это не сразу от порога. К дверям ее апартаментов я подошел практически настроенный на то, чтобы сначала поговорить, а уж потом решать, нужно ли сохранять ей жизнь, или все же нет.

Все придворные сидели по комнатах под охраной. Как только гвардейцы сообщат о том, что во дворце полностью безопасно, их всех вышвырнут вон в городские резиденции, пускай поучаствуют в сборе средств для нужд Российской империи.

Оба гвардейца, охраняющих графиню, вытянулись во фрунт, завидя меня. Открыв дверь, я зашел внутрь, но не стал закрывать ее до конца, не хочу, чтобы поползли хоть какие-то сплетни в отношении меня и этой…

Какими бы благими намерениями я ни пользовался, когда шел сюда, как бы ни убеждал себя, что графиня женщина, а с женщинами вроде бы нужно поступать как-то помягче, все это слетело с меня буквально за пять секунд во время которых она бросилась на меня, зажав в руке кинжал. Перехватив ее руку, я вывернул ее за спину, сжав так, что графиня застонала, разжала пальцы и совершенно не декоративное оружие упало на пол. При этом я рывком притянул ее к себе, лишая возможности сильно дергаться.

— Сволочь, почему ты не сдох? — и она плюнула мне в лицо.

— Да вот так получилось, — и я без всяких сантиментов, на секунду отпустив ее, ударил по лицу. Графиня упала на пол, а я неспешно подошел к ней, на ходу вытирая лицо и отбрасывая в сторону платок. Пнув кинжал, к которому Ожальская потянулась, тем самым отбросив его подальше, я схватил ее за волосы и заставил приподняться, глядя при этом на меня. — Где он? — по ее глазам я увидел, что она прекрасно поняла, о ком я говорю. Но, видимо, преданность к этому уроду была больше, чем даже инстинкт самосохранения, потому что она молчала. Недолго думая, я отвесил ей пощечину. Она не была такой сильной, как предыдущий удар, но все равно ее голова мотнулась в сторону, и я еще больше намотал ее волосы на руку, чтобы удержать на месте. — Где он? — повторил я вопрос. — Не заставляй меня избить тебя, дорогая. У тебя прелестное личико, жаль будет такое испортить.

— Возле библиотеки. Его комнаты возле библиотеки, — простонала графиня. — Чего ты ждешь? Убей меня.

— Это было бы слишком просто, — я покачал головой. — Мои погибшие офицеры никогда не простили бы мне подобного. Нет, дорогая. Я начну с того, что лишу тебя всех прав и свобод. Отныне ты не графиня Ожельская, отныне ты простая крепостная девка Анька. Сама понимаешь, что о многих привычках тебе придется забыть. Ты получала от него письма с указаниями? Или все приказы он отдавал лично в частных беседах? — графиня, теперь уже бывшая беззвучно плакала, и молчала. Я же прекрасно помнил, где она хранила письма. Перехватив ее за волосы поудобнее, я подтащил Анну к секретеру. — Мне самому искать, или ты мне отдашь вашу переписку добровольно? Будешь сопротивляться, получишь плетей, как любая холопка на твоем месте.

Ей было неудобно, потому что я не отпускал ее волос, но, тем не менее, Анна сумела подняться на колени и вытащила из секретного отделения пачку писем. Я молча забрал их и сунул за пазуху. Меня мало интересовало их содержимое, я примерно предполагал, что там написано. Мне нужны были образцы почерка. Я не собирался просто так ликвидировать Лещинского, от его смерти на самом деле мало что изменилось бы. Я хотел усилить смуту и брожения в Европе, сделать так, чтобы нынешние союзники начали посматривать друг на друга искоса. Мне еще с Швецией воевать. А союзников в этом деле у меня всего два: Пруссия, которой я любезно предоставлю корабли, частично отжатые у Англии, дабы славные прусские воины смогли с комфортом высадиться на шведском берегу уже весной, и датчане, которые вовсе и не союзники, просто захотели наконец-то оттяпать кусок от Швеции пожирнее. Это, конечно, никакие ни союзы, но, с другой стороны, пока они будут заняты дележкой такого вкусного бычка, я смогу спокойно приготовиться к войне с крымчаками, потому что делать это нужно будет с запасом, учитывая, что османы, скорее всего, впрягутся. В связи с этим сильные коалиции в Европе мне не нужны, а уж методик, чтобы рассорить, казалось бы, вечные союзы я знаю предостаточно. Они все у меня на глазах были проделаны, в том числе и с моей собственной страной, а также доведены до совершенства.

— Прекрасно, Аннушка, а теперь…

— Государь, не делай того, что собираешься сделать, — я повернулся к застывшему на пороге бледному Фридриху. По тому, как он смотрел на эту змею, становилось понятно, что все сплетни о том, что прусский принц испытывает нежные чувства к незаконнорожденной дочери короля Польши, верны на все двести процентов.

— И что же по-твоему я собираюсь сделать с сукой, погубившей непонятно из каких побуждений треть офицерского состава армии Российской империи? — я шагнул к нему, Анна не удержалась на коленях и упала на пол, но, чтобы не остаться без скальпа, вынуждена была поползи по полу, вслед за мной.

— Казнить? — в его глазах застыла мука. — Я понимаю, что это единственно правильное решение в сложившейся ситуации, я сам не смог бы поступить иначе, но… — он побледнел еще больше, я же смерил его оценивающим взглядом.

— На что ты готов пойти, ради того, чтобы сохранить жизнь этой бляди? — резко спросил я у Фридриха.

— Я не… я не знаю, — пробормотал он.

— Ты примешь православие, если я пообещаю, что она останется в живых? — слегка потянув ее за волосы, я заставил Анну застонать от боли и подползти еще ближе. Мельком бросив на нее взгляд, я увидел, как ее щека стремительно наливается синевой. Да ударил я ее не слабо. Застонав, Анна привлекла к себе внимание Фридриха, который побледнел еще сильнее, хотя мне казалось, что сильнее уже невозможно. — Ну так что, ты примешь православие ради нее? — на его лице была написана такая борьба, что я покачал головой, и резко дернув Анну за волосы буквально швырнул ее к его ногам. — Она лишена всех титулов и закрепощена. Раз ты так сильно хочешь ее – забирай. Это твоя награда в этой войне. Крепостная девка Анна. Можешь делать с ней, что пожелаешь, кроме одного – Фридрих, ты не можешь ее освободить без моего на то разрешения, как не можешь на ней жениться и узаконить детей, если они у вас родятся. Соответствующие бумаги получишь чуть позже. Согласен на такую награду за свою далеко нелегкую службу?

Фридрих долго смотрел на меня, затем перевел взгляд на лежащую у его ног Анну и медленно кивнул. Да уж, прав был Румянцев, когда в дело вступают чувства, мозг можно выбрасывать на помойку за ненадобностью. Все-таки Фридрих желал хотя бы одну женщину в своей жизни, и теперь эта женщина принадлежит ему полностью, без остатка. Она его рабыня, и он может делать с ней, что захочет, чем не выход из его непростой ситуации взаимоотношения полов?

— Да, государь, благодарю за то, что так высоко ценишь мои слабые попытки тебе помочь, — наконец, выдавил он из себя, я же присел на корточки возле Анны, снова схватил ее за волосы и заставил ее посмотреть на себя.

— Принц Фридрих теперь твой хозяин и господин, можешь начинать целовать его сапоги за то, что вступился за тебя. И не заставляй меня пожалеть о принятом решении, — резко отпустив ее волосы, так, что она стукнулась лбом о пол, я поднялся. Если и Фридрих хотел меня остановить, перед этой осознанной жестокостью, то вовремя прикусил язык и не сделал даже попытки облегчить положение женщины, которая ему все-таки небезразлична. Я же вышел из комнаты и на этот раз плотно прикрыл за собой дверь. Остановившись посреди коридора, на мгновение прикрыл глаза: как же я устал, кто бы знал? Но мне предстояло еще одно дело, которое не терпело отлагательств, закончив которое, я просто завалюсь на первую попавшуюся кровать и усну, приказав предварительно не будить меня до весны.

Апартаменты возле библиотеки охранялись. Похоже Репнин с Михайловым просто заглядывали в каждую комнату, и, если видели там людей, рассортировывали по степени опасности, а затем запирали, выставив караул.

Возле этой двери я долго не колебался. Кивком приказав гвардейцу отпереть замок, я вошел и сразу же направился к столу, за которым сидел человек в темных одеждах действующего клирика. Подойдя к столу, я сразу же сел напротив иезуита, и некоторое время молча изучал его, слегка наклонив голову набок. Когда тишина уже зазвенела, я ее нарушил первым.

— Ну, здравствуй, Сергей Петрович, или как ты себя сейчас называешь? Я вот хочу только одно узнать, все это, вся эта игра, что ты затеял сыграть со мною, она папой санкционирована, или же обида на меня сыграла первую скрипку, и развязывание стольких войн во имя мести русскому императору – это твоя личная заслуга? — я с удовольствием наблюдал, как меняется выражение лица Долгорукого, когда он понял, что я не удивлен, видя его перед собой в этом качестве. Но метаморфозы на лице и в глазах длились недолго. Более того, если бы я так пристально не наблюдал за ним, то и не заметил бы никаких метаморфоз. Очень быстро взял себя в руки этот клирик с очень гибкой моралью, какова была заложена в саму суть Ордена Иисуса. Сергей Петрович Долгорукий, в доме которого так долго проживал небезызвестный аббат Жюббе и которого я выгнал с территории страны как предателя, уже через несколько секунд от нашей встречи с абсолютно спокойным, непроницаемым выражением лица, вытащил из-под стола шахматную доску и принялся медленно, явно наслаждаясь ситуацией расставлять на ней фигуры. При этом черные выстраивались в ряд с моей стороны.

— Ты играешь в шахматы, государь? Очень полезная игра, заставляет много думать, просчитывать различные ходы как свои, так и соперника, — и он сделал приглашающий жест рукой. Ну что же, сыграем, я перевел взгляд на доску, на которой в этот момент Долгорукий передвинул пешку, сделав свой первый ход.

Я посмотрел на доску, затем перевел взгляд на Долгорукого.

— Ты думаешь, Сергей Петрович, что я буду с тобой в игры играть? — я даже удивился и позволил удивлению проскользнуть в голосе. Он что, больной? Нет, он, конечно, больной на всю голову, но чтобы так сильно. А ведь душевные недуги покамест никто не лечит, хотя вот конкретно этому пациенту я бы лично лоботомию провел без наркоза.

— А почему бы и нет? За игрой разговор пройдет быстрее и веселее. К тому же, ты сам, государь, назвал мои попытки заставить тебя пожалеть о том, что ты лишил меня дома, положения и в конечном счете семьи, игрой. Так ты играешь в шахматы, али даже не слыхал о подобной забаве? Аль своей попыткой не играть, ты прикрываешь тот факт, что так и остался неучем? Хотя столько отличных учителей что-то пытались вбить в твою голову, — я слегка наклонил голову набок. Этот жест достался мне от Петра. Я уже заметил, что, когда складывалась нервная, напряженная ситуация, голова сама по себе немного наклонялась влево. Сам по себе этот жест был безвреден, но он мог показать собеседнику, что я не так спокоен, как пытаюсь казаться. Но в данном случае, этот жест мог быть обманчивым, потому что я был абсолютно спокоен. Долгорукий же, пытающийся взять меня «на слабо» теперь не казался каким-то всесильным игроком чужих судеб, каким казался мне в то время, когда он начал осуществлять свой план. Здесь и сейчас он выглядел безумцем, зацикленном на мести. Надо же, про каких-то учителей вспомнил, коих у Петра отродясь не было. Нет, попытки обучить уже молодого императора предпринимались, вот только было поздно, когда действительно учителя появились, Петр сам отказывался от обучения. И чтобы Долгорукий не знал об этом? Тогда чего он пытается добиться, кроме того, чтобы получить моральное превосходство над юношей, который по понятным причинам не умел играть в шахматы. Внезапно эта сцена напомнила мне сцену из одного прекрасного фильма: там кардинал Ришелье примерно так же пробовал достать юного гасконца. Единственное желание, которое во мне в этот момент клокотало – это долбануть шахматной доской по башке Долгорукого, да так, чтобы этот урод потерялся. Но мне была нужна информация, а с безумцами проще договориться, показав, что играешь по их правилам. Еще раз оглядев доску, я двинул пешку, освобождая дорогу ферзю. Не всегда белые начиная, выигрывают. А в этом времени шахматы еще не стали своего рода спортом для интеллектуалов, когда партии разбираются, а каждый ход записывается в хроники игры. Так что ходы безумца вполне можно просчитать. Вычислил же я этого гения доморощенного. Надо было его казнить, когда Ушаков эту католическую кодлу раскрутил по ниточке, а сейчас уже поздно что-то подобное предпринимать. Так что, сам виноват, никто в то время тебя страдать гуманизацией не заставлял, и теперь не ной, а попробуй выиграть эту партию.

— Я сделал ход, и теперь жду ответа: это личная инициатива, или действия регламентированы Святым престолом?

— Это личная инициатива, прав ты, государь Петр Алексеевич. Мы не в пятнадцатом веке живем, и братья во Христе не обязаны каждый свой шаг согласовывать со своими кураторами из Ватикана, — и Сергей Петрович передвинул следующую фигуру. Я следил за его действиями, едва не выдав себя, злорадно усмехаясь. Откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди, показывая, что больше не буду играть.

— Собственно – это все, что я хотел узнать, — я позволил себе улыбнуться.

— Вот как, — протянул Долгорукий, откидываясь на стул и повторяя мой жест. — И что же ты сделаешь сейчас? Казнишь меня? Отдашь этому псу Ушакову, который мастерски умеет пытать?

— Чтобы собственноручно сделать из тебя героя-мученика? Чтобы всем показать, что ты был прав в своих попытках уничтожить меня, а я тебя всего лишь убил, отправив тем самым душу прямиком к Святому Петру, и сделал это из-за собственной злобы и слабости? Уж не за блаженного мозгом ты меня держишь, Сергей Петрович? Нет, я тебя пальцем не трону. Просто везде буду рассказывать историю про то, как ты, в то время, как жажда мести возобладала над тобой, отравил короля Августа, подстроив так, чтобы все выглядело как удар, а затем, пользуясь его беспомощным состоянием, соблазнил и обесчестил его дочь, заставляя принимать участие в своих игрищах. Как запятнал ее душу убийством невинных, подарив самому дьяволу, с которым, не исключено, что заключил сделку. Все это очень подробно опишет моя газета, с приложением копий вашей переписки с Анной графиней Ожельской. Не всей, упаси боже, только самые срамные подробности…

— Что несешь ты, мальчишка! — Сергей Петрович вскочил на ноги, едва не опрокинув стол вместе с доской. — Как смеешь ты клеветать на лицо, облеченное саном…

— Сядь! — хоть я и сидел, но мне удалось так на него посмотреть, что Долгорукий сел на свое место, глядя на меня с такой лютой ненавистью, что мне даже стало не по себе до такой степени, что я положил руку на рукоять пистолета, который теперь всегда был при мне вместе с кинжалом и шпагой. — И не вставай, пока я тебе не разрешу этого сделать. Ты сам предложил мне сыграть, теперь вкушай собственное блюдо. Только смотри не захлебнись.

— Как же я хотел, чтобы ты сдох, сопляк, — проговорил он тихо, не отводя от меня горящего взгляда. От него действительно несло безумием, и похоже, что начало оно проявлять уже довольно давно, как бы не в то время, как он начал от одной религии к другой метаться. — Я же специально к тебе приходил, навестить болезного, когда мои дети заразились этой заразой. Не пустили меня к тебе. К тебе твои церберы в то время никого не пущали. Сами небось хотели завещание подсунуть на подпись, да не вышло ни у кого, выжил ты, вопреки всему. Я похоронил сына, моя дочь осталась обезображена этой оспиной проказой, а ты выздоровел, без всяких отметин, словно и не болел вовсе, и выгнал меня из собственного дома. Иринушка, жена моя, не снесла горя и позора и преставилась через месяц, после того как мы уехали из Москвы, даже с родными не попрощавшись. И только братья во Христе помогли мне руки на себя не наложить. Пришли оне ко мне на помощь, руку протянули, в то время, когда все остальные отреклись от ветви моей древа Долгоруких. Они вложили мне меч Господа нашего в руки, чтобы он сокрушил тебя, Антихрист.

— Да, вот так меня точно никто еще не называл, — да он конченый псих. Без вариантов. Может, зря его злю, как бы не кинулся. Что потом с сумасшедшего возьмешь? — Еще скажи, что это я надоумил тебя спать с графиней Ожельской. — Я все-таки решил рискнуть и надавить еще больнее.

— Не было такого! Все это ложь! — завопил Долгорукий, покраснев так, что еще немного и его удар хватит.

— Да? Докажи, что слова мои лживы. Докажи, что ты поступал так, как поступал, ради веры, ради жены своей покойной, а не потому что взревновал ко мне свою любовницу, ведь она сама на меня вешалась и в свою постель приглашала. Ай-ай-ай, ты ведь целибат принял, Сергей Петрович, что ж ты так неаккуратно поступаешь. А королеву Изабеллу ты уговорил послушать сына и позволить ему снова канючить о женитьбе на моей невесте?

— Что? Да кому она нужна, твоя, так называемая невеста? — Сергей Петрович был выбит из колеи, он никак своим больным мозгом не мог придумать, как мне возразить насчет своих мнимых грехов. Он не был переключен на оправдания, и работал в режиме – «Уничтожь Петра». И чем я ему так насолил, если он пытался меня оспой заразить, в то время, когда его родичи были как бы у меня в фаворе?

— Значит, не ты, — задумчиво произнес я и поднялся. — Не надейся, тебя не казнят. Более того, я тебя отпущу, как только покончу к формальностям. Но ты не переживай, тебя твои братья во Христе сами удавят, за то, что опорочил их Орден, потому что слово свое насчет освещения в газете нравов братьев Ордена Иисуса я сдержу в полной мере. Все давно знают, насколько гибка мораль у иезуитов, ну а теперь все узнают, насколько глубоко вошло дьявольское разложение в их ряды. Чтобы выиграть в подобной партии можно вообще не играть, а можно… — Я взял ферзя и поставил его на освободившуюся ячейку. — Шах и мат, — это был самый классический «дурацкий» мат в два хода. Его может поставить черный ферзь, когда противник совершает неверный, идиотский ход. Сергей Петрович был слишком самоуверен. Он думал, что умнее меня. Вот только он не учел, что в шахматы играют всегда двое.

С Долгоруким все оказалось понятно, так же, как и понятно, что он действительно действовал один. Втравливание Польши в совершенно ненужную ей войну – слишком топорно для искусного опытного иезуита. А вот стравливание меня с Испанией на брачной почве – вот тут чувствуется более тонкий расчет, но эта война будет пока вестись исключительно в удобных и не очень удобных кабинетах, и пока я сумел изолировать Филиппу в Москве, она мало меня волнует. И на фоне всего этого получается, что выкрутасы Франции с османами – всего лишь выкрутасы Франции с османами, без двойного дна. Вот это хорошая новость, наверное.

Все пять дней, которые были даны сейму для того, чтобы собрать выкуп, я обдирал королевский дворец. Обдирал вдумчиво и дотошно, и содрал даже уникальные розетки и фасетки, не говоря уже о картинах, подарочном фаянсе и вообще всего, до чего дотягивались руки.

Я даже кровать, на которой в последние дни спал, приказал загрузить на телегу. Это же не кровать, а произведение искусства с вырезанными ангелочками и виноградными лозами. Спал я, кстати на собственном матрасе, который кочевал вместе со мной в обозной телеге. Меня клопы еще в прошлый раз достали, да и одежду было жалко снова в утилизацию отдавать.

На четвертый день ожидания во дворце остались практически голые стены, а внушительный обоз с загруженными телегами уже стоял во дворе, дожидаясь отправления. Я сидел в пустой библиотеке и читал «Государя», которого так и не успел изучить досконально. Говорят, что Макиавелли писал его с Чезаре Борджиа. Двери отворились и в кабинет вошел Митька, который мог входить ко мне без доклада. Он был в дорожной одежде, а в руках он нес завернутый в тряпицу предмет.

— Вот, послушай, — я кивнул Митьке на кресло, а в комнате остались только эти два и то, принесенные с чердака, потому что тот комплект, который был украшением этой комнаты, уже лежал в какой-то телеге.

или вот:

— До бога мне далековато, возможно я являюсь зверем? Тут намедни меня назвали Антихристом.

— Тебе льстили, государь, — вот же паразит. И когда он успел научиться огрызаться? — Но вот у сеньора Макиавелли мне больше по нраву выражение:

— Не пытайся меня оправдать, Митя, — я отложил книгу в сторону и, выбравшись из кресла, подошел к столу. — Ставь сюда.

— Кто-то же должен оправдывать, коль сам ты на это не способен, — Митька поставил предмет на стол и аккуратно снял с него тряпицу. Я смотрел на закрытую китайскую вазу как на ядовитую змею, коей та сейчас по сути и являлась. Жаль ее. После того, как я закончу, ее нужно будет уничтожить. Ну, или… я осмотрел пустую комнату, или оставить здесь в качестве подарка-сюрприза для особо любопытных.

— Иди отдыхай. И предупреди, чтобы никого сюда не пускали, пока я сам не выйду.

Митька кивнул и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой двери. Некоторое время я стоял, прислушиваясь к тому, как он передает мой приказ стоящей за дверьми охране.

Ну что же, пора приступать.

Подняв так и не дочитанную книгу, я начал методично вырывать из нее страницы, и закладывать ими стол. Стол был древний, некрасивый, зато прочный и вполне подходящий моим замыслам.

— Прости меня, сеньор Макиавелли, но во многих вещах я с тобой категорически не согласен, поэтому быть тебе защитой, потому что напечатали тебя на бумаге, которая вполне подходит для этой самой защиты, — я говорил вслух, чтобы слышать хотя бы свой собственный голос. Ваза встала на бумагу. После третьего слоя я отбросил покалеченный том в сторону и подошел к камину, где на каминной полке стояла шкатулка с плотно пригнанной крышкой. Перенеся шкатулку на стол, я принялся доставать из нее принадлежности: плотные кожаные перчатки, полотняная маска для лица, гребень, небольшой плотно закрытый фиал. Смочив маску водой, я надел ее. Глаза закрыли самые обычные очки, к которым Эдвард Скарлетт не так давно добавил дужки. Диоптрий в стеклах не было, это были обычные стекла, которые должны были защитить глаза от вредного воздействия. Надев на руки перчатки, я капнул на них водой и принялся ждать. Спустя пять минут вода так и не добралась до кожи, и я посчитал предварительные приготовления завершенными. После этого я поставил опустевшую шкатулку на стол, неподалеку от вазы и принялся открывать доставленный мне аж из Москвы предмет.

Вытряхнув на стол лежащий в вазе парик, я тут же закрыл ее и поставил на полку, с которой забрал шкатулку. Расчесав гребнем пышные букли, я открыл флакон и осторожно вылил его содержимое на парик. После чего снова расчесал, придав товарный вид. Парик был хорош: длинный, с широкими волнами буклей, и цвет у него был приятный, как бы легкая благородная седина. Оставшись довольным полученным результатом, я уложил его в шкатулку, а перед тем, как закрыть ее, бросил прямо на парик запечатанное письмо, в котором почерком брата ордена Иисуса Сергея Петровича Долгорукого были написаны пространные пожелания всего наилучшего, а также осторожные поздравления, пополам с соболезнованиями в связи со смертью его вечного противника – Августа Сильного, и робкая надежда, что когда достойный муж Станислав Лещинский возьмет принадлежащую ему по праву корону Польши, то адресат надеется на дальнейшее и весьма плодотворное сотрудничество. Захлопнув крышку, я сгреб со стола все бумаги, стянул с лица маску и очки и забросил все это в камин, где весело горело жаркое пламя. Флакон из-под яда перед этим я засунул в вазу. Последними в огонь полетели перчатки. Шкатулка, завернутая в тряпицу, в которой Митька притащил вазу с париком, который я уже так давно стянул с Ушакова. Зачем я его сунул в эту вазу – оставалось загадкой для меня, наверное, в тот момент я думал, что найду всему этому применение. Тем не менее, ваза продолжала стоять у меня в кабинете, а парик все так же в ней лежал, дожидаясь своего часа. Если честно, я вообще забыл про этот проклятый парик. Вспомнил я о нем тогда, когда узнал про некую пикантную слабость Станислава Лещинского, который просто обожал парики. У него была впечатляющая коллекция сих предметов современного гардероба, и все знали, что лучшим подарочком, из безделиц, будет именно новый парик.

Открыв окно, я проветрил комнату. Возможно, да скорее всего, я себя накручивал, но мне чудился легкий запах чеснока, казалось, витающий по комнате.

Немного подождав, закрыв окно, потому что, несмотря на разожженный камин, я открыл дверь и велел доставить ко мне Францишека Цетнера.

— Ну что же, пан Цетнер, — без предисловий начал я, когда он вошел, с удивлением оглядывая пустую комнату, — я понял, что ты сможешь для меня сделать. Здесь гостил брат Ордена Иисуса, но мы слегка повздорили, так что брат Сергей вынужден был уехать, — Цетнер кивнул. История про выдворение из Варшавы Долгорукого и его проклятья, которые он слал на мою бедную голову, уже стала притчей во языцех. — Так вот, перед тем как покинуть нас, он составил небольшой подарок Станиславу Лещинскому, но, по понятным причинам, забыл его, торопясь покинуть этот дом, — Цетнер снова кивнул. Ну, конечно же забыл, где уж тут не забудешь какой-то подарок, если тебя за рясу вышвыривают вон. — Я случайно нашел его здесь, когда… — я так и не придумал, как обозвать мое мародерство. — В общем, когда, — Цетнер кивнул и улыбнулся, давая понять, что прекрасно понял, что именно я имею в виду. — Я считаю неправильным будет не доставить тот подарок тому, кому он предназначен, тем более, что тех пожеланий, которыми меня уже наградил брат Сергей, хватит на три жизни, поэтому я прошу тебя отвезти эту дрянь Лещинскому. Твоя семья будет ждать тебя в Нанциге. Я сегодня же отпишу Трубецкому, чтобы их доставили на место в целости и сохранности. Тебя ведь, пан Цетнер, не затруднит выполнить мою просьбу?

— Нет, ваше величество. Это на самом деле такая малость, — я же хмыкнул. Какая на сегодняшний день цена за предательство? Боюсь, тридцати серебряников не хватит. Ладно, если Станислав не круглый идиот, он не буде таскать сомнительные вещи, подаренные непонятно кем. В таком случае, проживет подольше. Ну а нет… Что же поделать, судьба. Я указал на завернутую в тряпицу шкатулку, и когда Цетнер, забрав ее, вышел, сел за стол, чтобы действительно набросать письмо Трубецкому.

В этом письме я назначал его генерал-губернатором губернии, в которой он неплохо повеселился. Ну, чисто теоретически, Галиция – это пока не губерния, но скоро будет. Также я призвал его навести порядок на вверенной ему территории и попросить всех поляков на выход. И даже без вещей. Написав письмо, я вызвал гонца, а затем, бросив изуродованную книгу Макиавелли в огонь, вышел из библиотеки, чтобы больше сюда никогда не заходить, потому что меня еще долго будет преследовать едва уловимый запах чеснока.

На следующий день магнаты приперли затребованное добро. Мельком осмотрев огромную вереницу телег, я кивнул и обратился к стоящему рядом со мной Салтыкову.

— Ну что, Петр Семенович, оставляю тебя здесь за старшего. Ты должен все пересчитать и отправить весь обоз в Москву под охраной вместе с Фридрихом, который после зимовки должен будет вернуться к своим войскам в Финляндию. Вам же с Петром Петровичем надлежит дождаться здесь в Варшаве Леопольда и подписать все договоренности, о коих я тебе уже излагал. Затем с остатком войск отходите к Бресту. Возьмите из контрибуции двести тысяч и все трофейное оружие. Вы должны будете сделать из замка неприступную крепость, а в городе основать крепкую военную базу. Петр Петрович пущай возьмет еще сто тысяч – это для Белостока. Весной я пришлю вам подкрепление и комендантов, коим все передадите и оставите на хозяйстве, сами же вернетесь в Москву. Так все и передай Петру Петровичу. Ничего еще не закончено, все только начинается. Эта почитай прогулка по Польше по сравнению с предстоящими делами, коих у нас немеряно.

— Я все сделаю, государь Петр Алексеевич. Когда в путь собираешься? — спросил Салтыков, зорко следя за тем, как перетаскивают солдаты мешки с золотом к столам, где их принимали счетчики.

— Прямо сейчас, Петр Семенович, устал я что-то, отдохнуть мне требуется, на гулянья хочу святочные успеть. Новый год весело справить.

— Да, молодое дело потех требует, — улыбнулся Салтыков, глядя на нетерпеливо крутящегося в седле Петьку. — Перед тем, как поедешь, позволь спросить, государь, почему ты церковь запретил на территории будущей крепости ставить, только за ее пределами?

— Да, понимаешь, Петр Семенович, есть легенда про то, что замок этот на капище Велеса был поставлен, и что поэтому столько неприятностей на него постоянно сваливается. Я, конечно, как истинный православный христианин не верю в языческих богов, но… Мы понятия не имеем, что язычники на этих капищах творили, к каким силам они взывали. Поэтому не будем будить лихо. Церковь сразу за мостом поставь, дабы поп смог ежедневно ходить в крепость и освящая очищать проклятое место. А там и до молельни постепенно дело дойдет, — мы оба синхронно перекрестились и поцеловали свои крестики. Это была память тела, которой я и не думал противиться.

Спустя пару минут мы тронулись в путь. Сопровождали меня гвардейцы Михайлова и запорожцы, которые неплохо проявили себя в битве за Варшаву, но вот оставлять их здесь я все же поостерегся. Когда мы уже ехали за городом, Петька повернулся ко мне, улыбаясь во весь рот.

— Домой едем, государь Петр Алексеевич. Знаешь, что мы сделаем в первый же вечер, когда отоспимся? — я покачал головой. — Узнаем у кого ассамблея проходит и завалимся в гости, без приглашения, как Петр Великий завещал делать. Хочу почувствовать, какой запах сейчас среди наших красавиц в моде. И даже не вздумай отнекиваться, государь. Поедем и точка.

Когда наш отряд пересек границу с Россией, точнее, уже бывшую границу, которая отодвинулась прилично так на запад, осталось лишь утрясти небольшие формальности, то мы попали в снежную бурю. Дороги сильно замело снегом, и наше путешествие затянулось. Но вот, когда мы доехали до Новгорода, то от него дорога была расчищена. Более того, как оказалось, почтовые станции начали попадаться гораздо чаще, стали они больше, и могли предоставить путникам много всего дополнительного, не только смену лошадей. На станциях можно было поесть, отдохнуть и даже переночевать, если в дороге застала непогода. Стоило все это удовольствие, скажем так, недешево, так ведь и не крестьяне путешествовать отправлялись. А также участки дороги были поделены от станции к станции, и каждый день специальные рабочие дорог отправлялись в путь до соседней станции, параллельно расчищая дорогу, если это было необходимо. Группы двигались навстречу друг другу, а потом расходились, встретившись посредине. Похоже, Черкасский решил раскрутить полностью монополизированную государством почту по полной. Ну, не зря он является богатейшим человеком Российской империи. Деловая жилка, хватка, и весомое положение в обществе, превращают моего канцлера в некое подобие царя Мидаса, и это меня несказанно радует, что вместе с многочисленными расходами, он ищет возможность превратить эти расходы в полноценный доход.

На одной из этих станций, где мы решили остановиться, чтобы дать лошадям отдых, нас обслуживал сам управляющий, который меня не узнал, но знатных господ почуял, наверное, за версту. Кроме вкусного обеда, я решил разжиться самыми новыми сплетнями и жестом указал управляющему на место за столом.

— Я вижу, что посетители иногда расплачиваются какими-то бумажками, — я кивнул на бумажные ассигнации, которые в это время нес слуга, обслуживающий посетителей в зале. — Что это?

— О, вы не знаете? Издалека едете? — управляющий всплеснул руками.

— Из Польши, войска на зимовку встали, а мы у генерала Салтыкова на побывку выпросились, — я пил горячий сбитень под сдержанные всхлипывания Петьки, который мужественно пытался не заржать в голос. — Так что это? Какие-то долговые обязательства?

— Это государственные ассигнации, — покачал головой управляющий. — Ими сейчас часто путешественники расплачиваются, возить их дюже удобно. Удобней, чем золото и серебро, да и прятать лучше. Вдруг тати какие по дороге шнырять надумают? Вы кушать-то что будете? У нас даже есть царское блюдо, запеченный картофель, — понизив голос заговорщицки поведал управляющий. — Говорят, что сам государь Петр Алексеевич в обязательном порядке его употребляет, и поэтому бешеный успех у дам имеет. Вот давеча невеста его прибыла из самой Франции. Так к государю прикипела, что не выдержало сердечко девичье разлуки, решила хоть при бабке государя в монастыре Новодевичьем, зато близко от милого.

— И конечно, ежели бы царь картоху не жрал, то и невесту пришлось бы силой из Франции везти, — философски заметил Митька, мы же с Петькой переглянулись и все-таки заржали. Управляющий смотрел с укоризной, я же махнул рукой.

— Неси. Хочу, как государь стать, чтобы девки сами за мной бегали, и из дальних мест приезжали. Да, когда принесешь, расскажешь, что за столбы вдоль дороги понаставили.

— А вот тут я, твоя милость, сам не ведаю. Брюс тут чего-то колдует, не зря его колдуном-чернокнижником кличут. С каким-то ученым мужем иноземным все вокруг энтих столбов ходют, да в каких-то бумагах что-то отмечают. Веревки какие-то по столбам тянут. Так тепереча дорожные должны не только за самой дорогой следить, но и за веревками энтими. Чтобы нигде не провисли, нигде, упас Господь, не оборвались. А на каждой станции по три новых служащих добавилось. Кто сидит и ждет, ежели рабочие про обрыв весть принесут, а кто какую-то машину, стучащую, настраивают. Говорят, что скоро сообщения можно будет быстро передавать от одной станции к другой.

Неужели у них получилось? Вот это действительно шикарная новость. Я даже глаза закрыл от нахлынувших чувств. Молодцы. Картоха же оказалась выше всех похвал. Я, когда уезжал, еще и серебрушку сверху накинул, сказав, что, поев сие блюдо, действительно себя царем почувствовал.

Оказавшись в Москве и немного отдохнув, приведя себя в порядок, первое, что я сделал, это бросился искать Брюса. Нашелся он в своем училище, где отроки как раз на уроке немецкого языка присутствовали. В этом году был набран только один класс. Крестьяне еще толком не прочухали что к чему, поэтому и сильного энтузиазма не наблюдалось. Брюс сразу же задавать вопросы по телеграфу не позволил, а потащил показывать свое хозяйство. Во время этого незапланированного визита я до смерти напугал учителя немецкого языка, худощавого немца из Немецкой слободы, и вызвав просто невероятное возбуждение у учащихся. Чтобы не стоять столбом, я задал несколько легких вопросов ученикам по-немецки, и, выслушав немного неуверенные, но, тем не менее, правильные ответы, похвалил и ребят, и учителя, который едва в обморок не свалился. Решив, что хорошего понемногу, я посмотрел на туалетные комнаты, уточнил насчет водонапорных башен, которых пока на всю Москву не хватало, но работы велись почти до самых морозов и планировались продолжиться на следующий год. И только после этого потащил Брюса в его кабинет, показывать и рассказывать мне, что у них в итоге получилось.

В общем-то, почти все совпадало с моими представлениями о телеграфных станциях, кроме одного – расположение как самих столбов, так и принимающих станций. Еще когда мы подъезжали к Москве, эти расположения показались мне странными. Повертев в руках схематический набросок, потому что карты и чертежи находились в лаборатории при мануфактуре, я просто отложил рисунок в сторону и прямо спросил у Брюса.

— Что вы использовали в качестве основы, для расположения основных узлов?

— Сечение Фибоначчи, государь, — с готовностью ответил Брюс. — Мы решили, что подобное положение будет оптимальным, потому что…

— Потому что через один они будут находиться на одинаковом расстояние друг от друга. А между ними встанут вспомогательные стабилизирующие сигнал узлы, — пробормотал я, прикрыв глаза. — Это странно, но может сработать. Продолжайте. Когда хотите провести первые испытания?

— После святочной недели, государь Петр Алексеевич. Если все пойдет как надо, то в самой Москве, и до Новгорода, включая стоящие по ходу городки и крупные села, уже к маю месяцу появится стабильная связь.

— Это самая хорошая новость за последнее время. Благодарю за службу, Яков Вилимович, ежели все получится, и твой племянник способствует этому, то не сомневайся, вас всех ждет награда. А племянник сможет уже не бояться за свое будущее, потому как прощен будет по всем статьям, — с чувством пообещал я.

— Не за награды мы стараемся, государь Петр Алексеевич, а лишь неизведанное, что станет в итоге нам доступно, будит лихорадку познания. То, что ты затеял – великая вещь и благое дело, и если оно удастся, то память о помощниках твоих скромных останется в веках, а что еще нужно?

— Награда. Еще нужна награда, чтобы радоваться сейчас, — я улыбаясь похлопал его по плечу и направился к двери. Тщеславие тщеславием, а подобные вещи нужно подкреплять материальными благами. Не слишком часто, а за действительно выдающиеся заслуги. Может премию какую учредить ежегодную? Ну а что, составим конкуренцию Нобелю?

Следующим моим визитом стал Новодевичий монастырь, куда меня… не пустили.

— Да как так-то? — я в сердцах пнул тяжелую дверь, оббитую полосами железа. — Эй, я вообще-то император Петр, открывайте!

— Мы прекрасно знаем, кто ты, государь Петр Алексеевич, — мать Олимпиада лично вышла к воротам, утихомиривать слегка расстроенного царя. — Но сейчас нельзя войти сюда мужчине.

— Хорошо, а когда будет можно? — я смотрел на миловидное лицо и пытался понять, что побуждает женщин отречь все земное и стать монахинями.

— Я не могу сейчас ответ дать, государь.

— Я ведь могу заставить вас открыть мне двери, — помимо воли в моем голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Можешь, государь, — мать Олимпиада была сама кротость. — Но я буду молить Господа нашего, чтобы не допустил он падения твоего.

— Тьфу ты, — я отвернулся, думал пару минут, затем снова повернулся к игуменье. — Филиппа – не ваша послушница. Она вполне может посещать светские мероприятия.

— Разумеется, — мать-игуменья пожала плечами. — Ее высочество никто не держит здесь силой. Это ее решение не встречаться пока с тобой, государь Петр Алексеевич.

— Вот это новость, — я раздраженно стукнул в дверь теперь уже кулаком. — Хорошо. Тогда передай моей невесте, мать Олимпиада, что приглашаю ее посетить ассамблею у князя Черкасского, которую он ежегодно проводит на свои именины. Она состоится через десять дней. Если она согласится, то я пришлю за ней карету, которая доставит ее обратно не позднее полуночи. Такие условия приемлемы?

— Думаю, что ответ будет положительный, все-таки ее высочество совсем молодая девушка, которой необходимы светские развлечения. Можешь присылать свою карету, государь, я уговорю ее, даже, если ее высочество поначалу будет отнекиваться.

— Замечательно, — я снова взглянул на ее лицо, светящееся белизной на фоне черных одеяний. — Можно задать личный вопрос? — она удивленно вскинула брови, и ответила.

— Конечно, что хотел ты знать, государь?

— Почему такая красивая женщина решила стать невестой христовой, а не осчастливить какого-нибудь смертного мужчину?

— Это очень личный вопрос, государь, — Олимпиада невольно нахмурилась, но потом неохотно добавила. — Ты же знаешь, государь, что я из Кутеинских монахинь буду. Это был полностью мой выбор и мое призвание. Никакая страшная мирская история не связана с моим постригом. Сюда я прибыла еще совсем молоденькой послушницей и не было ни одного дня, чтобы я пожалела о своем выборе.

— Понятно, наверное, так тоже бывает, — я вздохнул. — Через десять дней к семи часам после полудня прибудет карета за ее высочеством, — развернувшись, я направился к ожидающим меня сопровождающим. Один из гвардейцев держал под уздцы Цезаря, нетерпеливо бьющего копытами. Вскочив в седло, я бросил Михайлову, который вызвался лично сопроводить меня во время моего мотания по городу. — Домой, — и мы понеслись по городу, который уже начал меняться. Во всяком случае некоторые улицы стали шире, а дороги были относительно чистыми, дворники знали свою работу.

Следующие пару дней я не выходил никуда из Лефортово, несмотря на нытье Петьки о том, что я обещал пойти на ассамблею. На что я ему неизменно повторял, что ничего я не обещал, и вообще, если он хочет, то пускай идет, я же его подле себя веревками не привязываю. Он бурчал что-то неразборчивое, но оставался в Лефортово, посвятив себя своим голубятням, которые не успел довести до логического конца из-за этой внезапной войны.

Сегодняшним утром все шло кувырком с самого моего пробуждения. Началось все с того, что мне не подали мой положенный с утра кофе. Я старался ограничивать его потребление, но только не с утра. Утром без чашки этого ароматного напитка я попросту не мог проснуться. Но тут выяснилось, что кофе закончился, а те, кто отвечал за наличие продуктов на царской кухне только руками разводили, поглядывали друг на друга, да наперебой доказывали, что непонятно, как такая коллизия произошла, ведь еще с вечера все было проверено и мешок с зернами присутствовал на своем законном месте. И лишь сегодня утром хватились, а он куда-то волшебным образом исчез. Потом выяснилось, что никуда кофе не исчезал, просто какой-то новый холоп по незнанию сунул мешок со странными зернами не туда, где он обычно стоял. В общем, пока суть да дело, но кофе я получил, когда уже почти девять утра стукнуло.

Из-за нарушения распорядка дня, которого я придерживался, даже, когда на войне был, настроение стремительно падало к нулевой отметке. Поэтому, ворвавшись в бальный зал, где мы с Шереметьевым каждое утро упражнялись: делали упражнения, разминали и растягивали мышцы, поднимали тяжести – это я настоял, Петька же, видя результат на теле, особо не возражал, а затем фехтовали, я Петьку не обнаружил. Посреди зала одиноко торчал лишь учитель фехтования, которого я велел мне подобрать, который начал помогать мне осваивать, кроме шпаги – этим оружием я владел недурственно, еще и саблю, и бои на ножах да кинжалах. Вроде бы я ножом неплохо махал, но чувство неудовлетворенности все равно оставалось, поэтому и решил подтянуть данную технику. Так вот, Петьки в зале не было, а когда бросились выяснять, что с ним произошло, то выяснили, что произошла стычка между ним и младшим Волконским на вчерашней ассамблее, на которую Петька все-таки поперся без меня. Уж не знаю, что они там не поделили, полагаю, что какую-нибудь веселую вдовушку, но закончилось дело дуэлью, прямо на заднем дворе дворца Румянцева, который решил устроить прощальную ассамблею, потому что возвращался в Париж.

Эти два идиота были изрядно выпимши – убить друг друга не убили, но умудрились ранить: Петька проткнул Волконскому левое плечо, а тот попал Петьке в правое. При осмотре вызванным срочно медикусом выяснилось, что раны неглубокие, неопасные, но довольно болезненные. С утра Петька понял, что тренироваться не сможет, и, вместо того, чтобы прийти покаяться, решил спрятаться, дабы переждать бурю. Велев доставить этого идиота в Лефортово, я с трудом удержался, чтобы не надавать ему по шее, но Петька выглядел настолько виновато-несчастным, что я просто плюнул, наорал на него и велел никуда из моего дворца не деваться, а лечиться здесь, под моим надзором.

Потом поступило сообщение, что кто-то умудрился взорвать лабораторию при мануфактуре. Я тут же собрался и выехал, чтобы самому оценить ущерб. Ничего, как оказалось, страшного не произошло, просто кто-то из научной братии начал экспериментировать с сырой нефтью, доставленной из Баку, я Матюшина на Каспий отправил не просто так, и он со своими сродственниками уже сумел сориентироваться, что можно будет использовать для получения прибыли, поэтому прислал много нефти. В итоге начались эксперименты, в результате которых сгорело полфлигеля, где располагались лаборатории химиков. Никто к счастью не пострадал, зато выяснилось, что получившийся в результате перегонки керосин – прекрасно горит, и дает ровный свет. Эти… вместо того, чтобы тушить начинающийся пожар, оказывается, оценивали качество пламени! Зато принесшийся вместе с пожарным расчетом Плещеев ушел в себя, рассматривая последствия пожара, а когда вернулся на грешную землю выдал гениальную мысль о том, что примерно догадывается, что можно заливать в фонари, которые планируют поставить на улицах, чтобы и освещало хорошо, и никто не воровал, потому что жрать керосин вроде как нельзя. Я уже даже ругаться не мог. Просто отозвал суетящегося Бильфингера в сторону и приказал до Нового года определиться с местом, где будет или заложен университет, или найти уже готовые постройки, которые можно будет легко переработать для наших нужд. Отдельным условием стояло устройство лабораторий – чтобы они стояли отдельно от основных помещений и друг от друга и были полностью пожаробезопасными, насколько это вообще возможно. Также я дал ему задание списаться с дружками-учеными, и пригласить на собеседование со мной, если они захотят поработать. Он покивал и умчался, прихватив с собой Бернулли-старшего, который, похоже, освоился и уезжать не собирался. Понять ученых можно, я предоставлял им уникальные условия для проведения экспериментов, и не скупился на расходы в этом плане – а это приносило свои плоды. Так, например, в лаборатории у физиков-механиков уже стояла небольшая модель паровоза. Только они пока до рельс не додумались, но я подгонять их в этом плане не буду, у меня других проблем навалом.

Вернувшись в Лефортово, я узнал, что меня в кабинете дожидается Ушаков с каким-то срочным донесением. Услышав это, я чуть было не повернул назад, но, справившись с малодушием, пошел узнавать, что там за срочность. Ушаков оказался в кабинете не один, а вместе с Черкасским. Вдвоем они вывалили на меня ворох информации о злоупотреблениях в Адмиралтействе. Черкасский проводил ревизию финансовых потоков намедни и обнаружил дыру в этом сегменте. Когда я спросил, а чего они приперлись, ежели еще результатов конкретных нет, то услышал, что за дозволением ехать в Петербург, чтобы разобраться на месте и совместными усилиями схватить за яйца… Хм, ну, это я образно. В общем, чтобы разобраться что к чему и наказать виноватых. Получив дозволение, эти двое уже не юношей умчались так быстро собираться в дорогу, словно я им только что бесплатный абонемент в самый дорогой бордель подогнал, горя просто нездоровым оживлением и повышенным энтузиазмом. И у кого-то после этого язык повернется про безобидного в общем-то маньяка де Сада плохо говорить? На Ушакова бы посмотрели, который от скуки уже на стены лез, потому что все заговорщики ушли в такое глубокое подполье, что даже он не мог их оттуда выкурить, а тут такая удача – целый заговор! Есть где по-стариковски развернуться.

Начавшийся так день просто не мог закончится хорошо, и когда изрядно удивленный Митька вошел ко мне в кабинет, чтобы сообщить, что прибыли странные люди, заявившие, что явились из Сибири, что ехали очень долго и не уедут обратно, пока государь-император их не примет и не скажет, что делать дальше, потому что сами они не знают, у меня всего лишь дернулся глаз. Велев Митьке пустить этих сибиряков, я уже через минуту разглядывал двух мужчин, вопреки ожиданиям гладко выбритых и довольно молодых. Митька представил их как Дмитрия Павлуцкого и Дмитрия Лаптева, прежде чем устроиться в уголке, навострив уши.

Пригласив гостей присесть, я попросил их рассказать, что заставило их совершить такое длительное путешествие. Переглянувшись, оба Дмитрия открыли рот одновременно, но затем Павлуцкий предоставил честь доклада Лаптеву, который поведал следующее.

Калмыки под предводительством Дондука-Омбо честно принялись выполнять договоренности, заключенные между мною и цинским Китаем. То есть они при поддержке цинцев радостно набросились на бывших родичей, прямо не слезая с кибиток. Вот только никто с калмыками, да и со мной объем оказанной помощи не обсуждал, как не обсуждал и направление, на котором кочевники будут эту помощь оказывать. Изрядно проредив джунгар, Дондук-Омбо почсал косматую башку и решил, что ему стало скучновато. Тем более, что основную задачу они как бы выполнили, а зачищать джунгар не нанимались, тем более жалко им родичей, хоть и бывших, хоть и выперших их однажды с родной земли, стало. Тем более, что часть родичей, что поумнее, не стали ждать, когда их зачистят маньчжуры, а у цинцев на это уйдут еще годы – завязли они в Джунгарском ханстве конкретно, присоединились к доблестному Дондуку-Омбо, который решил проехаться на Восток, чтобы выбрать себе место жительства. Естественно, в пределах Российской империи, поданным которой он является. Вот только никто не додумался специально для калмыков линию по земле провести, обозначая границу. Если упростить, то доблестные калмыки вышли к уссурийской тайге в той ее части, которая даже по договору с цинцами российской не являлась. Где-то неподалеку Лаптев начал исследование Амура, а Павлуцкий возвращался с Камчатки, где сейчас ушлый Выхристин вовсю облапошивал местных, но без малейшего насилия. Вопрос о том, что калмыки столкнутся с хозяевами земель, через которые они перли – не стоял, вопрос стоял, почему они не столкнулись раньше. Так получилось, что в момент столкновения, неподалеку находились и Павлуцкий с двумя тысячами солдат, и Лаптев в составе небольшого речного флота, и на калмыкские вопли: «Наших бьют!», среагировали рефлекторно. Но проблема была не в этом. Проблема была в том, что военачальник хозяев за каким-то хреном поперся в тайгу, прямо посреди боя. Громкий рев и еще более громкий вопль заставил даже бой приостановиться. Ринувшиеся посмотреть, обнаружили, что этот дебил нарвался на раздраженного происходящим беспределом на его территории тигром, который его, естественно, порвал. Суеверные хозяева, оставшись без начальства предпочли свалить, тем более, что усмотрели в этом происшествии дурной знак. А наглые калмыки, тоже увидев знак, заявили, что это место для них отмечено самим Буддой, поэтому они остаются.

Павлуцкий с Лаптевым, почесав тыквы наскоро соорудили острог, оставили в нем своих людей, калмыки разбрелись по берегу Амура, а командиры рванули в Москву, чтобы получить инструкции на тему: «Что сейчас делать?», потому что вопли цинцев о том, что мы так не договаривались, вот-вот начнутся.

Я сидел, обхватив руками голову, разглядывая этих двух героев, которые, не со зла, заварили такую кашу, что я не знаю, как буду ее расхлебывать. Закрыв лицо руками, я рассмеялся, чувствуя, что смех этот нездоровый и готов перерасти в полноценную истерику.

— Митька, Бакунина ко мне! Из-под земли достань эту сволочь! Какого хрена он с калмыками поперся, если не может их за жопы схватить?! Готовьте посольство к маньчжурам. Да пускай движение на коленях задницей вперед отрабатывают, потому что, если из-за того, что кто-то откажется выполнить церемонию, сорвутся переговоры, я лично с того шкуру живьем сдеру и чучело набью! А вы – пошли вон, отдыхать, — я ткнул пальцем на дверь, куда оба Дмитрия с похвальной скоростью сбежали.

Да, похоже, меня ждет веселый год. У меня здесь вообще каждый год веселее предыдущего.